Колин А. Комедия убийств: Роман: В 2 кн. Кн. 2

Любые совпадения имен и событий этого произведения с реальными именами и событиями являются случайными

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ. ВОЛК В ГОРОДЕ, ОРЕЛ — В НЕБЕ

Nunquam simpiiciter fortuna indulget.

Quintus Curtius[1]

LVIII

Война, как и обещал герцог, разгорелась новым пламенем, полыхнувшим за пределами Италии, на греческом берегу Адриатики, в Эпире. Теперь между Гвискардом и его главной целью лежала лишь истоптанная за века сапогами миллионов солдат Виа Эгнациа — римская военная дорога. Но прежде чем отправиться по ней, следовало овладеть крупным портом ромеев Диррахием.

Шестидесятипятилетний герцог, оставив дома Рутгера, выехал на войну с превосходным войском, взяв с собой и супругу. Герцогиню-амазонку Сигельгайту, жену повелителя Апулии, Калабрии и Сицилии, сопровождало множество прекрасных и под стать госпоже смелых и воинственных дам. Где еще могла оказаться Арлетт, как не в их числе? Мечта ее пусть и не сразу, но сбывалась, теперь она госпожа, мать бастарда герцога Роберта, четырехлетнего Урсуса, которого она, как и полагается прилежной мамаше, родила ровно через девять месяцев после памятной беседы с Гвискардом в Салерно.

Осада затягивалась, город был хорошо укреплен, ромеи успели запасти внутри стен большое количество провизии, благодаря чему, располагая даже и невеликим войском, можно было выдерживать блокаду. К тому же новый греческий базилевс, молодой, энергичный стратиг, честолюбец Алексей Комнин обещал Диррахию немедленную помощь. Он, по достоверным сведениям, собрал дружину ватрангов из земель саксов, которую не мешкая отправил на выручку осажденным.

Стоял октябрь, теплый солнечный месяц, как в Италии, так и в здешних местах, где климат как заметила Арлетт, мало отличался от того, к которому привыкла она дома в замке в Белом Утесе. Но небо хмурилось, весь день то шел дождь, то вдруг вспыхивало, выглядывая одним глазком из-за облаков, нерешительное солнце. День не обещал ничего нового, нудная, надоевшая жизнь под стенами осажденного города, внутри которого никто не помышляет о сдаче.

Гвискард, привыкший за последние годы к возне вокруг византийского трона, и не думал принимать в расчет очередного (временного, как казалось) господина города Константина. Все ромеи, даже дворяне, — рабы, не способные к войне, они платят деньги ватрангам, туркоманам, они готовы осыпать золотом любого, лишь бы иметь возможность без помех предаваться развлечениям. Хочет ли Роберт иметь таких подданных? А почему бы нет?

Воевать будут те, кому это привычно, тяжелая норманнская кавалерия сметет с лица земли сельджукских кочевников, освободит Восток, весь вплоть до священного города Йорсалы[2]. Но это потом, а пока надо разгромить наемников Алексея, англичане храбры — сумели разбить Харальда Хардраду. Однако спустя полгода в знаменитой битве при Гастингсе бароны Вильгельма, притворным бегством вынудив противника нарушить строй, раздавили англичан своими дестриерами… Вопроса о том, кому сражаться за империю (Гвискарда, конечно, а не Алексея), а кому платить дань, не встанет.

Герцог не раз дивился тому, как это византийским правителям удавалось собирать с подданных такие громадные налоги, которых хватало, чтобы выплачивать беспрестанные откупы. Еще Юстиниан Великий решил, что дешевле откупаться от язычников, вторгавшихся в земли империи, чем содержать мощные гарнизоны из наемников. Войсками всегда управляли стратеги, каждый из которых (в душу человеку не заглянешь) мог возмечтать об императорской диадеме, а посему…

То, что помогло Юстиниану более или менее спокойно восседать на золотом троне, оказывалось неприемлемым сегодня, когда со всех сторон на обнищавшую империю надвинулись враги.

Алексей не мог сидеть и ждать, когда Гвискард исполнит свое намерение, басилевс был просто обязан дать отпор захватчику. Так в середине октября тысяча восемьдесят первого года столкнулись под ромейским городом Диррахием два достойных противника: малограмотный воин, рубака, тонкий политик, состарившийся в Италии норманнский рыцарь и тридцатитрехлетний вельможа, мечтавший вернуть родине былое величие. Однако старый герцог не имел недостатка в опытных воинах, в то время как Алексей вынужден был выгребать последние оболы из без того пустой казны, влезать в долги, чтобы отрядить Диррахию обещанную помощь. Несмотря на безнадежность предприятия, басилевс собрал-таки отряд и бросил его в бой.

Дамы от ужасной скуки предавались обсуждению достоинств детей и недостатков… любовников. Ибо, хотя внимание герцога и льстило Арлетт и Гайте, их неспокойные натуры требовали пищи для горевшего в крови огня. Арлетт гасила пламя страсти с Витольдом де Байёлем, Гаита предавалась страсти с неким… Анонимом, истинное имя которого знала лишь веселая подружка Арлетт да самая верная, как все молчуны поневоле, — без языка-то не особенно разговоришься — служанка.

Еще один унылый день не предвещал ничего интересного. Впрочем, к полудню мужчины засуетились, раздались слухи о приближении армии ромеев, однако вскоре выяснилось, что войско-то — всего лишь отряд ватрангов. Никто как-то и не подумал, что Алексей не зря потратил последние средства, посылая на норманнов хотя и малочисленного, но очень злобного врага. Многие из наемников потеряли под Гастингсом друзей, братьев и даже отцов, затоптанных копытами норманнских жеребцов. Истинный виновник их бед, Вильгельм Завоеватель, довольно уютно устроился на английском престоле, вынудив новых подданных либо целовать стремя своего коня, либо искать спасения в бегстве. Ватранги басилевса ненавидели всех норманнов, откуда бы те ни происходили.

Урсус очень уж расшалился, чем отвлек мать от вышивания и беседы. Она выловила и строго наказала шалуна, отослав под присмотр девочек, старшей из которых была дочь Гаиты. Теперь дамы могли без помех поговорить о делах любовных, что они и собирались сделать, когда со всех сторон раздались звуки рыцарских рогов, вызвавших переполох в стане норманнов, ибо герцог с сыном отсутствовали. Женщины встревожились, они отложили рукоделие, а Арлетт бросила взгляд на самострел, с которым никогда не расставалась.

У Гаиты теперь был такой же арбалет, но она никогда не могла похвастаться большими успехами в поражении мишеней, мать Урсуса, напротив, находилась в превосходной форме. Впрочем, тревога показалась им напрасной, и дамы от скуки заговорили о вещах, далеких от сражений.

— Как ты можешь спать с таким медведем? — жеманно пожимая плечиками, спросила Гаита. Старшая, она обожала выуживать у младшей подробности любовных утех, особенно в той их части, когда дело касалось рыцаря Витольда, гиганта, которому Арлетт не доходила даже до плеча. — Как тебе удается остаться живой под ним? Говорят, он меняет коней через каждые пять миль скачки, даже самый могучий дестриер не способен долго нести его.

Если Гаита обожала слушать, то Арлетт, наоборот, — рассказывать.

— Мне не привыкать, — проговорила рыжеволосая чертовка. — Меня отдали за солдата Райнульфа по прозвищу Пузатый. Витольд не намного больше… — Арлетт схватила Гаиту за плечи и, прижавшись губами к уху подруги, начала рассказывать ей то, что любимица герцога так любила слушать.

— Правда? — округлив глаза, прошептала Гаита. — Как же тебе удавалось выдерживать это? Бедняжка…

Арлетт ответила длинной фразой, в конце которой Гаита отпихнула рыжеволосую болтушку от себя и сердито проговорила:

— Ты не от господина беременна, а от своего медведя!.. Не может быть, госпожа никуда не отпускает герцога от себя с тех пор, как мы здесь. Ты просто не могла, не могла забеременеть от него!.. Берегись, если он узнает…

Арлетт сложила губки бантиком и премило улыбнулась.

— Узнает? — спросила она с притворным удивлением. — Да ну? А вдруг ему донесут про Анонима? Как, думаешь, господин наш посмотрит на такое?

Гаита отпрянула от собеседницы:

— Как? Как он может… узнать?..

— Вдруг Паулита разболтает? — нежно улыбнулась Арлетт.

Гаита лишилась дара речи:

— Па-у-ли-та? Так ведь она же немая?!

— Разве Господь Бог наш Иисус Христос не сказал: «Скалы и камни возвестят…»? — сделав невинное личико, спросила Арлетт.

— Ты что, думала, я собираюсь предать тебя? — спросила Гаита с притворным удивлением. — Вовсе нет.

«Конечно, нет, подружка, — усмехнулась про себя Арлетт. — Я ведь могу назвать кое-кому имя Анонима… Боишься, что я опять рожу мальчика? Пусть наша великая госпожа боится, а не ты…»

— Думаешь, у Паулиты отрастает язык? — вполне серьезно глядя на подругу, спросила Гаита.

— Такое бывает, — неопределенно пожала плечами Арлетт. — Арнольдо говорил, что…

Внезапно полог палатки откинулся и в нее ворвалась служанка Гаиты с перекошенной от страха физиономией, как-то странно подпрыгивая. Можно было предположить, что за парусиной шатра происходило нечто страшное, если не сказать ужасное. Сомнения в этом иссякли быстро: на улице шло сражение. Какое там — настоящая резня! До женщин долетали радостные крики победителей и стоны уничтожаемых ими врагов, пленных нападавшие не брали.

Первой очнулась Арлетт, которая, схватив самострел, выскочила наружу.

— Прячьте Урсуса, девочки! — крикнула она подбежавшим служанкам.

Картина разгрома впечатляла: норманны — непобедимые северяне, разнежившиеся в южных землях, как конные, так и пешие, — бежали точно зайцы, преследуемые толпой голодных лисиц.

Арлетт ринулась наперерез бегущим:

— Стойте, воины!

— Так они тебя и послушаются! — надменно скривив губы, бросила подоспевшая Гаита. — Бегут, собаки!

И действительно, солдаты герцога, не выдержав отчаянного натиска, обратили к неприятелю тылы. Бегство норманнов казалось неостановимым, безудержным. Следовало подчиниться судьбе и не мешкая устремиться за теми, кто еще полагался на силу ног, стремясь избегнуть смерти. Ватранги не жалели никого.

— Норманны! — закричала Арлетт во всю мощь легких. — Стойте! Именем герцога!

— Беги, дура! — крикнул, задыхаясь на бегу, пожилой воин без шлема, щита и меча, которые он бросил за ненадобностью. Беглец остановился не для бесед с сумасшедшей девицей, а для того, чтобы скинуть доспехи и бежать налегке. — Они обезумели, рубят даже тех, кто сдается! Таких не остановить, спасайтесь…

Солдат помчался дальше. Это был несомненно бывалый воин, он знал, что говорил, но, как заметила Арлетт, среди норманнов все еще оставалось немало таких, кто пока не пожелал расстаться с оружием или просто не сообразил, что без него легче бежать.

Прямо на Арлетт мчался юноша в кольчатой броне. Шлем он утратил, вероятно, вследствие удара, который рассек кожу на голове, — длинные белокурые волосы покрывала уже запекшаяся кровь. Меча у парня не было, вероятно, воин сломал его, так как не пожелал бросить куда более тяжелого копья. Юноша находился на пределе сил, а преследовавший его ватранг на хорошем коне в дорогих доспехах со скрытым кольчужной сеткой лицом уже заносил меч для удара.

Арлетт не раздумывая натянула тетиву и, вложив в желобок стрелу, вскинула оружие. Она, затаив дыхание, прицелилась и в ту самую секунду, когда всадник-ватранг оказался в самом подходящем для удара положении, нажала на спусковой крючок. С такого расстояния короткая стальная стрела была способна пробить даже bilix lorica[3], не говоря об обычной кольчуге. Клинок ватранга так и не успел описать в небе смертоносную дугу, выпав на землю из ослабевших пальцев всадника. Юноша был спасен, однако время для ликования еще не пришло.

Следом за предводителем мчались с дикими криками, скаля зубы, обезумевшие, выпачканные грязью и кровью пехотинцы с окровавленными мечами и секирами. Самострелу Арлетт нашлась работа, только успевай натягивать тетиву. Ни одна стрела не пропала даром, все находили цель. Не издавая ни звука, закусив губу, женщина нажимала на курок. Гаита, задетая мужеством подруги, вырвала из рук у спасенного Арлетт солдата копье. Лишившись его, юноша утратил и последние силы, он качнулся и упал на землю, но женщинам было решительно не до него. Вооружившись, Гаита издала воинственный клич и, взмахнув копьем, бросилась на врага.

Кто-то из беглецов обернулся, видно желая убедиться, что оставил преследователей достаточно далеко позади, но увидел странное: ватранги попятились, часть их продолжала бежать вперед, но других что-то задержало. Когда же воин разглядел, кто стал причиной замешательства врагов, страх улетучился из его сердца, выгнанный оттуда чувством стыда, женщины сражались, как воины, последние же…

— Эй! Норманны! — закричал солдат. — Стойте! Стоите, шлюхины дети! Там придворные дамы госпожи, они сражаются, дерутся с врагом, а мы бежим как трусливые зайцы. — Многие обернулись на громкий возмущенный клич. Солдаты посмотрели зуда, куда указывал им товарищ, сам он уже мчался в обратном направлении, держа копье наперевес.

Да здравствует великий герцог! Готвилль! Готвилль! Вперед!

Прочие воины подхватили клич горстки храбрецов, чье смятение уступило место гневу, и яростно контратаковали врагов, уже торжествовавших победу. Бой запылал с новой силой.

Норманны смяли ватрангов и преследовали их несколько миль. Немногие уцелевшие в мясорубке англосаксы укрылись в маленькой церковке, которую безжалостные солдаты герцога, обложив сухими сучьями и ветками, подожгли. Несчастные погибли в дыму и пламени.

Странные результаты приносит порой доблесть. Рыжекудрая амазонка была обласкана: кольчуга, конь и оружие убитого ватранга достались ее пока еще маленькому сыну. Однако обретенная вместе с богатством слава Арлетт острым шипом на стебельке розы больно уколола самолюбие герцогини. Мало того что ей приходилось делить супруга с незаконнорожденной, так последняя возомнила себя равной по доблести героической Сигельгайте Салернской.

Герцог не стал ссориться с женой.

В конце зимы после падения Диррахия Арлетт и Урсусу пришлось покинуть господина. Теплым погожим днем корабль увозил храбрую воительницу домой в замок в Белом Утесе.

LIX

Уилфред Шарп и Борис Николаевич Шаркунов, расположившиеся в кабинете последнего, вели конфиденциальные переговоры такой важности, что предпочитали обходиться без помощников и даже переводчика, к немалому удовольствию Костика. Последнему открывалась возможность подкрепить юношеские силы некоторой дозой алкоголя, чем он и занялся в баре на первом этаже особняка резиденции президента «Исполина».

Благодаря знанию Борисом Николаевичем английского языка, трудностей в общении собеседники не ощущали. Разговор протекал в теплой, дружественной атмосфере.

— Вы, мистер Шарп, — произнес Шаркунов и склонил голову, становясь еще более похожим на «польского орла», — должны понять значение и ошеломляющую глубину перспектив нашего сотрудничества.

Шарп кивнул, но из-за поврежденного глаза казалось, что американец скептически прищуривается, мол, говори-говори, Шаркунов, у вас, у русских, все самое новое, да непременно глобальное.

— Конечно, мистер Шарк-у-нов, ваши разработки могут произвести переворот во многих областях жизни современного человечества.

— Именно так, именно так! — закивал президент «Исполина», подвигаясь вперед, и продолжал: — Поверьте, я занимаюсь усовершенствованием своего изобретения уже двадцать лет. До перестройки государство усматриваю в моих разработках немалую полезность. Теперь наука обнищала, я продолжаю исследования на собственные средства. Тяжело не только в России, миллионы людей во всех странах, даже богатых и здоровых, — несчастливы, не говоря уж о бедняках, которым не хватает порой самого элементарного — хлеба, чистой воды, укрытия от зноя или холода… Катастрофически не хватает всего: времени, денег… Извините, это я уже про себя, — проговорил Шаркунов и поспешил с разъяснениями: — Нет, лично меня устроила бы старая моя дачка на Волге и, простите за каламбур, «волга», которую я купил десять лет назад, она так и стоит в гараже…

— Понимаю, — американец кивнул, — Волга и «волга» — шутка. — Он понимающе улыбнулся. — Вы хотите сказать, что сталкиваетесь с трудностями при реализации вашего проекта: многие не верят в его эффективность. Так происходит очень часто со всем новым, нет пророка в своем отечестве, но… понимаю, понимаю, вы ждете конкретных предложений, вернее, помощи с моей стороны…

Собеседник говорил так неторопливо, раздумчиво, что Шаркунов не выдержал:

— Россия — это такая страна, здесь вообще не только пророка, здесь ни черта, ни дьявола своего нет, пока за границей не признают — нам негоже.

— Понимаю, мистер Шаркунов, вы бы хотели, чтобы препарат пришел к вам как бы из-за рубежа, — произнес Шарп. — Но тут вы можете потерять, если мне будет позволительно так выразиться, первенство…

— Вы все же не вполне понимаете, мистер Шарп, — опять перебил американца президент «Исполина». -Дело, как вы говорите, не в первенстве, а в… в… речь идет не о новом лекарстве, выпуск которого я могу наладить и, признаюсь вам, уже наладил здесь в России, я имею в виду новую идею.

В нашем веке уже очень многие пытались осчастливить человечество, но сделать это не под силу политику, с подобной задачей может справиться только фармацевт.

Все-таки европейцы и американцы — народ. очень практичный — цифирный люд. Шарп спросил:

— Каков побочный эффект?

— Одна десятая процента, — сообщил Шаркунов и продолжил: — На всех лекарство действует по-разному, у двадцати процентов самочувствие и работоспособность повышается после первых дней приема, еще тридцать процентов пациентов, так сказать, подтягиваются к первым через две — две с половиной недели, таким образом, их уже пятьдесят. — Президент «Исполина» «бил врага» его же оружием — цифрами: — Следующим двадцати пяти процентам понадобится месяц, далее… возможны варианты, но максимальный срок наступления пика повышения активности и улучшения здоровья у пациентов, принимающих препарат, около двух месяцев. Лишь от восьми до двадцати процентов пациентов не получат ничего… А одна десятая процента… Хм, самое худшее, что ждет их, — временное расстройство желудка.

— Невероятно, — улыбнулся Шарп, — я специально не занимался подобными вопросами, но, насколько мне известно, никакое средство или идея, вообще ничего в нашей жизни не может обойтись без скептиков, которые наносят вред любому делу. Как вы, мистер Шаркунов, убедите принимать препарат всех поголовно? Вы именно к этому стремитесь, если я правильно вас понял?

Президент «Исполина» загадочно улыбнулся, мол, тут-то, друг ты мой мериканский, и зарыта наша расейская собака. Он выдержал паузу и, поймав на себе любопытный взгляд Шарпа, продолжил:

— Я не собираюсь, как вы выразились, убеждать людей, мне достаточно убедить правительство, дать «добро» на широкомасштабный эксперимент. Кому будет плохо от того, что хлеб или, скажем, пиво, подорожав всего, ну скажем, на цент, даст потребителю продукта повышение настроения, работоспособности, а как следствие принесет дополнительный доход?

Сказав это, «польский орел» Шаркунов напрягся, в облике его появилось нечто неприятное, какая-то хищность, — все-таки орел — не попугай, его к декоративным птицам не отнесешь.

— Я не совсем понимаю, как в России, не говоря уже о странах западной демократии, — начал Шарп, осторожно подбирая слова, — можно заставить граждан принимать какие-нибудь лекарства против их собственной воли? И что за широкомасштабный эксперимент должно разрешить вам правительство?

Президент «Исполина» еще сильнее подался вперед, сверля собеседника черными пронзительными глазками.

— Мистер Шарп, я должен потребовать от вас обещания не разглашать то, что вы сейчас услышите.

— Я ни в коем случае не обсуждаю с посторонними деталей моих деловых встреч, — немедленно ответил американец. — Но если вы хотите, чтобы я оказал вам помощь, мне придется ввести в курс дела некоторых господ. Вне всякого сомнения, могу пообещать вам, что не стану разбалтывать доверенные мне секреты.

В голосе американца зазвучали резкие нотки, то, какое ударение сделал он на слово «разбалтывать», недвусмысленно давало понять, что Шарпа задела просьба президента «Исполина».

— Простите меня, мистер Шарп, но я ни в коем случае не ставил целью обидеть вас, просто… от соблюдения конфиденциальности будет зависеть очень многое.

— Если вы не хотели никого обижать, мистер Шаркунов, — резко произнес американец, — то нет нужды в извинениях. Я готов выслушать вас.

Шаркунов кивнул и, подчеркивая важность момента, выдержал паузу.

— Дело в том, что такой эксперимент в России уже идет, — проговорил он.

— Что?!

— Моей фирме принадлежат несколько десятков пекарен, а также доля в восьми, нет, в девяти пивзаводах. Упоминая о… м-м-м, добавках к пищевым продуктам, я не случайно назвал пиво и хлеб. Одним словом, — на губах Бориса Николаевича заиграла странная кокетливая улыбочка творца, испытывающего гордость за свое детище. — Мы уже осуществляем программу «Joy Plus», русское название «Эликсир счастья»… Как видите, нет нужды убеждать кого-либо с помощью рекламы или конструировать сети вроде тех, что применяются компаниями типа «Хербалайф» для рекрутирования новых прозелитов. У нас все по-русски просто, — Шаркунов, насколько это возможно для субъекта с его, мягко говоря, экстравагантной внешностью, подку-пающе улыбнулся. — Человек ест, пьет и становится счастливым. Даже самый бедный человек что-нибудь да ест, не так ли?

Американец кивнул и, окинув собеседника долгим и внимательным взглядом, спросил:

— Так что же вы хотите от меня?

— Мне нужно сотрудничество, — не задумываясь ответил Шаркунов, — ваши связи в деловых и политических кругах Запада, так как подобную широкомасштабную акцию невозможно осуществить в пределах одной отдельно взятой страны, — президент усмехнулся. — Речь не идет о выведении новой породы человека или построении нового общества, задачи куда скромнее: повысить качество человеческой породы, усовершенствовать то, что есть. Возможно, нам удастся удлинить жизнь хомо сапиенс…

Шарп был явно удивлен:

— Повторите, пожалуйста, я, вероятно, не вполне правильно вас понял?

— С помощью вина, наркотических препаратов, театра, кино и литературы, компьютерной техники человек может достичь иллюзии перемещения… например, во времени и пространстве. Эти же средства дают ему возможность немного пожить чужой жизнью, а тем самым, разнообразя собственную, удлинять ее. То же самое, если повысить производительность труда, то развитие прогресса ускорится. Тем самым, хотя реальная биологическая продолжительность жизни останется практически прежней, мир вокруг станет вращаться с намного большей скоростью. Посмотрите на то, что окружает нас. Большинство достижений современной цивилизации были сделаны за последние сто лет… Понимаете меня теперь?

Шаркунов сделал паузу, его собеседник кивнул:

— Думаю, что да.

Президент «Исполина» встрепенулся. В этот момент более, чем когда-либо, Борис Николаевич сделался похож на представителя пернатых хищников.

— Раз так, — произнес он, — нам следует обсудить детали, полагаю, что разговор затянется. Желаете чего-нибудь выпить? Виски, джин, водка или, может быть, что-то полегче?

— Джин и, если можно, без добавок, — ответил Шарп и уточнил: — Я имею в виду не тоник.

— Ну что вы, избранные не могут позволять себе того, что массы. Таков удел немногих, такова их доля! — с пафосом воскликнул президент «Исполина».

Отсутствие средств и подходящей компании недолго угнетало маявшегося в баре переводчика Костика; он выпил рюмку водки и несколько стаканчиков пива, которым его угостил случайный знакомый, представившийся Вадимом, — этакий простачок с открытым русским лицом и светлыми кудрями. Пиво есть пиво, Костику требовалось выйти, но он не хотел расставаться со своим благодетелем, опасаясь, что тот может уйти. Оставалось одно: терпеливо ждать, когда аналогичное желание возникнет и у Вадима, который пил только сок.

Наконец организм юноши забастовал.

— Ладно, старик, — Костик легко переходил на «ты» с малознакомыми людьми, — сбегаю я отлить. Ты не уйдешь пока?

— Давай вместе сходим, — предложил Вадим.

Он расплатился и последовал за переводчиком, который уже потрусил к двери, подгоняемый естественным желанием. Однако осуществить мечту Костику не удалось: на полпути к туалету, возле выхода из здания, Вадим неожиданно схватил его за руку. Переводчик резко обернулся. Лицо нового знакомого вовсе не казалось теперь дружелюбным.

Вихрастый «рубаха-парень» взмахнул каким-то удостоверением, которое убрал в карман, прежде чем спутник успел рассмотреть, что там было написано. Костик испуганно стрельнул глазами в сторону охранников, дежуривших в холле. Один из них двинулся было в сторону Вадима и переводчика, но выскочивший неизвестно откуда тип в джинсовом костюме показал охраннику удостоверение, и тот мгновенно ретировался.

— Пройдемте, — твердо сказал Вадим и, ничего не объясняя, на пару с мужчиной в джинсовом костюме выволок Костика на улицу. Все произошло так быстро, так неожиданно, что, только когда его запихивали в машину, юноша пролепетал:

— Кто вы?.. Куда вы меня везе..?

— Заткнись, — приказал Вадим.

— Вадим, ты… вы…

Коллега Вадима больно сжал Костику руку:

— Тебе же сказали: заткнись, говорить будешь, когда спросят.

Больше Костик вопросов не задавал.

LX

Переговоры с Шарпом окончились, но проблем не убывало.

Еще только начиная всерьез заниматься бизнесом, Борис Николаевич предвидел, насколько важно как можно больше знать о партнерах и конкурентах; со временем он создал целую команду, занимавшуюся сбором подобной информации.

Бывший сотрудник КГБ капитан Андрей Александрович Крымов, который находился теперь в кабинете Бориса Николаевича, как раз и руководил особым отделом, носившим неофициальное, но говорившее само за себя название — «маленькое гестапо». Сведения, с которыми пришел к президенту «Исполина» Крымов, требовали немедленного доклада. Отставной комитетчик не мог похвастаться, что его служба в достаточной степени справилась со всеми заданиями, в одном «гестаповцы» несомненно прокололись.

— Как вы могли упустить его? — спросил Шаркунов, выслушав сообщение Крымова.

Капитану был не вполне приятен тон начальника, но Андрей Александрович понимал, что в какой-то мере заслужил порицания.

— Случилось непредвиденное, — проговорил он, опуская глаза. — Их увез какой-то старик на «запорожце», вынырнул черт его знает откуда, посадил объект в свою таратайку. Мы не волновались особенно. Уже ближе к Центру, на Варшавке, он неожиданно свернул, заехал во двор и… исчез, как в воду канул. Мы все обшарили, но нигде ни следа…

Шаркунов оборвал собеседника:

— Я не специалист по части слежки, но есть же, кажется, какие-то методы? Номер машины записали? Владельца ведь можно вычислить через ГАИ, так?

Крымов кивнул.

— Все так, — согласился он, — но машины такой марки с данным номером в Москве и области нет, иными словами…

— Иными словами, вы хотите сказать, что номер был липовым?!

— Именно так.

— Ладно, приятного здесь, конечно, мало, — подвел итог Шаркунов. — И вместе с тем я не могу поверить, что вы до сих пор не выяснили, где проживает его мадам.

— Она прописана у матери, но та даже не знает адреса квартиры, которую снимает дочь.

— Так что же получается, мы не можем найти его? — удивился Борис Николаевич.

Крымов поспешил ответить.

— Это лишь вопрос времени, — твердо сказал он.

— Я не хочу ждать, — воскликнул Шаркунов. — Этот человек нужен мне… А что с остальными? Как, черт возьми, обстоит дело с магистрами? Или они тоже удирают от вас на «запорожцах»?

Андрея Александровича передернуло, он очень не любил, когда с ним говорили в подобном тоне, однако начальник на то и начальник, чтобы иметь право спросить с подчиненного за те денежки, которые ему платит. Хотя… так ли уж много он платит?

— Магистры предпочитают импортную технику, — ответил Крымов. — Но с ними дела также обстоят не просто, личности двоих мы установили, но есть еще третий. Полагаю, он наиболее сильный из них как специалист и, вне всякого сомнения, преследует собственные цели в игре. Он способен управлять волей людей даже на большом расстоянии, причем может работать сразу с несколькими объектами. Выследить его нам пока не удалось… Но мы дожмем… его.

Выражение лица Шаркунова было такое, словно он хотел сказать: «Уж вы дожмете! Какого-то старого сукина сына в развалюхе «запорожце» потеряли, а уж экстрасенса такого класса… куда вам!» Однако Борис Николаевич, в очередной раз сменив тему, сказал следующее:

— А что… мэ-э… политик, что хочет он?

— У них старые счеты с нашими подопечными, — ответил Крымов с какой-то странной улыбкой. — С каждым свои, ну и к тому же господина Олеандрова интересует тоже, что и вас, так как он думает, что с помощью магии и колдовства можно превратиться в некоего фюрера…

Капитан замолчал, а хозяин при упоминании о притязаниях Олеандрова вздрогнул и приподнял «крылышки»:

«Все путаются под ногами, преследуя свои жалкие низменные цели, мешают нормальным людям!»

— Что по Шарпу? — коротко спросил он.

Крымов раскрыл небольшой «дипломат» и, достав оттуда тонкую папку, протянул ее хозяину.

— Вот то, что удалось выяснить моим друзьям в Комитете, — проговорил Андрей Александрович. — Тут мы преуспели, хотя не думаю, что вас это обрадует.

Шаркунов пробежал взглядом напечатанные на листках толстой финской бумаги строчки и, сняв очки, уткнулся так похожим на клюв носом в текст. Затем поднял полные удивления глаза на Крымова и спросил:

— Если я правильно понял… Уилфред Шарп — агент ЦРУ?

— Именно так, — кивнул Крымов.

— Та-ак, — немного нараспев проговорил внезапно пораженный приступом эхолалии президент «Исполина» и повторил: — Та-ак…

LXI

Из Домодедова Геннадий Вадимович добирался с приключениями: такси сломалось и ему пришлось брать другую машину. Не успел он войти в квартиру, как раздался звонок. Открыв дверь, директор обнаружил перед собой двух решительного вида господ.

— Гражданин Сланцев Геннадий Вадимович? — больше с утвердительной, чем вопросительной интонацией поинтересовался один из них.

— Да, — пролепетал директор, который терпеть не мог, когда его называли гражданином подобные… хм… товарищи. — А в чем, собственно, де… Вы кто?

Один из пришедших, махнув перед носом у директора удостоверением, представился капитаном ФСБ, — фамилия мгновенно улетучилась из охваченного лихорадочным испугом мозга Сланцева:

«Уже узнали про револьвер и золото! Так и есть!»

— Вам придется поехать с нами и ответить на ряд вопросов, — не терпящим возражений тоном заявил капитан.

Надо ли говорить, что Геннадий Вадимович не стал любопытствовать на сей счет. Его отвезли в какой-то мрачный, сырой подвал и принялись расспрашивать про чертову Ирку Калачеву и ее нового приятеля.

«Так и знал, так и знал! — повторял про себя Сланцев, преданно глядя в глаза эфэсбэшникам. — С этой Иркой беды не оберешься!»

Однако, как ни хотелось Геннадию Вадимовичу, чтобы комитетчики потрясли костюмершу с ее наглым хахалем, подложить им свинью он не спешил, прикинув, что, если узнается про кольт и золото, его, гражданина Сланцева, по головке не погладят, добычу, во всяком случае, отберут, а этого, заплатив кровные доллары, Геннадий Вадимович ни в коем случае не желал. Надо было выиграть время, чтобы успеть надежно спрятать оружие и слиток.

— Все документы у бухгалтера, а она уехала раньше меня, — соврал директор. Договор, где значился и адрес и номер телефона Калачевой, находился в «дипломате», который остался дома.

— Назовите телефон бухгалтера, — потребовал спутник капитана.

— Всегда готов помочь, но только вряд ли вам это что-нибудь даст, — ответил директор. — Она по приезде собиралась на дачу, а там телефона нет.

— Разве у нее нет заместителя? — с недоверием спросил коллега капитана.

— Нет, конечно, — немного обиженно произнес Сланцев. — У нас каждый человек на счету, штаты не раздуваем.

Понимая, что от него не отстанут, директор дал телефон бухгалтера, прикинув, что к моменту следующей встречи с комитетчиками успеет спрятать концы в воду. Капитан открыл блокнот, но номер записать не успел: дверь в подвал внезапно распахнулась и два каких-то типа ввели в тускло освещенное помещение парня в промокших штанах.

Очевидно, подвал пользовался популярностью у ФСБ, так как вновь прибывшие служили в этой же организации, что вытекало из разговора между обеими группами комитетчиков: и те и другие желали, чтобы им не мешали. К радости Сланцева, приехавшие последними одержали верх в споре, оставшись беседовать «со своим обоссанным», как заявил им на прощание сдавший позиции капитан. Записав номер телефона бухгалтера, комитетчики отвезли директора к ближайшей станции метро, посоветовав никуда из Москвы не отлучаться.

LXII

Сила Ильи Иванова росла, он постепенно превращался в того, кем и должен был стать — в сверхчеловека. И Логинов, или Павалокин, как назвала его та старуха, тоже являлся вовсе не тем, за кого себя выдавал. Хотя кто Логинов на самом деле — вопрос второй, главное — кто он, Илья, а он…

Он хищник, который не может питаться растительной пищей, его привилегия — напиваться горячей влаги из порванных артерий жертвы, именно этим он и должен заниматься. Логинов, Паша Логинов — магистр Сангвинолентис или… возможно, даже бог, древний бог скандинавов Локи. И выбор фамилии тут не случаен — Локи, Логинов, Павалокин — звучит похоже. Но откуда же тогда эта раскосость в глазах? Нет, Локи просто щурился, так как все время затевал какую-то проказу…

«Стоп, стоп, — подумал Илья. — Почему он бог, а я… раб? За кого он меня держит? Я давно заметил — он управляет мной Считает меня чем-то вроде инструмента, относится ко мне, как я к… топору или другому оружию… Надо поговорить с ним. Нет, это потом, потом, сейчас нужно другое».

С этой мыслью Иванов начал подниматься по ступенькам.

LXIII

В метро случилась авария, пришлось не меньше получаса простоять в душном, смрадном вагоне. Но на этом неприятности не закончились.

Войдя в квартиру, директор скоро обнаружил, что там находится кто-то чужой. Сумки и чемоданы были выпотрошены, вещи в беспорядке валялись на устланном ковром полу.

— Кто вы?

Развалившийся в кресле тип, молодой человек в кожаной куртке, джинсах и шнурованных армейских ботинках, поморщился: вопрос явно не понравился незваному гостю.

«Он не вор… Но тогда кто? Не мент, не комитетчик…. Пришел недавно, следы еще не высохли…»

— Кто я? — переспросил неизвестный и, криво усмехнувшись, ответил: — Дьявол.

— Меня ждут внизу… Я… я сейчас позову на помощь… Придет жена и дочка… Соседи вызовут милицию…

— Что-то уж больно много всего, — бросил незнакомец. — Не находишь? К тому же… — он поджал губы, — милиция ведь спросит про револьвер, из которого убили… — Молодой человек закатил глаза к потолку и поднял руку, загибая пальцы: — Участкового и еще двоих, впрочем, и участкового довольно…

— Какого участкового? — совершенно искренне удивился Геннадий Вадимович, отмечая про себя, что кисть незнакомца обтягивала очень тонкая кожаная перчатка. Гость протянул другую руку, и Сланцев вдруг обнаружил в ней «свой» револьвер.

«Проклятая сука Ирка и ее хахаль!» — мелькнуло в мозгу у директора. Вслух Геннадий Вадимович воскликнул:

— Так он же без патронов!

Гость опять скривился.

— Это уже технические проблемы, — ответил он. — Важно, что погибший — работник милиции, старший лейтенант, отец двоих детей, на хорошем счету… Коллеги горят праведным гневом и полны жажды мести…

— Но я даже и не знаю никакого старшего лейтенанта! — вскричал директор. — Я не убивал никого!

— Отпечатки пальцев, — спокойно проговорил гость и добавил: — Но у меня к вам дело.

— Но я не знаю никакого участкового… — пробормотал Сланцев. — Это Иркин хахаль убил!

— Хахаль? Иркин? — Незнакомец взял с журнального столика исписанный лист бумаги, оказавшийся трудовым соглашением. — Здесь указан адрес места прописки гражданки Калачевой, по которому она не проживает, телефон вообще липовый…

— Есть у нее подружка, Наташка, она-то знает и номер точный, и адрес… — засуетился Сланцев. — Я сейчас вам все расскажу… Может быть, желаете записать?

Гость кивнул, Геннадий Вадимович неровным почерком начертал на клочке бумаги адрес и телефон. Однако благодарность незнакомца оказалась фальшивой.

— Спасибо, а как же отпечатки на револьвере, они же ваши? — спросил он.

— Но… но… А… вы… — Не таков был человек директор, чтобы не понять, наконец, с кем имеет дело. — Вы хотите, чтобы я… Сколько?

Ответ гостя ошеломил Геннадия Вадимовича, решившего, к немалому облегчению, что судьба свела его с обычным вымогателем.

— Я видел у вас неплохой музыкальный центр… — с некоторой совершенно уж неожиданной робостью начал молодой человек. — Есть хорошая музыка?

— Да… — проговорил директор.

«Этой «балалайке» новой-то семьсот гринов цена!» — обрадовался он, но, как скоро выяснилось, напрасно.

— А какая вас интересует?

— Вальс, — коротко и жестко проговорил молодой человек, скаля зубы в нехорошей улыбке. — Штрауса.

— Да… — произнес Сланцев, не понимая причин перемены в облике незнакомца.

Потратив немного больше, чем нужно, времени на поиск подходящей пластинки, директор включил «Кенвуд».

За спиной хрустнул взведенный курок.

— Громче!.. Громче!.. Еще громче!

Гость поднялся и, вложив мокрые пальцы правой руки хозяина в ладонь своей левой, уткнул ему под мышку длинное дуло револьвера.

— Танцуй со мной, детка! — возбужденно прошептал незнакомец, и оба неуклюже закружились по наполненной ароматом пения скрипок комнате, утопая в нем, точно в цветах майского сада.

LXIV

Трудно сказать, что вояж майора Богданова начался удачно. В городе, куда он прибыл, в последнее время произошли два важных события.

Первое — срыв гастролей любимицы молодежи Алены Калининой, а второе — страшные серийные убийства, жертвами которых стали… главные герои статей, вышедших из-под пера журналиста, сотрудничавшего в газетах «Крайний Север», «Наш край», «Аномалия» и прочая и прочая и прочая.

Последний из материалов господина Мардугянца назывался «Нечистый Гарри», по аналогии с фильмом «Грязный Гарри», и посвящался как раз таинственной гибели старшего лейтенанта Корниенко и его родного брата, уже упоминавшихся журналистом в связи с гибелью женщины-оборотня.

Последний свидетель того героического рейда, вертолетчик Коля, свел счеты с жизнью, привязав один конец веревки к батарее парового отопления и спроворив из второго петлю, которую нацепил на шею перед тем, как выпрыгнуть из окна. Вертолетчик сломал шейные позвонки и выбил ботинками окна в квартире соседей со второго этажа. По словам близких, у Коли в последнее время активно развивалась мания преследования, он стал очень много пить, во хмелю неизменно утверждая, что скоро придет самец убитой волчицы и… покарает всех.

К числу последних Яков Моисеевич Мардугянц относил и себя; Богданов нашел журналиста в состоянии умопомрачения. Майору понадобилось немало времени, чтобы доказать мастеру художественного слова чистоту своих намерений. Валентин, естественно, сохранил авиабилет как отчетный документ, благодаря чему сумел убедить журналиста в своей непричастности ни к каким убийствам, ибо даже оборотню трудновато совершать подобного рода деяния, находясь за десять тысяч километров от места событий.

Мардугянц сел в осаду. В однокомнатной квартире, принадлежавшей приятелю Якова Моисеевича, помимо последнего, находился широкоплечий молодой человек, чья роль не вызывала сомнения. Телохранитель внимательно изучил документы Богданова, прежде чем впустить его на территорию охраняемого объекта.

Яков Моисеевич пусть не сразу, но все же сделался отзывчивее и разговорился.

— Вы считаете, что самец уцелел? — спросил Богданов.

Плотный, невысокий тридцатилетний господин в очках, со стоявшими дыбом густыми, тронутыми сединой колечками волос посмотрел на собеседника так, словно желал выяснить, не разыгрывает ли тот его, что в подобной ситуации казалось Мардугянцу изощренным издевательством.

— А кто же, по-вашему, устроил все это? Вы же сами сказали, что выслеживали его в течение года, или я чего-то не так понял? — Богданов неуверенно кивнул, а журналист закончил: — Его труп не нашли!

— Но ведь и тела самки также не обнаружили? — спросил майор и продолжал: — Вообще, как я понял, нет уверенности, что… м-м-м, волки, в которых стрелял участковый, действительно существовали.

— А волк, который выходил из опорного пункта?! — взвился журналист. — Его-то видели несколько человек!

И верно, некоторые из жильцов, привлеченные выстрелом и громкой музыкой на первом этаже, постарались установить причины происходившего. Спуститься они осмелились не сразу, а когда все-таки сделали это, увидели огромного волка или немецкую овчарку, не спеша выходившую из подъезда.

— Предположим, что это сделал К-к… оборотень, — отступил Богданов. — Где он мог отсиживаться столь длительное время? И потом, где он раздобыл оружие?

— Теперь это не проблема, — замахал руками журналист. — А отсиживался он у Ринэны.

На вопрос, заданный журналисту относительно носительницы необычного имени, он дал сколько пространное, столько же и престранное пояснение, закончившееся приблизительно следующими словами:

— Она даже со следователем говорить не стала. Тут есть один оленевод, Памья. На днях он привез от Ринэны русскую женщину и какого-то мужчину, которого никто здесь раньше не видел. Так вот, он… да нет, не тот неизвестный, а оленевод сказал, что ымэм, то есть мамаша, готовится уйти за облака… Он утверждает, что тот мужчина и был тэрыкы, оборотень… Да кто он, кто он?! Оленевод, конечно… Квасил по-черному… Хотя кого этим удивишь?

— Как он выглядел? — спросил Валентин.

— Обыкновенно. Как чукчи выглядят? — уставился на него Мардугянц, но, поняв, что собеседника интересует таинственный тэрыкы, сердито бросил: — Я его не видел, но говорят, обычный бичара, длинноволосый, с бородой, в кухлянке…

Будучи стеснен в средствах, Богданов выбрал для ночлега самый непрезентабельный трехместный номер с умывальником. С компанией Богданову в общем-то повезло, народ попался душевный, открытый и… склонный к употреблению спиртных напитков.

Пить водку Валентину не хотелось, но отказываться было бы не столько невежливо, сколько глупо, так как пришлось бы весь вечер терпеть постепенно напивавшихся соседей, что куда хуже, чем проводить время в теплой компании новых товарищей (оказавшихся коммерсантами средней руки), находясь с ними в одной «весовой» категории. Майор представился журналистом.

Темой обсуждения стали вопросы политики. Дружно покритиковав правительство Черномырдина, заговорили и о страшных убийствах. Когда в ход пошла третья поллитровка, коммерсант Костя — сугубый материалист (он в отличие от своих соседей уже не впервые гостил на Крайнем Севере), до этого отрицавший всякую возможность существования потусторонних сил, стуча кулаком в грудь, заявил, понижая голос до шепота и озираясь по сторонам:

— Тут, мужики, дело нечисто.

Не согласиться с ним было трудно.

Изрядно поднагрузившийся Богданов заснул легко, но спалось ему трудновато.

LXV

Да станут воинами Христа те, кто раньше были грабителями. Пусть справедливо бьются теперь против варваров те, кто в былые времена сражался с братьями и сородичами.

Папа Урбан II

Бог пощадил базилевса Алексея, умерив алчность норманнского волка, и продлил величие Византии на целых сто двадцать лет, подарив ей золотой век Комнинов.

Оставив армию на попечение старшего сына, великий герцог поспешил заняться делами на своей части «итальянского сапога». Поход за завоевание Константинополя начал понемногу выдыхаться, а когда Гвискард бросил основную часть непобедимой конницы на выручку папы Григория, вышвырнутого из ограбленного Рима его извечным ненави-стойком, императором Генрихом, Алексей понял, что теперь хоть ненадолго сможет вздохнуть свободно, не опасаясь западных врагов.

Беспокоили восточные. Что ни год, убывали византийские владения в Малой Азии и Сирии, с севера тревожили дикие печенежские орды; войск хронически не хватало; император упорно искал союза с Западом, посылая письма в Рим, к властителям Франции и Германии.

Неутомимый старик Гвискард, явившийся на зов тиароносного сюзерена, выбросил из Вечного города императорский гарнизон вместе со ставленником Генриха папой Клементом III. Однако и сам герцог не смог удержаться от того, чтобы в назидание врагам не предать разграблению ту часть жителей, которой удалось сохранить жизнь и имущество во время аналогичной акции отрядов императора. Роберт, надо думать, полагал, что этих господ пощадили потому, что они поддерживали сторону, противную папе Григорию, а значит, пострадали вполне заслуженно, поплатившись за предательство.

Ограбленные, видимо, посчитали иначе, и когда герцог возвратился в Эпир, снова прогнали Гильдебрандта. А так как бежать несчастному оказалось более не к кому, он поспешил на юг, в Салерно, где и умер в тысяча восемьдесят пятом году, так и не дождавшись военной помощи от единственного заступника, для которого этот год также стал последним.

Великий герцог Роберт Гвискард скончался семнадцатого июля во время осады Кефалонии. Между сыновьями его немедленно вспыхнула распря; о продолжении войны с Алексеем не могло быть и речи. Для Рутгера дела могли обернуться весьма неприятно, не вмешайся в междоусобицу сицилийский дядюшка, вынудивший Боэмунда умерить аппетиты.

Неспокойная душа князя Тарентского (ему достался лишь «каблук» от отцовского «сапожка») жаждала приключений, великих владений и великой славы; оттого-то прозвучавший спустя десять лет после смерти Гвискарда призыв папы Урбана отправиться освобождать Гроб Господень от безбожных турок пришелся как нельзя более по душе Боэмунду. Он разорвал свой шикарный красный плащ и раздал полоски материи дружине, чтобы воины нашили на одежду символы священной войны за веру. Князь отправился в Константинополь, но уже не затем, чтобы завоевать его, а с иной целью.

А что же Губерт?

Говорили, что он нанялся служить Альфонсо Кастильскому, королю, весьма ценившему рыцарскую доблесть. Молодой воин прозывался Робертом де ла Бланшфалезом. Он преуспел в ратных делах, разбогател, но в несчастной битве под Бадахосом угодил в плен к маврам. Далее след Губерта потерялся: никто более ничего не слышал, ни о нем, ни о чудесном смарагде, казалось, исчезнувшем навсегда вместе с хозяином.

Арлетт скучала в замке в Белом Утесе, иногда разделяя ложе с командиром гарнизона Витольдом де Байёлем, которому родила дочь, вскоре скончавшуюся. Такая жизнь ни в коем случае не могла устраивать неугомонную искательницу счастья, получившую у местных жителей прозвище госпожа Руфина. В нем крылось некое издевательство, так как госпожой-то Арлетт и не стала. Положение ее зависело лишь от Урсуса. Пока был жив герцог, оно было вполне надежным, однако после смерти повелителя ситуация изменилась.

Сигельгайта не забыла героических подвигов соперницы, и когда Рутгер Борса окончательно утвердился на престоле, едва подросшего Урсуса взяли в салернский дворец. Байёля на посту командира гарнизона сменил старик Фульке, получивший у обитателей Белого Утеса вполне заслуженную кличку Хмурый. Немногословный солдафон занял господские апартаменты, присутствие в которых госпожи Руфины особенно в ночные часы почел весьма желательным.

Трудно было бы сказать, что Арлетт вполне понравился такой расклад событий, но, вспоминая о белокуром юноше, спасенном ею в битве под Диррахием, она вынуждена была терпеть сладострастного старика, полысевшего от беспрестанного хождения в шлеме. Бог, однако, укоротил дни Фульке, который скончался от лихорадки, испив жарким летним днем слишком много холодной воды. Злые языки поговаривали, будто причины смерти Хмурого были иными; так или иначе вскоре умерла и девочка, рожденная Арлетт от этого воина.

Командовать гарнизоном (совсем уже скромным) стал рыцарь, не домогавшийся госпожи Руфины в силу иной сексуальной ориентации. Арлетт все чаще думала о юноше по имени Хьюг. Молодой рыцарь на памяти спасительницы так и не пришел в себя, она могла бы с полным правом считать, что он умер. Мысли эти тяготили ее, особенно когда она вспоминала прекрасные волосы, тонкое, покрытое нежной белокурой бородкой, бледное лицо и голубые глаза, в которых, когда он открывал их при виде ее, казалось, вспыхивал свет.

Европа бурлила, все грезили Востоком.

Когда князь Тарентский начал собирать дружину, Арлетт покинула ставший ненавистным замок и отправилась навстречу приключениям в тщетной, даже безумной надежде встретить среди крестоносцев своего юношу.

Тот, впрочем, уже ни в коем случае не мог так называться; госпоже Руфине в год знаменитой речи Урбана исполнилось тридцать четыре, Хьюг был не младше. Даже если линии их судеб вознамерятся пересечься еще раз, узнают ли друг друга двое участников той давней битвы под стенами Диррахия? Не встретит ли она солидного мужа, отца семейства…

Впрочем, Арлетт, отправлявшаяся в крестовый поход, мало на что надеялась, так что даже подобный оборот дела, как ей казалось, отвечал ее чаяниям.

LXVI

Прошло немногим менее двух лет со дня призыва апостолика и чуть больше года с того знаменательного момента, когда князь Тарентский решительным образом лишил себя плаща.

Крестоносное воинство, усыпав поля Европы и горы Малой Азии костями десятков тысяч солдат, не выдержавших голода, лишений и болезней, достигло, наконец, самого большого из городов Ближнего Востока — величественной Антиохии. Город, гордые стены которого, снабженные четырьмя сотнями башен, возвышались в долине Оронта на склоне горы Сильфиус, воздвигли за триста лет до Рождества Христова по приказу одного из сподвижников Алекуандра Великого.

Прошло время, и Антиохия стала римской, а позже досталась в наследство Византии, которая, впрочем, надолго уступила город арабам, вернув его только в десятом веке. Ромеи отремонтировали обветшавшие древние стены, превратив Антиохию практически в неприступную крепость.

Есть немало цитаделей, перед которыми бессильны тараны и мощные камнеметы, но никто в мире не знал таких, которые могли бы устоять перед предательством. За двенадцать лет до прихода сюда воинов с Запада Антиохия перешла в руки турок. Ее воевода Аги-Азьян вполне счастливо и практически независимо правил богатым городом, искусно лавируя между эмирами Галеба и притязавшими на вассалитет Антиохии властителями Дамаска.

Узнав о приближении несметного крестоносного воинства, сокрушавшего всех и вся на своем пути, Аги-Азьян побеспокоился о мерах предосторожности, что было отнюдь не лишним. Имея довольно ограниченный турецкий гарнизон, наместник Галеба управлял очень импульсивным народом: в городе помимо сирийцев жили греки и довольно большое количество армян (купцов и оружейников). Если сирийцам еще как-то можно было доверять, то греки и армяне запросто могли воткнуть нож в спину повелителю, предварительно перерезав глотки солдатам гарнизона, что довольно часто случалось в крепостях, оказывавшихся на пути следования крестоносцев.

Аги-Азьян действовал энергично. Он отправил сына в далекий Дамаск за помощью; снарядил весьма важное посольство в Галеб; велел посадить под замок патриарха Антиохии Иоанна, а также превратил собор Святого Петра в конюшню и разослал по территории отряды для сбора продовольствия, предполагая отсидеться за неприступными стенами, пока галебский и дамасский эмиры будут сражаться с крестоносцами.

Однако последние оказались куда страшнее: несмотря на ужасные дожди и голод, который уже к Рождеству начали ощущать даже богатые рыцари, воины с Запада с каждым днем все теснее сжимали кольцо осады.

Уже в ноябре было наголову разгромлено войско, посланное из Дамаска. Когда же в начале февраля семьсот рыцарей под предводительством Боэмунда опрокинули и обратили в паническое бегство двадцатитысячную орду Радвана Галебского, Аги-Азьян приуныл, видя уже со всех сторон вражеские отряды и, что ни день, ожидая предательства.

Оставалось надеяться лишь на помощь могущественного Кербоги Мосульского, за которым стояли силы Багдада и султана Персии. Это было и хорошо и… плохо. Мосулец мог собрать огромное войско, способное легко рассеять поредевшие отряды крестоносцев, но что помешало бы ему тогда потребовать покорности от Галеба и Антиохии?

Так думал Аги-Азьян за высокими стенами. А что же происходило по ту их сторону?

Голод по-прежнему оставался самым ужасным врагом крестоносцев. Тот, кто служил знатным господам, мог рассчитывать хотя бы и на скудную кормежку, остальным приходилось хуже. За армией тащилось огромное количество женщин и даже детей, многие из которых отправились в поход за мужьями и отцами. Теперь те погибли в сражениях или умерли от болезней. Что оставалось делать несчастным? У них был единственный выход — умереть, те же, кто выжил, служили Тафюру, князю голодранцев и королю воров.

Была у крестоносцев и еще одна беда: между их командирами росла вражда. Если бы не присутствие папского легата Адемара Пюи, кто знает, не обратили бы мечи друг против друга два самых ярких представителя западного рыцарства — Раймунд, граф Тулузы, и маркиз Прованса, герой испанской реконкисты, и легендарный, овеянный славой многих битв, не раз спасавший войско Христа от гибели князь Тарентский Боэмунд.

Первый имел достаточно земли и отправился на Восток, чтобы покрыть себя еще большей славой, второй же мечтал стать правителем богатой страны. Антиохия вполне бы сгодилась Боэмунду, но надо было проникнуть внутрь города за неприступные стены длиной в добрый десяток миль. Для решительного штурма у осаждавших не хватало сил; даже с помощью трех башен, выстроенных из присланного императором Алексеем дерева византийскими мастерами, едва, ли стоило рассчитывать совершить это.

К лету во всем крестоносном воинстве едва ли насчитывалось более двадцати тысяч годных к битве солдат. Тем временем слухи о приближении несметных полчищ Кербоги становились все более настойчивыми. При этом основная сила рыцарского войска — тяжелая кавалерия практически исчезла, многие родовитые дворяне, отводя от слуг стыдливые взгляды, велели седлать мулов и осликов. Столкнуться в открытом бою с полуторасоттысячной массой свежих воинов, имея за спиной непобежденных врагов, означало для крестоносцев едва ли не самоубийство. Антиохию необходимо было захватить до того, как передовые разъезды турок появятся у Железного Моста.

Среди воинов Христа находился один весьма интересный человек, чья проповедническая деятельность заслуживает особого внимания. Звали его Петр Пустынник. Он так истово верил в Истинного Бога и так яростно ораторствовал, что мог увлечь за собой многие десятки тысяч легковерных, а потом в трудную минуту также запросто бросить их на произвол судьбы. Их загубленные жизни, похоже, не отягощали его совесть.

Петр же продолжал проповедовать, разъезжая на маленьком ослике. За многие проведенные вместе годы животное и человек сроднились до того, что стали очень похожими друг на друга.

Не выдержав голода и лишений, Пустынник со своим осликом решил дезертировать, но то, что проходило с легковерными крестьянами, оказалось малоэффективным с опытным воином и талантливым руководителем, каким с полным правом считался Боэмунд. Он послал вдогонку за Петром племянника Танкреда с несколькими рыцарями. Танкред был человеком действия, слова убеждали его мало, а самым верным орудием убеждения еще один неукротимый Готвилль считал меч.

Получив хорошую взбучку, проповедник почел за благо вернуться. Боэмунду Петр нужен был с единственной целью: у Пустынника имелся немалый авторитет среди толп оборванцев, которых также не следовало до поры сбрасывать со счета. Петр уразумел, что, если будет вести себя правильно, сумеет сохранить жизнь и даже заслужить некоторое доверие со стороны Боэмунда.

Со временем проповедник забыл о невзгодах; он и ослик, подкормленные жирными объедками с княжьего стола, быстро напустили на себя важный вид.

— Посмотрите, вы, слепцы! — хмуря брови, изрекал старец, обводя вокруг пальцем, обращаясь к небольшой толпе грязных оборванцев. — Как вы смеете упрекать Господа за то, что он не послал вам в достатке пищи? А это что?

Голодные озирались по сторонам. Вокруг можно было найти немало разнообразного мусора, однако съестного в нем не наблюдалось, о чем разочарованные нищие и поспешили сообщить Петру.

— Вспомните Моисея и народ, ведомый им, — предложил Пустынник. — Вспомните, какое чудо Господь сотворил для них!

Историю про манну, посыпавшуюся прямо на головы евреям в пустыне, слышали все. Знамения за время крестового похода случались, но ни хлеба, ни мяса они не добавляли. Правда, когда крестоносцы подошли к Антиохии, Аги-Азьян не успел опустошить окрестности, вследствие чего еды на первых порах оказалось так много, что даже самые бедные из паломников имели в достатке мяса, чтобы накормить им вволю собак. Теперь же и собак давно съели, а изобилие непрекращавшихся по нескольку дней пиршеств первых дней осады казалось невероятным, но Господь не спешил с чудесами. Бог был занят какими-то своими делами, а его народ — поисками пищи. Ввиду бесплодности этих попыток несчастные не находили ничего лучшего, чем обратиться за наставлением к святому человеку, каковым и считали Петра.

— Господин, — наперебой загомонили нищие, — господин наш Петр, ты мудр, посоветуй, что делать, может быть, нам упасть в ноги нашим графам, дабы те смиловались и не дали детям умирать голодной смертью?

Предложение явно понравилось, раздались голоса в его поддержку. Петр нахмурился.

— Глупцы! — сердито воскликнул он. — Как можете вы говорить такое?! Неужели голод отнял у вас остатки разума? Нет, положительно вы — дьяволова пища!

Нищие ожидали всего чего угодно, но только не такой гневной отповеди: им-то по простоте душевной казалось, что Петр поддержит их, получалось же как раз наоборот. Заслышав имя врага рода человеческого, многие стали креститься.

— Что же делать? — вопрошали они.

— Чего хорошего ждать от таких глупцов? — строго спросил Петр. — Вот князья ваши и графы отдадут вам пищу, но сколько их, а сколько вас? Они неминуемо ослабеют. Кто тогда будет сражаться с турками, ненавистниками Господа?! Сами вы враги Христа, если на ум вам приходит подобное. Вы требуете пищи, в то время как вокруг горы ее, надо только нарубить мяса, развести костры и изжарить его.

Петр снова показал озадаченным нищим на множество обезглавленных трупов защитников города, которые участвовали в недавней вылазке.

В начале осады рейды турок, особенно с вестью о приближении подмоги, были довольно часты и яростны, но теперь моральный дух осажденных изрядно упал, а армяне и греки при любой возможности отказывались идти в атаку, да и не так уж безопасно становилось оставлять в их руках оружие.

Турок христиане предпочитали в плен не брать; одним из наиболее полюбившимся им развлечением было обезглавливание трупов врагов. Головы служили превосходными метательными снарядами для построенных хитроумными ромеями метательных машин. Иногда крестоносцы, нацепив головы убитых на острия длинных копий, совершали шествия под стенами в недосягаемости от стрел осажденных. Остальные части тел надо было куда-то девать. Теперь же Петр неожиданно предложил голодным выход из положения. Мясо убитых не могло испортиться за ночь.

Нищие споро взялись за дело, совершить которое им предлагал не кто иной, как сам Петр. Запылали костры, над которыми на вертелах жарились выпотрошенные тела турок, а в котлах забурлил густой наваристый бульон. Нищая братия жадно запихивала куски в ненасытные рты, не забывая восславить мудрость Петра Пустынника и вознести хвалу Господу за то, что дал им такого замечательного пастыря.

Столь невиданное кощунство не могло не вызвать возмущения среди дежуривших на стенах защитников. Некоторые принялись кричать крестоносцам, чтобы оставили свое мерзкое занятие, а иные попытались стрелять, так что некоторые из пировавших нашли смерть, рискнув из-за неосторожности слишком приблизиться к стенам, дабы подразнить и позлить врагов.

Внезапно от костра к костру побежал шепоток: «Тафюр едет! Король! Наш защитник!» Однако не успели улечься эти возгласы, как раздались новые: «Боэмунд, сам князь Тарентский пожаловал! Да, это именно он!»

Две группы всадников быстро сближались. Когда они проезжали мимо костров, сидевшие приподнимались и кланялись конникам. На хороших конях как с той, так и с другой стороны скакали немногие, большинство гарцевали на вьючных животных, но любой мог убедиться, что под князем, так же как и под «королем», были превосходные, прошедшие рыцарскую выучку животные. Ничего удивительного, что на таком коне разъезжал Боэмунд, однако и «королевский» жеребец едва ли уступал дестриеру Тарентского князя, что не могло не вызвать недоумения. Боэмунд и сам уже слышал про этого коня, которому хозяин, как говорили, дал кличку Смарагдин, но видел обоих впервые.

По одежде Тафюр более напоминал восточного вельможу в весьма потрепанном походном платье, однако как конь, так и видневшийся из-под плаща кончик покрытых узорами сабельных ножен наводили на мысль о том, что «король» до какой-то степени не зря так прозывался. Впрочем, «подданные», как известно, зачастую предпочитали называть «повелителя» «князем», тем самым Тафюр и Боэмунд могли считаться равными друг другу. Последний имел на Тафюра особые виды, а потому решил притвориться, что не замечает разницы между ним и собой.

— Приветствую тебя, повелитель голытьбы, — крикнул Боэмунд, подскакав поближе. — Что же не приглашаешь на пир, твои слуги готовы все сожрать без нас.

Голову князя покрывал башлык, так что видны были только глаза, в которых играли веселые искорки, а также нос и рот. Тафюр принял условия игры и отвечал в тон Боэмунду:

— Буду рад, если ты разделишь со мной трапезу, которую послали нам… враги.

Сказав это, он усмехнулся и указал на стену, на которой собралось немалое число турок, многие из них не верили, что крестоносцы способны опуститься до подобной низости, однако собственные глаза убеждали защитников Антиохии в том, что все, о чем раньше говорили другие, — правда. Не успел Боэмунд ответить, как Тафюр добавил к сказанному:

— Вот если бы ты, твоя светлость, прислал нам вина от щедрот своих, то мы могли бы каждый день угощать тебя таким обедом.

— Вина я пошлю, — заверил собеседника Боэмунд. — И самого лучшего, а вот ежедневная трапеза, хм, она больше зависит не от нас, а от них.

Тут один из свитских Тафюра подскакал к господину и протянул ему небольшой кусок покрытого поджаристой корочкой мяса, насаженный на длинный кинжал. «Король» усмехнулся и проговорил:

— Вот, твоя светлость, не побрезгуй, это кусок самого мягкого места одного юного турка, его, говорят, забили специально для тебя.

Приняв из рук Тафюра угощение, Боэмунд поднес его к носу и, понюхав, удовлетворенно кивнул, а затем передал мясо обступившей его со всех сторон свите. Среди дружины князя раздались одобрительные возгласы, кто-то попробовал мясо и выразил удовольствие качеством приготовления блюда. Один из спутников князя Тарентского, подъехав к господину, что-то негромко сказал ему, тот кивнул, а всадник передал господину небольшой мех вина. Боэмунд откупорил его и, отодвинув мешавший башлык, запрокинув голову, сделал несколько глотков, забрызгав одежду.

— Я обещал лучшего, но после, а сейчас прошу отведать того, что есть, немного кисловато, на мой вкус.

Приняв гостинец, Тафюр, чье лицо также закрывал башлык, воздал должное угощению Боэмун-да, которое пришлось «королю» очень по вкусу. Сделав несколько больших глотков, он рыгнул, но потом опять надолго приложился к меху и лишь затем весьма неохотно передал вино свитским.

— Как видно, угощение мое тебе по нраву, ну что ж, теперь, пожалуй, можно и поговорить, раз уж мы, наконец, встретились, хорошая беседа всегда идет к вину. — Тафюр кивнул, а Боэмунд, указав рукой в сторону, предложил: — Отъедем.

Однако не успел князь тронуть коня, как со стены раздался громкий крик, отличало его от прочих только то, что кричавший пользовался не турецким языком, не латынью или каким-нибудь из франкских диалектов, что ввиду плохого знания врагами их языка весьма забавляло крестоносцев, а хорошим греческим, к тому же обращался человек непосредственно к собеседнику Тафюра.

— Как можешь ты допускать такое безобразие, князь франков?

— А как ты можешь обращаться ко мне в столь высокомерной манере, — так же по-гречески прокричал в ответ Боэмунд, сложив ладони рупором. — Назови себя, или я вообще не стану разговаривать с тобой.

— Ты отлично знаешь меня, князь, я — Аги-Азьян, владетельный эмир этого города. То, что творят твои люди, — немыслимо, они оскорбляют моих воинов, поедая тела их товарищей.

Боэмунд ответил не сразу, он повернул коня и посмотрел на оставшихся чуть позади дружинников. Те, зная манеры господина и его любовь к хорошей шутке, с нетерпением ожидали, что же князь скажет турку.

— У моих воинов иное мнение, — прокричал Боэмунд в импровизированный рупор. — Они говорят, что свинья, конечно, лучше, но и турок ничего.

Обе свиты засмеялись, среди норманнов не все хорошо понимали греческий; но те из них, кто обладал большими способностями к языкам, помогли товарищам. В свите Тафюра было немало таких, кто знал и турецкий, а уж речь ромеев все понимали в достаточной мере для того, чтобы насладиться шуткой князя Тарентского.

— Вы варвары! — воскликнул Аги-Азьян. — Так не поступают даже дикие народы, только звери способны на такое!

— Чушь! — закричал в ответ Боэмунд. — Твои соплеменники пожирают падаль, не станешь же ты называть своих солдат падалью? Если станешь, тогда твоя взяла, мы — варвары, но не больше, чем вы! — Не дожидаясь ответа пораженного его словами врага, князь добавил: — Обещаю тебе, Акциан, что, когда мои воины возьмут город, я не стану есть тебя, просто велю отрезать твою мудрую голову и насажу на самый высокий кол, который найду, а тело отдам бродячим псам… Все, я больше не желаю говорить с тобой.

Аги-Азьян задергался, он затопал ногами и что-то закричал по-турецки, а потом, сообразив, что Боэмунд все равно не понимает его, добавил на греческом:

— Ты никогда не войдешь в этот город, иначе как пленником, босым, с арканом на шее, жалкий раб! Кербога уже близко! Он придет, чтобы покарать тебя и всех твоих язычников!

— Кербога, ты говоришь? — удивился в ответ Боэмунд так, точно впервые слышал грозное имя турецкого атабека. — Ты еще вспомни своих друзей из Дамаска и Галеба, они уже приходили сюда, а теперь зарылись в норы, точно крысы!

Аги-Азьян прокричал несколько греческих ругательств и, взмахнув плеткой, принялся по-турецки раздавать приказы солдатам, которые немедленно помчались в разные стороны.

— Ладно, прочистили горло, теперь давай поговорим о наших делах, — вновь обратился Боэмунд к Та-фюру, и они отъехали в сторону на несколько саженей, оставив позади от души потешавшихся свитских.

Разговор занял не так уж мало времени, а когда Боэмунд и «король нечисти» вновь подскакали к своим дружинам, намереваясь продолжить прерванный путь, некое обстоятельство задержало их. Продолжительность беседы оказалась вполне достаточной, чтобы турки успели вывести на стену пленных христиан, среди которых оказался, по меньшей мере, один человек высокого происхождения. Впрочем, установить это по одеянию несчастных казалось делом весьма затруднительным, так как тела христиан прикрывали лишь одинаково грязные, зачастую даже и окровавленные лохмотья.

Однако лицо одного воина и его манера держаться не оставляли сомнения в принадлежности этого человека к благородному рыцарскому сословию. Враги, очевидно, думали так же, поэтому некоторых из пленников сбрасывали связанными со стен, для иных складывали костры, уготовив почетную смерть для одного лишь рыцаря, чьи длинные белокурые волосы разметались по широким плечам. В человеке не ощущалось страха, хотя плаху сооружали прямо на его глазах.

— Кто это? — наперебой спрашивали друг друга дружинники Боэмунда и Тафюра. Некоторые высказывали предположения относительно происхождения благородного господина, но другие отвергали их. Как ни странно, получалось, что рыцаря знали под многими именами, но точного не ведал никто. Однако все дружно сошлись, что обреченный прибыл в лагерь осаждающих, возможно, в начале текущего года и сражался в отряде герцога Роберта Нормандского, пока не угодил в плен. Судя по тому, что рыцарь не вполне твердо держался на ногах, можно было предположить, что причиной его несчастья послужило ранение.

Палач толкнул рыцаря, отчего тот упал на плаху, но, найдя в себе силы, поднялся. Тогда турок вновь толкнул его, прокричав на ломаном греческом:

— На колени, раб! Проси пощады, покажи своим друзьям, что ждет их, когда наш господин накинет каждому из них на шею ременный аркан!

Рыцарь не пожелал обращать внимание на слова палача, а возможно, и вправду, будучи новичком в этих краях, просто не знал чужого языка. Тогда на помощь палачу пришел другой турок, который прокричал примерно то же самое, только на ужасно исковерканной разговорной латыни.

— Знай, нечестивый язычник, что благородные рыцари Нормандии не преклоняют колен и не просят пощады у таких, как ты! — ответил обреченный.

Удары посыпались на него со всех сторон, рыцарь упал, но все равно пытался подняться. В рядах дружинников Боэмунда произошло некоторое замешательство. Кони, почуяв настроение всадников, напряглись, послышалось негромкое ржание.

— Эй, Акциан! — крикнул Боэмунд. — Зачем ты мучаешь героя? Отпусти его, или он так пугает тебя?

— Я отпущу его, когда на этом месте окажешься ты, Боэмунд! — ответил Аги-Азьян.

— Этого не случится, Акциан, ты ведь знаешь… — князь обратился к нормандцу: — Как тебя зовут, благородный рыцарь?

Пленник поднялся. Как ни слаб был его голос, все же франки[4] услышали гордое:

— Мое имя Хьюго, светлейший князь… Хьюго де…

Налетевший порыв ветра отнес его слова, а повторить их у рыцаря уже не хватило сил.

Один из воинов, сжав шенкелями бока кобылы, рванулся было вперед, но сосед его поймал уздечку лошади, и та поднялась на дыбы.

— Что ж, мы так и будем смотреть, как язычники убивают воинов Христовых? — раздалось сразу несколько голосов, принадлежавших по большей части молодым.

— У нас нет лестниц! — возразили старшие. — Нас мало для атаки, к тому же они успеют убить всех раньше, чем мы доскачем до стены.

Белокурый красавец сделал попытку что-то сказать соплеменникам, но ветер, задувший с юга, уносил слова, которым судьба определила стать последним в жизни рыцаря Хьюго. Ему велели опуститься на колени, и на сей раз он подчинился. Рыцарь с покорностью обреченного уже собирался положить голову на плаху, однако замешкался и что-то сказал палачу, тот не вполне понял и повернулся к Аги-Азьяну. Эмиру перевели, он понял, чего хочет обреченный, и кивком дал согласие.

Помощник палача убрал с шеи Хьюго длинные светлые волосы и взял их в руку так, как просил казнимый, который не мог смириться с мыслью о том, что пострадает его прекрасная прическа, которой он, по-видимому, дорожил больше жизни. Ни один преступник никогда не обращался с такой просьбой к Аги-Азьяну; видавшему виды палачу и его подручникам также не приходилось слышать, чтобы казнимый высказывал столь странное желание. Однако чужая душа — потемки, мало ли что может пожелать человек в последнюю минуту жизни.

Палач взмахнул топором, примерился, медленно опуская лезвие к самой шее. Помощник нетерпеливо заерзал: стоять согнувшись и держать волосы казнимого было очень неудобно.

«Скорее, что ли, делай свое дело!» — подумал он, перехватывая волосы поудобнее. Палач занес топор над головой и от всей души обрушил его на шею рыцаря.

По толпе зрителей точно ветерком промчался гул: в наступившей вдруг мертвой тишине отчетливо послышалось жалобное ржание, точно конь, понимая все, выражал сочувствие уходившему из жизни человеку.

Подручник палача даже и не понял, что произошло. Пленник вовсе не стремился умереть. Он рванулся назад, и топор обрушился на шею… потерявшего равновесие турка. Острое как бритва лезвие разломало кости позвонков, разрезало волокна мышц и нити сухожилий покрытой шоколадом загара шеи недавнего кочевника. Он разжал пальцы, выпуская забрызганные его собственной кровью волосы рыцаря Хьюго.

Теперь никто не смог бы удержать дружинников Боэмунда; с места в карьер рванулись кони, неся седоков к стене, на вершине которой происходило нечто такое, чего никто не ждал, но на что все внутренне надеялись. Храбрый нормандец; воспользовавшись замешательством врагов, схватил топор палача и, разя им направо и налево, проложил себе дорогу к краю стены. Взмахнув руками, он прыгнул вниз, обрекая себя на верную гибель, но смерть свою выбрал он сам.

Упав на холмик, рыцарь покатился вниз, а туда, где он только что был, воткнулись несколько стрел. Однако у лучников оставалось не так-то много времени, чтобы прицелиться. Подскакав поближе, дружинники Боэмунда и свита Тафюра пустили вход самострелы. Наверху царило замешательство, часть турок кинулась к эмиру, чтобы закрыть его собой, другие пытались стрелять, иные даже обращались в бегство. Командиры лучников в башнях по обеим сторонам участка стены, на котором разыгралось все действие, также не сразу поняли, что происходит, никто и не ждал атаки франков. Только когда один из начальников башенной стражи, высунувшись слишком далеко из бойницы, получил в плечо арбалетную стрелу, турки поняли, что крестоносцы не шутят.

— Спасите и нас, — кричали со стен те, кого палачи привязали к столбам, намереваясь сжечь. Но что могли сделать всадники перед высоченной стеной? Подхватив храбреца и перебросив его через седло, один из соратников Боэмунда воскликнул, обращаясь к князю:

— Жив, похоже, дышит.

— Эх! Лестницу бы! — в сердцах выкрикнул Боэмунд и, погрозив кулаком туркам, дал команду отходить. Осыпанные десятками стрел, конники князя Тарентского помчались в направлении башни Мальрегард. Тафюр и его свита поскакали в другую сторону.

LXVII

Рыцарь Хьюго не сразу пришел в сознание, а когда понял, что остался жив, пожалел о том, что очнулся. Трюк не удался, турок не купился на него. Он отбросил топор и, велев франку встать, приказал подручному оттянуть голову пленника за волосы, а потом медленно провел по выступившему кадыку жертвы острием кривой сабли. Страшный палач с обезображенным шрамом лицом и блестевшей в свете факела лысиной улыбнулся, показывая почти лишенный зубов рот.

«Думал надуть меня, глупец? — так и читалось в полубезумных глазах. — Просчитался!»

Затем палач отступил на несколько шагов и что-то выкрикнул подручному на гортанном языке. Тот изо всех сил толкнул рыцаря вперед. Последнее, что увидел Хьюго, был сверкнувший перед глазами острый как бритва клинок.

Голова несчастного слетела с плеч.

— А-а-а! А-а-а! А-а-а! А-а-а! — завопил Богданов, вскакивая на кровати и хватаясь за горло. — А-а… — Крик оборвался (перерубленное горло не может издавать звуков), шею и грудь заливала кровь. — Хрр-р!!! Хрр-р!!! Хрр-р!!!

Что-то лежало у Валентина на коленях.

«Голова! Моя голова!» — промелькнуло в мозгу у майора.

Он заглянул в лицо… в свое лицо и увидел… безжизненный, как маска, лик изваяния. Из раскосых глаз «каменной бабы» на Богданова смотрела сама смерть. Он зажмурился, перед мысленным взором майора встала странная картина. В полутемном, освещенном лишь слабыми масляными коптилками, похожем на шатер помещении находились двое: он видел только лицо очень пожилой женщины, собеседник которой стоял как бы спиной к Богданову.

«Того, зачем ты пришел, у меня нет», — услышал Валентин голос женщины у себя в мозгу.

«Я знаю», — прозвучал ответ.

Не высокий и не низкий, почти лишенный отличительных черт голос принадлежал мужчине.

«Тогда зачем же ты пришел?»

«Ты знаешь… И не пытайся показать ему мое лицо, старая ведьма, он все равно не может никому помочь».

«Ты ошибаешься, — возразила женщина. — Он найдет того, кого ищет».

«Приготовься к смерти», — проговорил мужчина.

«Я давно готова к ней».

Протекавший в голове у майора диалог двух неизвестных ему людей закончился. Блеснуло лезвие длинного искривленного меча, и голова женщины, разбрызгивая кровь, вспорхнула с плеч и… прыгнула в руки Богданову.

Не в силах больше выносить кошмара, Валентин распахнул веки, точно окна душной летней ночью. Комнату заполнил яркий электрический свет. На Богданова во все глаза воззрились восемь… четыре… нет, все-таки две пары перепуганных глаз.

— Ты чего, мужик?! Ты чего?! — повторяли оба соседа-коммерсанта на разные лады, один из них потянул за что-то мохнатое, во что мертвой хваткой вцепился пальцами Богданов. — Отпусти шапку-то, Валёк.

Теперь майор понял, что говорит с ним Костя. Второй сосед по номеру с укоризной произнес:

— Это ему шапка твоя на горло свалилась со шкафа. Я читал про такое, одному мужику кошмар привиделся, когда вот так вот на кадык шнур от балхади… балдахни… ну, в общем, ему показалось, что ему топором голову срубили… Так дуба дать можно, смотреть надо, куда шапки кладешь.

— Да ладно ты, — отмахнулся Костя. — Налей ему, там в бутылке осталось еще… с треть стакана наберется.

— Спасибо, ребята, — проговорил Богданов, делая глоток. Водка комом застряла у него в горле. — Спасибо.

Хьюго открыл глаза, кошмар кончился, турок исчез. Вместо зверского лика безумного палача на рыцаря смотрела очень красивая рыжеволосая женщина. Чудесным образом спасенный Хьюго мог бы поклясться, что видел это лицо много лет назад во снах, во множестве снов, она была сказочной феей, и вот теперь она пришла снова.

— Я никуда, никуда и никогда не отпущу тебя, — прошептал он и, увидев лучезарную улыбку на ее губах, проваливаясь в сон, произнес: — Никуда.

LXVIII

— Арлетт… — проговорил Климов, сжимая подругу в объятиях. — Он очнулся и посмотрел Ирине в глаза, ее волосы ниспадали на его лицо. Закусив губы, она рухнула на Сашу, обдавая его жаром дыхания.

— Откуда ты знаешь про Арлетт? — спросила она, чуть придя в себя.

— Просто она снилась мне…

— Правда?

— Правда. У нее рыжие волосы.

— Рыжие?

— Ну да… — Только тут Саша понял, что, мягко выражаясь, создал весьма неловкую ситуацию, назвал даму в мгновение достижения апогея страстной любви именем другой…

В прежней жизни с ним такого никогда не случалось, он всегда использовал нейтральные ласковые прозвища, а тут такое… Возвращение с того света вещь нелегкая, многое забывается. И хорошие привычки — тоже.

— Это моя, м-м-м… прапрабабушка из далекого-далекого прошлого, она очень красивая… Ты напала на меня спящего, так не честно! — заявил Саша, заметив, что подруга, которая снова приподнялась, смотрит на него как-то уж очень странно. Судя по всему, стояла глубокая ночь, но свет от уличного фонаря (Ирина не закрыла штору) хорошо освещал ее лицо. Она склонила голову и проговорила:

— Я знаю, ей пришлось поехать в Сирию, чтобы встретить свою любовь.

Теперь настала очередь Климова удивляться, хотя делать это он за последнее время как-то отвык.

— Ты читала мои мысли? — спросил он.

Ирина улыбнулась и продолжала:

— Такой долгий одинокий путь… Верхом, в телеге, пешком, под испепеляющим солнцем, под проливным дождем. Жить в палатке, спать на голой земле… А я села в самолет и вжик…

— Долгий одинокий путь, — повторил Климов и, привлекая к себе подругу, добавил: — Ложись, телепатка.

— Мы завтра пойдем гулять? — шепотом спросила Ирина, уютно устраиваясь в объятиях любовника. — Все втроем?

— Угу, — одними губами ответил Климов, — все втроем. — И подумал о холодной стали секиры, спрятанной под кроватью:

«Всякий подарок требует ответного достойного себя. Кому-кому, а уж тебе, Саша, об этом известно».

Впрочем, женщина, разметавшая волосы у него на груди, не знала, о чем он думал, просто потому, что спала.

Ирина и поверить не могла, что все так повернется. Она попыталась позвонить домой из Анадыря, хотя откладывала до самого отъезда: очень хотелось сразу со всем покончить, обойтись без выяснения отношений. Телефон не отвечал. Сверила время — с этими необъятными просторами Родины никогда не поймешь, еще рано или уже поздно, — получалось, что утро.

«Куда они оба подевались? — удивилась Ирина, а в следующую секунду встревожилась: — В воскресенье?.. У Славки уже каникулы…»

Подумала было дать телефонистке номер матери, но, посмотрев на часы, заставила себя умерить тревогу: лучше уж соседка, тетя Нюра. Последняя с присущей ей прямотой буквально огорошила Ирину:

— Сбежал твой-то… кавалер… А вот так в газетах прописали, про зеленого змия… Какого змея? Такого! Напился до чертиков, голый ускакал в одних портках. Типографию иху закрыли, вот он и напился… Да черт с ним, про Славку не беспокойся, я обед сварила на два дня, сегодня опять сделаю… Каждый день захожу, не волнуйся, приглядываю, как ты велела… Вчера уложила его, не переживай, у самой младшие внучата такие… А, приедешь, ну и хорошо… Не трать денег-то.

Последовав разумному совету, Ирина спохватилась, что не спросила добрую старушку, почему Славик не подходит к телефону, но решила, что звонить снова из-за этого не стоит, причина, скорее всего, самая банальная.

Долетели нормально, но едва успели получить вещи, начались чудеса. Никто их не встречал, хотя в этом-то как раз ничего неожиданного и не наблюдалось. Наглость хищников таксистов — чего уж тут необычного? Однако то, что добычу из зубов у матерых «акул капитализма», вертевших на пальцах ключи от «вольво» и «мерсов», вырвал какой-то серенький дедок в потертой кроличьей шапке, впечатляло. Саша и Ирина и сами не поняли, как оказались в тесном салоне работяги «запорожца», проворно вырулившего со стоянки и неторопливо потрусившего в струях автомобильного потока по направлению к столице.

Компанию им составила и Наталья, которую шебутной дедок затащил в свой автомобиль. «Мне же не по дороге!» — искренне удивилась она. «Умело ехать, да дворами, да в объезд, — приговаривал старичок. — Все доедем, не за тыщи-лимоны, а по-Божески». «Да вы меня просто похищаете!» — сдалась Наташа, устраиваясь на переднем сиденье и с удовольствием вытягивая длинные ноги.

Ехали не быстро — «добрые», как выражался водитель «запорожца», шестьдесят, хотя временами автомобильчик припускал и до девяносто. Но настоящее чудо произошло уже в городе: старик сделал крутой поворот, и машина, свернув во двор, заехала… в распахнутые двери металлического гаража, стоявшего торцом вплотную к бетонной стене.

Путешественники не успели ни удивиться, ни испугаться, как «запорожец», не сбавляя хода, проехал… сквозь стену, которой просто не оказалось, вернее, она была вырезана так, чтобы могла пройти машина.

— Вот это да! — хором выкрикнули пассажиры.

— Тут короче, — пояснил невозмутимый водитель. Он сумел так построить дальнейший маршрут, что, сделав крючок и удлинив тем самым для Натальи пребывание в салоне своего автомобиля минут на десять-пятнадцать, завез домой Ирину и ее кавалера. Таким образом, всем получилось по пути.

Дома удивил Славик, который, пристально посмотрев на Климова, повернулся к Ирине и спросил ее:

— Мам, а он Тот?

Что именно имел в виду мальчик, осталось непонятным, однако первая часть «саммита» мужчин прошла для Ирины нормально. Вторая, впрочем, тоже.

Засыпая на груди у Климова, она подумала: «Арлетт была счастлива, но так недолго. Почему?»

LXIX

Мечи обнажив, рыскают франки по городу,

Они никого не щадят, даже тех, кто молит

пощады…

Падал неверный народ под ударами их, как

Падают желуди с дуба гнилые, когда

Ветви его трясут…

Хроника Фульке Шартрского

В тот знаменательный день, когда Арлетт встретилась наконец-то со своей мечтой, юношей, семнадцать лет назад спасенным ею под Диррахием, двоюродным племянником барона де ла Тура, рыцарем из Нормандии Хьюго де Монтвиллем — так вот причудливо свились веревочки их судеб, — в тот же день произошла и еще одна (тайная на сей раз) встреча Боэмунда с королем нищих Тафюром. Никто не знал, о чем они говорили, но только вскоре князь Тарентский сказал товарищам, собравшимся на совет в шатре епископа Адемара, что, если они не дадут ему, сыну герцога Гвискарда обещание сделать Антиохию его владением, он и Танкред поднимут дружины и отправятся обратно в Италию.

Остальные вожди похода напомнили храброму крестоносцу о долге нести спасение христианам и освободить Гроб Господень из рук язычников, а заодно и о присяге, данной ими императору Алексею, согласно которой все завоеванные ими земли становились его собственностью. Особенно усердствовал граф Раймунд де Сен-Жилль, единственный из всех крестоносцев не принесший клятвы греческому базилевсу. Раймунд заменил ее обещанием не вредить императору ни делами, ни словами. Несмотря на столь условную присягу, убеленный сединами, покрытый шрамами, граф Тулузы и маркиз Прованса всегда отстаивал интересы Алексея, особенно когда они входили в явное противоречие с притязаниями жадного норманна.

Разозленный неуступчивостью товарищей, в очередной раз отказавших ему, Боэмунд сдержал обещание: его отряд и дружина Танкреда покинули лагерь. Турки, как это довольно часто случалось, заслышав о том, что опаснейший враг уходит, открыли Собачьи ворота и смело кинулись на франков. Завязалась битва. Боэмунд, забыв обиды, велел рыцарям поворачивать коней.

Вылазка защитников крепости успеха не имела. Однако по лагерю все более уверенно пополз слух о том, что в этой схватке погиб не кто иной, как сам «князь» Тафюр.

Король нищих исчез, однако в городе к жене одного богатого армянина, оружейника по имени Фируз, принявшего ислам, явился человек в длинном балахоне с капюшоном, скрывавшим лицо. Фируз не только не прогнал незнакомца, покушавшегося, как могло бы показаться сначала, на верность супруги, а, напротив, упал на колени и стал просить гостя простить его за неразумие. «Я прощу тебя, — сказал незнакомец. — Но ты должен помочь вернуть город тому, кому он по праву принадлежит — христианам». Целуя руку гостя, Фируз прошептал: «Я сделаю все, как ты велишь, только прости меня, Господи».

Фируз заснул счастливым, а утром решил, что все ему привиделось. Он едва не избил жену, решившую так коварно провести его, однако сомнения одолевали Фируза, и он не нашел ничего лучше, чем спросить совета у начальника. «Поди проспись, — закричал тот и ударил его палкой. — Нечего беседовать с духами!» — «Но это был не дух!» — возразил Фируз. «Ну что же, — засмеялся турок. — Тогда мне понятно, он пришел оценить прелести твоей жены. Любой, кто отведал их разок, вряд ли откажется нанести повторный визит, — он понимающе подмигнул Фирузу. — Я-то уж знаю, дружок, и поверь, не понаслышке».

Затем он прогнал Фируза. Тот вернулся домой и набросился на жену с кулаками. Однако в полночь к нему явился все тот же человек, который на сей раз не скрывал своего лица. Сомнений быть не могло: перед Фирузом предстал сам Христос. Наличие двух ангелов полностью устранили из души раскаявшегося грешника все сомнения. «Не вздумай обмануть меня! — пригрозил Иисус на прощание. — Или я жестоко покараю тебя и весь твой род!»

Следующей ночью Фируз начал действовать.

Господь не случайно остановил выбор именно на отступнике. Армянин начальствовал над башней Двух Сестер, находившейся на юго-западе Антиохии, как раз напротив выстроенной среди гор огромной деревянной башни Танкреда, дружина которого квартировала в полуразрушенном монастыре Святого Георгия.

Переговоры затягивались: Боэмунд не спешил, ожидая, когда у несговорчивых соперников сдадут нервишки. Время шло, и вот стало доподлинно известно, что передовые разъезды конницы Кербоги, три недели безуспешно осаждавшего захваченную лотарингцами Эдессу, находятся всего в двух трех дня пути от Антиохии и что силы атабека несметны; многие, не дожидаясь неминуемой смерти, оставили лагерь. Среди малодушных оказался даже зять Вильгельма Завоевателя Эстефан, граф де Блуа. В тот же вечер князь Тарента понял, что час его настал.

С маленьким отрядом менее чем в полсотни рыцарей и тремя сотнями пехоты он короткой, но черной сирийской июньской ночью, таясь не только от турок в цитадели на Сильфиусе, но и рядовых соратников (об экспедиции знали только руководители похода с зубовным скрежетом и множеством оговорок согласившиеся на предложение Боэмун-да), двинулся навстречу судьбе. Уже брезжил рассвет, когда отряд достиг цели. К Двум Сестрам подошла и часть дружинников Танкреда, остальным надлежало атаковать ворота, когда те распахнутся.

Отсюда с башни крестоносцы выглядели кучкой жалких, усталых бродяг. Фируз ужаснулся, он уже отрезал себе путь к отступлению, послал в заложники франкам сына, прикончил всех, кто мог помешать его планам, даже брата. Оружейник понял, сколь опрометчиво поступил, тем более что Господь уже несколько дней не давал о себе знать. Как могли эти люди захватить огромный город? К тому же среди них не было Боэмунда.

«А вдруг они просто прирежут меня и моих солдат, чтобы захватить провизию и вино, спрятанные в башне? Они ведь ужасно голодают!.. Не пускать их?.. Но утром все откроется, у меня две дюжины стражников, если дело не завершится нынче же, кто-нибудь из них все равно проболтается!»

— Микро франкос экоме![5] — крикнул Фируз собравшимся внизу крестоносцам. Испугавшись, что они не поняли его, он добавил, мешая язык ромеев и разговорную латынь: — Вас так мало… Где князь?! Где кир Боимон?!

Когда последний поприветствовал Фируза, тот осмелел и крикнул:

— Поднимайтесь!

Норманны приставили лестницу и дружно один за другим устремились наверх. Первым выпало идти Фульке де Шартру и Хьюго де Монтвиллю, следом двигался князь, потом остальные. Лестница, не выдержав тяжести, обломилась, когда маленький авангард крестоносцев во главе с командиром был уже наверху. Снизу раздались стоны и ругань упавших, прочие же, кто не надеясь, а кто и не дожидаясь очереди, раскручивали ременные и волосяные арканы с прикрепленными к их концам острозубыми якорями-кошками и карабкались по стене.

Те из защитников башни (главным образом армяне), кто знал о заговоре, с удовольствием вспарывали животы полусонным товарищам-туркам. Освободившись, они бросали крестоносцам веревки. Скоро все уже спускались вниз, в город, и бежали вдоль стены, стремясь к воротам, кто пешком, а кто и на приготовленных заранее лошадях (армяне и греки вместе с франками). Едва ли они встречали где-нибудь серьезное сопротивление.

Распахнулись ворота, защитники которых познали, сколь остро наточены клинки крестоносцев, сколь метки стрелы, пущенные из их самострелов и луков. Затрубили тут и там турьи рога, конные и пешие воины хлынули в город. Сама смерть пировала за столом с богобоязненными защитниками веры Христовой, не жалея, потчевала она их красным вином крови врагов, подавая на золоте плоть неверных.

Три дня и три ночи без устали резали франки язычников, едва успев запереть ворота перед конницей Кербоги. Еще через три дня долина Оронта зачернела от туч все пребывавших турецких полчищ. Осаждавшие город превратились в осажденных в нем.

Но Хьюго и Арлетт мало волновало это, они правили свадьбу; сам Боэмунд, будущий князь Антиохийский, был на ней посаженым отцом, епископ Адемар венчал молодых, а брат Хьюго Тибальд, монах-крестоносец, помогал ему.

Едва кровь, пролитая победителями на древние улицы, успела высохнуть, как полилась другая. Несмотря на все старания, взять внутреннюю цитатель Боэмунду не удавалось, сын Аги-Азьяна надежно затворился там с несколькими сотнями турок, и выбить его оттуда в условиях, когда город плотно обложили войска неприятеля, возможным не представлялось. Напротив, цитадель служила постоянным источником напряжения для франков, которые вынуждены были всякий раз отражать энергичные вылазки, так как турки в крепости имели сношения с внешним миром, благодаря чему для гарнизона цитадели постоянно существовала возможность принимать подкрепления и получать сколько угодно провианта и оружия. Правда, наследника Аги-Азьяна Кербога предусмотрительно удалил из крепости вместе с его людьми, заменив их своими, под командованием Ахмета ибн-Мервана, хотя подобная перестановка на самочувствии франков решительно никак не отразилась.

Турки внутри цитадели ели досыта и пили допьяна, чего нельзя сказать о крестоносцах, которые, претерпев столь длительные мучения и такой голод, что часть из них не смогла удержаться от каннибализма, напрасно рассчитывали на богатство закромов Антиохии. Еды и питья нашлось куда меньше, чем мечталось. Воинство Христово вновь оказалось под угрозой голодной смерти и, ко всему прочему, было принуждено отражать постоянные атаки турок из цитадели и с внешней стороны стен.

Аги-Азьян погиб, пытаясь бежать во время ночного штурма, когда Боэмунд трубил в рог на башне Двух Сестер, подаренной ему Фирузом. Армяне-лесорубы преподнесли князю голову, саблю и богатую перевязь всесильного эмира, каждый из предметов обошелся победителю в шестьдесят золотых[6]. Теперь на эту колоссальную для простого человека сумму в городе можно было купить шестьдесят фунтов испеченного хлеба, или три десятка яиц, или четырех кур. Становилось ясно, что скоро не останется ничего, что можно будет употребить в пищу, ибо бедные крестоносцы, не имея денег, уже питались листвой, корой деревьев, жарили на кострах вымоченные и отбитые куски шкур свиней и вьючных животных.

Горы трупов, быстро разлагаясь в лучах жаркого солнца, наполняли улицы ужасным смрадом, становились причиной болезней, косивших франков куда беспощаднее, чем враги, которые, несмотря на частые вылазки, не могли достичь значительного успеха, так как извечные соперники Боэмунд и Раймунд объединились, их стараниями вскоре выросла высокая стена, отделившая крепость от города. Кроме того, князь Тарентский велел своим людям согнать уцелевших жителей на разрушение их же собственных домов, расположенных у стен города. Таким образом, даже сумев проникнуть внутрь Антиохии, турки Кербоги оказались бы в значительной степени лишенными возможности маневрировать и не достигли бы эффекта внезапности, руины изрядным образом затрудняли проникновение в центральную часть города, где и находились основные силы осажденных.

Кербога, убедившись, что крестоносцы не представляют легкой добычи, и зная сложившуюся в городе ситуацию, решил подождать, пока плод дозреет и свалится в руки. Франки же, угнетенные голодом и болезнями, ждать не могли. Иные из них обращались в бегство, спускаясь со стен на веревках (кому-то везло, другие попадали в руки турок), кто-то впадал в уныние и молился, но основное войско сохраняло присутствие духа, даже юноши за годы похода научились многому, превратившись в мужчин.

Хьюго и Арлетт не расставались: днем, когда людям Боэмунда выпадал жребий патрулировать стену, рыжекудрая амазонка облачалась в доспехи, надевала на голову легкий шлем и частенько, бывало, сражалась рядом с возлюбленным супругом. Ей уже скоро должно было исполниться тридцать семь, но разрушительная работа, которую ведет неустанное время над кожей лица, сплетая на ней паутинки морщинок, едва лишь делалась заметной, волосы оставались все еще пышными, улыбка белозубой.

Лишения осаждающих, по счастью, почти не коснулись ее: князь отрядил посольство в Киликию с целью добычи провианта и лошадей, и Арлетт попала в число тех, кому выпала честь отправиться с миссией.

Женщина все же похудела на пять-шесть фунтов, что только шло ей. В воинском облачении она продолжала напоминать мальчишку-оруженосца, того Гвильямино, который много лет назад без страха смотрел в глаза великому герцогу Роберту в малом зале его салернского дворца, и так же, как тот мальчишка давным-давно в родной Апулии, продолжала метко стрелять из арбалета, заслуживая похвалы взрослых воинов, восхищение и зависть молодых людей (не все поначалу знали, что имеют дело с женщиной).

Молодожены были счастливы, хотя медовый месяц выдался у них не спокойный, даже и после захода солнца они не всегда принадлежали друг другу (случались ведь и ночные дозоры); но оставшись вдвоем, предавались любви без удержу, меры и стеснения. Они заняли часть дома богатого горожанина, которого по ошибке (он принадлежал к активным сторонникам франков) победители зарезали вместе с семьей и большей частью слуг. Едва выбросив истерзанные трупы несчастных из окон, новые хозяева кинулись на кровать прямо в окровавленных доспехах и, только вволю насытившись друг другом, позволили слуге Хьюго и служанке Арлетт раздеть их.

Они долго мечтали о ночи без тревог, и она наступила. Молодожены лежали рядом просто так, наслаждаясь покоем. Они не всегда знали, явь или сон то, что их окружает. Одно облачко зависло на горизонте, крошечное на фоне бескрайнего небосклона их счастья, незначительное облачко, но… черное и зловещее.

Казалось, только Арлетт замечала его. Хьюго, получивший кличку Хромой (одну ногу он все-таки сломал), впрочем, иные небезосновательно прозывали его Хью Счастливым (прыгая с такой стены, впору и шею было свернуть), куда в большей мере оправдывал последнее прозвище. Но сегодня и он не мог не заметить, как, подумав о чем-то, свела брови его возлюбленная.

— Что беспокоит тебя? — спросил он.

— Помнишь гостей на свадьбе?

— Помню… — не вполне уверенно проговорил Хьюго. На пиру присутствовало немало народу, как знатного люда, так и разного рода отребья.

Увидев затруднения супруга, Арлетт сделала подсказку:

— Один нищий, что подполз к нашему столу, ты еще дал ему немного серебра, и он так благодарил… Мне даже стало не по себе…

Ничего странного в том, что облагодетельствованный раб не видит для себя большего счастья, чем целовать след господина, нет, и все же… В поведении нищего присутствовало нечто пугающее, особенно настораживали слова, которые он бормотал не на латыни или греческом, а на неизвестном языке, не похожем ни на речь турок, ни сирийцев, ни армян.

— Забудь о нем, любимая, — произнес Хьюго едва ли не с усмешкой. — Он получил свое и больше не появится, возможно, его даже и нет на свете. Вчера, ты не была с нами, господин велел перебить все это отребье. Представляешь? Мерзавцы удумали открыть ворота! Смерти мало для таких! Мы убили многих, сам я, думаю, зарубил не меньше десяти, а уж скольких передавил копытами мой Единорог, и не сосчитать. Потом мы спешились и добивали их в закоулках, куда они пытались спрятаться. Того, который так напугал тебя, я не видел, но их были тысячи, кто-нибудь, наверное, убил его, не беспокойся. Может быть, он еще попадется мне, тогда я принесу тебе его голову, хорошо?

Арлетт улыбнулась:

— Хорошо… Только мне кажется, что он жив и… он проклинал нас, когда бормотал те слова, это было какое-то заклинание…

— Чушь! — рассмеялся Хьюго. — Один рыцарь научил меня контрзаклинанию, оно помогает против всех заговоров, я тебя тоже научу. Я был еще молод, приехал как-то посмотреть Рим. Отправился на торговую площадь вместе с одним рыцарем из Шартреза, который жил в той же гостинице, что и я. Наш Монтвилль дыра по сравнению с Руаном, а тут Рим! Это теперь я знаю, что и он деревня рядом с Бизантиумом, но тогда-то я нигде еще не бывал, это уж потом к герцогу вашему нанялся… Что-то нашло на меня под Диррахиумом, все вдруг побежали от ватрангов… Меня какая-то волна захлестнула… Если бы не ты… Я искал тебя… — Хьюго потянулся к возлюбленной, но та сделала запрещающий жест и проговорила:

— Сначала расскажи, я так люблю, когда ты рассказываешь. Нам ведь некуда спешить, правда?

Хьюго кивнул и продолжал:

— Того рыцаря звали Генрих, он был старше меня и уже много где побывал. Так вот, пошли мы с ним по городу, поглазеть, то да се…

— Служаночек посмазливее присмотреть?! — раздула ноздри Арлетт. (Теперь она узнала, что такое ревность). Тридцатисемилетняя уроженка Белого Утеса не ждала услышать, будто бы ее возлюбленный никогда не то что не знал, знать не хотел других женщин, но теперь он просто обязан был забыть о них навсегда. По лицу супруга Арлетт поняла, что именно так дело и обстоит. — Ладноладно, — улыбнулась она лукаво, — я не сержусь.

— Да я тогда и не думал ни о каких женщинах, — искренне удивился Хьюго. — Просто пошли посмотреть… Спасибо Генриху, а то бы я заблудился там… В общем, пришли мы на какой-то рынок, идем, теснотища такая! Никогда ничего подобного не видел, там даже благородный рыцарь не зевай — затолкают. Вот один какой-то тип, я даже и не понял кто, — все время боялся, как бы мне Генриха не потерять, — так вот, пихнули меня, я на лавочку кому-то упал, все обрушилось, хозяин начал на меня орать, кулачищами машет, слюной брызжет. Я его послал к дьяволу, а другой, постарше, подскочил — их вообще много собралось, все орут — и начал что-то бормотать, я понял — порчу хочет на меня возвести, глаза закрыл, пальцы скрестил, слышу, он все бормочет, я ничего не понимаю — еврей какой-то, а то, может, и хуже кто…

Вдруг бормотание прекратилось, и вообще весь галдеж как будто срезало, тихо стало. Я открыл глаза — еврей лежит, а голова в стороне. Смотрю, Генрих меч вытирает. Пока суть да дело, он меня за руку схватил и говорит: «Бежим, а то опомнятся!» Ну, мы и смылись… — Хьюго сделал паузу и закончил, точно добрый сказочник, моралью: — С тех пор понял я: не бойся колдуна, бери меч и вали ему голову на сторону, лучше доброго клинка только добрый топор, — он по-мальчишески засмеялся, — я, как ты знаешь, больше секирой люблю рубить… — Он вдруг сделался серьезен и, глядя на Арлетт, очень внимательно и немного торжественно проговорил: — Еще дал я клятву: если родится у меня сын, назову Генрихом, потому что спас мне тот рыцарь из Шартреза, может, больше, чем жизнь, душу… Знаю я, если бы не Генрих, не встретил бы я тебя, а раз Господь спас меня уже трижды и дат мне тебя, то хочет он, чтобы мы были с тобой счастливы.

— А мы и счастливы, разве не так, Хьюго?

— Да, любимая, мы счастливы…

Они потянулись друг к другу, чтобы только под утро разжать жаркие объятия и обессиленным провалиться в освежающую прохладу крепкого, как доброе старое сирийское вино, сна.

«Не бойся колдуна, бери меч и вали ему голову на сторону, лучше доброго клинка только добрый топор!» Это было последнее, что пришло на ум Арлетт, теперь она не сомневалась, что именно так и надо делать.

LXX

Счастлив тот, кому мало надо, всегда выигрывает тот, кто умеет довольствоваться немногим. Тот, кто сказал, что бедняк, обнаруживший за подкладкой единственного выходного кафтана забытый медный грош, куда счастливее богача, заработавшего очередной миллион, наверное, убедился в правоте этих слов на собственном опыте.

День уже полностью вступил в свои права, когда все трое вышли на улицу и, меся сапогами грязную снежную кашу, побрели, как говорится в русских сказках, куда глаза глядят.

Славик был сам по себе, он по временам то удалялся от взрослых, то снова приближался. Когда сын в очередной раз отстал, Ирина спросила Климова:

— Тебе хорошо со мной?

Он понял, что Ирина этим не ограничится, но отвечать следовало немедленно, что он и сделал:

— Лучше не бывает.

— А с ней… — женщина запнулась, ощутив сухость во рту (наверное, слишком много сладкого съела за завтраком), но все-таки продолжала: — С ней тебе было хорошо?

— С кем? — попробовал отшутиться Климов, но, перехватив серьезный взгляд Ирины, потупился. Он немного помолчал, а потом проговорил: — Я уже сказал тебе, что все это было в другой жизни. Я лично в переселение душ не верю, хотя сейчас модно рассуждать об этом. Приятно думать, что у тебя есть еще несколько попыток, никого не заботит, что в другой жизни, если таковая есть, ты становишься кем-то иным, так что тебе нынешнему, грубо говоря, нет никакого дела до своей прежней ипостаси. Считай, что мне повезло, и я, как выражалась наша добрая мамочка Ринэна, гуляя путями духов, набрел на еще одну тропинку, по которой вот и иду теперь с тобой… — Он улыбнулся и неожиданно для подруги спросил: — Если я не ошибаюсь, здесь недалеко зоопарк? Он работает? Может, отведем Славика? Кстати, а где он?

Ирина встрепенулась.

— Славик, Славка! Ты где? — Она обернулась и увидела, что сын семенит позади, погруженный в себя. — Хочешь в зоопарк?

— Он закрыт на реконструкцию, — сообщило дитя. — К тому же я не люблю смотреть на волков в клетках, а вот настоящий волк — дело другое… Ты видел настоящих волков, дядя Саша? — обратился мальчик к Климову, делая ударение на первом слоге в слове «волков», и раньше чем Александр смог ответить, Ирина одернула сына:

— Не волков, а волков, вол-ков.

— Хорошо, — покорно согласился Славик, — волков. Ты их видел?

Климов кивнул:

— Да.

— Тебе повезло, — вздохнул мальчик и, оставив взрослых позади, зашагал вперед.

Ирина и Климов некоторое время шли молча, потом она спросила:

— Он странный, правда?

— Хороший пацан, — пожал плечами Саша, — живет в своих мечтах. Ты говорила, что учится он неплохо, значит, обязанности выполняет, а уж странный не странный, это его дело…

Такой подход к воспитанию детей не мог не удивить Ирину.

— Как это — его дело? — спросила она. — Он же маленький.

— Ну и что?

— Ну… Ну, это же не вполне нормально, — начала Ирина, но слово «ненормально» не понравилось ей, и она нашла другое: — Это же довольно необычно для его возраста, я имею в виду такую самопогруженность и… и… все его фантазии… Воображает себя потомком Эйрика Бесстрашного или кого-то там еще…

— Эйрика? — точно эхом, донесся ответ Саши.

— Нуда… Мне говорят, что его испортили.

— Что-что-что? — Климов наморщил лоб. — То есть как это испортили?

— Ну… навели порчу, не прикидывайся, что ты не понимаешь, что это такое, — нахмурилась Ира.

— Чушь, — усмехнулся Саша. — У меня в детстве тоже хватало бредовых фантазий, а с годами я на собственной шкуре убедился, что бред и реальность порой отличаются друг от друга не больше, чем Южный полюс от Северного.

Как всякая женщина, Ирина не стала мешать любовнику выстраивать собственную философскую теорию относительности. Оставив ему космос, она поинтересовалась исключительно вопросами приземленного характера.

— Ты такой спец в воспитании детей, у тебя, наверное, семеро по лавкам… было в той жизни, — съязвила Ирина.

Климов рассмеялся.

— Да, — сказал он, становясь подчеркнуто серьезным, — ты почти угадала, у меня по лавкам шестеро, а седьмой… седьмой должен был родиться, когда я… хм… — Саша указал пальцем куда-то вверх, — когда я отправился путями духов.

— Все шутишь…

— А ты все серьезно. Я же говорил тебе, что у меня никого нет. Была когда-то жена, еще кот Сидор, здоровенная наглая тварь, потом крысевич прижился, я ему кличку дал Барбиканыч, он повадился со мной допавловскими стольниками да полтинниками за жратву рассчитываться, потом у него бабки кончились, так он со всего дома мне старые грязные носки таскать начал, а однажды пятерку зелени приволок… — Климов вдруг нахмурился: — Я даже помню, что купил на нее: колбасы, батон хлеба и бутылку чего-то коньякообразного… В тот день как раз Лешку убили у меня в квартире, я вернулся поздно, думал, спит — он у меня прятался, — но его все равно нашли…

— Кто? — не поняла Ирина.

— Да так… Мужик один, я все время думаю: видел я его или он мне приснился… Не могу забыть… — Климов вдруг замолчал, сам подивившись мысли, пришедшей ему в голову. — Мне… мне не хватает его, что ли… не знаю, как и выразить это.

— Ты имеешь в виду друга? — спросила Ира совершенно искренне. — Лешу, да?

Александр как-то очень уж горько усмехнулся, отчего Ирина почувствовала себя неловко. Получилось, что она ляпнула глупость. Как же просто было в яранге у Ринэны. Однако Климов, заметив смущение подруги, поспешил развеять его.

— Да я и сам не могу понять, — проговорил он негромко, словно и вправду не верил словам, которые собирался сказать. — Такое ощущение, что тот мужик был самым близким мне человеком. Он должен был убить и меня, но мне повезло больше… или меньше, нет, все-таки мне повезло, а ему нет. Я встретил тебя, это, наверное, и есть то, чего я ждал… Ты дала мне покой, ни на что другое у меня уже не осталось сил. Он направил на меня пистолет и сказал… — Климов старательно избегал упоминаний об Инге, но Ирина понимала, что волчица была рядом со своим волком. Понимала и молчала, чувствуя некоторую обиду. Но за что? За то, что та была иной?

Саша продолжал:

— Он назвал себя чем-то вроде творца смерти, своеобразным Богом наоборот… Я простил его, а вот их нет, — неожиданно добавил он. — И они получили свое. Я поклялся, что так будет, и все исполнилось…

Женщина встрепенулась, ей вспомнился заголовок из газеты, которую читал их сосед в самолете. В статье шла речь о загадочном убийстве участкового милиционера.

— Что ты имеешь в виду? — нахмурилась Ирина.

— Только то, что приятно, когда не приходится слишком долго ждать осуществления мечты, — ответил Климов и, не дав подруге раскрыть рта для следующего вопроса, продолжал: — Я говорю тебе все это только потому, что ты была со мной у Ринэны, а значит, хлебнула моего сумасшествия, никому другому я не сказал бы ничего подобного, даже старому другу…

Стало очень грустно.

— Давай возьмем Славика и поедем к бабушке в Кашин, — предложила Ирина.

— А давай потом поедем, — раздалось откуда-то сбоку и сзади.

Любовники поняли, что, заболтавшись, совершенно забыли о мальчике, который в течение какого-то времени шел рядом и прислушивался к беседе старших.

— Кто тебе разрешил вмешиваться в разговор взрослых? — строго спросила Ирина. — Как решу, так и будет.

Славик, почувствовав, что запахло жареным, почел за благо держать дистанцию и тихонечко ретировался.

— Ну зачем ты так? — спросил Климов. — Может, сводить его в «Макдональдс»? Ему, наверное, скучновато так гулять?

Ирина, уже пожалевшая о своей резкости, для виду немного поупрямилась, но согласилась. Замену поездки в Кашин походом в «Макдональдс» Славик воспринял с энтузиазмом. Так гулявшие обрели цель, прекратив хаотичное блуждание по иссеченным бесчисленными переулками окрестностям Тишинской площади.

LXXI

Если бы господин Шаркунов умел задумываться над вещами абстрактными, не относившимися к делам, которыми он занимался, то с полным правом мог бы произнести французское déjà vu[7], так как подобный разговор с начальником своего «маленького гестапо» господином Крымовым имел совсем недавно. То же самое мог бы сказать и последний, если бы, конечно, знал по-французски еще что-то, кроме pardon и merci beaucoup.

— Как же это так, Андрей Александрович, — проговорил Шаркунов, — как же это так все у нас получается? Ей-ей, незадача. Чушь какая-то.

Крымов нехотя проговорил:

— Кто-то целенаправленно работает против нас, Борис Николаевич. Я уже докладывал вам, мои ребята после все обследовали в том дворе, гараж там железный специально поставили и дыру в заборе проделали, готовились заранее, чтобы «хвосты» обрубать…

Президент «Исполина» в нетерпении затряс головой:

— «После» — замечательное слово, дорогой мой Андрей Александрович, беда лишь в том, что не до, а именно после. Наша знаменитая русская привычка: крепки мы задним умом.

Начальник «маленького гестапо», с трудом сдерживая негодование, не дав шефу договорить, выпалил:

— Мне что же, прикажете на каждом километре по человеку поставить?! В Москве, наверное, миллион дворов, армия потребуется…

Шаркунов поднял ладонь, как бы защищаясь. Довод помощника выглядел вполне убедительно, но — Боже мой! — до чего это раздражало.

— Ладно-ладно, Андрей Александрович, — проговорил он примирительным тоном, — не сердись, просто… просто не нравится мне все это дело…

— Мне и самому не нравится, — угрюмо согласился главный «гестаповец».

— Олеандров? — спросил напрямик президент «Исполина».

— Не думаю, — нехотя проговорил Крымов. — Тут работали лихие мастера. Гараж поставили какие-то никому не известные типы прямо перед прилетом самолета в Домодедово, лихо и оперативно. Никто из автовладельцев ничего толком сказать не может, описание лиц, производивших работы, даются разные, иногда противоположные. Кто-то говорит, что видел документы, якобы позволявшие устанавливать гараж…

— Так-так-так… — оживился президент «Исполина», но «огонь» его, не успев разгореться, тут же и поугас.

— Это ничего не дало, — невесело продолжал Крымов. — Никто точно не мог сказать, что за фирма, название напоминает что-то вроде «харлан» или «хайланд»…

— Шарп?! — сузил глаза Борис Николаевич, подаваясь вперед всем телом. — Проверяли?

— Проверили, но среди множества фирм, к которым имеет отношение господин Шарп, нет ни одной с похожим названием. — Предвосхищая следующий вопрос начальника, шеф «маленького гестапо» продолжал: — Слежку за двором установили, но никто, конечно, за гаражом не явился…

Надеяться, что авторы трюка столь глупы и жадны, чтобы попытаться забрать имущество, цена которому в подобной игре копейка, было бы неуважением к хитрому и наглому противнику. И все-таки если не Олеандров с его неуемной страстью к мистике, если не он, надеющийся с помощью сверхъестественных сил устроить свой зад на самом главном начальственном кресле страны, то кто?! ФСБ, органы внутренних дел, то есть само государство? Нет, им незачем таиться, они стали бы действовать открыто. Тогда кто же?

Крымов нервно дернулся и оскалил зубы:

— Чертовщина какая-то, да и только. Ничего нельзя выяснить, кто-то все время идет на шаг впереди.

«Да кто же это, а? — с досадой спросил себя Шаркунов. — Кто, черт его возьми!»

— Усильте слежку за Шарпом, — проговорил он твердо. Крымов молча кивнул, а начальник закончил: — И за Олеандровым также. Не нравится мне он, очень не нравится. Что с Важновым?

— Важнов, Игорь Владимирович, тысяча пятьдесят второго года рождения, — начал шеф «маленького гестапо» и, пристально посмотрев на хозяина кабинета, продолжал: — Пропал без вести два года назад.

— Как это?.. — растерявшись от неожиданности, выпалил Шаркунов.

— Просто. Он был не вполне здоров, наблюдался у психиатров. Однажды он ушел из дома и не вернулся. Его портрет даже показывали по московскому телевидению…

— Вы видели его?! — выпалил Борис Николаевич, не дождавшись, когда собеседник закончит фразу.

— Да, портретное сходство очень велико, насколько я могу судить. Впрочем, полюбуйтесь сами.

С этими словами Андрей Александрович раскрыл папку, лежавшую перед ним на столе, и, вынув оттуда фотографию, протянул ее Шаркунову. Портретное сходство? Fly нет, на Бориса Николаевича смотрел не кто иной, как сам Игорь Владимирович Важнов, помощник консультанта или, если угодно, магистра Сангвинолентиуса, Игнифериус и… правая рука Олеандрова, а теперь еще и тяжелобольной псих, потерянный родственниками.

— У него кто-нибудь есть?

— Да, — ответил Крымов. — Есть мать, тоже не вполне нормальный человек, еще сестра…

— Сумасшедшая?! — спросил Шаркунов таким тоном, будто хотел сказать: «Опять ты, Крымов, облажался!»

— Нет, — поспешил оправдаться Андрей Александрович. — Вменяемая.

— Живет вместе с матерью?.. Понятно. Своей семьи нет, так. Детей?.. Тоже нет… — Борис Николаевич кивнул и спросил: — Бедно живут?

— Да.

— Хорошо. Надо оказать разовую помощь, и… расспросите обо всем как следует. Можете идти.

Небрежный, едва ли не презрительный тон заставил Крымова побледнеть. Поборов приступ бессильной ярости, закусив губу, начальник «маленького гестапо» кивнул и, поднявшись, молча покинул кабинет босса.

LXXII

Седовласый красавец, благородство черт которого не испортили ни болезни, ни годы (скоро шестьдесят), ни тяготы походов, а стан остался строен, пребывал в дурном расположении духа. Шутка ли сказать, он, Раймунд де Сен-Жилль, граф Тулузы и маркиз Прованса, богатейших областей французского королевства, продал некоторые из замков, заложил земли, собрал могучее войско и повел его за тысячи миль, чтобы освободить Гроб Господень, а теперь везде и всюду должен терпеть этого выскочку, лангобардского князька из окраинных итальянских владений норманнов, нищего побирушку, который вкупе с племянничком едва сумел собрать дружину по численности, достойную второстепенного гасконского барона.

Норманны. Норманны. Норманны. У них, как говорят, гордый взгляд и живой ум; норманн быстро хватается за меч, он приобретает только с тем, чтобы немедленно начать расточать добытое, он воин, солдат удачи, под стать предку своему — морскому разбойнику. Провансальцы, напротив, живут сиро, ревностно приобретают, они трудолюбивы, но менее воинственны. К тому же южане проникнуты верою в Господа и склонны к мистическим откровениям, что, как и у большинства французов, у норманнов вызывает подчас откровенные насмешки.

Не раз и не два доносились до ушей Раймунда де Сен-Жилля такие речи. Пусть болтают нищие северяне, завидуя рачительным сыновьям юга. А скажите-ка, кто из франков, взявших крест, самый богатый и знатный родом? Граф Эстефан де Блуа? Дела зятя покойного Вильгельма Завоевателя, и верно, в порядке, ему в отличие от большинства крестоносцев и дома было не плохо, никуда бы он не поехал, если бы не Адель; с такой женой не поспоришь, один брат — король Англии, другой — герцог Нормандии.

Старший, Роберт, и верно, мот, заложил герцогство младшему, Вильгельму Руфусу, чтобы набрать для похода дружину, достойную титула.

Хьюго Вермандуа, или Хью Великий, как он сам себя называет, принадлежит к едва ли не самому знатному роду, как же, брат — король Франции. Все бы хорошо, да вот беда: казна пуста, как карман нищего перед ярмаркой.

Роберт Фландрский? Да, войско у него ладное, все бойцы как на подбор, но невелика дружина, да и сам граф ничем особенно до похода не отличился. Годфрид Лотарингский только именем герцог, братья его, Эустасий и Бальдуин, — мелюзга, последнему, если бы не поход, — прямая дорога в монахи. Бальдуин, однако, шустрый паренек, под шумок оттяпал богатый город, теперь ни больше ни меньше граф Эдесский.

Вот вроде и все… все, о ком стоит вспоминать… Хотя… Боэмунд! Проклятый Боэмунд и его племянник, мальчишка Танкред! Норманны, опять норманны! Куда ни повернись — они. Нет, герцог Нормандии Роберт по большому счету никому не конкурент, ему все равно, где мечом махать, свистни, где дерутся, — враз прибежит. А вот Боэмунд!.. Нашел способ, взял город, теперь попробуй откажи ему, в князья Антиохийские метит, никак не меньше!

— Чертов Боэмунд! — вскричал Сен-Жилль и, хлопнув в ладоши, крикнул: — Ну где все? Вина подать! — Увидев, как сидевший рядом с ним любимый ученый хронист склонил голову под взглядом господина, он немного успокоился. — Давай выпьем, Раймунд, — сказал он, — древние, я слыхал, говорили, что в вине истина, так познаем же ее.

Когда слуга принес вина и сыра, граф и историограф выпили, последний, принеся извинения господину, попросил разрешения высказать свое мнение. Оно было таково:

— Своим успехом норманн обязан Тафюру, королю нечисти, князю мрази.

— Я слышал об этом, — кивнув, ответил Сен-Жилль. — Боэмунд готов пойти на союз хоть с дьяволом, чтобы добиться своего. Однако ловко он все проделал, ловко.

Все считали, что Фйруз согласился открыть ворота, будучи подкупленный Тафюром. О видениях, посещавших оружейника, слышали многие, но мало кто верил в искренность недавнего отступника. Так же думал и граф.

— Не могу поверить, чтобы Господь мог явиться отступнику, тут что-то нечисто, — сказал он и спросил: — Хм… а что же Тафюр, поговаривали, будто он исчез?

Сен-Жилль внимательно посмотрел на Раймунда, который, опустив глаза, произнес:

— Тафюр появляется и исчезает там, где хочет, и тогда, когда хочет. Однако думаю, что тот, кто очень пожелает, сможет найти его.

— Благородный рыцарь не станет общаться с бродягой! — надменно скривив губы, вскричал граф. — Не думаешь ли ты, что мне нужен этот король сволочи?!

Историограф прижал руку к груди, всем видом показывая, что у него и в мыслях не бывало предположить, что господин может нуждаться в услугах столь низкого человека.

— Упаси меня Господь, мессир, даже подумать такое! — с пафосом воскликнул Раймунд. — Но да позволит мне мой господин высказать мнение…

Сен-Жилль нахмурился, в чем, в чем, а в уме и дальновидности д’Агилеру не откажешь: он везде ходит, беседует с людьми, старается собрать как можно больше всякой всячины для своей хроники, мечтает обессмертить имя господина… Конечно, а как же иначе он сам сумеет войти в историю?

— Говори, — бросил граф.

Хронист почтительно склонил голову, как делал всегда, когда обращался к господину.

— Мессир, — проговорил Раймунд, — ходят слухи, и многие из них не столь уж беспочвенны… Говорят, что Тафюр — не простолюдин…

Сен-Жилль расхохотался.

— Это и есть твое мнение? Ну и новость! Всем известно, что он князь, даже король! Чем пересказывать досужую болтовню сброда, лучше бы… лучше бы… — Историограф так и не узнал пожелания господина. — Хорошо, я полагаю, у тебя имеются проверенные сведения… Продолжай!

— Мессир, у меня, и верно, есть подтверждения тому, что Тафюр — испанский дворянин, в рыцари его посвятил сам Альфонсо, король Кастильский.

— Альфонсо, ты говоришь? Это интересно, я знал его, добрый рыцарь! Он не мог дать дворянское звание кому попало.

— Тафюр сражался под Бадахосом и угодил в плен к маврам Юсуфа ибн-Тасуфина.

— Каково же его настоящее имя? — спросил граф.

Раймунд покачал головой.

— Этого он не открывает никому, мессир, — хронист сделал паузу, поднял глаза. Встретив заинтересованный взгляд господина, он закончил: — Как мне доподлинно известно, человек этот, подвергшийся в плену многим бесчестьям, которые сотворили над ним сарацины, поклялся мстить им и обрести вновь свое имя лишь перед Гробом Господним. Тут, кроме всего прочего, кроется причина того, что Тафюр никому не показывает лица. Он сделает это не раньше, чем наше богоспасаемое воинство освободит город Господа от мерзких язычников.

Граф не сразу нашелся что ответить.

— Что ж, — произнес он, наконец, — тогда дело другое, — и спросил: — Так ты говоришь, что он может быть мне полезен?

— Да, — смиренно потупив глаза, проговорил историограф.

— Но как же найти его? — с нетерпением спросил Сен-Жилль. — Говорят, он неуловим, даже его сбр… его люди не всегда знают, где он находится!

Все так же опустив очи долу, Раймунд произнес:

— Есть среди них и такие, которые знают это наверное.

— Ну так отыщи их! — Граф возвысил голос: — Найди и приведи его ко мне… Но смотри, если что не так! Тогда ты ответишь мне за все! Иди же. и чтобы Тафюр был здесь!

Хронист поднялся.

— Угодно ли вашей светлости говорить с Тафю-ром немедленно? — спросил он.

— Что?!

— Он здесь и ждет, — тихо проговорил Раймунд.

Удача наконец-то поворачивалась к графу Тулузскому лицом, теперь, если все правда, он сумеет заткнуть за пояс выскочку Боэмунда.

Загадочный Тафюр, кем бы он ни был на самом деле, оказался весьма интересной личностью. По языку граф скорее опознал бы в госте лангобарда[8], однако Тафюр неплохо изъяснялся и на провансальском диалекте. Вскоре, впрочем, собеседники перешли на вульгарную латынь, принятую в Арагоне, язык, на котором говорила жена маркиза Прованса.

— И ты уверяешь меня, что к этому человеку является сам апостол Андрей? — не вполне еще доверяя услышанному, переспросил граф. Получалось, что загадочный князь мрази знает, что творится в лагере провансальцев лучше, чем сам их господин. — И он всего лишь простой крестьянин, бедняк?

— Точно так, мессир.

— Ты знал об этом? — несколько задетый граф обратился с вопросом к хронисту. Тот кивнул. Сен-Жилль почувствовал раздражение. — И ты молчал?

Раймунд приложил руку к груди.

— Я дал себе немного времени все проверить, — сказал он. — Теперь я знаю, что он говорит правду, а прежде я не решался доложить вашей светлости, дабы не ввести вас в заблуждение.

Граф кивнул и вновь обратился к Тафюру:

— Правда ли, что апостол Андрей сказал этому человеку о копье?

Тафюр ответил твердо, хотя и весьма неожиданно:

— Это должно быть правдой.

— Объясни, — коротко приказал граф, который все время беседы испытывал неловкость, стараясь никак не титуловать собеседника при обращении. Тот, впрочем, не настаивал на том, чтобы к нему адресовались, как к высокородному рыцарю. Войдя в покои графа, он сказал просто: «Можешь называть меня, как и все, князем или королем, — и, сделав довольно длинную паузу, добавил: — Сволочи». Еще немного раздражало Сен-Жилля то, что лицо гостя скрывалось под материей башлыка, оставлявшего лишь небольшую щель для глаз.

— Петр Бартоломеус, так зовут этого простолюдина, — начал Тафюр. — Человек он ленивый и нерадивый, за что прежний хозяин не раз бивал его, но нынешнему Гвилльому-Петру он по душе. Однако сам Бартоломеус участью своей не доволен. Впрочем, нам важно другое: как раз после Рождества в прошлом году, когда случилось землетрясение и в небе было сияние в форме креста, как раз перед тем, как Роберт Фландрский и Боэмунд… — гость осекся, увидев, как собеседник поджал губы, но продолжал: — Когда была обращена в бегство дамасская армия, Петру явился апостол Андрей, он рассказал крестьянину о копье, которым римлянин

Лонгиний пробод ил бедро Спасителя, когда тот окончил на кресте страдания за род человеческий… Как утверждает Бартоломеус, святой сказал ему, что копье закопано под алтарем в соборе Святого Петра здесь, в Антиохии. — Тафюр сделал паузу и, видя, что хозяин с нетерпением ждет продолжения, не стал томить его: — Позже, уже перед Пасхой, в канун Вербного воскресенья, Андрей вновь посетил Петра, последний собирался отплыть с хозяином на Кипр, с тем чтобы добыть провизию. Святой отругал Петра за нерешительность…

— И верно, отчего он не пришел ко мне? — вставил граф.

— Петр опасался, что его поднимут на смех и, чего доброго, побьют, если он попытается искать внимания твоей светлости. Потом он все же уехал на Кипр и появился здесь сразу же после того, как город был захвачен…

Граф не слушал последних слов гостя, перед глазами его вставала картина: он, Раймунд де Сен-Жилль, — обладатель священной реликвии. Пусть попробуют тогда товарищи по подвигу во имя Господа не поставить его во главе армии. Ей нужен командир, который объединил бы ее. И кому же им стать, как не тому, кого отметило само небо?

«Как же перекосится Боэмунд! — Глаза графа сверкнули; но в следующую секунду он нахмурился. — Стоп, хитрюга Комнин показывал нам у себя в Константинополе копье, говорил, будто оно то самое… Да что за чертовщина, не станете же вы утверждать, что Андрей врет? Апостол все-таки! — Аргумент, что ни говори, веский, однако где-то в недрах мозга сиятельного графа раздался ехидный шепоток: — Андрей-то, вполне возможно, и не врет, а вот все эти канальи — Петр Бартоломеус вкупе с Тафюром… — И все же Сен-Жилль отбросил сомнения: — Уж кто-кто, а Раймунд — человек серьезный, он не станет связываться с кем попало. К тому же он меня знает, что не так — шкуру с живого сдеру, не посмотрю, что для потомков старается!»

— …таким образом, твоей светлости стоит только отправить в собор надежных людей с лопатами, и дело будет сделано. Заметь при этом, что Бартоломеус — провансалец, а не, скажем… лангобард, — закончил Тафюр.

Граф кивнул и, не отвечая гостю, повернулся к хронисту:

— Что скажешь, Раймунд?

— Мне это дело видится очень полезным…

— Хорошо, — перебил историка владыка Тулузы Прованса, не сомневаясь ни в коем случае в том, каков будет ответ. Обращаясь к гостю, Сен-Жилль неожиданно спросил: — А почему ты хочешь помочь мне, ведь я противник… м-м-м… политики Боэмун-да, которому ты служишь?

Темные пронзительные глаза уставились на хозяина шатра.

— Я никому не служу, мессир, — веско произнес их обладатель. — А Боэмунд, что ж, изволь, я помог ему, но он отблагодарил меня очень оригинальным способом — перебил многих из моих людей якобы потому, что они пытались открыть ворота, к тому же он обласкан человека, который… — Зрачки Тафюра сузились. — Впрочем, это мое дело.

Поняв, что собеседник не собирается распространяться о мотивах своей ненависти к норманну, граф не стал расспрашивать, было вполне достаточно и того, что у Сен-Жилля и Тафюра есть общий враг, а ненависть к противнику роднит людей куда больше, чем любовь к другу.

— Что же ты хочешь? — спросил Раймунд. — Какой награды?

— Пока никакой, может быть, мне понадобятся лошади, или небольшой отряд всадников, или еще какая-нибудь мелочь… Богатства я не ищу, золото меня не прельщает…

— Тогда что же?

— Я уже сказал — это мое дело, — твердо ответил Тафюр.

Даже и короткого знакомства было достаточно графу, чтобы понять: дальше спрашивать не имеет смысла.

— Мне довольно того, что ты сказал, — кивнул он, затем, повернувшись к хронисту, приказал: — Я желаю видеть Петра Бартоломеуса, или как его там? Пусть его приведут немедленно…

— Не стоит спешить, мессир, — не вполне вежливо перебил Тафюр. — Петр болеет после каждой встречи с апостолом, так как тот укоряет его за бездействие… Бедняга так терзается… Кто знает, может быть, сегодня Андрей опять посетит его? Пошли за Бартоломеусом завтра, а на следующий день пусть соберут достойных людей, например епископа Оранжского, и еще кого-нибудь — человек до дюжины, — и к первому часу ночи[9] будь в соборе, так чтобы работы по раскопкам завершились к полуночи… Пожалуй, все. — Раймунд кивнул, а Тафюр закончил: — Тогда я прошу разрешения уйти.

— А если мы не найдем его? — спросил граф.

— Мы должны найти его, — вновь повторил гость с особым упором на слове «должны». Сделав маленькую паузу, он добавил: — Кстати, нелишним будет подыскать толкового кузнеца, чтобы сковал наконечник для копья какой-нибудь непривычной формы… — Тафюр снова на секунду замолчал, а потом закончил, выразительно проводя оттопыренным большим пальцем по горлу: — Кузнец не должен никому проболтаться, что за заказ он выполнял и для кого. Пусть Раймунд передаст наконечник мне. Теперь все.

Сен-Жилль и историограф на какое-то время лишились дара речи, а когда вновь обрели его, граф сказал уже поднявшемуся гостю:

— Теперь я верю, что мы найдем его.

Вера Раймунда между тем подверглась испытанию. Воины копали без отдыха уже несколько часов, сменяя друг друга, все потому, что Бартоломеус не точно помнил место, которое указал ему апостол. Получилась яма примерно две — две с половиной на пять саженей и настолько глубокая, что копавшие давно уже скрылись в ней. Однако копье все не находилось. Сен-Жилль нервничал, присутствие рыцарей и священников, особенно епископа Оранжского, в немалой степени угнетало его.

«Чертов Тафюр! — подумал про себя Раймунд. — А что, если они с Боэмундом в сговоре? Вдруг эти бродяги решили посмеяться надо мной? — От таких мыслей граф скрипел зубами, судорога сводила челюсть, а приходилось стоять и смотреть, как идут работы. Где-то за спиной находился притихший, как мышь, Раймунд д’Агилер. Хронист понимал, с кого будет спрос, Тафюру-то что, он сам по себе. — Ну погоди, писака, — злорадно улыбнулся граф, изобретая пытку для историографа. — Ну погоди же!»

Петр также сник, представляя, что сделают с ним благородные господа, если упаси Боже решат, что ему вздумалось надуть их. Но ведь человек, приходивший к нему в видениях, и вправду называл себя апостолом Андреем, он — Петр мог бы в том поклясться — как две капли воды походил на святого, каким он был изображен на фресках этого самого собора. А человек, скрывавший лицо, который навещал Петра накануне, сказал, что бедняк может здорово улучшить материальное положение, если станет вести себя правильно, так как граф Раймунд Тулузский не оставит его своей милостью.

Когда гость говорил, все казалось таким простым и легким — надо было только дождаться удобного момента и бросить в яму спрятанный за алтарем наконечник копья, того самого, которым римлянин пронзил бедро Спасителя. У Петра возникли вопросы: «Как же быть, ведь копье лежит в земле?..» Голос гостя сделался жестким, глаза недобрыми. «Ты очень много болтал. Неверные узнали про твои видения и выкопали копье, стремясь лишить христиан их святыни, — сказал он. — Но мы отбили ее у них, теперь надлежит сделать все так, как было в твоих видениях. Потому что в противном случае люди могут не поверить и, чего доброго, обратят гнев именно на того, кто первым заговорил о копье. Тогда на твою жизнь, Петр Бартоломеус, никто не поставит и ломаного медяка».

Провансалец выразил сомнение, что ему удастся совершить задуманное на глазах у толпы рыцарей и священников. «Если Господу угодно, он поможет тебе, но не теряйся, помни, ты должен сделать это, когда все уже разуверятся, иного выхода у тебя нет».

Совсем стемнело, спутники графа Раймунда зажгли еще несколько факелов.

— Господин, — сказал один из воинов, вылезая из ямы. — Мы углубились уже на два своих роста, а копья все нет.

— Пусть приступают следующие, — приказал Сен-Жилль.

— Может быть, стоит расширить яму? — спросил Раймунд д’Агилер, косясь на угрюмо замолчавшего господина.

— Только те, кто истинно верует, смогут совершить дело, угодное Господу, — вставил епископ Оранжский и строго добавил, обращаясь к потным, покрытым грязью воинам с лопатами в руках: — Верно, не слиш-ком-то крепки вы в вере Господней, оттого-то святыня и не дается вам в руки. Видно, не обременяете в должной мере вы себя ни постом, ни молитвою. — Тут со священником поспорить было нелегко, молодцы-землекопы и вправду оказались здоровяками как на подбор, краснорожими детинушками, которых и нужда не сделала тоньше в талии. — Молите Господа об отпущении грехов, прежде чем вновь приступите к работе, и я помолюсь с вами.

Епископ принялся бормотать молитву, остальные вторили ему нестройным хором голосов, затем в яму спустились новые люди, и раскопки продолжились.

Наступила ночь, но поиски так и не увенчались успехом. Раздавались разные, все более нелепые предположения по поводу причин невезения.

— Может быть, это оттого, что нас тринадцать? — сказал кто-то.

— Что?! — Вопрос вырвался разом из нескольких глоток. Все начали озираться вокруг: и верно, получалось, что их тринадцать. Такое число никак не могло быть угодно Господу.

— Надо, чтобы кто-нибудь ушел, — предложил епископ Оранжский.

Присутствовавшие зашевелились: уйти хотелось едва ли не каждому. Священник собирался добавить еще что-то, но не успел.

— Вот я и уйду, — процедил сквозь зубы Сен-Жилль. Не говоря больше ни слова, он развернулся и быстрыми шагами направился к выходу, однако внезапно остановился точно вкопанный.

— Уходите не крепкие в вере! — прогремел голос под куполом собора. — Ступайте прочь!

Надо ли говорить, что все до единого участники раскопок, как по команде, повернулись туда, где стоял застывший на месте граф Раймунд. Из дверей собора исходило яркое зеленое свечение, в центре которого находился старец в белом балахоне до пят и с посохом в руках. Длинные волосы разметались по плечам, облик старика был неимоверно печален.

Сначала Сен-Жилль, а за ним и все остальные рухнули на колени перед апостолом, — каждый легко мог опознать в старце Андрея. Именно таким виделся он и Петру в его видениях. Бартоломеус тоже упал на колени, но тут внезапно его точно плетью ожгла мысль, будто пришедшая извне: «Ты должен сделать это. Должен сделать это. Сделать это, когда все уже разуверятся!»

«Я сделаю это!» — мысленно откликнулся он.

Внезапно видение исчезло, однако никто не поднимался с колен, все так и остались стоять, обратив взоры туда, где только что видели печального старца. Так продолжалось до тех пор, пока не раздался крик Бартоломеуса.

— Я «верую! Верую! Верую! Копье здесь, да поразит Господь меня всяческими карами, если окажется, что это не так, — кричал он, указывая на яму. — Дайте мне лопату, я сам спущусь туда и свершу то, что угодно Господу.

Остальные участники раскопок опомнились, они поспешили подняться с колен, едва завидев, что простой крестьянин уже так сделал.

— Пусть разденется! — крикнул кто-то. — Как мы будем знать, что он не сжульничает и не подложит под шумок какое-нибудь другое копье?!

Мнения разделились, но спор сам собой угас, потому что Петр покорно начал раздеваться.

— Снимай все! — не сдавался скептик.

— Не могу же я расхаживать в храме Божьем нагишом, — спокойно возразил Бартоломеус, оставаясь в одной рубахе. — Можете обыскать меня.

— Мы верим тебе, — произнес епископ Оранжский. — Дайте ему лопату.

Петр спрыгнул в яму и не показывался несколько минут, пока звук железа, врезавшегося в железо, и немедленно последовавший за тем восторженный крик не возвестили о находке. Крестьянину помогли выбраться из ямы, вокруг которой-уже столпились, сгорая от нетерпения, все прочие участники раскопок.

— Вот, — прошептал он, протягивая графу кусок железа длиной в три локтя. — Я знал, я верил, Господи.

LXXIII

Анатолий Эдуардович был, мягко говоря, взволнован. Причиной тому послужили происки недостойных людей, желавших погреть руки у зеленого огоня святыни.

— Зеленый огонь святыни? — Олеандров несколько раз повторил эти слова, точно пробуя на вкус. — Огонь. Нет, пламя! Верно, пламя! Зеленое пламя святыни? Нет, все-таки огонь тут уместнее, именно огонь, зеленый огонь святыни! Недурно, — похвалил политик сам себя. — Недурно.

Довольный собой, Анатолий Эдуардович вернулся к лежавшей перед ним статье, где речь шла о коммунистах, примазывавшихся к святая святых — русской национальной идее, подлинное величие которой мог осознавать только человек, никогда не поклонявшийся красному Молоху.

Статья была уже почти готова. Анатолий Эдуардович с удовольствием «проходился» по ней, вполне заслуженно наслаждаясь собственным остроумием и несомненными свидетельствами тонкости мысли, которыми веяло буквально каждое слово, каждая фраза опуса. Взять хотя бы эпиграф! Им-то, честно признаться, господин председатель Русской национальной партии и гордился больше всего.

Вот что значит разностороннее образование! Вот что значит работать самому, а не приглашать придворных борзописцев.

«Не давайте святыню псам; и не мечите бисер перед свиньями, да не попрут их ногами и, обратившись, не разорвут вас»[10].

«Разве не справедливо? Все норовят рядиться в личину патриотов, коммунисты-краснокафтанники в церкви ходят, крестом себя осеняют, ну не диво ли? Пора открыть глаза народу, пусть посмотрит он, каковы на самом деле оборотни от политики!»

Анатолий Эдуардович положительно был доволен собой. Однако… опытный гроссмейстер, ведущий поединок сразу на нескольких досках, не может успокаиваться. Олеандров нахмурился. Сведения из источников, заслуживавших доверия, не радовали: Шаркунов, человек, финансировавший партию, как выяснилось, вел двойную игру.

«А чего бы ты еще хотел от еврея? — спросил себя политик. — Чего? Они ведь тоже оборотни! Впрочем, национальность — не главное, люди…

Люди в основном делятся на две категории: часть из них принадлежит к тем, кто способен правильно понимать диалектику борьбы, остальные просто не в состоянии этого делать».

Прозвучал зуммер устройства внутренней связи. Начальник охраны сообщил, что пришел Игорь Владимирович.

— Что, черт меня возьми, происходит? — с несколько притворным раздражением поинтересовался политик, строго глядя на Важнова. — Вы неожиданно пропали куда-то…

— Имею же я право отдохнуть с дороги? — как ни в чем не бывало ответил Важнов, который намеренно не замечал тона шефа, босса, хозяина. Впрочем, Игорь Владимирович, всегда остававшийся сам по себе, не использовал ни одного из вышеизложенных обращений. — Путь, согласитесь, не близкий: туда и обратно — половина окружности земного шара.

— Вы нашли это!

— Что?

— Мэ-э… — протянул Олеандров. — Как что?

— Вы про изумруд? Нет, но я знаю, у кого надо искать камень. Более того, мне почти удалось заполучить его, но, к сожалению, яшик, в котором лежал смарагд, оказался пуст.

— И у кого же он?!

— Я занимаюсь этим вопросом, — заверил Олеандрова собеседник.

— Да… И у кого же?

— Не важно.

— Как это так, это… это… мэ-э-э… — Анатолий Эдуардович так не закончил фразы. — Э-э-э… А это… Это… Выходит, вы зря съездили?

— Вам жалко потраченных средств?

Надменный тон, которым Важнов задал вопрос, несколько обескуражил Олеандрова; люди давно уже избегали разговаривать с председателем Русской национальной партии в подобном тоне.

— Мне жалко не средств, — возвышая голос, произнес Анатолий Эдуардович. — Мне… мне…

«А чего мне жалко? Черт меня подери, мне жалко, что я связался с этим гнусным типом!»

Политик ощутил прилив негодования.

— Так чего же вам жалко? — осведомился Важнов.

— Что?! Мне ничего не жалко! — Олеандров уже почти кричал. — Что вы себе позволяете? Что это? — Он принялся яростно тыкать указательным пальцем в стопку газетных вырезок, лежавших на столе. — Несколько убийств, самоубийства… Вот полюбуйтесь!

Важнов бросил безразличный взгляд на газеты.

— Подобное положение дел несомненно свидетельствует о неважном здоровье нации, — равнодушно проговорил он. — Все эти прискорбные факты указывают на то, что психическое напряжение индивидуумов, населяющих нашу страну, достигло красной отметки… Умерщвление, преимущественно насильственное, есть, если угодно, нечто вроде выпускного клапана на паровом котле. Если никто не будет никого убивать, котел разнесет на части…

«Он опасен, он опасен! — пронеслось в мозгу Олеандрова. — Он чертовски опасен, надо приставить надежных людей… Не одного или двоих, а несколько… — Анатолий Эдуардович вспомнил о сопровождающих, которых он отправил на Чукотку наблюдать за Важновым, разумеется, втайне от последнего. Один из них глупейшим образом опоздал на самолет и отстал еще в Домодедове, второй «потерялся» во время пересадки в Магадане, да так, что до сих пор не вернулся. Вместе с тем сам Важнов упустил камень. — Упустил? Упустил ли? — Теперь Анатолий Эдуардович смотрел на этот вопрос под совершенно иным углом. — Неужели решил вести свою игру? А что, если… Что, если Важнов уже заполучил изумруд?!. Нет, тогда бы его здесь уже не было… Он стакнулся с Шаркуновым. Проклятый еврей подкупил Важнова?! Надо быть готовым в любой момент изолировать его».

Вслух он произнес:

— Убийства, о которых я говорю, все они имели место в период вашего пребывания на Чукотке, мне это представляется довольно… довольно…

— Вы хотите сказать, что я убил людей, о которых тут пишут?

— А откуда вы знаете, что тут пишут? — спросил Олеандров, подчеркивая последние слова.

— Вы мне сказали, — невозмутимо ответил Важное и добавил: — А я вам верю.

— А что вы скажете насчет убийства господина Сланцева? — Анатолий Эдуардович взял одну из вырезок. — Вы вернулись, и… началось…

— Вернее будет сказать — продолжается, — проговорил Игорь Владимирович.

— Продолжается? — проговорил Олеандров точно во сне. — Продолжает… Продолж… Но убийца… по городу бродит убийца, созданный вами! — возмутился политик. — Он опасен…

Важное пристально посмотрел на «босса».

«Что за упорный тип! — подумал Игорь Владимирович. — Впрочем, чему тут удивляться? Политики и журналисты — неуемны, как душевнобольные некоторых категорий. Ну ничего, сейчас я помогу тебе».

— Разве все, что происходит вокруг, не опасно? — спросил он вслух. — Все, если можно так выразиться, плоды достижений человечества опасны в той или иной степени. Взять хотя бы автомобиль или самолет, я уж не говорю про ядерные реакторы. Так что он опасен не более, чем что-либо другое. Правда, немного расшалился, ничего, я призову его к порядку. Хотя… что плохого, если немного под-сократится поголовье… м-м-м, скота? Разве вы не считаете весь этот народ просто стадом?

— Мэ-э-э… — протянул Олеандров. — Конечно, вы правы. Я всегда так думал, эти избиратели порядочные скоты, а рост преступности нам только на руку, верно? — Не дождавшись ответа, Анатолий Эдуардович с несколько виноватой интонацией спросил: — Вы не будете возражать, если я немножечко вздремну? Очень много работаю, знаете ли…

Олеандров недоговорил, он откинулся в кресле и, одарив Важнова блаженной улыбкой, закрыл глаза.

LXXIV

Мы не сделали им ничего плохого, просто вспороли животы.

Хроника Фульке Шартрского

И вот, наконец, все князья, бароны и даже простые воины поняли, что находиться долее в городе, где смерть гуляет как вольный ветер по руинам домов, где голод и мор косят все живое, нельзя. Оставалось два пути: первый — договориться с Кер-богой, чтобы он позволил осажденным уйти за откуп, второй — и к нему склонялось большинство — дать отчаянный бой туркам.

В пятый день до календ июля[11] решено было отправить к врагу посольство. Так как никто особенно не надеялся, что турки станут уважать статус парламентеров, выбор единодушно пал на Петра Пустынника: кандидатуру последнего, ввиду явной бесполезности, предложил Боэмунд, и товарищи с редким и завидным единодушием поддержали его.

В обязанности Петру вменялось сделать атабеку предложение о выкупе (в возможность такого поворота событий верили бы только самые простодушные, а таких среди руководителей похода не наблюдалось). Посланец имел полномочия предложить врагу и другой вариант мирного решения проблемы, который, вполне возможно, сгодился бы дома, в Европе, где всякий уважал кодекс рыцарской чести. Кочевники-мусульмане были невежественны и не понимали законов, по которым жили цивилизованные европейцы.

Так или иначе никто не удивился, когда Петр, вернувшись (чем еще раз доказал свою необычайную живучесть), рассказал, что Кербога отверг предложение франков, которое состояло в том, чтобы устроить поединки между силачами (по одному или, если угодно, по нескольку от каждой армии). В случае, если победу одержит турецкая сторона, все крестоносцы становятся пленниками Кербоги, при противоположном обороте дела атабек отводит войска и дает франкам возможность покинуть крепость и убраться домой.

Едва ли следовало ждать иного оборота событий, ведь мосулец резонно полагал, что держит пальцы на горле врага.

Между тем один рыцарь, переодевшись монахом, добровольно отправился с Петром в качестве переводчика. Этот молодой человек, по всеобщему признанию, обладал уникальными способностями к языкам, не было такого наречия, которое он не освоил бы самое большее за две недели. Он-то и принес командирам похода ободряющие новости.

Оказалось, что в стане неприятеля царит весьма нездоровая атмосфера. Атабек начал вести переговоры с Радваном Галебским, что возмутило извечного врага последнего, эмира Дамасского, который во главе своего войска находился в лагере мосульца. Рыцарь, конечно же, не знал этого, но зато видел, что множество врагов (главным образом арабы, бедуины-кочевники) начало покидать расположение турецких орд. Последнее само по себе не слишком-то ослабляло Кербогу, но дезертиры подавали дурной пример, грозя превратить исход немногих во всеобщее бегство.

Властитель Дамаска сидел под стенами Антиохии как на иголках, обеспокоенный действиями египтян в Палестине, готовый в любую минуту отбыть на юг. Кроме того, он, как и множество других командиров турецкой орды, был битым, а битые — ненадежные союзники в борьбе с теми, кто наносил им поражения. Часть турецких ноблей вообще относилась друг к другу враждебно и вполне могла повернуть свои отряды один против другого.

Вместе с тем Кербога не унывал, войск у него все еще оставалось более чем достаточно, он знал, что крестоносцев ослабили голод и болезни, к тому же численность их кавалерии резко сократилась: во всей армии франков, учитывая захваченных в Антиохии турецких лошадей, не приученных сражаться в манере западных рыцарей, набиралось не более семи-восьми сотен коней. Такого количества вполне хватило Боэмунду в феврале, когда он опрокинул войско Радвана Галебского, но сейчас перед крестоносцами находилось едва ли не в десять раз больше врагов.

О том, на каких животных приходилось идти в бой крестоносцам, уже говорилось, а в чем состоит отличие рыцарского боевого коня от мула или осла, едва ли следует объяснять.

На следующий день после безрезультатных переговоров с Кербогой франки, поняв окончательно, что для них осталось лишь только уповать на оружие, отбросили последние сомнения и вышли за стены города. Накануне епископ Адемар обратился к солдатам с пламенной речью, призывая их, среди прочего, забыть о себе и отдать весь имеющийся хлеб, чтобы накормить коней. Франки вняли призыву духовного руководителя похода. Выйдя из города, они перешли мост и построились.

Первыми шли французы и фламандцы под командованием Хьюго Вермандуа и Роберта Фландрского, за ними Годфрид, который вел дружины из Лотарингии и Германии, далее нормандцы герцога Роберта, следом — южане, верховодил которыми, по причине болезни их господина Раймунда, Адемар Пюи, более, по единодушному убеждению, воин, чем монах. Последний эшелон составляли дружины Боэмунда и Танкреда. Кроме того, князь Тарентский, хорошо изучивший тактику турок и предвидя то, что они попытаются обойти франков с фланга, сформировал седьмой дополнительный корпус, поставив его под командование Райнальда де Туля.

Кербогу крестоносцы занимали мало. Когда франки, распахнув ворота, стали переходить мост, атабеку Мосула, естественно, доложили об этом; он, не отрываясь от шахматного столика (партия разворачивалась уж очень интересно), провел военный совет.

Одни, такие, как Сокман Ортокид и эмир Хомский, советовали немедленно атаковать врага и, сокрушив его, ворваться в город, а другие, среди них и Шамас аль-Мулюк Дукак Дамасский, предлагали подождать, чтобы накрыть все силы франков и окончить войну одним ударом. Кербога, которому не хотелось отрываться от партии, согласился с Дукаком, но кто-то, недовольный решением атабека, напомнил эмиру Дамаска, что он уже пробовал один раз прихлопнуть горстку крестоносцев и чем это все закончилось. Дукак пришел в ярость, тотчас же подумал о египтянах, безобразничавших в его владениях, и натянул поводья коня.

Среди дворян Кербоги находился храбрый воин Омир Дали, который один из немногих думал не о собственной выгоде, но об интересах дела. Омир спрыгнул с коня и, припав на колено и произнеся необходимые приветствия, сказал не слишком-то почтительно:

— Все в шахматы играешь, бек? Поберегись, франки уже построились.

— Они что, собираются со мною драться? — удивился Кербога, не замечая даже и резковатого тона воина.

— Не знаю я, что на уме у чужестранцев, — ответил Омир. — Подожди, я поскачу к ним и посмотрю.

Партия на шахматной доске осталась за мосульцем, который тотчас же начал новую. Прошло немало времени, прежде чем посланец вернулся.

— Франки настроены решительно, бек, — сказал он твердо. — Думаю, драки не избежать.

— Ты уверен?

— Все знамена их там, одного только не признал я, оно в середине, в четвертой линии их порядков.

— Ну так поди и узнай! — воскликнул Кербога. — Нечего отвлекать меня по пустякам!

На сей раз закончить партию атабеку не удалось, Омир вернулся быстро.

— Поспеши, бек! — воскликнул он. — Сядь в седло, ибо франки намерены сражаться насмерть, с ними копье их пророка Исы. Теперь ты еще можешь победить, но много крови придется пролить туркам. Зря ты не согласился на условия, которые предлагали тебе вчера франки.

— Еще не поздно! — возразил Кербога. — Я пошлю к ним гонца, пусть он передаст, что я согласен принять их условия.

Герой покачал головой:

— Нет, бек, ты опоздал, нам осталось только драться. Вели эмирам навострить стрелы, натянуть тетивы, ибо бой будет смертельным и немногие вернутся домой.

Знатные турецкие князья, заслышав речь Оми-ра, призадумались. Они пошли за Кербогой в надежде на легкую поживу, каждый рассчитывал урвать кусок от пирога под названием Антиохия. А что получалось? Франки живы, они вышли в порядке и построились с намерением драться, а уж что-что, а сражаться — это среди присутствовавших знали многие — пришельцы с далекого Запада умели. Многим из окружения Кербоги помнились страшные минуты, когда только резвость кобыл спасала их от тяжелых коней преследователей.

Для чего же они здесь? Чтобы пережить все снова? Если они одержат верх, все результаты победы присвоит мосулец, он станет сильнее, и ни Дамаску, ни Галебу вольно не жить, не говоря уж о тех, кто помельче. Если же одолеют крестоносцы… Тут ответ был ясен всем: хватило бы франкам копий, а голов, чтобы надеть на них, достанет.

Хьюго де Монтвилля определили в арьергардный отряд Райнальда де Туля. Так случилось, что Арлетт не смогла последовать за любимым — она занемогла. Стала ли ее болезнь следствием беременности или же виноват оказался дурной воздух, вызванный гниением трупов под окнами, так или иначе утром, когда крестоносцы, облачившись в чистые одежды и оседлав коней, отправились сражаться с язычниками, рыжекудрая воительница едва смогла подняться с постели, чтобы проводить мужа. Она собрала все мужество, дабы не дать ему повода заподозрить, какие чувства охватывали ее в момент расставания.

«Нет! Его не убьют, его не должны убить! — кричала душа Арлетт. — Но что-то, что-то случится?!»

Хьюго уехал, оставив любимую в обществе служанки и легкораненого солдата. Не лишняя мера предосторожности, принимая во внимание обстановку в городе. Греки, армяне и особенно сирийцы, немало претерпевшие от бесчинств новых хозяев города (многие лишились имущества, иные потеряли родственников, женщины подверглись бесчестью), ждали, как повернется дело в поле. Некоторые, особенно ретивые, уверенные в победе мусульман, не скрывали настроений и, наточив ножи, ждали своего часа.

Сидевший в цитадели Ахмет ибн-Мерван тревожно вглядывался в даль. Из всех турецких командиров он находился, пожалуй, в наиболее удачном положении, так как в случае победы Кербоги именно воины из крепости первыми доберутся до богатств, награбленных франками. Если же турки в поле не выстоят, что ж, дальновидный Мерван заранее провел переговоры с самым влиятельным из командиров крестоносцев князем Боэмундом. Ахмет ибн-Мерван обещал не делать вылазок в тыл франкам, за что Боэмунд дал слово: в случае победы пощадить гарнизон цитадели. Такой исход дела турецкий командир отнюдь не исключал, так как за две с лишним недели начальствования над крепостью Антиохии успел убедиться в том, что западные рыцари легко не сдаются. -

Арлетт не знала, сколько времени пролежала без сознания, снились ей какие-то ужасные вещи: холодная мрачная башня наполнялась жуткими карликами, горбунами, обнаженными молодыми женщинами с покрытой отвратительными язвами и струпьями кожей, с кишевшими паразитами волосами. Вся эта компания прыгала, скакала и веселилась в неверном пляшущем свете факелов. Никто не произносил ни единого членораздельного звука, вместе с тем Арлетт каким-то образом знала, что вся мразь и нечисть собралась здесь ради нее.

Внезапно шум веселья смолк, плясуны замерли и, отпрянув к холодным стенам из тесаного камня, скорчились в позах еще более уродливых, чем раньше. Арлетт поняла, что сейчас случится что-то очень важное, но ничего, казалось, не происходило, если не считать того только, что в башне сделалось светлее, хотя факелы не стали гореть ярче и количество их осталось прежним.

Света становилось все больше; внезапно исчезли стены, пропали гнусные уродцы, не осталось ничего, только яркое изумрудное сияние и высокий человек в кольчатой броне с саблей на боку. Но кто он, Арлетт не знала: башлык, обмотанный вокруг головы незнакомца, скрывал его лицо.

«Ты знаешь меня, — проговорил неизвестный, голос которого прозвучал в мозгу Арлетт. — Ты меня знаешь».

«Кто ты?! — спросила она также мысленно. — Кто?!»

«Ты меня знаешь!» — незнакомец начал медленно разматывать башлык.

«Кто?!»

Материя спала, и Арлетт увидела лицо того, кто говорил с ней столь необычным образом.

— Ты?! — не то со страхом, не то с удивлением воскликнула она и не узнала своего голоса. Арлетт во все глаза уставилась на воина, который вытащил саблю и, поигрывая ею, направился к женщине, которая усилием воли пыталась заставить себя подняться, но не находила сил даже пошевелиться.

Тело стало каменным и никак не желало слушаться. — Ты убьешь меня?

Сабля, просвистевшая над головой Арлетт, прошла так близко, что вихрем взметнула буруны рыжих волн ее волос. Воин снова взмахнул саблей, загнутое острие которой оказалось под подбородком Арлетт, больно надавив на горло.

— Как давно ждал я этого дня, — проговорил воин тяжелым хриплым голосом. — Он настал, час возмездия. Я долго скитался, пока ты устраивала свою судьбу. Красотка Арлетт, наложница герцога, мать его бастарда Урсуса, а теперь жена героя, славного рыцаря Хьюго де Монтвилля… Каким же я был тогда дураком! Мечтал только о том, чтобы ты любила меня, а ты желала стать госпожой, и чтобы добиться этого, не останавливалась ни перед чем… — Арлетт хотела возразить, но воин, надавив на рукоять сабли, дал понять, что не желает слушать. — Помнишь, как мы бежали из замка? Помнишь того пастуха, который дал нам приют в горном шалаше? Это и еще тот смрадный подвал, куда Два Языка привел Роберта, — самое лучшее, что я помню из своей жизни.

Воин убрал саблю.

— Но, Губерт!.. — воскликнула Арлетт, пораженная страстью, с которой он говорил.

— Губерта больше нет, — резко оборвал женщину воин. — Есть Тафюр, князь мрази и король нечисти… Иди сюда. — Губерт взял Арлетт за плечи и привлек к себе обеими руками. — Иди… — Он поцеловал ее в губы и крепко прижал к окольчуженной груди. — Я всю жизнь ждал…

— Прочь! — закричала Арлетт, отпихивая от себя Тафюра. — Ты пришел мстить? Так мсти! — Изогнувшись, она пантерой прыгнула в сторону, туда, где в углу стояло грозное оружие, не раз сослужившее хозяйке добрую службу. Арлетт вскинула самострел: — Получай!

Губерт исчез, и Арлетт поняла, что проснулась.

— Госпожа! Госпожа! — трясла ее за плечо служанка. — Беда! Франки разбиты, турки вот-вот ворвутся в город! — заполошно причитала она, мешая греческие слова с вульгарной латынью. — Надо бежать, спасаться!

— Куда бежать? — не совсем еще пришедшая в себя после сна пробормотала Арлетт. — У нас нет лошадей…

— Нет, госпожа, ваш муж прислал человека с лошадьми, он просил спасти вас, когда понял, что битва проиграна.

— Ты что несешь, Гортензия? — воскликнула Арлетт, наконец обретая себя в реальности. — У господина всего одна лошадь, мерин Единорог, на котором он и уехал сражаться. Разве ты не знаешь? Ему еще повезло, что он служит у князя Боэмунда. Многие благородные рыцари отправились в битву пешком, так как не смогли добыть себе даже жалкой клячи!

Лупоглазая служанка глупо уставилась на госпожу.

— Но он здесь… — сказала она.

— Гони всех вон! — приказала Арлетт твердо. — Я не верю, что норманны разбиты, они никогда не сдаются, да здравствует Боэмунд!

Приподнявшись на кровати, женщина прислушалась, до нее не сразу дошло, что стало причиной шума в прихожей; раздался чей-то злобный возглас, ответом которому стал слабый стон, что-то тяжелое рухнуло на пол, и в следующую секунду в комнату ворвались люди с оружием. Арлетт метнулась к самострелу, она натянула тетиву, вложила стрелу в желобок, но выстрелить не успела. Чьи-то сильные руки схватили ее, запястья за спиной обвила веревка, которую умелые проворные пальцы, стянув до боли, ловко завязали узлом. Арлетт пыталась кусаться, но в рот ей запихнули грязную тряпку, а потом кто-то, подкинув женщину в воздухе, как игрушку, бросил себе на плечо.

Видя замешательство в рядах турок, франки возрадовались, но и этого мало, на горе вдали появились облаченные во все белое всадники, восседавшие на огромных белых же конях.

— Святой Георгий! — восклицали одни.

— А вон тот — Меркурий! — наперебой кричали другие, хватая за рукава товарищей.

— Дмитрий! Дмитрий! Вон там, справа от Георгия! С нами Бог! Господь хочет так!

Хьюго и Тибальд в первом ряду арьергарда, привставая в седлах, искали глазами Боэмунда, ибо именно он командовал сегодня. Князь Тарентский, чувствуя возбуждение, которое охватило толпу, ждал, когда и коням и людям станет невмоготу терпеть и ничто уже не сможет удержать их от атаки. Боэмунд, облаченный в самые лучшие доспехи, приподнялся в стременах во весь могучий рост и поднял копье.

Расплавленным серебром вспыхнули на солнце крылья шлема. Князь впервые надел его при таких обстоятельствах — для битвы он был слишком легким. Этот убор обычно венчал голову Боэмунда во время торжественных церемоний, в нем великий норманн приходил в Палатий к Алексею, и льстивые греческие сановники перешептывачись, зная — вот идет самый страшный враг их, а принцесса Анна, дочь базилевса, с восторгом писала о красивом ясноликом и румянощеком графе[12], выделяя его из многих особо.

— Братья! — крикнул Боэмунд. — Впереди враг, но и позади нет нам спасения, голод и тиф прикончат нас скорее и вернее, чем турки. С нами Бог! Он явил нам знак, святые пришли, чтобы сразиться за нас. Опрокинем же турок!.. — Восторженный рев стал ответом на слова Боэмунда. Когда крики стихли, князь продолжал: — Не останавливайтесь нигде!

Ломите! Убивайте всех, кто попадется вам на пути, будь то мужчина, женщина, старик или ребенок! Но не трогайте имущества врагов, ибо вы сражаетесь не за победу, а за жизнь, никто из неверных не должен уйти!.. — Он сделал маленькую паузу, чтобы наполнить легкие воздухом, и на выдохе выкрикнул так, что даже расположения турок достиг принесенный ветром зычный, страшный, зверский крик: — Бог хочет так!

— Бог хочет так! — взревели два десятка тысяч глоток. — Бог хочет так! Бог хочет так!

Комья покрытой пожухлой травой почвы, мелкие камешки, песок и глина вырвались из-под конских копыт. Загудела земля, набирали ход дестриеры, мерины, кобылы и даже жалкие походные клячи, вьючные животные, ставшие под рыцарские седла, — все они, скаля в нетерпении зубы и раздувая ноздри в предчувствии кровавой потехи, несли седоков к победе.

Лучники осыпали нападавших градом стрел, но это не помогло, клин крестоносцев опрокинул легкую конницу турок, войдя в нее, как острый нож в масло. Мосульцы и их союзники дрогнули. Ударили барабаны — обтянутые шкурами походные котлы кашеваров — их громовых раскатов так боялись франки. Кербога послал орду турок, чтобы те обошли крестоносцев с левого фланга, со стороны моря, однако Боэмунд ждал этого и был начеку. Отряд Райнальда де Туля встретил и в короткой схватке смял наступавших, обращая их отнюдь в не притворное бегство. Скоро паника охватила всю турецкую армию.

Побежали даже самые ближние и преданные: эмир Хомский и Сокман Ортокид.

Омир Дали, глотая поднятую беглецами пыль, прокричал, приблизившись к Кербоге:

— Беги, бек, все проиграно, франки всюду! Беги, пока не поздно! Ты не спешил сражаться и спасти себя от позора, так поторопись избежать плена или смерти!

Кербога и сам все понял. Он повернул коня, сдавливая бока послушного зверя крепкими, точно каменными, шенкелями. Сколько лошадей сменил он на своем пути? Этого атабек никогда бы не смог припомнить, он бежал так стремительно, что даже неблизкая дорога до Мосула показалась ему краткой, как миг. От огромной армии турок не осталось ничего. Те, кто оказался предусмотрительнее, сумели спастись, другим не повезло.

Крестоносцы не имели достаточно лошадей для того, чтобы преследовать неприятеля по всем правилам, однако те, кого задержала переправа через Оронт, в полной мере изведали ярость неистовых франков. Воды в реке не осталось — только кровь. Турки, отбитые Райнальдом де Тулем, и некоторые из их товарищей искали спасения в замке Танкреда, в деревянной крепости, которую выстроили греческие инженеры напротив башни Двух Сестер. Франки обступили свое бывшее укрепление. Те из турок, кому хватило мужества выйти оттуда, приняли легкую смерть от меча, трусы, страшась безумия крестоносцев, затворились наглухо и погибли в пламени под радостные выкрики и улюлюканье победителей.

Несколько дней веселились богобоязненные солдаты Христа, празднуя победу, дарованную им Господом над варварами-язычниками.

«Победа! Победа! Победа!» — стучало в висках у Хьюго. Забрызганные кровью неверных, христианские рыцари возвращались домой. Некоторые из турок обезумели настолько, что ринулись прямо в город, где франки под командованием Раймунда де Сен-Жилля, отворив ворота, с удовольствием встречали язычников, насаживая бегущих на острия копий, принимая их на кинжалы, срубая неверным головы.

Сколь велико было горе и отчаяние побежденных, столь же безмерной оказалось радостное возбуждение победителей. Добычи в лагере Кербоги нашлось такое великое множество, что никто уже не брал серебра, ибо даже золото потеряло цену. Женщин, следовавших за турецкой армией, франки не тронули, ибо дали перед битвой обет сохранить чистоту. Женщинам не сделали ничего плохого, просто вспороли животы.

Каждому было понятно, что турки не опамятуются. Более легкие вражеские конники ускользали, зато пехоте досталось, крестоносцы устали рубить бегущих. Хьюго де Монтвилль, его брат Тибальд, рыцарь Герберт Саксифрагус (тот, который первым подскакал к Хью, когда тот спрыгнул с крепостной стены) с десятком отданных Боэмундом под их командование конных воинов прекратили преследование.

Каким бы сильным не оказалось возбуждение победителей, Хьюго, едва угар битвы схлынул, как высокая морская волна, облизавшая прибрежный песок, ощутил какую-то непонятную тревогу: сердце замерло, радость уступила место беспокойству, бравурное, как голос боевого рога, ликующее «победа!» сменилось в мозгу тревожным, как шум крыльев сотен ворон, — «беда!».

Хьюго спрыгнул с коня и ударом ноги распахнул дверь.

— Арлетт! Любимая! Где ты?! Арлетт!

Тревожился он не зря. Перед дверью в спальню лежал окровавленный труп стражника.

«Ах, ну почему я оставил только одного человека!» — подумал Хьюго. В следующую секунду он переступил порог комнаты, в которой они с Арлетт предавались любви столь страстной, что даже битва не могла заставить Хьюго забыть о ласках супруги.

Кто-то бросился к рыцарю, тот отпрянул, выставляя вперед кинжал.

— Господин! Господин! — В голосе женщины звучала мольба. — Господин, не убивай меня, это я, Гортензия, служанка моей бедный госпожа!

Монтвилль убрал оружие и, схватив за плечи, встряхнул женщину.

— Бедная госпожа?! Что ты говоришь?! — прокричал он. — Где Арлетт?! Где моя жена?!

— Люди, плохие люди! — запричитала служанка, коверкая язык франков. — Плохие люди забрать госпожу.

— Кто они?!

— Не зна…

— Куда поехали?! — Хьюго, не дослушав, задал следующий вопрос, но тут же подумал:

«Откуда ей знать? Глупая баба!»

Сколь же велика оказалась радость Хьюго, когда он с удивлением обнаружил, что ошибся. Гортензия часто закивала:

— Да, господин, да, я знать, один из них, тот, что, наверное, быть у них главным, сказать: «Поскачем к Собачьим воротам». Я точно слышал, что он так говорить… Нет, нет, господин, я ничего не перепутать, он точно так сказать, а еще добавить: «Переправимся через реку и захватим Харен, турки наверняка бежать оттуда, мы найдем там провизии и сделаем привал…»

— В седло, — едва выскочив на улицу, крикнул Хьюго. — Живо! Арлетт пропала! Те, кто похитил ее, направились к Собачьим воротам. Скорее, мы еще успеем догнать их!

Не говоря ни слова, Тибальд, Герберт Саксифрагус и остальные воины последовали за командиром. Благородный гнев, охвативший их, оказался настолько силен, что они забыли об усталости, горя лишь желанием отомстить злодеям. Однако путь к воротам города оказался не простым, то и дело отряд Хьюго останавливала стража (по большей части провансальцы). Узнавая во всадниках норманнов, воины с подозрением расспрашивали их о цели передвижения.

Очень скоро выяснилось, что у похитителей Арлетт имелась грамота с печатью графа Тулузского, дававшая разрешение на беспрепятственный проезд через любые посты крестоносцев на территории Антиохии.

Едва узнав об исходе сражения, граф Раймунд двинул к цитадели отряд, командир которого потребовал от Ахмета ибн-Мервана немедленной сдачи. Именуя графа всеми титулами и поминутно называя провансальца величайшим из великих, турецкий комендант в самых льстивых выражениях объяснил представителю Сен-Жилля, что с удовольствием сдастся, но… только князю Боэмунду.

Южане почувствовали себя задетыми: опять эти чертовы норманны сунули их носом в дерьмо.

— Куда это вы разогнались? — спросил командир стражи у ворот, видя перед собой только троих, покрытых перемешавшейся с кровью пылью всадников (остальные спутники Монтвиллей отстали по причине усталости лошадей).

— Открывай! — захрипел Хьюго, наезжая конем на командира стражников. — Мы преследуем изменников, они трусливо бежали с поля!

Провансалец проворно отскочил в сторону, но отдавать распоряжение солдатам не спешил.

— О чем это ты говоришь? — спросил он вместо этого.

— Здесь проехала группа всадников! — сдерживая коня, так и рвавшегося продолжить скачку, выкрикнул Хьюго. — Они похитили женщину!

— Ничего не понимаю, что ты говоришь, — поморщился командир стражников, его солдаты уже начали подходить, так чтобы получше слышать разговор. — У вас, лангобардов, такой язык…

Опасаясь взрыва гнева со стороны брата, Ти-бальд, неплохо владевший провансальским диалектом, поспешил вмешаться:

— Начальник, нам нужно спешить, мы преследуем изменников, к тому же они похитили жену этого благородного рыцаря. Открой ворота, не задерживай нас.

Командир покачал головой.

— Не могу, — сказал он, — у вас нет разрешения. Откуда я знаю, может, вы турки?

— Что?! — заревел Саксифрагус. — Ты как назвал нас, червяк?! Сын последней шлюхи!

Герберт двинул лошадь, но стражник выставил копье, животное (Саксифрагус получил его от князя только накануне битвы) испугалось и встало на дыбы, так что всаднику стоило неимоверного труда удержаться в седле. Стражники захохотали. Послышались насмешки, раздались колкие остроты, и не только в адрес Герберта, но и в отношении умения норманнов владеть конем. Теперь даже Тибальд забыл о благоразумии. Единорог под Хьюго вздыбился и громко заржал, блеснула в раскаленном сирийском небе тусклая сталь клинка. Командир стражников вновь выставил копье, мерин попятился и выбросил вперед копыта, отбив выпад провансальца; в следующую секунду он опустил передние ноги и ринулся вперед.

Все случилось словно во сне: кто-то из стражников вскинул арбалет, Тибальд схватился за рукоять кинжала; в тот самый момент, когда длинный прямой меч Хьюго спел в пропитанном смертью антиохийском воздухе победную песню и, описав дугу, разрубил кольчатую бронь на плече командира стражников, глубоко вгрызаясь в слабую, мягкую плоть, в горле дерзкого арбалетчика застрял метко брошенный монахом кинжал.

Провансальцы схватились за оружие, и несдобровать бы норманнам, если бы рокот копыт множества коней не возвестил о приближении подмоги. Завидев еще всадников, стража кинулась врассыпную. Тибальд и Саксифрагус бросились отворять ворота, а Хьюго, соскочив с коня, схватил раненого командира южан за плечи.

— Кто это был?! Кто это был?!

— Х-х-х-р-р-р!!!

— Кто показал тебе пергамент с печатью графа Раймунда?!

— Х-х-х… Дай мне ум…ер…еть… спо… кой…

Хьюго заскрипел зубами.

— Говори, негодяй! Кто похитил мою жену?! Отвечай, или я отправлю тебя в ад! — Рыцарь поднес кинжал к глазу сраженного провансальца. — Отвечай, мразь! — Веко инстинктивно захлопнулось, и Хьюго надавил на него острием оружия. — Ну!

Командир стражников понял, что противник почти безумен, и прохрипел:

— Не знаю… Нет… Конь… такой достоин ходить под седлом короля… Тафюр…

— Давно они проехали?

Командир стражников не ответил, и Хьюго понял, что пугать провансальца поздно, он уже направился на встречу с Богом или… дьяволом. Садясь в седло, рыцарь услышал окрик брата:

— Скорее! Я видел столб пыли, они скачут к реке, до них не больше мили! Поспешим!

Похитители Арлетт, казалось, хотели, чтобы бросившийся в погоню Хьюго настиг их. Они уже давно могли уйти, будь у них такое намерение. Кроме того, Губерт нарочно несколько раз повторил своим людям, что намерен выйти из города, через Собачьи ворота, и специально произнес эти слова по-гречески, чтобы даже безмозглая служанка запомнила их и передала Хьюго.

Тафюр не спешил, ему было мало просто увезти Арлетт. Пока на свете живут и здравствуют Хьюго де Монтвилль и его брат Тибальд, не будет покоя Губерту Найденышу, потому что они никогда не перестанут искать возможности свершить месть.

Князь мрази рассчитал верно.

Хьюго де Монтвилль нагнал похитителей уже за Оронтом, на пути к крепости Харен, которая за десять месяцев, что прошли с тех пор, как франки появились у стен Антиохии, не раз переходила из рук в руки. Еще осенью князь Тарентский хитростью выманил гарнизон в поле. Франки, стремительно атаковав, смяли и рассеяли турок, Боэмунд объявил крепость своим владением, но на то, чтобы оборонять ее от орд эмиров Дамаска и Галеба, у него никогда не хватало сил, а потому те, наступая, всякий раз захватывали Харен. При очередной победе крестоносцев население с воодушевлением вырезало турецкий гарнизон.

Так, разумеется, произошло и на сей раз, теперь любого франка, прискакавшего в город с десятком-другим солдат, жители с готовностью встретили бы как освободителя. Тафюр намеревался захватить крепость именем графа Раймунда, который не забыл оказанной ему услуги, но сначала надлежало разделаться с Монтвиллями. Столько времени ждал Губерт Найденыш дня мести… Эта женщина предала его, она украла у него титул и замок, что ж, он все равно стал князем, даже королем, повелителем мрази! А разве все прочие короли и князья повелевают ангелами? Да кто, как не мразь, весь этот сброд, который пришел сюда выполнять обет, данный Господу?

Обет, данный Господу… Как смешно! Большинство отправились в путь только потому, что не могли ни на что рассчитывать дома. Герцоги, графы, бароны, чьи дела в порядке, чьи владения приносят хороший доход, где они? Остались в своих замках. Крестьяне, привыкшие к труду? Пашут землю, растят урожай. Прилежные ремесленники? Если и были здесь такие, то либо давно умерли, либо повернули домой.

Все чаще и чаще вспоминал Губерт воспитателя, сумасшедшего Прудентиуса. Был ли тот и вправду рыцарем Конрадом де Фальконкраллем, или же это лишь мерещилось жалкому слепому безумцу? Да есть ли разница, кто отец Губерта, Прудентиус или барон де ла Тур? Важно, что титул уже лежал у Найденыша в кармане! Если бы не Арлетт! Она — сучка! Она привела ко дворцу герцога Летицию, и Найденыш не выдержал — перед глазами все время стоял распростертый на колесе Индульфо Вор — и сбежал. А она сказалась больной и осталась… чтобы искать милостей в постели герцога!

Тафюр велел свите остановиться, приложив ладонь козырьком к глазам. Он начал всматриваться в длинный пылевой шлейф, быстро приближавшийся с запада.

— Спешишь, — усмехнулся он, кривя рот.

Впрочем, этого никто все равно не увидел, лицо

Тафюра, как и лица его свитских, скрывал башлык, оставляя открытыми лишь глаза. Губерт повернул голову: там вдалеке, где недавно еще стояла огромная турецкая армия, поднимался к небу черный дым: убегая, Кербога велел поджечь траву. Гордый атабек полагался теперь лишь на резвость ног кобылы. А Хьюго? Хьюго Хромой? Счастливчик? Он, веря в мощь рук и остроту меча, спешил навстречу гибели.

— Торопишься? — спросил Губерт одними губами, ни к кому не обращаясь.

Силы соперников оказались приблизительно равными, но Тафюр находился на возвышении, атаковать его дружину с разгона на утомленных лошадях Хьюго и его спутники не могли, если, конечно, они рассчитывали на победу, а не на бессмысленную смерть. Кроме того, Тафюр восседал на Смарагдине, который, хотя и изрядно устал от скачки, выглядел все же лучше, чем остальные кони.

— Посадите ее так, чтобы она могла все видеть, — приказал Губерт и, когда Арлетт развязали и позволили сесть на лошадь, на которой женщина до сих пор путешествовала в довольно неудобной позе (перекинутая через седло), обратился к ней: — Смотри же, предательница! — В голосе его звучали нотки торжества. — Твоя мечта умрет раньше тебя!. — С этими словами он протянул руку, в которую оруженосец вложил боевое рыцарское копье.

Хьюго, видя приготовления противника, обернулся к товарищам, — ни у кого из тех, кто оказался рядом, не было подходящего для поединка оружия, пришлось подождать, когда подтянутся остальные. У одного из воинов нашлось необходимое. Теперь и Хьюго был снаряжен подобающим образом.

— Я Хьюго де Монтвилль! — крикнул он противнику, занявшему позицию на возвышении. — Назови свое имя и спускайся сюда. Я хочу сразиться с тобой насмерть, ибо ты нанес мне смертельную обиду, похитив самое дорогое, что у меня есть.

— Меня многие знают, — ответил Губерт. — Уверен, что и тебе известно мое имя, я — король Тафюр! — Он сделал паузу, а потом добавил с усмешкой: — Стоило ли так спешить, рыцарь, чтобы спасти шлюху? В любом порту можно найти не меньше сотни таких же, и поверь мне, попадаются даже получше, я знаю по собственному опыту. Твоя дражайшая супруга, благородный рыцарь, многим служила подстилкой, она, и верно, хороша в постели, когда-то я очень любил ее за это!

— Помолись Господу, несчастный! — прокричал противнику Хьюго. — Скоро тебе предстоит держать перед ним ответ.

— Берегись, брат, — напомнил рыцарю Тибальд, вспоминая об осторожности, о которой оба так часто забывали. — Под ним настоящий боевой конь, ты же оседлал лучшее, что мог найти, но твой мерин не сравнится с настоящим дестриером. Проявляй хитрость. Лучше бы вам драться пешими.

— Лучше смерть, чем бесчестье, брат, — твердо произнес Хьюго. — Не так ли всегда говорил отец, Тибо?

Священник кивнул:

— Да, Хью, что ж, сражайся, а я стану молить Господа даровать тебе победу.

Противники разъехались, почти скрываясь друг от друга в поднятой ими же пыли, а когда она осела и немного прояснилось, они, опуская копья, помчались друг на друга, наклоняясь вперед по мере того, как кони набирали скорость. Но вот они столкнулись. Раздался хруст дерева, послышалось лошадиное ржание, и два десятка глоток зрителей, во все глаза наблюдавших за схваткой, разом выдохнули одно-единое, общее для всех: «Эй-е-е-х!», на какое-то время объединившее и тех, кто болел за Хьюго, и тех, кто были на стороне его врага.

Случилось то, чего так опасался Тибальд. Невредимый Тафюр промчался далеко вперед, а его противник рухнул на каменистую землю, придавленный тяжестью коня. Единорог упал вместе со всадником, да так неудачно, что сломал ногу.

Пыль скрыла из виду победителя. Сейчас он, уняв бег дестриера, развернется и поскачет назад, чтобы добить беспомощного врага. Допустить этого Тибальд не мог. Он подъехал к брату и, спрыгнув на землю, помог ему подняться, а затем, протягивая повод лошади, приказал:

— Садись!

— А ты, Тибо? Как же ты?

Оба понимали, что в том случае, если дружина противника атакует, спешенный священник окажется беспомощным, не сможет сражаться и скорее всего погибнет.

— Не забывай о моем сане, — напомнил старший брат. — Они не посмеют убить меня, потому что епископ Адемар не придет в восторг от того, что какой-то сброд режет добрых католических монахов. Они знают, что за это их поймают и повесят вместе с их проклятым господином. Скорее садись в седло. Помни — смерть, конечно, лучше бесчестья, но и глупая гибель — не честна.

— Спасибо, Тибо, — поблагодарил брат. — Но надо позаботиться о Единороге, он был добрым коньком, не оставляй его на муки.

Священник похлопал по рукояти кинжала, которым заколол стражника у ворот:

— Не беспокойся.

Хьюго вставил сапог в стремя и с помощью брата (падение не прошло даром) взобрался на спину лошади. В рядах дружины Тафюра произошло замешательство, но, видя, что соратники Хьюго настроены серьезно, их враги не решились напасть.

Речь Тибальда служила единственной цели — избавить младшего брата от угрызений совести. Священник понимал, что в случае, если начнется схватка, с ним и не подумают церемониться.

— Что ж, один раз ты проиграл, но мы бьемся до смерти, — проговорил Губерт, подъезжая. — Я хочу, чтобы рыжая сучка видела, что, несмотря ни на что, ты умрешь, никто и ничто не поможет тебе.

С этими словами Тафюр выхватил саблю из богато украшенных ножен, и схватка началась. Звенело железо, противники, из которых ни один не уступал другому, высекали снопы искр из своих клинков, но не могли добиться решающего перевеса. От удачного удара Тафюра шлем слетел с головы Хьюго, башлык разорвался, прекрасные белокурые волосы разметались по плечам, но очень скоро они покрылись пылью и грязью, сделались мокрыми от пота.

Оба бойца хрипели от усталости и злости, их налитые кровью глаза пылали безумием. Несколько раз противники разъезжались и, постояв немного, бросались друг на друга с новой силой, но ни одной из сторон не удавалось достигнуть успеха. С началом каждой следующей сшибки Тафюр пытался так управиться со Смарагдином, чтобы дестриер грудью смял лошадь противника, однако Хьюго не позволял врагу исполнить коварное намерение.

Схватка не прекращалась более получаса, оба бойца и их кони получили незначительные ранения, что никоим образом не убавило ни ярости сражавшихся, ни накала поединка. Смертельные враги тупили клинки в тщетной надежде одолеть один другого. Бог еще не решил, кому даровать победу.

Но что это?

Вновь, будучи не в силах сдержать себя, разом вскрикнули зрители.

Да! И сталь уже устала от гнева людского, меч Хьюго не выдержал, утомленный дневной схваткой с турками, он устал мериться силами с клинком Тафюра. В руке рыцаря остался лишь обломок. Монтвилль пригнулся и, сдавливая шенкелями бока лошади, помчался вперед, уходя от удара врага. Рано тот торжествовал победу — ведь Хьюго Хромой, Счастливчик Хьюго еще не бросил в нынешнюю битву главный резерв. Рыцарь схватил висевшую у него на поясе секиру и, взмахнув ею над головой, метнул грозное оружие в Тафюра.

Мало кто из зрителей, даже и Тибальд, хорошо знавший привычки брата, ожидал такого опрометчивого поступка: конечно, сражаться секирой, сидя в седле, не так удобно, как если у тебя в руках меч, — топор — оружие пехотинца да моряка, — однако в случае, если бросок не достиг бы цели, воин делался безоружным. Нужно было очень верить в свою ловкость, чтобы пойти на такое.

Тафюр натянул поводья, Смарагдин вздыбился и заржал. Тот день стал последним, когда люди слышали голос гордого жеребца. Двадцатифунтовая секира Хьюго угодила прямо в голову коню, могучий дестриер сослужил хозяину последнюю службу: славный конь принял удар рыцаря на себя.

Губерт упал на землю раньше, чем рядом тяжело рухнуло бездыханное тело боевого товарища. Хьюго подъехал к поверженному врагу, сделав знак зрителям с обеих сторон, что не собирается добивать лежачего, и, соскочив на землю, шлепнул лошадь по заду. Кобыла, не скрывая радости, заржала и побежала к стоявшему поодаль хозяину. Бросив полный сожаления взгляд на труп Смарагдина, Хьюго подобрал секиру и, подцепив клинок Тафюра носком сапога, пододвинул саблю противнику.

— Вставай, наш спор не окончен, — проговорил он хриплым голосом и сплюнул на землю набившуюся в рот пыль.

Пыль, она стояла вокруг столбом, и к ней еще примешивалась гарь: трава продолжала гореть, огонь распространялся, становясь все ближе.

Губерт поднялся, постоял немного, опираясь на саблю, а потом, почувствовав, что обрел, наконец, равновесие, взмахнув над головой оружием, бросился на врага. Хьюго отразил выпад секирой и сам нанес ответный удар, однако противник, хотя и еле держался на ногах, сумел устоять и даже контратаковал.

Выпады сражавшихся становились все менее четкими, оба ослабели донельзя. Теперь, покинув седла, противники разом почувствовали смертельную усталость, и лишь ненависть и злоба помогали им продолжать поединок.

Сил выкрикивать оскорбления друг другу у них не осталось, из перекошенных глоток вырывались лишь хрип да рычание, казалось, воины утратили человеческий облик. Пыль то и дело скрывала их от зрителей, которые уже и не помышляли о том, чтобы поддержать предводителей, суеверный страх все сильнее охватывал как людей Тафюра, так и дружину Счастливчика. Многие спешившись бормотали молитвы. Даже Арлетт охватило какое-то непонятное чувство. Рука воина, державшего уздечку лошади, на которой она сидела, опустилась, наверное, ей не составило бы труда вырвать повод из его пальцев, а потом, бросившись вперед, ускакать от похитителей. Тибальд, брат мужа, и его друг Саксифрагус находились недалеко. Однако Арлетт отчего-то не делала этого.

Она не понимала себя. Мечта сбылась, теперь она родит наследника мужу. Ничего, что он беден, а в родовом замке отца Хьюго и Тибальда угнездился дядя, Роберт, не беда, рядом с князем Боэмундом они добудут и славу, и богатство. Она всегда желала этого, но теперь… теперь ей хотелось лишь одного: чтобы Хьюго не погиб, чтобы он всегда оставался рядом.

Внезапно все вздрогнули, заслышав рык, раздавшийся из тучи пыли.

Звякнув как-то по-особенному, словно прощаясь с хозяином, сабля Тафюра переломилась пополам. Секира Хьюго одолела клинок врага из лучшей в мире дамасской стали, он не выдержал мощи широкого лезвия двустороннего топорища.

Но что это?

Занося на головой любимое оружие, Монтвилль увидел, что рано торжествовать победу: Тафюр исчез, на том месте, где только что стоял человек в доспехах, скаля зубы, переминался с лапы на лапу, готовясь к прыжку, огромный серый хищник.

Волк зарычал.

Странное чувство охватило Счастливчика, время замедлило бег, стало прозрачным, он увидел себя маленьким. Отец и Тибальд в тот день приехали из Руана, куда старший брат отбыл юношей, а вернулся взрослым мужчиной, пройдя обряд посвящения в рыцари. Он был так счастлив, что не замечал ничего вокруг, пируя наравне со взрослыми, а Хьюго…

Вместо того чтобы радоваться за брата, он убежал и спрятался в зарослях кустарника на вершине скалы. Она казалась огромной. Хьюго с Тибальдом и раньше тайком от старших приходили сюда и, глядя вниз с безумной высоты, мечтали, став птицами, воспарить над лесистой долиной. Хьюго ждал, когда же брат вспомнит о нем, но… Время шло, а Тибальд не приходил, в своей радости забыв о брате. Хьюго проголодался, ему хотелось пить. «Что же делать? — спрашивал он себя. — Вернуться назад?» Нет, поступить так он не мог, ему казалось — все посмеются над ним, потому что он сначала бросил им вызов, а потом прибежал назад, как щенок или котенок, готовый за корм и ласку лизать руки хозяевам.

«Никогда! Никогда! Никогда! — прокричал он, вспоминая, как отец говорил: «Лучше смерть, чем бесчестье!» Слова его звучали так торжественно, что Хьюго, хотя и не вполне понимал их смысл, был уверен — они и есть самое главное, так как являют собой некий закон, по которому живет отец и все его воины.

Он, шепча эти слова и еще какие-то непонятные заклинания, слышанные от колдуна, жившего в лесу, с закрытыми глазами шагнул в пропасть.

Маленький Хью ждал удара и неминуемой смерти, однако, к немалому удивлению, почувствовал, что летит. Руки словно бы превратились в крылья, он взмахивал ими и парил на поднимавшихся от земли воздушных струях.

Он летал! Он летал! Он летал и не падал!..

Отец и Тибальд, бросившиеся вместе со всей дружиной на поиски пропавшего мальчика, обнаружили его в хижине колдуна, который подобрал лежавшего без сознания Хьюго на лесной поляне…

Волк прыгнул.

Но зубы хищника не нашли горла человека, могучие лапы, нацеленные в грудь жертвы, тяжело опустились на землю. Зверь снова зарычал, но теперь ему приходилось подумать не о нападении, а о том, как спасти собственную жизнь. Хлопая могучими крыльями, выставляя вперед когтистые лапы, приоткрыв хищный клюв, на волка бросился огромный орел.

Лошади ржали, пятясь. Всадники отворачивались, наверное, пыль и гарь заставляли их прикрывать глаза, а может быть, зрелище, открывшееся перед ними, внушало людям такой ужас, что они опасались смотреть, дабы дьявол, вселившийся в дерущихся, не взял и их души.

Дьявол.

Это слово шумом ветра пронеслось по рядам воинов.

Дьявол.

Смерч закрутил дерущихся.

Дьявол.

Тибальд вскочил в седло и, развернув лошадь, помчался обратно, в сторону Антиохии, дружина Хьюго точно только и ждала сигнала; воины, с редким единодушием, все, как один, помчались за братом командира, даже бесстрашный Саксифрагус оробел перед нечистой силой. Соратники Хьюго безжалостно хлестали коней, со всех ног удирая прочь.

Дружина Тафюра — видавшие виды вояки, отъявленные негодяи, не боявшиеся Бога, — тоже струсила перед Князем Тьмы. Поворачивая коней, они поспешили убраться подальше от места схватки.

Лишь только Арлетт, спешившись, упала на колени и, обращаясь то к Богу, то к его извечному врагу, молила их даровать спасение мужу.

Услышав громкий торжественный звук огромного рога, она поняла, что легкие, способные заставить петь такую громадину, не могли принадлежать человеку. Женщина подняла голову: все вокруг стало черным от перемешивавшегося с пылью дыма, из клубов которого вышел… высокий, широкоплечий, рыжебородый… демон в зеленом плаще. Последний раз протрубив в огромный рог, незнакомец закинул его за плечо.

— Ты и правда хочешь этого? — спросил он Арлетт. — Хочешь, чтобы Бог… — он сделал многозначительную паузу и продолжал: — Или дьявол даровал победу твоему мужу?

— Да, — не задумываясь ответила женщина. — Я хочу этого! И еще я хочу, чтобы он был рядом со мной!

Рыжебородый кивнул.

— Хорошо, — сказал он. — Он победит, но в уплату за это ребенок твой не будет окрещен, он и потомки его не будут поклоняться Слабому Богу.

Арлетт смутилась.

— Но сын Хьюго вырастет, — проговорила она, совершенно не сомневаясь, что произведет на свет мальчика, — станет рыцарем, как же он сможет сражаться под знаменем крестоносцев?

Ответ демона поразил женщину. Для начала незнакомец расхохотался, он смеялся довольно долго и настолько заразительно, так что даже и Арлетт вдруг стало как-то легко на душе, словно бы вокруг и не происходили по меньшей мере странные вещи, будто бы речь шла не о жизни мужа и будущем еще не рожденного ребенка, а о вещах совершенно посторонних.

— Слабый Бог. Посмотри, разве из тех, кто верит в него, хоть один чтит его заветы? — спросил рыжебородый демон и продолжал, не дожидаясь ответа: — Он настолько смешон и нелеп, что, право же, я бы на месте ваших рыцарей молился Аллаху и соблюдал учение Магмуда, в нем куда больше пользы. Впрочем… учения — порядочная гадость! Какой-то неграмотный пастух или душевнобольной навязывает легковерным людишкам жалкие правила, а те разбивают лбы в поклонах, даже и не зная, кому, собственно говоря, молятся! Все это так скучно… Мне казалось, что ты лучше других. Я давно наблюдаю за тобой, мне кажется, что дьявол тебе куда ближе, чем Бог, так как ты девочка умная и до сих пор красивая… Жалко отдавать тебя Богу, они такие скучные, эти боги… Ладно, мне пора, я помогу тебе, хотя… может быть, все будет выглядеть не вполне так, как тебе бы хотелось, что ж, не взыщи, мне нравится во всем некоторое… некоторый… некоторая незавершенность.

Столь странные слова совершенно сбили с толку Арлетт, которая поняла едва ли половину из того, что сказал ей странный гигант, а когда он продолжил, то удивил ее еще больше.

— Обещаешь ли ты хранить то, что получишь?

Решив, что это какое-то иносказание, к которым прибегают поэты, Арлетт, не раздумывая, кивнула.

— Ну что ж, тогда прощай!

— Стой, стой, куда же ты? — закричала женщина. — А как же… Постой… И что мне хранить?..

Ответа не последовало. Демон исчез, улетучился из сознания Арлетт, которая хотя и не сразу, но все-таки осознала, что пыль улеглась, а ветер, задувший с юга, заставил дым повернуть в другую сторону.

Вокруг стало тихо и светло.

На каменистой земле в нескольких саженях от того места, где находилась Арлетт, лежал труп Смарагдина, поодаль еще одна бездыханная конская туша — Единорога, а совсем близко валялось обезображенное человеческое тело. Башлык был разорван, и хотя Арлетт навидалась за жизнь всякого, ей стало не по себе, когда она увидела залитое уже запекшейся кровью лицо Губерта, его пустые глазницы.,

Сомневаться не приходилось — старый враг умер, но в сердце Арлетт не свила гнезда радость. Прекрасная амазонка поняла вдруг, что никогда уже не гладить ей Хьюго по прекрасным белым волосам, никогда не стонать в его объятиях. И все же…

Она подняла лицо к небу, да, демон в зеленом плаще сдержал слово: высоко, в раскаленной солнцем почти добела синеве, широко раскинув огромные крылья, кружил одинокий орел. Арлетт еще долго, приложив ребро ладони ко лбу, смотрела на птицу; наконец, та, круто повернув, полетела в направлении Средиземного моря.

Только когда орел совсем скрылся из виду в раскаленной сини неба, Арлетт опустила голову.

Внезапно знакомый камень, сверкнув на солнце зелеными гранями, привлек внимание женщины. Она опустилась на колени и коснулась пальцами его горячей поверхности.

Губерт всегда носил волшебную реликвию при себе; во время схватки шнурок ковчежца, в котором она лежала, лопнул и изумруд выпал на землю. Зажав камень в руке, Арлетт медленно, покачиваясь, точно пьяная, пешком двинулась к городу.

LXXV

Прошел год, и франки достигли цели путешествия: Иерусалим пал и Гроб Господень был освобожден из рук неверных. Крестовый поход завершился. Князь Боэмунд в предприятии не участвовал: у него хватало забот, связанных с укреплением своего нового государства. Осенью 1099 года он совершил паломничество в Святой город.

Генрих, годовалый сын бесследно пропавшего Хьюго де Монтвилля, вместе с матерью и дядей Тибальдом также побывали там.

В 1104 году все трое (Герберт, по прозвищу Саксифрагус, остался в Иерусалиме) погрузились на корабль, отвозивший тело их господина, властителя Антиохии на родину в Апулию, где, согласно воле покойного, оно должно было обрести последнее пристанище.

Все Средиземноморье кишело кораблями императора Алексея. Дважды или трижды останавливали греки судно, перевозившее скорбный груз, с тем чтобы узнать весть благую для их господина, ибо запах, исходивший из гроба, даже у самого подозрительного из ромейских капитанов не оставлял сомнения в том, что внутри находится давно умерший покойник. Каково же было удивление базилевса, когда он узнал, что его враг сейчас же по прибытии в Италию воскрес и даже, более того, принялся собирать против него, Алексея, армию.

Дело же обстояло вот как: хитрый норманн устроил все таким образом, что даже немногие из сопровождавших его в «последний путь» знали, что в гробу лежал живой человек, а запах распространял дохлый петух, специально положенный в ногах Боэмунда, чтобы ввести в заблуждение врагов.

Вся Европа рукоплескала великому крестоносцу, его именем называли детей, желая, чтобы и они получили частичку его мужества и храбрости. Тибальд, Арлетт и Генрих сопровождали господина в поездке по Нормандии, где последний вербовал рыцарей для войны с Алексеем. Тут как раз скончался от неведомой болезни бездетный дядя Тибальда и Хьюго Роберт де Монтвилль, и маленький Генрих сделался владельцем небольшого, выстроенного почти сплошь из дерева замка в Северо-Западной Франции.

Арлетт прожила еще пятнадцать лет. Говорили, что она любила выходить на верхнюю площадку донжона, куда часто прилетал старый орел. Арлетт кормила птицу сырым мясом, а когда та насыщалась, говорила с ней, и орел, как рассказывали, слушал женщину часами. Одна служанка даже утверждала, что видела, как ее госпожа гладила хищника по голове. Желающих верить подобным небылицам находилось немного, хотя отрицать факт дружбы матери молодого барона с орлом никто не мог.

После смерти Генриха замок достался его сыну Готфриду, а дочь вышла замуж за небогатого рыцаря по имени Гилберт и родила ему шестерых сыновей, младшего из которых назвала в честь отца Генрихом. Он получил кличку Угрюмый и позднее, уже будучи отцом двоих сыновей, стал сподвижником героя третьего крестового похода, короля Ричарда Львиное Сердце, который и прозвал товарища своего Совой.

Ричард так горевал, когда его друг пал в битве, что отдал приказ казнить всех заложников из числа богатых горожан захваченной Акры вместе с женами и детьми. Понадобилось три дня, чтобы перебить несколько тысяч человек, которых разгневанный король-крестоносец вёлел приковать к стенам крепости.

Великий король. Лучшего ни один монарх не мог бы сделать для погибшего друга.

А что же Боэмунд?

В 1107 году князь высадился под стенами Дир-рахия, но греки, с которыми ему пришлось сражаться, оказались совсем не теми людьми, с которыми он и его отец имели дело двадцать пять лет тому назад. Подданные Алексея верили императору, и он не обманул их надежд. После года столь же упорной, сколь и безрезультатной борьбы Боэмунду пришлось сложить оружие.

Он уехал в Италию и уже не вернулся, чтобы править в завоеванном им городе: величайший из крестоносцев, дожив почти до шестидесяти лет, скончался в 1111 году в Каноссе, так и не собрав войска для нового похода против своего злейшего врага, пережившего его на семь лет.

Граф Тулузы и маркиз Прованса Раймунд де Сен-Жилль скончался еще при жизни своего соперника в 1105 году. Он умер, как и надлежит воину, от ран и ожогов, полученных при осаде Триполи.

Огонь сыграл не менее печальную роль и в жизни посещаемого видениями Петра Бартоломеуса. Последний дорого заплатил за общение с апостолом Андреем. После смерти епископа Адемара провансалец осмелился утверждать, что общался с душой покойного легата, который якобы за свое неверие в подлинность копья попал после смерти в чистилище. Подобное заявление разозлило всех вождей крестоносцев, исключая, разумеется, графа Раймунда. Не прошло и года со дня чудесной находки, как Бартоломеуса подверли испытанию огнем, вследствие чего он и скончался.

Антиохия как государство крестоносцев просуществовала до 1268 года, прежде чем пасть под ударами мамлюков Бейбарса. Последний властитель ее Боэмунд VII скончался в 1287 году в Триполи, за два года до того, как войска египтян осадили стены этого города. С разрушением Акры в 1291 году владычеству Запада на восточном побережье Средиземноморья был положен конец.

Так завершилась норманнская экспансия, начавшаяся за пятьсот лет до исчезновения Утремера[13].

Неутомимые норманны исчезли, кажется, навсегда, оставшись в невозвратном прошлом, но отзвуки биения их не знавших страха сердец нет-нет да попадают в резонанс с унылыми колебаниями рациональных душ их потомков, будоража умы, внося сумятицу в повседневную рутину жизни тихо стареющего, окруженного чадами и домочадцами обывателя.

Я, как умел, сложил эту сагу о славных предках последних викингов, что бродят, рассеившись по земле.

Нас мало, но мы еще есть!

Джеффри Монтевил.

Август 1879 г.

Поместье Монтебланко,

что близ Кастильо Ансьяно.

ДЕЙСТВИЕ ЧЕТВЕРТОЕ. ТАНЕЦ МАККОЯ

Как-то Путник, подъезжавший к городу, заметил в небе Грифа. Усмотрев в этом недобрый знак, всадник решил миновать город и поспешил в прерии. Там на перепутье дорог он вновь нашел Грифа, устроившегося на небольшой скале. «Я увидел тебя над городом и скорее направился сюда…» — проговорил испуганный Путник. Гриф усмехнулся: «Я только пролетал над городом, а спешил я сюда, чтобы встретить тебя здесь…»

Легенда, рассказываемая на Диком Западе лет сто тому назад

LXXVI

Почти всю обратную дорогу Богданов проспал. Пробудился он, лишь когда миловидная стюардесса с приклеенной к усталому лицу дежурной улыбочкой, коснувшись его плеча, попросила пристегнуть ремень.

Осели клубы пыли, поднятой Хьюго Счастливчиком и королем мрази Тафюром, сошедшимися в смертельной схватке девять столетий назад в далекой жаркой стране. Щелкнув замком ремня безопасности, Валентин, наконец, осознал, что путешествие завершено, а также, со смешанным чувством радости и сожаления, понял, что роман, написанный Джеффри Монтевилом, закончился, а значит, диковинные процессы, пробуждавшиеся неведомым образом в закоулках сознания, не будут больше «тешить» Валентина кровавыми сценами из истории далеких предков Александра Климова.

«Значит, все кончилось? — спросил себя майор и ответил: — Нет, продолжение следует».

В голове звучало беспокойное: «Скорее, скорее, надо спешить…» Надо ли говорить, что благодушия подобные напоминания Валентину не добавляли. Общение с назойливыми таксистами едва не кончилось дракой с одним из них.

Доехав самым демократичным транспортом до Павелецкого вокзала, майор позвонил Чурганину, назначив ему встречу возле Киевского вокзала через час, три четверти которого колесил по подземке, чтобы убедиться в полном отсутствии слежки.

Простившись с Максимом Викуловичем, Богданов отправился домой. Уже поднимаясь по лестнице, он подумал, что наступило какое-то странное затишье. Не зная, какой подлости ждать от пяти с лишним миллиардов населения родной планеты, он предположил:

«Интересно, что за крокодила подложил мне Ромка на сей раз?»

Подумав о Проценте, Валентин помягчел сердцем — родная душа. Пусть себе прикалывается, раз не может без этого.

«И что ж Козлов нам нынче готовит?» — мысленно пропел Валентин и повернул ключ в замке.

LXXVII

Аркадий Арнольдович утопал в делах: шутка ли сказать, столько дней потерял зря в Питере. Поехать туда его соблазнили перспективой исключительно выгодного контракта представители фирмы «Хардлайн».

Сделка не состоялась, и он ругал себя за излишнее легковерие! Приходилось наверстывать упущенное. А тут еще заболел шофер-каратист — попил холодной водочки, слег с температурой сорок, — приходилось самому крутить баранку «вольво». Уже смеркалось, когда Ромада зарулил в свой офис. Не успел он, не снимая плаща, усесться в начальственное кресло, как во дворе раздался пронзительный крик сирены противоугонного устройства машины.

— А, ч-ч-черт! — Ромада подскочил к окну. — Что там еще?!

Возле автомобиля никого не наблюдалось, где-то в глубине двора, за деревьями мелькнули неясные тени: наверное, мальчишки попытались отвинтить от иномарки какую-то деталь. Аркадий Арнольдович решил спуститься.

«Вольво» стала жертвой хулиганов, ее «обидели», камнем разбив стекло водительской дверцы.

«Сволочи! — оглядываясь по сторонам в тщетной надежде на появление представителя закона, мысленно выругался издатель. — Гады! И это в центре столицы! Да разве мыслимо такое где-нибудь в Амстердаме или Вене? А в Осло?.. Да при чем тут Осло?!. При том, что похоже на осла», — объяснил услужливый «внутренний голос», столь «деликатным» образом напоминая обладателю мозга, в котором поселился, что похитившая у него уйму времени фирма «Хардлайн» зарегистрирована в столице Норвегии.

«Солидная фирма? А кто сказал, что она солидная?! — не раз потом спрашивал себя Ромада и неизменно сетовал: — Эх, легковерный мы народ, русские, всей душой стремимся к любому проходимцу, лишь бы заграничному. И когда же это кончится?!»

Тут что-то кольнуло Аркадия Арнольдовича, он вздрогнул и с завидной проворностью обернулся. Буквально рядом, метрах в двух-трех, он увидел огромную немецкую овчарку и, цепенея от ужаса, отметил, что на псе нет даже ошейника, не говоря уж о наморднике. Собака злобно зарычала.

«Зубы, как у волка… — мелькнуло в голове у издателя. — Прыгнуть в машину?.. Не успею! — Подобное соображение звучало вполне резонно, так как скаливший пасть пес был весьма готов к нападению. — Берегитесь собак, господин Ромада, — вспомнил А. А. последние слова менеджера «Хардлайна». — Что он имел в виду?»

— Тихо, тихо, песик, хар-р-ро-о-оший, хар-ро-ший, умная соб-бачка, — паточным голосом заблеял Аркадий Арнольдович. — Ум-мный пес, хар-роший! Ну, ну, что ты сердишься?

К великому удивлению издателя, зверюга оказалась вполне внушаемым существом. Увещеваний Ромады оказалось достаточно, чтобы пес совершенно успокоился и, забыв об агрессивных намерениях, как ни в чем не бывало развернулся и потрусил в другой конец двора.

— Фу ты, сволочь, — с облегчением выдохнул Аркадий Арнольдович, вытирая ладонью покрывшийся холодным потом лоб. — Слава тебе, Господи.

Дождавшись, когда пес скроется из виду, издатель вернулся в офис.

Через десять минут, когда солнце покинуло двор с «покалеченной» «вольво», Ромада спустился вниз и, осторожно оглядываясь по сторонам, проследовал к машине.

Собака ушла.

Издатель сел за руль. Включив двигатель, он уже собирался трогаться, но тут увидел шагавшего прямо к нему молодого человека со свернутой в трубочку толстой газетой в руке. Незнакомец широко и подкупающе приветливо улыбался. Ромаде отчего-то подумалось, что парень знает виновников учиненного над «вольво» безобразия и может оказаться полезным.

— Добрый день, — проговорил незнакомец, подходя к машине. Голос у него оказался под стать улыбке, весьма приятный, Аркадий Арнольдович почувствовал расположение к молодому человеку и ответил:

— Вечер добрый. Мэ-э-э… а вы местный?

— В каком смысле? — спросил парень, услужливо сгибаясь, так чтобы удобнее было разговаривать с сидевшим за рулем человеком.

— Вы здесь живете? — Ромаду, против ожидания, даже не разозлила непонятливость незнакомца.

— Нет, — продолжая улыбаться, ответил молодой человек.

«Какая, в самом деле, идиотская гримаса!» — подумал Ромада.

— Жизнь вообще штука ненужная, — невпопад заявил незнакомец. — Смерть куда лучше, она выше по званию, позволю себе заметить…

«Псих! Надо немедленно двигать отсюда! — решил Аркадий Арнольдович. — А не сменить ли мне место?! Все эти псы и… Надо переехать!»

— Не торопитесь, голубчик, — попросил незнакомец очень вежливо. — Вы забыли взять с собой, — он хохотнул, — вот это.

Все произошло очень быстро и в то же время ужасно медленно. Парень возле дверцы так и не тронувшейся с места «вольво» не торопясь развернул газету и отбросил ее в сторону. Как бы взвешивая, он подкинул на ладони темный грушеобразный предмет; переложил его в другую руку, затем освободил гранату от чеки и бросил ее под ноги издателю.

— Передавай привет в аду, старина, — насмешливо сказал он, прежде чем ретироваться.

Ромада не сразу сообразил, что делать. Он хотел попробовать отыскать гранату, но, мгновенно передумав, рванул ручку дверцы. Она оказалась запертой. Вместо того чтобы просто отпереть ее, Аркадий Арнольдович принялся шарить по полу, наткнувшись там на еще один инородный предмет — двухлитровую канистру с прозрачной жидкостью. Издателю почти удалось схватить гранату, но…

Илья бросился на землю. «Вольво» превратилась в яркий, жаркий костер. (И «Настёнина» канистра с бензином пошла в дело.)

Илья поднялся и торжествующим взглядом окинул милую сердцу картину.

Весь двор, все окна распахнулись, и из каждого из них зазвучал «Вальс миллионера».

LXXVIII

Уже давно стемнело, когда Олеандров наконец пробудился от тяжелого, наполненного видениями сна. Первое, что сделал Анатолий Эдуардович, более или менее придя в себя, вызвал командира охранников, дежуривших сегодня в здании, и устроил ему самый настоящий разнос.

— Как ты мог допустить, чтобы он ушел?! — орал политик на Алексея Медынника, тридцатилетнего инструктора по самбо, в прошлом сотрудника милиции. — Ты должен охранять меня, а ты что делал?! За что вы все только зарплату получаете? Вы только и умеете, бабки в карман класть, а работу свою выполнять, тут вас нет!

Алексей, невысокий и невзрачный молодой человек, стоял потупясь и не отвечал, зная уже по опыту, что возражать в такой ситуации шефу все равно что размахивать перед носом у быка красной тряпкой. Чего бы проще сказать: «Указаний задерживать Важнова не поступало». Но он знал — господину политику надо проораться.

Отпустив, наконец, охранника, Олеандров подумал, что следует завести собственное сыскное агентство, набрать специалистов, а не мастеров в области переламывания костей или устраивания массовых драк. В последнем особенно отличался самый старший из помощников, Терентьев, до сих пор рассказывавший новичкам, как он геройски защищал шефа во время налета бандитов. Бандиты? Смех и грех, один человек, все тот же чертов Климов, который, грубо говоря, «навешал» всей охране, а самому Терентьеву всадил три пули: две в бедро, одну в плечо. Жаль, что не в язык!

«Климов, Климов, опять Климов».

Олеандров решил, что еще поработает, сон в неурочное время отнял много времени, а предстояло подготовиться к выступлению на телевидении, написать еще одну статью, дел хватало. Однако… Важное.

«Неужели это он меня усыпил? — подумал Анатолий Эдуардович с недоверием и страхом. — Если он осмелился на такое…»

Довести рассуждения до конца Олеандров не успел: раздалась мелодичная трель сигнала устройства внутренней связи, и Медынник доложил:

— К вам Важное, шеф. Пускать?

«Еще бы не пускать! — чуть не воскликнул Анатолий Эдуардович, гордясь маленькой победой. — Опомнился-таки, правильно, знает, чью сторону держать. У Шаркунова только и есть, что деньги, а у меня связи и… и… перс-пек-тива! Рано или поздно я добьюсь своего! Что ж, молодец, что понял это! Так-то лучше!»

— Пусть войдет, — распорядился Олеандров.

— Обыскать его? — спросил Медынник, в голосе которого чувствовалось некоторое сомнение.

— Обыскать? — с удивлением переспросил политик. — Зачем?

— Да он в этом, в маскараде, — недовольно пояснил Алексей. — Так чего делать-то?

— Не пори чушь! — рассердился Анатолий Эдуардович. — Немедленно пусть поднимается… И вот что, пусть меня никто не беспокоит, нам предстоит серьезный разговор. Понял, только если что-нибудь срочное, а так, чтоб не мешали, ясно?

— Ясно, — пробурчал Медынник и дал отбой.

Он с облегчением подумал, что смена его закончилась, и можно наконец отправиться домой или еще куда-нибудь. Безразлично куда. Лишь бы подальше от начальства.

LXXIX

Дома Валентина не ожидала ни засада, ни крокодил в аквариуме или без оного, а оружие более разрушительного характера — старая знакомая Лена… или Зинаида. На сей раз она была одета в джинсы-резинки, плотно обтягивавшие точно вышедшую из-под резца талантливого скульптора фигуру, и короткий свитерок. Девушка наличествовала в единственном экземпляре.

— Как ты сюда попала? — спросил он после страстных объятий и поцелуев (гостья бросилась Богданову на шею с криком: «Валя! Валечка приехал! Я так ждала тебя!»). Причины столь буйной реакции объяснялись просто: к стойкому, будоражившему обоняние аромату дорогих духов примешивался и запах алкоголя. — Откуда ты узнала, что я сегодня приеду?

— Мне Рома, Роман Георгиевич, сказал, — захлопала глазами девушка. — А ты мне не рад? Я так ждала тебя… Я тебе поесть приготовила, идем… — Ее личико озарилось детской улыбкой. — Идем.

— Я устал с дороги, — запротестовал Богданов.

— Вот и хорошо, поешь, и… у меня коньяк есть!

Богданова слегка передернуло:

«Опять пить! Черт его знает, что такое… Это Лена или Зина? Да, вопрос, конечно, интересный…»

Сопротивляться натиску гостьи, схватившей его за рукав пиджака и потянувшей на кухню, оказалось занятием бесполезным. Через минуту Валентин уже глотал коньяк и давился холодным и безнадежно пересоленным омлетом с сыром (сама кулинарка его не ела, предпочитая закусывать апельсинами, запах которых обычно вызывал у Богданова тошноту). Поразительно быстро (видно, с усталости) хмелея, майор не забывал того, что он все-таки хоть и бывший, но… чекист!

— Подожди, тебе правда Ромка сказал о моем приезде? — с подозрением уставился на девушку

Богданов. Столь простой прием возымел, как ни странно, действие.

— Ну, не совсем, — созналась девушка. — Просто я слышала, как он Мишане говорил, что, мол, поезжай, встреть Валентина в Домодедове.

— Почему же не встретили?

— Дела какие-то.

— А откуда же ты ключ взяла? — не отставал майор.

— Стянула, я же знаю, куда он его кладет. — Хорошенькое личико ее потемнело. — А потом приехал шеф Ромин, то есть Романа Георгиевича, противный такой…

— Это Борис Николаевич?

— Он самый, — с отвращением проговорила гостья, пряча глаза. — Налей еще.

Богданов повиновался, он наполнил чашки примерно на треть, так чтобы коньяка хватило еще на два раза.

— Разливай все! — потребовала дама. — У меня еще есть, — заявила она и, когда Валентин исполнил приказание, схватила чашку и, чокнувшись с Богдановым, выпила до дна: — За все хорошее!

«Лихо же нынешние девки пьют», — подумал майор, который, как и большинство сверстников, с детства привык считать проблему пьянства на девяносто, если не на все девяносто пять процентов мужской. Чтобы не ударить, как говорится, лицом в грязь, он тоже проглотил все содержимое своей посудины.

— Так что же Борис Николаевич? — осторожно возвратился к прерванному разговору Валентин. — Приехал, и дальше что?

— Да ну его! Ленка дура с ним поехала, а я не захотела, пошли они все к черту!

«Так! — обрадовался Богданов. — Значит, это — Зина, уже хорошо!»

— А я ни с кем больше не буду! — гордо вскинув голову, твердо заявила она. — Я в тебя навсегда влюбилась! Правда! Валя, ты мне не веришь?

— Мэ-э…

— Не веришь?! — Майору показалось, что девушка сейчас заплачет: этого только не хватало!

— Ве-е-е-рю…

— Я так никогда не влюблялась, — сообщила Зина и без тени иронии добавила: — Всего я двенадцать… нет, пятнадцать… нет, четырнадцать раз влюблялась, но не так.

— Э-э-э…

— Правда! А ты женат?

— Э-э-э… Мэ-э-э…

— Я так и знала! — Девушка всхлипнула и уронила лицо в ладони.

— Я пойду ополоснусь с дороги, — бросил Богданов и поспешил в ванную.

Это было то, о чем он мечтал: окунуться в горячую воду, расслабиться. Как мало, в сущности, нужно человеку для счастья! Но еще меньшего достаточно ему для того, чтобы испортить себе удовольствие.

«У меня же пушка в сумке! — молнией промелькнула в затуманенном сознании отрезвляющая мысль. — А вдруг она сдуру?.. Молодая же… О черт!»

Услышав в прихожей какой-то шум, Валентин напрягся и даже приподнялся в ванной: выходить из воды не хотелось, но… Дверь неожиданно распахнулась, и на пороге появилась абсолютно голая (если не считать туфель, часиков и украшений) Зинаида, державшая в руке опустошенную на треть бутылку коньяку и две чашки.

— Это ведь не главное, правда? — спросила она, мотнув головой.

Валентин кивнул. (А что тут скажешь?)

— Главное — мы любим друг друга! — заявила девушка. — Ты ведь меня любишь?

Богданов вновь кивнул и промычал нечто неопределенное.

— Правда любишь?!

Тон, котором был задан вопрос, не оставлял ни малейшей возможности для отрицательного ответа.

— Да.

— Вау!!! — Богданов едва успел среагировать, в белую эмаль днища ванной, на месте, где секунду назад находилась его нога, врезался острый каблучок туфельки Зинаиды, которая с завидной для ее состояния ловкостью опустила в воду и вторую ножку. Дальше девушке не повезло, и она, поскользнувшись, с визгом рухнула в ванну. Приводнилась Зинаида вполне удачно, однако часть воды выплеснулась на пол.

«Соседи! — встрепенулся Валентин. — А! К чертям соседей, — мысленно махнул он рукой в следующую секунду. Руки Зинаиды, крепко сжимавшие бутылку и чашки, обвили его шею, губы коснулись губ. — Ко всем чертям!»

LXXX

Поход в «Макдональдс» удался, и насытившейся компании, состоявшей из двух взрослых и одного ребенка, захотелось продлить удовольствие: они решили все так же пешком прогуляться в Центр, тем более что Саше явно бы не помешало приобрести что-нибудь из одежды. Посчитав слишком людную Тверскую чрезмерно шумной и суетной для себя, они спустились в кишевший всевозможным людом переход, чтобы, вынырнув на поверхность только у «Московских новостей», продолжить путь по более спокойной Пушкинской улице.

Тем же самым путем, сгибаясь под тяжестью свертков и коробок, они возвращались обратно спустя почти два часа. Уже стемнело. Мощный людской поток струился в обоих направлениях вдоль кафельных берегов с прижавшимися к ним утесами: торговцами, уличными музыкантами, нищими стариками и старушками, инвалидами и вполне трудоспособными попрошайками.

Ирина так устала, что ничего вокруг не замечала и на какое-то время вообще перестала воспринимать окружающее. Очнулась она, когда Саша остановился и потянул ее в сторону.

— Что случилось?

Впрочем, в следующую секунду Ира поняла, в чем дело: рядом с радостно улыбавшейся мордашкой сына обнаружилось нечто очень рыжее и пушистое, оказавшееся при ближайшем рассмотрении крошечным котенком.

— Купите, дама, котеночка, — проговорила чисто, но бедно одетая пожилая женщина. — Последний остался, недорого вам отдам, мне кормить их нечем. А хоть и так возьмите, смотрите, как сынишке вашему нравится.

— Мам, ну давай возьмем его, — с надеждой воскликнул Славик. — Я… Я все что скажешь делать стану. Хочешь, успеваемость повышу?

Климов засмеялся.

— Ты же собаку хотел, — начала немного обескураженная Ирина, стараясь выиграть время и прийти в себя. — Мы с тобой обсуждали…

— Не-a, мам, я уже не хочу собаку, — запротестовал мальчик.

— То есть как это не хочешь?

Объяснение оказалось впечатляющим:

— Я бы хотел волка, но его мне никто не купит, я же понимаю, а собаку… Нет, когда есть волки, кому нужна собака? Лучше уж кот.

Ирина колебалась:

— Ну не знаю…

— Купите, дама, — вновь предложила старушка. В обращении «дама», применяемом к Ирине, прослеживалось нечто комичное, она менее всего сейчас походила на даму с дореволюционных портретов. — Последний котеночек… Я уж совсем тут замерзла.

— Давай возьмем, — проговорил Александр.

Ирина осталась в меньшинстве.

— Такой цвет, он на счастье, — заверила хозяйка рыжего зверя.

— Да, мама, да! — подхватил Славик. — Я назову его… Локи!

— Да… — опешила Ирина.

— Аргумент, которым нельзя пренебречь, — усмехнулся Климов.

Хозяйка котенка улыбнулась, почувствовав, что сопротивление сломлено. Судьба маленького зверька решилась. Поворчав для вида, Ирина сдалась, и вся троица (точнее, теперь уже четверка) продолжила путь.

LXXXI

Даже и Анатолий Эдуардович не сразу понял, что перед ним вовсе не Важнов, имевший обыкновение переодеваться и гримироваться так, что, как говорится, и родная мать не узнает. Появление Игоря Владимировича в «маскарадном» костюме казалось вполне естественным, но, как выяснялось теперь, прав оказался подозрительный Медынник.

Последнего в здании уже не было, загородный особняк взяла под охрану другая бригада, так что приход лже-Важнова оказался на редкость своевременным, разумеется для тех целей, которые он преследовал.

— Что такое?! Вы кто?! — взвизгнул Олеандров. — Вы с ума спятили!

Визитер вынул из-за пазухи наган или нечто на него похожее (в оружии Анатолий Эдуардович — человек сугубо мирный — разбирался слабо) и направил на хозяина.

— Да неужели?! А по-моему, я в добром здравии… А вот с вами, с вами может случиться что-нибудь очень нехорошее, если вы не оставите попыток связаться с вашими гориллами. — Олеандров отдернул руку, уже почти дотянувшуюся до кнопки экстренного вызова охраны, понимая, что пуля все равно опередит любого из самых шустрых парней. Гость остался доволен действиями хозяина и отметил: — Мозг у вас наличествует, теперь выясним, как много его у вас и какого он качества.

Олеандров слегка передернулся, но взял себя в руки и спросил:

— Вы ведь зачем-то пришли, так?

Незнакомец кивнул.

— Вам что-то нужно? Ну так говорите.

— Первый тест вы выдержали, — похвалил визитер. — Мне нужно не многое, только имена и адреса… Вы понимаете, о ком я говорю?..

Анатолию Эдуардовичу требование, выдвинутое человеком с наганом, не понравилось. Политик инстинктивно протянул руку к листку с адресами и фамилиями.

— Ну-ка, что там у нас? Так, очень хорошо, — гость удовлетворенно кивнул, взглянув на список. — А теперь координаты господина Логинова. Быстренько, быстренько, лапушка моя, пошевеливайся. Только не говори мне, что файлбук в сейфе у секретарши, а ключ только один и она уносит его с собой.

— Нет… — мрачно проговорил Олеандров, — он у меня в столе.

— Надеюсь, не слишком глубоко?

— Нет.

— Пошукаем?

— Я не помню, где точно, понадобится какое-то время, чтобы найти.

Гость благосклонно кивнул, а хозяин занялся поисками требуемого, имея между тем довольно рискованные планы. В нижнем ящике стола лежал подаренный благодарными военными председателю Русской национальной партии пистолет, кажется, системы Макарова. Следил за ним Терентьев, который и объяснил шефу, что взводить затвор необязательно, так как патрон уже находится в стволе. «А если он выстрелит?!» — испуганно спросил политик, услышав эти слова. «На предохранителе-то? Да ни в жись», — улыбнулся Терентьев и показал, как подготовить оружие к стрельбе. Все выглядело очень просто.

«Если я убью его, то… самозащита; мне ничего не грозит, оружие-то зарегистрировано… — размышлял Олеандров, нащупывая пистолет в глубине ящика и примериваясь, как бы поудобнее взяться за рукоятку, чтобы не потерять ни секунды. — Хорошо бы он оказался демократом или коммунистом: эх, жаль, что статья про оборотней еще не вышла!»

Пальцы ощутили рифленую поверхность ручки.

«Хрен тебе, а не изумруд!»

Выхватить пистолет председателю Русской национальной партии не удалось. Прямо над ухом у него раздался металлический хруст взводимого курка. Олеандров услышал насмешливый голос:

— Что это у нас тут? Уж не пушка ли?

Визитер выудил из ящика ПМ и, прочитав надпись на рукоятке: «Надежде Руси от ее защитников», засунул оружие за пояс джинсов.

— Координаты господина Логинова.

Анатолий Эдуардович трясущимися от страха руками вытащил файлбук и, протягивая его гостю, поднял голову и во все глаза уставился на страшного визитера.

— Вы… Ты…

Незнакомец промолчал, расплываясь в улыбке: теперь он был без бороды и рыжего парика, так что любой человек, хоть в какой-то степени интересующийся криминальными новостями, узнал бы в нем Илью Сергеевича Иванова.

Нет нужды вспоминать, что Анатолию Эдуардовичу данный субъект был прекрасно знаком, так как именно его «обработкой» занимался Важнов, он же Логинов, он же магистр черно-белых магий, он же экстрасенс-врачеватель, он же… Бог… Бог ли? Дьявол знает, кто еще…

«Важнов прислал его, чтобы убить меня? — молнией вспыхнуло в сознании политика. — Ему нужны адреса, чтобы замести следы! Но он не может не понимать, что существуют копии… Нет, тут что-то другое! — Мозг работал с быстротой «Пентиума». — А что, если… Маэстро просчитался, и зверь сорвался с цепи, вышел из клетки, с тем чтобы пожрать своего хозяина? Олеандров ухватился за соломинку надеж — ды: — Пусть идет, не надо мешать ему, пусть убьет Важнова, а потом… Останется только ликвидировать его самого…»

— Я просто понервничал, — улыбнувшись, проговорил Анатолий Эдуардович. — Я не собирался стрелять, просто… просто понервничал… Бери адреса, поезжай к Логинову. Я понимаю, у тебя с ним счеты, но я-то тут ни при чем, я тебе ничего плохого не сделал, наоборот, я поручил своим ребятам найти тебя. Если бы не я, ты бы сидел в Бутырках… Я твой друг, а Важнов, так Логинов называет себя здесь, он… я не одобряю его методов, нельзя насиловать чужую волю. Человек, каждый человек уникален, его разум, стремления… Ты ведь не собираешься убивать меня?..

Илья снова улыбнулся, вернее, сильнее растянул губы, потому что улыбка не сходила с его лица с того самого момента, как Олеандров увидел его без маскировки.

— Нет, — произнес он, — конечно, нет, — и пояснил: — Ухлопать издателя, эстрадного жучилу, алкашей в подворотне или, хм, бабу-дуру с ее ублюдком — это одно, но птица вашего полета… не по зубам обычному человеку. Случись что с вами, всколыхнется общественность и менты волей-неволей примутся рогом землю рыть, а мне это ни к чему… У вас музыка есть? — неожиданно спросил он и в подтверждение своего миролюбия убрал револьвер. — Классическая?

— Да… — проговорил Олеандров несколько озадаченно, поскольку любой даже и не очень наблюдательный человек мог бы заметить стоявшие в углу кабинета телевизор с огромным экраном и музыкальный центр с колонками метровой высоты. — Классика… Конечно, есть какая-то.

— А вальс?

— Нет… Вальс я не люблю.

— Напрасно, — пожурил Иванов и, достав из кармана куртки диск, протянул политику: — Специально сегодня приобрел. Поставьте, пожалуйста… С третьей вещи, если не затруднит.

Сколь ни странной показалась Анатолию Эдуардовичу просьба неприятного визитера, он исполнил ее, надеясь как можно быстрее избавиться от вооруженного человека, намерения которого в некоторой их части совпадали теперь с планами самого Олеандрова.

Зазвучал оркестр.

— Позвоните охранникам, пусть отвезут меня в город, — попросил Илья.

— Конечно, конечно. — Все складывалось как нельзя лучше. — Анатолий Эдуардович немедленно отдал соответствующие распоряжения, но визитера, казалось, еще что-то беспокоило.

— Существует некоторая загвоздка… Мне ведь хочется уйти отсюда целым и невредимым…

— Ради Бога! — вполне искренне воскликнул Олеандров.

Гость замялся.

— Мне будет спокойнее, если вы… — он достал из кармана наручники. — Сядьте в кресло, пожалуйста… — Анатолий Эдуардович запротестовал было, но потом передумал и подчинился. Заведя ему руки за спинку кресла, Илья защелкнул браслеты. — Несколько неудобно, но так у меня будут определенные гарантии безопасности. И еще вот это… — Не успел председатель Русской национальной партии открыть рот, как губы его залепила противная клейкая лента. — Вот теперь все, — с удовлетворением произнес Иванов и, повернув кресло, полюбовался делом рук своих.

Надо ли говорить, что Олеандров чувствовал себя весьма неудобно, однако дальнейшие слова и действия гостя и вовсе не обрадовали Анатолия Эдуардовича.

— Сегодня знаменательный день, потомки будут и через сто, и через тысячу лет вспоминать его, — торжественно произнес Илья и, глядя в глаза политику, продолжал: — Потому что в этот день… покинул мир величайший из деятелей двадцатого века, любимец современников дорогой товарищ Анатолий Эдуардович. Они будут гадать: что же толкнуло его на такой шаг и сам ли он осмелился на это или… гнусный преступник, некто Логинов или Важнов, оборвал нить его жизни. — Илья вытащил из-за пояса ПМ и, подойдя к музыкальному центру, добавил громкость.

Вальс кружил по комнате.

Ужас привел председателя Русской национальной партии в оцепенение, страх сковал волю. Он не попытался даже дернуться, предпринять хоть какую-нибудь попытку спастись. Дуло пистолета уперлось в висок.

«Так вот, оказывается, как все просто, — удивился Олеандров. — Раз, и все…»

Илье осталось выполнить чисто технические задачи. Он уменьшил громкость, при помощи приготовленной заранее проволочки (ключей у него не было) освободил запястья трупа от наручников, протер платком пистолет и вложил его рукоять в пальцы политика. ПМ упал на покрытый ковром пол. Освободив рот Олеандрова от кляпа, Иванов надел парик, приклеил бороду и посмотрелся в зеркало.

Вполне удовлетворенный тем, что увидел, он поспешил к выходу.

Однако кое-что Илья не предусмотрел: в машине, на которой его везли, оказался телефон. Подобное обстоятельство настораживало: а вдруг кто-нибудь из охранников заподозрит неладное?

Думать об этом ему не хотелось, разум и душу занимало совсем иное. Илье нравилось ощущать свою связь с автором «Валгаллы», очевидно, между ними существовало некое кровное родство. Он, Иванов, так же, как все в роду Монтвиллей, оказался наделен уникальными способностями: если надо, он сможет стать не просто каким-то там сверхчеловеком, он сумеет превратиться в демона-великана, в огромного волка, в змея.

«Интересно, испугался бы я собственного тела, покройся оно змеиной кожей?..»

Он сообразил, что слышит сигнал телефона, только когда водитель уже ответил. Прежде чем пассажир успел что-либо сообразить, машина резко затормозила и шофер, бросив трубку, выхватил из кобуры на поясе пистолет.

Щелкнул взводимый курок.

— Руки на панель! — приказал водитель.

Илье не оставалось ничего другого, как только подчиниться, — под дулом пистолета торг не уместен.

— Ты… Ты… совершаешь ошибку, парень… — проскрежетал зубами Иванов. — Ты еще пожалеешь.

— Заткнись! — Водитель выключил двигатель и снял с пояса наручники. — Руки! Живо!

Кровь прилила к голове Ильи.

«Как он мог так со мной поступить?! — зазвучал в мозгу одинокий вопрос. — Как мог великий Локи предать меня? Я так верил в него!»

— Давай руки, пидор! — рявкнул водитель. Иванов медленно повиновался. Парень, которого Илья в тот момент ненавидел больше всех на свете, набросил браслет на запястье его правой руки. — Вторую!

«Думаешь, взял? Ну нет!»

Как бы там ни было, Илья понимал, что проиграл, но, несмотря ни на что, отказывался в это верить.

— Шевелись, сука! — разозлился парень и выразительно повел пистолетом.

В ту же секунду салон «жигуленка» пронзил насквозь яркий луч, зеленый свет залил все вокруг. Илья зажмурился. Мучитель-шофер исчез, а на его месте оказался знакомый бородач, старый, добрый Локи, в руках которого не было ни пистолета, ни мерзких наручников. Бог положил унизанные золотыми кольцами пальцы на рулевое колесо:

— Ну, куда поедем?

Иванов открыл глаза… Ненавистный шофер остался там, где был. Свет вокруг оказался вовсе не зеленым, обычным — в салон «жигуленка» били мощные прожекторы с крыши большого автомобиля, а отовсюду, спереди и с боков, наставив стволы пистолетов и автоматов на водителя и пассажира, смотрели люди в масках и пятнистой форме. Один из них, распахнув «командирскую» дверцу «жигулей», крикнул:

— Бросить оружие, руки поднять, выходи по одному!

Оба, и Илья и его мучитель, выполнили приказ.

— Я охранник… — начал было водитель, но подошедший мужчина лет сорока в штатском, очевидно начальник, грубо оборвал его:

— Заткнись!

— Но этот человек убийца… — не сдавался шофер.

— Правда? — В голосе начальника звучало чрезмерное, пожалуй, удивление. — По-моему, пистолет был у тебя. Может, это ты убийца, а?

— Я?! — опешил водитель.

Ответа он не получил, и вообще то, что произошло дальше, поразило Илью куда больше, чем видение, предшествовавшее появлению спецназовцев.

— Где его оружие? — спросил начальник, а когда один из людей в масках (их, как заметил Илья, оказалось всего четверо) подал пистолет шефу, он проверил его и проговорил: — Ого! Да ты собирался стрелять?

— Да… — выдавил из себя водитель, почувствовавший, что происходит нечто странное. По его мнению, допрашивать должны были пассажира, но того даже не обыскивали. — То есть нет…

Начальник кивнул.

— Но ведь ты мог бы выстрелить, — проговорил он. — Случайно? Допустим, дрогнула бы рука, палец посильнее придавил курок, и… — Он сделал знак одному из подчиненных, стоявших за спиной водителя. Человек в маске несильно подтолкнул парня вперед. Прогрохотал выстрел. — Вот видите, — как ни в чем не бывало подвел итог случившемуся начальник, когда тело шофера рухнуло на асфальт. — Что я и говорил, несчастный случай, выстрел прямо в сердце. — Произнося последние слова, он повернул голову к Илье, точно адресовался именно к нему. Затем, обращаясь уже к сотрудникам, как ни в чем не бывало проговорил: — Выбросите труп и оружие в кювет и по машинам.

Приказание было исполнено мгновенно, и все пятеро, включая начальника, направились к громадному джипу «шевроле».

— А я… А мне… А меня ку… куда? — пролепетал Иванов, облизывая пересохшие губы.

— Ты тоже хочешь, чтобы тебя пристрелили? — бросил через плечо начальник.

— Нет…

— Тогда извини.

— А что же мне делать?

Мужчина в штатском остановился и, повернувшись вполоборота к Илье, слегка пожал плечами и спросил:

— Машину водишь?

— Немножко…

— Ну так садись и езжай, только не гони.

Больше он не сказал ни слова. Захлопали дверцы джипа, и через несколько секунд «шевроле» покатил по направлению к Москве.

LXXXII

Трезвенник Лёня запил, как и полагается истинно русскому человеку в минуты тяжких испытаний вроде: жена разлюбила и ушла, друг не понял и т. п., мало ли поводов для страданий у необъятной души, широта которой прямо пропорциональна глубине мук, испытываемых ее обладателем?

В процессе загула одна дама убедила страдальца, что, судя по всему, «жена» обманывает его. Утешительница, как мы знаем, попала в точку, и, лежа в постели с несчастным — не перевелись, да и не переведутся никогда любительницы утирать скупые мужские слезы, — подала дельный совет, как наказать неверную.

Мысль о мести, как зерно, дала всходы не сразу. Случилось так, что Лёня пробудился в гордом одиночестве в собственной комнате в маминой квартире. Сообразив, что на дворе ночь, а денег в кармане ни гроша, Бакланов приуныл, но, наткнувшись в холодильнике на запечатанную водочную поллитровку, воспрянул духом и, отпив примерно половину содержимого бутылки, так развеселился, что решил — наступило время покарать коварную изменщицу.

Что для этого следовало предпринять Лёня, во всяком случае, как ему самому казалось, помнил превосходно. Забравшись на антресоли, где покойная бабушка хранила свечи, и вволю наглотавшись пыли, Лёня обнаружил то, что. искал, материала хватило бы на целый взвод обидчиков, простор для творчества был обеспечен. На радостях Лёня оступился и со всего маху грохнулся с табуретки на пол. Охая и матерясь, мстительный чернокнижник-самоучка принялся собирать свечи, рассыпавшиеся по всей прихожей.

Поднятый им шум разбудил Галину Игоревну (так звали родительницу Лёни), которая, убедившись, что ничего страшного не случилось, ушла к себе, не забыв с пафосом воскликнуть: «Я едва сомкнула глаза, приняла три таблетки элениума!»

Лёня, потирая ушибленные места, отправился на кухню, где «накатил» сто граммов, и принялся за дело. Однако скоро выяснил, что задачу он перед собой поставил не самую простую: материал, из которого были сделаны свечи, оказался куда менее податливым, чем воск, служивший ведьмам и колдунам в аналогичных случаях. План мести оказался под угрозой срыва, допустить этого Бакланов не мог, он бросился на поиски решения и скоро отыскал его.

Когда-то в подростковом возрасте Лёня занимался чеканкой и даже посещал кружок; результатом подобного увлечения стали десятки работ, в которых мать и ее подруги усматривали несомненную и незаурядную одаренность ребенка.

Увлечение это Лёня вскоре забросил, большую часть произведений искусства раздарил, некоторые, невзирая на протесты матери, выбросил. В его комнате остались всего две работы, точнее, одна, но выполненная из двух кусков металла: на первом четырнадцатилетний Лёня изобразил свою первую любовь, одноклассницу Иру (трагическое имя! Просто фатальное!) Корнееву такой, какой видел ее на пляже в крохотном купальничке, верхняя часть которого едва прикрывала небольшую грудь. На второй работе была увековечена та же самая Ира, только сзади.

Ирины — первая и последняя — были чем-то похожи, и сам автор работы, не раз отмечавший это, даже подскочил от радости, вспомнив о чеканках. Не прошло и трех минут, как перед Лёней оказались две превосходные отливочные формы, в которые он и залил расплавленные свечи. Создав скульптуру, Лёня пожалел, что не сможет достать волос и ногтей неверной «жены», но горевал не долго; вытащив из холодильника кусок сырого мяса, Бакланов начертал на полу кровавый пантакль, вроде того, который рисовал Славик. Затем зажег и установил на вершинах всех пяти лучей по одной свече, в центр же звезды положил фигурку Ирины и, приговаривая страшные заклинания, начал пронзать псевдовосковое «тело» швейными иголками.

Вследствие произведенных им действий изменщица должна была испытывать неимоверные страдания. Однако, как вскоре подумалось Бакланову, что толку в том, что нельзя увидеть немедленно? Тут ему вспомнилась одна книга, которую они с Кириллом Амбросимовым издавали в благословенные послепутчевые времена, где подробно описывался способ вызывания духа, который, оказавшись в нашем трехмерном пространстве, обязан был (так, во всяком случае, уверяли авторы книги) выполнять распоряжения призвавшего его человека, последний же делался хозяином духа.

Очевидно, он все-таки что-то перепутал, так как, несмотря на все старания, персонального демона вызвать не смог. Расстроившись, Лёня отправился на кухню, где в два приема прикончил остатки «огненной воды», а затем, исследовав холодильник, обнаружил еще примерно полбутылки какой-то спиртосодержащей жидкости и, проклиная судьбу-злодейку, кряхтя и морщась, расправился и с этой находкой.

Дальнейшее Лёня осознавал с трудом. Очевидно, демонов направляли в наш мир с некоторой задержкой, так как прошло уже какое-то время, когда из кромешной тьмы, окружившей Лёню, вырвались снопы искр и пламени, заклубился сизый дымок и запахло серой. И посреди всего этого кошмара Бакланову явился тот, встречи с кем он, собственно, и добивался — демон. Вид его леденил душу, он оказался точно таким, каким, согласно росписям на церковных потолках и кадрам из фильмов ужасов, и должен быть черт: красные уголья глаз, покрытое серой шкурой тело, огромные рога, хвост и копыта.

— Я здесь, хозяин, — сказал демон с поклоном. — Приказывай, я твой раб!

Раб? Это Лёне понравилось, он отдал черту приказ немедленно явить ему, господину, коленопреклоненную изменщицу Ирку и… и…

— Сначала Ирку, а потом посмотрим! — приказал Лёня. Черт исчез, а вместо него все из того же дыма вышел невысокий коренастый старик с не то прищуренным, не то просто подбитым глазом.

— Так и сгореть недолго, — проговорил он строго. — Скажи спасибо, что я вовремя появился, а то бы поджарился или задохнулся, да и мать угробил бы.

— Кто вы?

— Пошли, — проигнорировав вопрос, приказал старик.

— Никуда я с вами не пойду! — взъерепенился Лёня, но, получив лихую затрещину, сразу стал покладистее и, как был в тапочках, джинсах и рубашке, покорно проследовал вместе со стариком, запихавшим его в машину и бросившим сидевшему за баранкой человеку: «Давай-ка, ямщик, потихонечку трогай!»

Через пятнадцать минут все тот же старикан препроводил Бакланова в мрачную, напоминавшую «отель» а-ля бомжатник, расположенную в подвале без окон квартиру, где оставил его в комнате с двумя кроватями, на одной из которых уже спал, завернувшись в одеяло, какой-то человек. Самым отвратительным показалось Лёне наличие в помещении огромного количества печатной продукции «Форы».

Покидая Лёню, незнакомец не терпящим возражений тоном посоветовал не задавать дурацких вопросов и, прибавив к этому задушевное: «Тебе же, дураку, лучше будет», удалился.

Лёня слышал, как в замке массивной железной двери зачавкал ключ, потом все стихло.

Утро подарило Бакланову не мало неожиданностей. Помимо зверского похмелья (тут, правда, рассчитывать на что-то другое не приходилось), его ждала встреча с… Кириллом Амбросимовым, а уж как удивился Лёня, когда нашел на обшарпанной кухне третьего товарища по несчастью, подругу Ирины Наталью.

— Я тут уже вторую ночь отночевала, — мрачно сообщила она.

— А я… — Кирилл вздохнул и махнул рукой, — и вааще!

— Нас похитили? — глуповато улыбаясь, поинтересовался еще не вполне протрезвевший Лёня.

— Какие мы догадливые, — съязвила Наталья.

— A-а… — протянул Бакланов, ничуть не обидевшись. — Я было подумал, что меня в вытрезвитель забрали.

— Жрать будете? — вместо ответа спросила Наталья. Мужчины молча кивнули. — Кюшат подано, — раздраженно кривляясь, бросила она и вывалила на три тарелки подгоревшую яичницу. — Посуду мыть будете по очереди.

— Ясно, — проговорил Лёня, еще не вполне свыкнувшийся с реальностью, и повторил: — Ясно.

LXXXIII

Остановив «подаренную» ему начальником спецназовцев «восьмерку» возле нужного дома, Илья сразу же почувствовал, что что-то не так: шел четвертый час утра, а народу вокруг собралось точно на ярмарке. Как раз возле подъезда, куда собирался попасть Иванов, стояли две пожарные, одна милицейская и одна машина «скорой помощи».

Беседовать с искомым субъектом в такой обстановке решительно не представлялось возможным. Иванова это разозлило.

Илья включил приемник и попытался поймать какую-нибудь приличную станцию в диапазоне FM, но ничего подходящего не оказалось, только на одном канале ему удалось «захватить» конец песни Queen «Death on two legs»[14], и все. Внезапно в голову Илье пришла довольно забавная мысль:

«А если сделать это прямо сейчас?»

Прикинув, какой переполох творится в подъезде, Иванов решил рискнуть, резонно полагая, что в таком маскараде его никто не узнает, главное, чтобы в подъезд впустили. Последнее, как ни удивительно, Илье удалось, вероятно, все же потому, что опергруппа и пожарные уже сворачивались.

Собственно говоря, никакого пожара и не было, просто чуткое обоняние соседки, проживавшей этажом выше Галины Игоревны Баклановой, уловило запах дыма, она и подсуетилась, позвонив «01», «02» и «03».

Ликвидировали очаг возгорания еще до появления специалистов. Возникал вопрос: кто? Галина Игоревна исключалась, она не слышала даже и надсадных трелей звонка и проснулась, уже когда бравые пожарные вынесли дверь. Женщина пришла в себя только после вмешательства врача «скорой помощи» (хоть эти не зря приехали). Судя по наличию магических предметов определенного характера и кровавому пантаклю на полу, роль тушителей пожара взяли на себя… силы потусторонние. Соседям стоило большого труда убедить Галину Игоревну в том, что в наше время нечистая сила никого запросто никуда не забирает и что Лёне было гораздо проще попасть в милицию, тем более он (ну ведь все же знают) пережил такую травму… вернется. Может, просто за бутылкой пошел?

Обо всем этом Илья узнал, поболтавшись среди соседей по подъезду. Не видя смысла ждать, он вернулся за руль машины. Ему предстояло новое задание.

LXXXIV

Вечеринка закончилась поздно, едва ли не в три пополуночи. Водители усаживали начальников в роскошные «мерседесы», «вольво», «ягуары» и БМВ, чтобы развести самых стойких по домам.

Уехал даже Роман Козлов, оставив последнего гостя, шефа, наедине с дамой в помещении, специально предназначенном для приятного времяпровождения в обществе особ противоположного пола.

В маленькой и уютной спальне — широкая кровать, изящный белый музыкальный центр на такой же белой, тумбочке (в обстановке в основном присутствовал именно этот цвет), простенький моноблок. На экране молодые, яркие, очень белокожие и пышногрудые дамы старательно и методично доводили до оргазма стройного, мускулистого мужчину, если судить по некоторым деталям костюма (изузоренным ковбойским сапогам и сомбреро, которые, помимо приблизительно полупуда золотых цепочек, сохранил на себе развратный субъект), латиноамериканца.

Страсти на видеокассете накалялись, дело катилось к финалу. Дамы не скрывали своего восторга, их кавалер тоже демонстрировал явное уважение к труду партнерш.

Настроение расположившейся на широкой кровати пары было совсем иным. Старания девушки доставить удовольствие президенту «Исполина» оказались безрезультатными, как и аналогичные попытки всех прочих фей.

Шаркунов злился. Почему он, богатый человек, ученый, не может найти средств и способа получать обычные и естественные удовольствия, доступные любому деревенскому дурню? Почему природа повела себя так жестоко с ним? За что Бог так наказал его?

Дамским вопросом занимался Роман Козлов, с точки зрения шефа, никуда не годный тип, но специалист по женской части. Если бы не это, Шаркунов, вероятно, выгнал бы восьмого зама ко всем чертям.

Дней десять-пятнадцать назад Козлов направил к Борису Николаевичу свой, как выразился тогда Рома, спецконтингент, двух недавно принятых на работу юных дамочек. «Секретарши из них… — тяжело и многозначительно вздохнул заместитель, но, просияв, добавил: — Зато языком владеют, и не только английским».

Шаркунову и вправду показалось, что может получиться. Но… теперь он не сомневался, в чем причина неудачи: в процессе непременно должны участвовать обе девушки.

— Почему не пришла твоя сестра? — спросил он притихшую Лену, которая почувствовала приближавшуюся бурю и теперь дорого бы отдала, чтобы оказаться отсюда подальше. Вопрос прозвучал во второй раз.

— Она пришла, — проговорила Лена, делая невинные глазки, приоткрывая ротик и поворачивая миловидную мордашку чуть в профиль: подобные трюки не раз выручали ее с другими мужчинами.

Столь дурацкий ответ только еще больше разозлил Шаркунова.

— Я, черт меня возьми, знаю, что она пришла… то есть она была в театре, но потом ушла. Почему она ушла?! — с нарастающим раздражением проговорил он и, так как девушка молчала, продолжал: — За что, за что, спрашивается, вам платят такую зарплату? А? Я тебя спрашиваю, отвечай!.. Думаешь, за красивые глазки?!. Не мычи мне тут, корова!.. За такие деньги люди по шестнадцать часов в сутки пашут, и без выходных, без выходных, сучка, поняла?!

— Да, — пролепетала Лена.

Стоны и пыхтение, раздававшиеся из динамиков телевизора, сменились восторженными криками подруг парня в сомбреро и сапогах. Звуки эти казались особенно громкими.

Подобного Борис Николаевич вынести уже не мог. Это лишило его последних остатков самообладания.

— Что ты поняла, блядь дешевая?! Что?! — закричал он. — Вот как работают люди, посмотри! Ты думаешь, ради чего тебя и твою прошмантовку сестричку взяли в фирму. За красивые глазки, что ли?! Да из вас работники, как… как… Ни хрена толком не умеете! Вот как надо, вот! Где твоя сестра, где?!

— Не знаю…

— Не знаешь?! Не знаешь?! — «Польский орел» вскочил на кровати, расправляя крылышки, отчего сделался только гаже, чем всегда.

Лена отвела глаза в сторону.

— На меня смотри, сука! На меня!

— Я вам не рабыня! — неожиданно вскричала девушка, резко повернув к разгневанному президенту «Исполина» лицо, ставшее еще более красивым от гнева. — Я на вас в суд подам! Вы не имеете права!

— Ш-ш-шта-а-а!!! Ш-ш-шта-а!!! Ах ты, с-с-сука-а-а!!! Получай! Получай! — Шаркунов ударил Лену ногой по лицу. Девушка с визгом отлетела в сторону, закрывая руками голову, на которую неудачливый партнер обрушил град ударов. Увидев, что лицо жертвы в недосягаемости, Шаркунов перенес усилия на тело, стараясь попадать в грудь и живот. При этом он выкрикивал ругательства одно другого отвратительнее и, что самое главное, никак не желал успокаиваться. Не могло не поражать, откуда в тщедушном тельце хищной «птички» нашлись такие силы. Тем не менее Борис Николаевич остановился, только когда в комнату без всякого предупреждения влетел охранник.

— Шеф!..

— Вон! Вон! Ты что, охренел?! Вон! Как ты посмел?! Ты уволен! Убирайся! — завопил Шаркунов.

— Шеф, — дрожащим голосом проронил попятившийся назад охранник. — Пожар!

— Что ты не…

— Пожар, босс! Горит с нескольких сторон!

— Так тушите!

— Вода не идет!

— Идиоты! Придурки! Кем я себя окружил, Боже ты мой! Что за дурдом?! Мы в бане или где?!

Комичность ситуации (если тут вообще уместно использовать подобное выражение) заключалась в том, что все вышеописанные события происходили в бане, то есть в том самом здании, где располагался спортивно-оздоровительный комплекс.

— Скорее, шеф, а то не успеем выскочить!

— Вызывайте пожарных, — крикнул Шаркунов, хватая халат.

Охранник бросился на помощь Лене, которая от страха никак не могла попасть ногой в штанину джинсов.

— Оставь ее! — завопил Борис Николаевич. — Бери мои вещи, живо!

— Как же, шеф… — охранник недоуменно уставился на хозяина. — Она же сгорит тут!

— Пес с ней! — бросил Борис Николаевич, устремляясь к выходу.

На улице, куда президент «Исполина» выбежал в одном халате, бестолково суетились охранники и водитель. Шаркунову вовсе не улыбалось дожидаться приезда пожарных и, упаси Господи, проныр журналистов.

— Оставайтесь здесь, ждите бригаду, — приказал Борис Николаевич, направляясь к «мерседесу». -Козлову позвоните, пусть немедленно приедет.

Водитель, выбежав из машины, услужливо распахнул дверцу, а когда хозяин сел, осторожно, почти без хлопка, прикрыл ее и, заняв свое место, спросил:

— Домой?

— Ты что, дурак? В таком-то виде? — Президент «Исполина» показал на свои голые ноги. — Вези на Басманную.

— В новую, значит? — переспросил Сергей, имея в виду недавно приобретенную хозяином квартиру.

— Ты что, угорел, что ли? — рассердился Шаркунов. — У нас там ничего другого нет.

Водитель завел двигатель и тронул машину.

— Я для точности спросил…

Борис Николаевич любил шофера и злился на него больше, как говорится, по-отечески.

— Я там посплю немного, — сказал он. — А ты съездишь в контору, привезешь мне другой костюм и все остальное. С утра у меня встреча в мэрии, надо выглядеть. Сколько времени?

— Полпятого.

— Елки… Ладно хоть мне к одиннадцати. — Он помолчал немного, а потом, обернувшись назад, некоторое время смотрел на дорогу, струившуюся за багажником машины. — Следи, нет ли «хвоста». -приказал он. Мне кажется, к нам какая-то «восьмерка» или «девятка»… не разберу, прилипла. — Неспроста же загорелось, поджег кто-нибудь.

Президент «Исполина» вызвал по телефону охрану, велев прислать двоих парней на Басманную. Больше он не проронил ни слова до того момента, когда машина остановилась во дворе нужного дома. Сергей потратил на дорогу несколько больше времени, чем требовалось по ночному времени, он попетлял немного, так как поведение ехавших сзади «жигулей» и в самом деле настораживало. Однако они отстали. Впрочем, была ли это слежка или же у погорельцев прорезалась склонность смотреть на вещи в чрезмерно мрачном свете, установить не удалось.

— Ты из машины не выходил? — спросил Шаркунов водителя, когда тот выключил зажигание.

— Нет, — проговорил он. — Все время сидел.

Ответ был вполне искренним, Сергей никогда не оставлял автомобиль без присмотра на улице: кому же хочется взлететь на воздух вместе с хозяином? Тот за свои «лимоны» с «лиардами» пострадает, а водила-то чем виноват? Правда, когда закричали «Пожар!», Сергей бросился тушить вместе со всеми, но скоро вернулся обратно в машину.

— Ладно, иди проверь подъезд, — усталым голосом проговорил Шаркунов, мечтавший теперь только о том, чтобы преспокойненько вытянуться на чистой холодной простыне и хоть немного отдохнуть перед трудным днем.

— Может, дождемся ребят? — предложил осторожный водитель.

— Иди, — нетерпеливо махнул рукой Борис Николаевич. — Нет, нет, ключи оставь, если что…

Сейчас в окне третьего этажа вспыхнет свет — это будет означать, что все в порядке. Потом Сергей вернется, закроет машину и проводит шефа в квартиpy. Внезапно Борис Николаевич услышал какую-то возню за спинкой сиденья, он резко обернулся, и… прямо в лицо президенту концерна «Исполин» уставилось дуло револьвера. Раздался щелчок, барабан повернулся.

«Боже мой, — мелькнуло в голове у Шаркунова. — Как в кино».

— Привет, — произнес косматый бородач из глубины салона. — Какой этаж?

— Что?..

— Ты угорел, приятель? — усмехнулся незнакомец. — Куда он пошел?

— Третий этаж… Что вам угод…

— Заткнись! — резко оборвал Шаркунова владелец револьвера. — Отвороти-ка мордашку, голуба моя. Вот так… Сиди, как сидишь.

Теперь дуло револьвера упиралось Борису Николаевичу в затылок.

«Надо как-то потянуть время, — подумал Шаркунов. — Ребята вот-вот подъедут».

Сидевший на заднем сиденье человек пододвинулся к окну.

— Включи-ка радио, — приказал он. Борис Николаевич повиновался. — Нет, не это, другую станцию. Нет. Нет. Дерьмо. Это то же самое, другое. Так… Нет, эго тоже не годится. Давай дальше. Дальше… Стоп. Верни назад! Стой! Годится.

Когда-то в молодости Борис Николаевич, тогда еще двадцатилетний студент с весьма простой для произношения, но сложной для продвижения по служебной лестнице фамилией Кац, начал увлекаться джазом, оттого сразу же узнал вещь, которая привлекла внимание грабителя (?), а кто же он еще? Киллер бы ждать не стал. На волне 101.7 FM звучала композиция «Take Five». Впервые молодой Кац слышал ее в исполнении квинтета Дэйва Брубека, сейчас «Пять четвертей», так все называли этот номер, играли совсем по-другому, тему вела гитара, а не альт-саксофон Дэсмонда.

— Вы любите джаз? — осторожно произнес Шаркунов.

— Терпеть не могу! — отмел попытку установления контакта человек на заднем сиденье.

В окне третьего этажа вспыхнул свет, на несколько секунд появилась темная фигура Сергея. Шофер, убедившись, что все в порядке, направился к выходу. Он не слышал, как в салоне «мерседеса» прогремел выстрел и драгоценные мозги президента концерна «Исполин», теснившиеся в маленьком деформированном черепе «польского орла», с восторгом покинув узилище, вырвались наружу, красной кашей стекая по внутренней стороне лобового стекла на приборную панель.

Убийца не спеша убрал оружие, вытащил ключи из замка зажигания и, засунув их в необъятный карман куртки, вышел из роскошного автомобиля и не торопясь зашагал по снегу к арке, ведущей из двора на улицу.

LXXXV

Купанием с коньяком дело не кончалось. Дама потребовала продолжения банкета, и кавалер отправился за добавкой к метро, где приобрел две бутылки шампанского и несколько банок пива разных сортов, но, подумав, добавил к покупкам бутылку «Аиста».

Когда Валентин уснул или, вернее, отрубился, его немедленно навестил господин Шарп.

— Помните, — начал он на совершенно правильном русском языке без тени какого-либо иностранного акцента, — помните, Валентин, я говорил, что мы увидимся скоро после вашего возвращения? Вот я и зашел на огонек.

Майор не выдержал и спросил гостя, когда он успел выучить русский.

— Так ить что, — отвечал иностранец, прикидываясь малообразованным дедком из глубинки. — Так ить техника-то нонче какая, вот и обучили враз в канпутерном центри. Несмотря на обилие «авосей» да «надысей», которыми изобиловала речь гостя, Богданов уловил в говоре Шарпа некоторую искусственность: словно бы ему и правда имплантировали в мозг какую-то программу, причем явно бракованную.

— Оглянись вокруг себя, — посоветовал американец в конце довольно длинного, но страшно дурацкого разговора, ничего путного Богданову не давшего.

Посоветовал и пропал.

Валентин открыл глаза: оказалось, Зина спит, уронив голову на его грудь как раз в области сердца. Майор пошевелился, «одеяло» подвинулось. Девушка даже пробормотала что-то спросонок, но не проснулась. Майор нашарил на столе открытую банку пива и сделал несколько судорожных глотков. Сказать, стало ему легче или нет, Валентин бы не смог, он посмотрел на часы — половина седьмого.

— О-о-о… — прокряхтел Богданов и закрыл глаза.

LXXXVI

В ожидании утра Илья устроился на чердаке дома, в нескольких кварталах от двора, в котором остался «мерседес» с трупом «хозяина жизни». Он поворочался с боку на бок и почти задремал, как вдруг почувствовал совсем рядом движение, кто-то крался к нему. Иванов резко приподнялся: прямо из темноты на него смотрели изумруды кошачьих глаз. Зверь внимательно уставился на человека, возможно, негодуя по поводу того, что тот занял чужое место, а может быть, еще почему-то. Напряжение ушло, уступив место мудрому спокойствию.

Илья улыбнулся, и сон придавил его мягкой и вкрадчивой лапой огромной кошки, но какими бы уютными ни выглядели эти животные, у них всегда наготове коготки.

LXXXVII

Светало, но Ирине не спалось. И было от чего.

Вечером, вернувшись с прогулки, они отужинали чем Бог послал (тем, что успели «захватить» по дороге). Настроение образовалось лучше некуда. Только одна «тучка» несколько портила картину лазурной голубизны небосвода: ехать в Кашин надо было с пересадкой в Твери, что, имея на руках поклажу да еще котенка, не так-то просто.

Обычно совершать подобные вояжи Ирине помогал сводный брат Коля, «приватизировавший» «москвич» отца (последний практически не ездил на машине), а иногда бывший муж Олег.

Обращаться к последнему Ирине не хотелось, он не отказывал, но ей обычно приходилось в благодарность за помощь соглашаться провести с ним вечерок в ресторане со всеми вытекающими из этого последствиями. Раньше ее подобная форма расчета нисколько не стесняла. Теперь ситуация изменилась. Вариант с братом казался предпочтительнее.

Отношения с Колей сложились неплохие, он иногда даже приезжал к ней тайком от матери, привозил что-нибудь Славику, а когда последний отправлялся спать, Коля с Ириной коротали вечерок за бутылкой вина или водки, перемалывая косточки мамаше.

Маргарита Осиповна, ненавидевшая свое отчество и везде представлявшаяся Олеговной, представляла собой прекрасную мишень для насмешек. Девочка из глубинки, получившая образование и удачно (правда, со второй попытки) вышедшая замуж в Москве, она так и осталась провинциалкой до мозга костей. Всю жизнь потратив на то, чтобы стать «настоящей москвичкой», она придавала слишком много значения вещам, которых прочие люди просто не замечают. Первый брак не удался; как говорили зубоскалили из числа приятельниц: не по себе кус оторвала. Виктор-победитель (первый парень в институте) от «любимой до гроба» скоро сбежал, хотя дотащить его до загса (пришлось забеременеть) двадцатидвухлетней Рите все же удалось.

Беременность закончилась рождением девочки, оказавшейся ненужной собственной матери, которая спустя пять лет вышла замуж «по-настоящему». Правда, новый супруг нет-нет да и грешил на стороне, но Маргарита Оси… Олеговна была счастлива, а зло, так уж повелось, срывала на дочери.

Ирина, а потом и «эта шлюха со своим выродком» (так бабушка, спасибо хоть за глаза, называла внука) обвинялись во всем, в частности, и в том, что Платон Арсеньевич не может нормально отдохнуть, придя домой.

Обе, и мать и дочь, отлично знали, что Платону Арсеньевичу падчерица была, образно выражаясь, до лампочки, а малыш ее, «принимаемый» в малых дозах, даже забавлял. К тому же времени на общение не только с ним, но и с собственным сыном у него оставалось немного: второй супруг Маргариты Осиповны большую часть жизни проводил в командировках.

Как только появилась возможность жить отдельно, Ирина покинула родительский дом. Квартиру ей за чисто символическую плату сдала подруга, гри года назад уехавшая с мужем за границу, однако ничто не длится вечно: хозяева скоро собирались возвратиться на Родину.

Вчера вечером Ирина позвонила Маргарите Осиповне и после обмена любезностями попросила к телефону брата. Реакция матери оказалась неожиданной, даже для готовой ко всему с ее стороны Ирины.

— Кому из твоих шлюх он понадобился? — спросила Маргарита Осиповна с нескрываемой злостью в голосе. — Поблядушке Наталье? Скажи ей, пусть не вешается на моего сына, так и передай! — Ира молчала, а монолог между тем продолжался: — Он, к твоему сведению, женился! Так что скажи своим, чтобы не зарились! Так-то!

Подобный пассаж просто лишил Иру дара речи. Наталья действительно произвела впечатление на брата, хотя сама осталась глуха к Колиным ухаживаниям.

«Как он все развернул, — с горечью подумала Ирина, братнины «штандарты» пали в ее глазах. — Эх ты, баба!»

— Что молчишь, красотка?

— Я хотела попросить его, — начала было Ирина, но, опомнившись, — просить такого о чем-нибудь?! — замолчала.

Однако мать закончила за нее фразу:

— Отвезти твоего ублюдочка к Зинаиде Николаевне?

Так Маргарита Осиповна неизменно величала собственную мать.

— Что?! — Ирина встрепенулась, как воробышек. — Что?!

— Никого он никуда не повезет. Коля уехал в круиз по Средиземноморью, — с гордостью заявила Маргарита Осиповна и добавила со всей язвительностью, на которую только оказалась способна: — С молодой женой!

Ублюдочек? Формально верно: Ира умудрилась развестись с Олегом, а потом… забеременеть от него. Все верно, Славик — незаконнорожденный.

Ирина рухнула в кресло и заплакала навзрыд. Трое мужчин: Саша, Славик и Локи потратили полчаса, чтобы успокоить одну женщину, доходя в своих стараниях до самой откровенной клоунады. Климов сбегал за бутылкой водки, и неприятности отступили. Все вошло в норму.

Сейчас Саша тоже не спал.

— Ну иди сюда, — Климов притянул к себе подругу. — Ну, будет, будет…

— У… у… у нас даже квартиры нет, — всхлипывая, проговорила Ирина. — Летом Альбина вернется, что делать тогда…

— Что-нибудь придумаем, — успокоил ее Саша. — До лета, ты говоришь, не выгонят, а там… Разобьем шалаш… на крыше, а? Прорвемся!

— Ты все шутишь! — с пафосом воскликнула Ирина, но плакать перестала.

— А ты все серьезно? — усмехнулся Климов, сжимая подругу в объятиях, и, не давая ей ответить, закрыл ее рот поцелуем.

— Я даже не знаю, нужна ли тебе, — немного отстраняясь, прошептала Ира.

— А ты угадай, — также шепотом произнес Саша, вновь привлекая ее к себе.

Славик сопел и тихонько всхлипывал во сне, под боком его, свернувшись крохотным клубочком, мирно дремал рыжий — цвет на счастье — котенок.

Мальчик разговаривал с прадедом, впервые они могли общаться здесь, в комнате Славика. Дед появился не из стеллажа с книгами, а просто вошел в залитую знакомым зеленым светом спальню и присел на краешек кровати, погладил котенка, зверек даже и ухом не повел, и мальчик понял: деда видит только он.

— Тебя так долго не было, — надув щеки, начал Славик. Обижался он, конечно, притворно, потому что очень обрадовался гостю. — Я думал, что ты не придешь больше. — Долго притворяться мальчик не мог: — Как хорошо, что ты пришел, я так рад…

Дед улыбнулся, и единственный глаз его засветился радостью.

— Так ты ждал меня? А я-то, дурак старый, подумал, не нужен стал тебе, вот и не приходил больше. Ты ведь не звал.

Славик смутился. Можно было бы, конечно, не ходить вчера гулять с мамой и дядей Сашей, а остаться дома и послать сигнал деду, но… мама так хотела, чтобы они пошли все вместе, он не мог отказать ей, это было бы неправильно, так настоящие мужчины не поступают, дед бы и сам такого не одобрил. Мальчик поднял глаза на старика, тот с одобрением кивнул. С ним было легко, он знал то, о чем Славик думал, прежде чем тот успевал это высказать.

— А что ты думаешь о нем? — спросил мальчик. Старик как-то странно качнул головой, но с ответом не спешил. — Он — Тот?

— Скоро узнаешь, потерпи немножко.

— Скоро — это завтра? — не выдержал мальчик.

— То, что ты называешь словом «завтра», — это уже сегодня, — проговорил старик, и единственный глаз его заискрился лукавством. — Это взрослые придумали делить все так: вот тут черное, а тут белое, тут плохие, а тут хорошие. Дурацкое деление, правда?

Славик нахмурился.

— А ты разве не взрослый, дед? — спросил он.

— Я старый, — уточнил Осип Яковлевич и пояснил: — А человек два раза глупым бывает — когда старый да когда малый, потому что, что ты, что я — одно и то же.

— Так я что, глупый?

— Нет, просто маленький. Спи, дружок, скоро увидимся…

— Стой, стой! — воскликнул Славик и протянул руку к старику, опасаясь, что он исчезнет. Рыжий малыш, котенок Локи, завозился и поднял сонную мордочку. — Не уходи.

— Не ухожу, не ухожу. Смотри, животное разбудил.

— Я не хочу быть глупым и маленьким.

— Кому-то же надо.

Тут мальчик задал старику весьма неожиданный вопрос:

— А ты правда немцем не боялся быть?

— Помнишь?

Деду польстили слова внука. Дело в том, Осип Яковлевич, человек очень немногословный, единственно кому и рассказывал что-нибудь о своей жизни, так это правнуку. Однажды старик поведал Славику о том, как маленьким он со сверстниками, такими же деревенскими мальчишками, играл в войну.

Шел шестнадцатый год, быть германцем не хотел никто, а когда жребий выпал на Оську, так прозывали деда товарищи, тот сколотил отряд из таких же неудачников, вытянувших короткую соломину. Последних оказалось вдвое меньше, чем «православных», так как некоторые «германцы», не пожелав смириться с доставшимся жребием, просто убежали, однако оставшиеся сражались с такой яростью, что скоро загнали противников за можай.

— Нет, — ответил дед, — не боялся. Если выпал тебе жребий, так уж того не миновать, а и не то важно, что тебе судьба отвела, а то, как ты тем распорядиться сумеешь… Мал ты еще, — с сожалением добавил дед Осип, — не поймешь, поди.

— Дед, стой, дед!..

Старик исчез, и Славик понял, что продолжает находиться внутри своего сна. Он скоро успокоился, осознав, что все равно дед приходил… по-правдашному.

LXXXVIII

День выдался по-настоящему летний: солнечный и жаркий, и если бы не ветер, дувший с океана, даже самому выносливому человеку едва ли оказалось по силам выносить духоту. Из-за ослепительно яркого света маленькая деревянная, как и весь поселок, в центре которого она располагалась, церковка казалась белой — здание недавно срубили, и стены не успели еще потемнеть от дождя и ветра.

В городке Санта-Крус, что означает Святой Крест (подобных названий пруд пруди в Калифорнии), почти половину населения составляли испанцы или метисы-полукровки, потомки конквистадоров и мексиканок, народ вороватый и в общем-то покорный, хотя при случае склонный к бунту; последнее ввиду слабости к бредням проповедников всех мастей.

Несмотря на то что день был воскресный, жизнь в городе замерла, никто не прогуливался по улицам, кланяясь соседям и знакомым, встречаемым на пути, ни один человек не осмеливался высунуть нос из своего жилища. Те, кто сделал это, были уже мертвы — ребята Джеффри Бладэкса шутить не любили: любой, кто оказывал сопротивление или просто проявлял непочтение к Кровавому Топору, подлежал немедленному умерщвлению.

Вожак оставался глух к плачам сирот и стенаниям вдов. Если смерть и спускалась на землю в облике, напоминавшем человеческий, то была она не одетой в белое старухой с косой, а среднего роста широкоплечим бородатым мужчиной в замше и пропыленной шляпе, восседавшим на гордом жеребце по кличке Вельзевул, хотя всадник куда вернее заслуживал такого прозвища, чем конь.

Внешне и вид и снаряжение Джеффри Маккоя (так прозывался Бладэкс большую часть своей жизни) ничем не отличались от того, что носили и возили с собой десятки и сотни тысяч искателей удачи — сильных, смелых и решительных парней, готовых всегда схватиться за рукоять кольта или «смит-и-вессона». Здесь-то как раз и начинались, да и кончались, различия, точнее, различие, всего одно, зато весьма существенное. На поясе Бладэкса отсутствовала столь привычная кобура, а к простому седлу пастуха-ковбоя прикреплялись длинные кожаные ножны, в которые вставлялось крепкое, точно железное, древко страшного оружия, название коего стало частью прозвища хозяина[15]. Двустороннюю секиру Маккой, сын кузнеца, сработал сам, но… все по порядку.

Отец его, уроженец Новой Англии, получивший наследство от бездетной родственницы, оставил ремесло и в годы войны между Севером и Югом преуспел, торгуя оружием, которое продавал с равным усердием как своим, так и южанам.

В тысяча восемьсот шестьдесят пятом году он попал под суд, но сумел избежать наказания.

Джеффри не пошел по стопам отца, деньги мало привлекали его. Поучившись немного в Колумбийском университете, он отправился искать по свету счастья и в тысяча восемьсот семидесятом году нашел его. Женившись, Маккой-младший остался в благодатной Калифорнии. Через восемь лет скончался отец, оставивший сыну недурной капитал и… огромный изумруд.

В детстве Джеффри Маккой никогда не только не видел реликвии, но даже и не слышал о ней. Он не сомневался, что отец отобрал камень у кого-нибудь или купил по дешевке. Однако, если верить посмертной записке отца, он, а стало быть, и Джеффри являлись потомками старинного рода норманнских баронов Монтвиллей. Сам отец, как говорилось в послании, потратил, к немалому удивлению сына, несколько лет на то, чтобы отыскать хоть кого-нибудь из потомков древнего рода, но не имел в том успеха.

Джеффри повезло больше, он чисто случайно обнаружил нищего старика-южанина, чьи предки еще в начале девятнадцатого века обосновались вдали от родовых имений, на берегах Миссисипи. Маккой не мудрствовал, выложив за титул некоторую сумму, он стал Жоффруа де Монтвиллем. Новое имя показалось слишком помпезным; так на земле появился Джеффри Монтевил, которого, впрочем, все по-прежнему именовали Маккоем.

Новоиспеченный барон получил от дальнего родственника кроме титула еще и какие-то древние писанные на латыни пергаменты. Маккой-Монте-вил нанял переводчика, единственно из любопытства, посмотреть, как он говорил, чем жили предки. Однако, получив рукопись и перевод, даже и не ознакомившись с ним, забросил в ящик стола (некогда было, приходилось проворачивать крупную сделку со скотом). Но случилось так, что древний манускрипт однажды сам напомнил о себе.

Воскресным днем Джеффри копался в столе; он никуда не спешил (жена уехала к мессе, сам же он приязни к религии не испытывал), просто от скуки сортировал бумаги. Наткнувшись на перевод, он увлекся чтением, да так, что не вышел ни к обеду, ни к ужину, ссылаясь на неотложные дела, велел подать еду (к которой едва притронулся) в кабинет.

В ту ночь не чуявшая беды жена Джеффри Мэрион не дождалась мужа в постели. А утром началось…

Вполне нормальный, с точки зрения окружающих, человек, неплохой хозяин, типичный moneymaker стал… блажить. Ему что ни ночь являлись какие-то демоны. Джеффри стал поговаривать, что Бог — обманщик и вообще всем на земле управляет сатана, и что последнее весьма отрадно.

У симпатичного парня Джеффа, каким помнила его Мэрион в первые годы их совместной жизни, начал, мягко говоря, портиться характер. Монтевил сделался замкнутым, запирался в кабинете и, ломая перья, писал и писал что-то, точно боясь опоздать. Он сковал себе тяжелый обоюдоострый топор, украсив его надписями на непонятных окружающим языках, и на заре, лишь всходило солнце, отправлялся в сад метать секиру в цель, причем делал это раз от разу все искуснее. Все бы ничего, если бы в качестве мишени Джефф избрал какое-нибудь дерево, щит, да все что угодно, только не… распятье.

Священник Мартинсон из церкви Святого Георгия, что в Кастильо Ансьяно, поговаривал, что во всеми уважаемого мистера Маккоя вселился… дьявол. Так это или нет, но в один прекрасный или, наоборот, черный день сын кузнеца и потомок баронов-норманнов вышел из добровольного заточения, сжимая под мышкой объемистую кожаную папку. Он запряг двуколку и уехал в Сан-Франциско, а через месяц вернулся довольный и, казалось, стал опять прежним, даже о секире забыл.

Мэрион не спрашивала мужа о причинах происходящего, ждала, что он сам скажет. Женщина боялась спугнуть вернувшееся счастье, она надеялась… Однако все в руке Божьей, и радость продлилась недолго.

Книжка Монтевила, которую напечатала компания «Зеленый свет» в Сан-Франциско, света белого увидеть не успела. О грядущем ее появлении на удивление много писали, даже цитировали отдельные удачные фрагменты, и потому читающие граждане с интересом ждали ее выхода в свет: иные — чтобы превознести автора, другие — и их находилось не меньше — с тем чтобы стереть его с лица земли за хулу, возводимую на святую церковь Христову, и прочая, прочая, прочая.

Издатель Дули Фергюсон был человеком, знавшим, что такое риск, он плевать хотел и на Господа Бога, и на сатану, он верил лишь в деньги и знал, на что шел, отдавая в набор рукопись Маккоя. Он ожидал бешенства попов, он рассчитывал на него, он хотел скандала, бума, нездорового ажиотажа, а получил… Банда неизвестных разгромила типографию, спалила весь тираж новой книжки и рассыпала набор. Приходилось начинать сначала…

Узнав об этом, Джеффри Монтевил просто озверел, он отправился в Сан-Франциско, говорил с полицейскими, расследовавшими дело. Никто не мог найти никаких следов ни исполнителей, ни организаторов преступления. Монтевил вернулся домой несолоно хлебавши, но для Мэрион с этого дня наступил настоящий ад на земле.

Джеффри категорически запретил жене ездить к мессе. Начал войну с родственниками, знакомыми. Скоро исчезли друзья, подняли голову недоброжелатели. Сказать, что Монтевил день ото дня становился мрачнее, было мало, он просто зверел на глазах. Секире теперь уделялось по нескольку часов в день, распятья уничтожались десятками, он мог метать не обагрившийся еще ничьей кровью топор без промаха даже с закрытыми глазами.

Когда Дули Фергюсон прислал Джеффри письмо, что с повторным изданием книжки придется повременить (он практически разорен, а давать взаймы уважаемые граждане не хотят по причине сомнительности продукции, выпускаемой его компанией), раздражение Маккоя достигло критической точки.

«Займи у бандитов!» — ответил он издателю.

Мэрион попыталась успокоить мужа, но это не помогало. У Джеффри сложилась твердое убеждение, что во всем виноваты «проклятые попы с их Иисусом». Он не сомневался, что поджог типографии инспирирован церковниками. Потомок Монтвиллей решил бороться с христианством своими средствами. Дело кончилось так, как и должно было кончиться — его заперли в сумасшедший дом. Так началась вторая, куда более жуткая для современников часть книги со странным названием «На пути в Валгаллу». Ее Джеффри Монтевил написал кровью.

Противники бунтаря плохо изучили характер Маккоя, видимо потому, что невнимательно читали его книгу. Они не знали, как поступают Монтвил-ли, когда их прижимают к стене. Они очень многого не знали о Джеффри Монтевиле и легкомысленно не сомневались в надежности больниц для буйно помешанных. Их враг покинул дом скорби в компании двух дюжин психов, часть из которых он перебил, а из остальных создал костяк ордена писмейкеров — умиротворителей.

Девизом организации Маккой объявил… помощь слабым: последним полагалось поскорее обретать упокоение в лучшем мире. Надо ли говорить, что достойный потомок норманнов особенно почитал служителей Христа, распиная их на кресте?

Понадобилось вмешательство правительства Соединенных Штатов, чтобы навести, наконец, порядок на далеком Западе. Банда Маккоя, честно заслужившего кличку Бладэкс, была частью истреблена, частью рассеяна, а сам великий предводитель, голову которого к тому времени оценили в пять тысяч долларов, попал в руки представителей правосудия. Ввиду опасности преступника ему суждено было предстать перед федеральным судом, однако по дороге Маккой… исчез.

Дули Фергюсон тем временем сел в долговую тюрьму, так и не сумев подняться после учиненного в типографии разгрома. Компания «Зеленый свет» перестала существовать, имущество ее пошло с молотка.

Прошел год, настырный Фергюсон уже ждал освобождения, чтобы… начать все с начала, а тем временем Кровавый Топор появился снова, ореол романтики исчез, ордена писмейкеров больше не существовало, но две-три дюжины отчаянных парней, как и прежде, терроризировали округу. На сей раз мудрые правители, не пожелав вторично испытать позор, подняли награду сразу вдвое, объявив за поимку Маккоя (живого или мертвого) неслыханную сумму, целое состояние — десять тысяч долларов. Десятки охотников старались достичь успеха группами и в одиночку, их черепа отправлялись по почте губернатору Калифорнии, а то и президенту Соединенных Штатов с надписями вроде: «Я опять сберег государственные денежки. Жоффруа де Монтвилль» или: «Господь любил его. И я тоже. Ваш Джефф».

Бандит наслаждался жизнью, сея повсюду смерть.

Скончали дни свои многие противники Маккоя: вместе с чадами и домочадцами встретили они мученическую смерть под радостное улюлюканье подручных Бладэкса. Одни, бросив дела, уехали в Мексику, другие, продав что можно, в спешке бежали на север, на восток, на все четыре стороны света, только бы подальше от теплой и благодатной Калифорнии, где ждала их неминуемая гибель. Однако под лезвие «косы смерти» Бладэкса попадали не только его враги, но и великое множество невинных людей.

Казалось бы, возмущение столь антиобщественными действиями банды должно было стать повсеместным, каждый христианин, каждый добропорядочный гражданин должен был оказывать содействие властям в поимке Маккоя. Однако в реальности дела обстояли по-другому: крестьяне зачастую видели в Джеффри и его подручных «бич Господень», которым последний карал не крепких в вере или просто жуликов и мироедов, а потому случалось, не только не вредили, но и помогали Маккою, тем более что тех, кто проявлял благоразумие и лояльность, он убивал не всегда.

Иногда он, подобно Робину Гуду, ограбив богача, щедро одаривал нищих и бедных, попадавшихся на пути, в другой раз мог велеть прирезать радушно встретившего его хозяина. «Так хочет Бог», — говорил он жертве и неизменно улыбался. «Так хотел Бог», — крестясь, шептались потом соседи замученного Маккоем фермера или пастуха.

Сопротивлялись ему редко.

То же самое происходило сегодня и в Санта-Крусе. Парочка-троечка смельчаков (конечно же, англичане по крови) попытались стать героями, но винчестеры, кольты и «смит-и-вессоны» парней Бладэкса сделали их покойниками, менее героический народ попрятался, и пропыленные всадники на усталых лошадях въехали на площадь.

— Как дела, старина Ритчи? — спросил Маккой священника, которого двое парней вытолкали пинками из церкви и поставили на колени перед вожаком. — Ты, я гляжу, нисколько не похудел за последнее время. — Толстяк Ритчи Топхэм шевелил губами, но не произносил ни звука, а Кровавый Топор продолжал: — Ведь Господь твой, Бог, Иисус Христос не был таким жирным. Посмотреть, так он — кожа да кости, в чем его душа держится? Но ты у нас другое дело, так, приятель?

— Как ему удалось так разжиреть, Джефф? — спросил один из подручников.

— Сплошные посты и молитвы, насколько я помню, — подхватил другой. — Тетка вечно заставляла меня молиться Господу, а жрать ни хрена не давала. У меня все время был пост, про этого парня так не скажешь. Верно, братва?

Всадники загоготали и принялись отпускать шуточки в адрес Топхэма, предвкушая хороший спектакль.

«Человек приходит в этот мир в муках, стало быть, так же он и должен покидать его, — любил говаривать Джеффри. — А для христианина, насколько я понимаю, мученическая смерть все равно что полведра серебряных долларов».

«Почему полведра, Джефф?» — как-то спросил любимец Маккоя Элайджа Придурковатый, семнадцатилетний олигофрен, мать и отчима которого Бладэкс убил. «Потому что целого ведра им слишком жирно будет», — смеясь, ответил Маккой, которого вопрос дурня поставил в тупик. Подручники захохотали, а один спросил: «А правда, Джефф, что ты написал книжку, из-за которой тебя заперли в дурильник?» — «Истинная правда», — сознался Маккой. «Так ты псих?» — спросил парень (эго была уже вторая команда, в которой тех, кто помнил приют, настоящих писмейкеров почти не осталось). Бладэкс улыбнулся во всю ширину бородатой физиономии. «Ты угадал», — проговорил он, улыбаясь, и выхватил из ножен секиру. Парень выдернул из кобуры револьвер.

Тренировки Маккоя в саду не пропали даром: двадцатифунтовая секира, спев песню в горячем воздухе, снесла с плеч дурную голову вопрошавшего, но палец еще успел нажать на курок. Свинец вспахал землю, никому не причинив вреда.

После этого случая у всех присных Маккоя начисто отпало желание связывать его имя со словом «псих». Теперь же они предвкушали веселые минуты общения вожака с очередным священнослужителем.

— Тебе надо немного похудеть, — решил Бладэкс. — Ребята, помогите святому отцу, или вы не чтите заповедей Господних?

— Дай сюда! — рявкнул помощник Маккоя, срывая с груди священника серебряный крест. — Тебе он больше не понадобится. Старина Джефф приколотит тебя к деревянному, все как полагается… Ты доволен? Что-то не похоже.

— Тут не хватает евреев, которые бы кричали: «Распни его, распни», — сказал Зебб Карлсон, один из немногих уцелевших писмейкеров, — старая гвардия, в него Джефф секирой за здорово живешь не запустит.

— Хорошая мысль, Зебб, — согласился Маккой. — Вот ты и займись ими, притащи сюда мексиканцев, а мы со святым отцом пока займемся проблемами устранения избыточного веса.

Карлсон насупился.

— Ну что еще? — спросил Бладэкс.

— Пусть кто-нибудь другой сгоняет сюда этот сброд, Джефф, — пробурчал Зебб. — Ты собираешься поразвлечься с ублюдком, — он качнул головой в направлении священника, — а я, значит, должен где-то шастать… Так я ничего не увижу, Джефф. Нехорошо так поступать с друзьями, старина…

— Ладно… Эй, Джордж! — крикнул Маккой кому-то из молодых. — Пригони сюда пару дюжин мексиканских баранов, да давай пошустрее.

Спектакль, который не хотел ни в какую пропустить Зебб, начался. Святому отцу связали запястья веревкой, противоположный конец которой намотал на руку Скотт Ричардс (также старый приятель вожака). Он слегка пришпорил коня: один круг вокруг церкви… второй… Ритчи Топхэм обливался потом, высунув язык, как собака, тяжело дышал и едва переставлял ноги, но все-таки бежал.

Еще круг и еще… Священник упал, но поднялся, что далось ему с трудом. Ричардс даже остановил коня, так как заканчивать представление было еще рано.

Тем временем на площади стали появляться крестьяне, которым посланец Маккоя с помощью затрещин и подзатыльников сумел внушить мысль о необходимости присутствия на казни.

— Господь еще может спасти тебя, старина Ритчи, — подбодрил выбивавшегося из сил священника Бладэкс. — Он, наверное, только об этом и думает. Так ведь, приятель?

Топхэм, как ни мучительно было ему бежать уже седьмой или восьмой круг, все же нашел в себе силы, в очередной раз поравнявшись с мучителем, выкрикнуть:

— Ты сгоришь в аду, в геенне огненной, черти вспорют тебе брюхо, вытянут кишки и зажарят их на твоих глазах, ибо презрел ты путь Всевышнего.

— Всевышний — это я, — коротко, но веско объявил Маккой. — Так как я решаю — кому жить, а кому умирать… А насчет кишок ты здорово придумал! Ну-ка, ребята!

Теперь попа волокли на веревке, кончавшейся якорем-кошкой, воткнутым ему в живот. Ритчи Топхэм умирал медленно, он описал еще несколько кругов вокруг церкви, прежде чем горожане, согнанные бандитами на площадь, стали нестройно выкрикивать: «Распни его, распни!» Другие же притащили наскоро сколоченный крест, и истекающий кровью священник повторил путь Иисуса, взгроможденный на суковатую перекладину и устроенный бандитами так, чтобы иметь возможность лицезреть церковь, которую они аккуратно подожгли с нескольких сторон.

— Хороший был праздник, Джефф, — не в силах сдержать эмоций, признался Маккою Зебб. — Спасибо тебе, старина.

— Не за что, — бросил Бладэкс, спешиваясь возле опустевшего питейного заведения.

— Ребятам понравилось, — сообщил старый приятель. — Ты умеешь сделать красиво. За это и любим тебя.

LXXXIX

Илья проснулся. Он проспал не более двух часов, но этого оказалось достаточно — встал как новенький. Сон, увиденный им, привел его в восхищение, вернул силы, восстановил утраченную энергию. Теперь не мешало бы привести себя в порядок, почистить одежду, избавиться от бороды — клей раздражал кожу. Спектакль близился к финалу, маскарад становился не только ненужным, но и лишним.

Ничто не долило его, воля Ильи была свободна. Некто, покушавшийся на его свободу, так же нуждался в отдыхе; было утро, и он… спал, и связь отсутствовала. Не впервые Иванову приходила в голову эта мысль, теперь он не сомневался, что Логинов, или Павалокин, или Важнов был лишь фигурой в разыгрываемой вовсе не им партии.

«Заклятье, — подумал он, — заклятье, надо освободиться от него. А что, если испробовать самый простой способ? — Где-то Иванов прочитал, что сектанты-сатанисты используют в своих службах христианские молитвы, читая их наоборот. — Может, и тут подействует?»

Прикинув, где находятся ближайшие бани, Илья спустился в метро и через пятнадцать минут оказался на Красной Пресне. Поднимаясь по эскалатору, он вдруг подумал, что за ним следят. Это только подзадорило его. Илья приободрился. Надо было добыть листочек бумаги и карандаш или ручку.

Сидя в предбаннике после парной и прохладного душа, Илья отдыхал душой.

«Где тут ближайшая церковь? — спросил он вдруг себя и, мысленно усмехнувшись посетившей его идее, закрыл глаза. — Достать бы динамит да рвануть храм Божий во время какого-нибудь праздника, то-то была бы потеха».

ХС

В приделе церкви Святого Георгия, что в селении Кастильо Ансьяно, находились два человека: пастырь и гость. Даже и не носи хозяин сутаны, любой узнал бы в нем служителя Божьего по строгому, одухотворенному лицу, высокому, испещренному глубокими морщинами лбу, ясному взору. Стоило лишь взглянуть на подтянутую, чуть сутулую фигуру священника, как становилось понятно — ревностно блюдет он воздержание, презрев плотские радости ради достижения высот духа.

Гость был также скорее худ, чем толст, одевался, как и большинство жителей здешних мест, которым порой приходилось провести в седле не одни сутки подряд: он носил потертую замшевую куртку, подшитые кожей штаны из парусины, остроносые сапоги со скошенными каблуками и шпорами, пояс с кобурой, из которой торчала рукоять кольта сорок пятого калибра. Шляпу гость, придя в храм Божий, небрежно перекрестившись, снял, утирая рукой пот с темного, загорелого и обветренного, обрамленного черными как смоль волосами лица полукровки (орлиный «испанский» нос и на удивление светлые глаза северянина).

Если священнику перевалило за пятьдесят, то собеседник его выглядел вдвое моложе и вполне мог бы сойти за ковбоя или фермера, не поблескивай на его груди звезда с надпись о «sheriff».

Шериф Альварадес не относился к людям набожным, хотя и отец его, застреленный бандитами фермер Хулио Альварадес, и мать, ирландка Джоанна Нили, были ревностными католиками. Представитель закона решил навестить служителя Господа Бога вовсе не для того, чтобы исповедаться в грехах и стать под благословение. В свете последних кровавых событий шериф, несмотря на занятость, не мог не приехать к отцу Мартинсону, ибо последний являлся главным вдохновителем войны против Джеффри Маккоя. Именно его и стоило благодарить обществу за избавление от яростного хулителя веры и… появление на земле Калифорнии Кровавого Топора.

— Поверьте, святой отец, — проговорил шериф устало, — у меня и без вас довольно дел. Все, что я хочу, — это не допустить трагедии, которая столько раз уже повторялась в других местах. Вам известно, что недавно сотворили звери Маккоя в Санта-Крусе?

Мартинсон, разумеется, знал о смерти коллеги, однако внутренне не только не скорбел о ней, но и переживал некое торжество — отодвинувший на задний план догматы веры, предававшийся пороку, священник Ритчи Топхэм вполне заслужил то, что с ним случилось. Одно смущало: получалось, что орудием суда Господь избрал отступника и хулителя своего. Но пути Божьи неисповедимы, на все воля Господня.

Питер Мартинсон кивнул, отвечая таким образом на вопрос шерифа. Тот продолжал:

— Это всего в двадцати милях отсюда. Я полагаю, что…

Священник не дал гостю закончить.

— Наступает моя очередь, — проговорил он. — Вы это хотели сказать, шериф?

— Да. Хотя я подумал было, что он оставил свою… манеру убивать для удовольствия, так как слышал, что в последнее время ограбили несколько поездов. Все уверяют, что это дело рук Маккоя и его негодяев.

— Не думаю, что положение мое настолько серьезно, — возразил Мартинсон.

— IDiablo! — воскликнул Альварадес. — IDiablo!

Священник привстал и с осуждением воззрился

на гостя.

— Вы в храме Божьем, сын мой, не забывайтесь! — сказал он, крестясь.

Альварадес небрежно осенил себя знамением креста. Мартинсон, хотя и видел это, промолчал.

— Вы заблуждаетесь, святой отец, — возразил шериф. — И совершенно напрасно упорствуете. Объясните мне, почему вы не хотите, чтобы я устроил здесь засаду? У меня достаточно помощников, кроме того, полевые работы закончились, фермеры с радостью примут участие в поимке Бладэкса.

— Англосаксы — возможно, — произнес священник, — а вот что касается мексиканцев, я не стал бы говорить так уверенно. Они прежде всего считают Маккоя не бандитом, а… а… — он замялся, вспомнив о том, что минуту назад сам думал едва ли не то же самое. Но приходилось заканчивать: — Чем-то вроде орудия гнева Господня.

Шериф внимательно посмотрел на священника.

— А вы так не думаете?

— Кем бы ни считали его, Джеффри Маккой отступник истинной веры, заблудшая овца, прежде всего он нуждается в наставлениях…

Подобное заявление заставило Альварадеса забыть о приличиях.

— Кем бы ни был Джеффри Маккой, — с запальчивостью воскликнул шериф, — он — преступник и нуждается в том, чтобы его вздернули на самом высоком суку!

— Он презрел законы Божьи, а они выше человеческих! — строго отозвался Мартинсон.

— iCaramba! — снова забылся Альварадес. — ICar… Прошу прощения, святой отец, но… я не понимаю вас…

— Чего уж понятнее, шериф, я не могу позволить устраивать в церкви засаду. Я не допущу, чтобы вы стреляли в Божьем храме.

— Мы не будем делать этого, — пообещал Джон. — Для дела нам потребуются несколько человек, которые бы ударили в тыл Маккою, когда его банда начнет перестреливаться с теми из наших, что засядут в домах, окружающих площадь, вот и все. Во всех предыдущих случаях те, кто пытался захватить Бладэкса, делали ставку только на численное превосходство, но всякий раз несли потери, а Маккой ускользал. С нами может случиться то же самое, однако если пять, а лучше десять хорошо вооруженных парней быстро выйдут из церкви и откроют огонь…

Он поднял взгляд на священника и остановился, в бессильной злости понимая, что слова бесполезны.

— Я не позволю вооруженным людям входить в церковь, — твердо проговорил Мартинсон.

Проглотив готовое уже сорваться с языка ругательство, шериф постарался возразить как можно спокойнее.

— Но меня-то вы впустили сюда, святой отец, — сказал он с улыбкой и красноречиво похлопал рукоять кольта.

— Вы же не собираетесь его применять.

Твердолобость священника просто бесила Джона.

— Да поймите же вы, чер… Да возьмите же, наконец, в толк! Если не сделать так, как я хочу, опять ничего не выйдет, нам не удастся поймать его!

— Никому не удастся взять его, какой бы ни была награда… — проговорил Мартинсон негромко, но тихие слова его вызвали в собеседнике весьма бурную реакцию.

— Что вы имеете в виду?! — закричал он. — Я и мои парни хотим выполнить свой долг! Мы мечтаем видеть Маккоя болтающимся на виселице, вот единственная награда, которую мы ищем! И мы получим ее, мы возьмем Бладэкса! Возьмем, черт… — Альварадес подпрыгнул и ударил кулаком по столу’ — Это я вам говорю!

Мартинсон не стал одергивать шерифа.

— Скажите лучше, что вы думаете о том… — устало проговорил священник, — о том, каким образом удалось ему вырваться из клетки и ускользнуть от рук конвоя?

Альварадес презрительно усмехнулся:

— Эти парни из Новой Англии ни черта не понимают и не умеют, они просто прошляпили его, вот и все. Маккой развязался, раздвинул прутья решетки и был таков.

— Оставим им их умение и неумение, — произнес Мартинсон. — Вместе с тем им удалось взять Бладэкса, что не получалось еще ни у кого.

— Но они упустили его! — в запальчивости воскликнул шериф, не желая сдаваться.

— То-то и оно, — кивнул священник. — Как он сумел убежать от них в прерии, где на несколько десятков миль вокруг не найти убежища? К тому же пешком — ведь все лошади оказались на месте, так?

— Так, — нехотя отозвался Альварадес. Он понимал, к чему клонит священник. Джон и раньше слышал разговоры про дьявольские способности Бладэкса, якобы даруемые ему духом Зеленого камня, который, как говорят, Маккой где-то прячет. Чушь, конечно, болтовня неграмотных фермеров, но все же… — Что вы хотите сказать?

Мартинсон пожал плечами и как-то странно посмотрел на собеседника. Не дождавшись ответа в течение довольно длительного времени, Альварадес без особой надежды спросил:

— Может быть, вы все-таки внемлете голосу разума, отец Мартинсон?

— Я, сын мой, внимаю другому голосу, — проговорил священник с достоинством.

Шериф вскочил и, едва сдерживаясь, чтобы не закричать, заскрежетал зубами.

— Прекрасно, замечательно, святой отец, просто здорово! Тогда, может, скажете, почему вас, своего главного врага, Джеффри Маккой до сих пор не… — он на секунду запнулся, так как хотел сказать «не убил», но, спохватившись, выбрал более обтекаемую формулировку: — Не — навестил? Может быть, у вас с ним существует некий секретный договор?

Эта речь имела лишь одну цель: задеть строптивого священника; поколебать его уверенность (шериф уже понял это) ему ничем не удастся, старый хрыч будет стоять на своем.

— Напрасно вы пытаетесь оскорбить меня, шериф, — спокойно ответил Мартинсон. — Вы гневаетесь, а значит, совершаете тяжкий грех, покайтесь, сын мой.

— Мне не в чем каяться, — ответил Альварадес, уже успокоившись. — А вот вам, отец, вероятно, скоро придется раскаяться в ненужном упрямстве. Дай Бог, чтобы я и мои парни оказались поблизости, когда нелегкая принесет Бладэкса в Кастильо Ансьяно.

Не говоря больше ни слова, Альварадес развернулся и, на ходу нахлобучив на голову шляпу, вышел вон из церкви. На улице, где ждали шерифа спутники, уже стемнело.

— Ну как, Джон? — спросил один из них.

Шериф только досадливо махнул рукой, ответа не потребовалось, помощникам и без того все стало ясно.

В темноте (света от крошечного серпика луны было явно недостаточно) равнина казалась спокойной и безлюдной. Где-то вдалеке нет-нет да раздавался крик ночного зверя да еще какие-то таинственные даже и для уроженца здешних мест ночные звуки.

Альварадес спешил, надеясь достичь дома до наступления полуночи.

Щупленький, юркий, как мышка, Луис по кличке Пекенья Зорра (Маленькая Лиса) дождался, пока стихнет стук копыт на дороге, и, поднявшись, крадучись по привычке, быстро побежал туда, где в полутора милях от дороги, за невысоким холмом ждали его товарищи. Большинство из них, завернувшись в одеяла, спали прямо на еще не остывшей земле, остальные бодрствовали в темноте. Разжигать костры Маккой запретил, чтобы не привлечь внимания проезжающих; с окраины Кастильо Ансьяно, несмотря на большое расстояние, отделявшее холм от города, зоркий глаз мог заметить огни.

— Это был шериф Альварадес! — едва переводя дыхание, доложил вожаку Пекенья Зорра. — С ним пятеро парней. Удача, Джефф, удача!

— Мы можем догнать его! — воскликнул один из молодых, недавно присоединившийся к банде Кровавого Топора. — Надо будить ребят!

— Не спеши, — остановил его Зебб Карлсон, всегда четко чувствовавший настроение главаря.

— У них будет миль шесть-семь форы, — проговорил кто-то. — Лошади у нас еще не отдохнули, а заводных на всех не хватит.

Завязался спор. Некоторые из спящих, разбуженные гвалтом, также включились в обсуждение новых планов. Пока товарищи его спорили, Маккой молчал, но вот шум поутих, и все обернулись в сторону предводителя.

— Альварадес свое получит, — веско проговорил он. — Не люблю менять коней на переправе, тем более когда менять их не на что, кроме ослов.

Бандиты загоготали, понимая, в чей огород полетел камешек. Бладэкс лишь выражал довольно распространенное мнение: частенько приходилось слышать от крестьян, что представитель закона человек, конечно, храбрый, но… не слишком умный. «Наверное, это потому, что он еще молодой», — добавляли они иногда.

Тем временем Маккой продолжал.

— Они о чем-нибудь говорили? — спросил он Маленькую Лису.

Тот часто-часто замотал головой.

— Нет, Джефф, — он не мог удержаться, чтобы не проговориться: — Но у Альварадеса была такая рожа, точно вместо виски ему налили лошадиной мочи. — Бандиты вновь затряслись от смеха, даже сам Бладэкс и тот улыбнулся одними только губами, а разведчик продолжал: — Думаю, кто-то очень расстроил его. Он ни черта вокруг не видел, его мерин чуть было не наступил мне на голову копытом…

— Когда-нибудь ты дождешься, что наш бравый законник схватит тебя за задницу, — оборвал Лису Маккой. — Надо соблюдать осторожность. Какого черта рисковать зря?

— Зато я видел даже волоски у него в носу! — похвастался Зорра, которого не отличала ни особенная сила, ни меткость, как наездник он также не прославился, зато разведчиком был превосходным.

— Даже если бы ты смог рассмотреть волоски у него в заднице, — ответил Маккой, вызвав очередной взрыв смеха у своих «бойцов», — даже и тогда, говорю тебе, незачем зря нарываться. Ладно, — сказал он, возвращаясь к теме спора, — атакуем на рассвете, а сейчас всем, кроме дозорных, — спать.

С этими словами он покинул товарищей и, завернувшись в одеяло, прилег в стороне от них, у подножия пригорка.

Проводив настырного гостя и шепотом произнеся скороговорку молитвы, Питер Мартинсон попросил Бога простить шерифа, после чего нашел нужным обратить помыслы и к делам земным.

Вырвавшись на свободу, Маккой первым делом сжег собственное поместье, располагавшееся в десяти милях от Кастильо Ансьяно, убил нескольких родственников жены, разграбил их имущество. Главного врага безжалостный бандит как будто пощадил — он не сделал ни одной попытки поквитаться с настоятелем церкви Святого Георгия. При этом Бладэкс убивал направо и налево, все шире и длиннее становился стелившийся за ним кровавый след. Более тысячи замученных, застреленных, зарубленных — таков был груз, павший на душу Джеффри Маккоя. Однако убийца, похоже, не чувствовал его, наоборот, казалось даже, что каждый новый покойник прибавляет Кровавому Топору сил, делает его неуязвимее.

Глуп тот, кто пытается победить дьявольскую силу свинцом. Что может сделать шериф? Ему кажется, что если он устроит засаду в церкви, то десяток или дюжина парней с ружьями и карабинами, внезапно ударив в спину бандитам, принесет ему победу. Возможно, ему удастся убить на несколько головорезов Бладэкса больше, чем другим. Сам Маккой останется недосягаем для кольта Альварадеса — ведь именно себе и отводит этот глупец роль карателя, — ему ли, маловерному человеку, тягаться со слугой сатаны? Только вера, истинная вера в Господа, Спасителя рода человеческого, Пастыря людского стада, может одолеть приспешника Князя Тьмы, только она и, впрочем… Священник достал из ящика грубо сколоченного комода тяжелый сверток и, положив на стол, развернул его.

Серый промасленный холст скрывал четырехзарядный кольт сорок первого калибра, так называемый «кловерлиф». Священник извлек из напоминавшего по виду листок клевера (отсюда и название) барабана единственный патрон, коснулся пальцем пули, изготовленной по просьбе Мартинсона оружейником, жившим в дальнем селении. Куска серебра, из которого она была выполнена, вполне хватило бы и еще на три таких же пули, но Питер знал, что для дела, которое он затеял, довольно одной.

Если Господу будет угодно укрепить руку недостойного слуги своего и направить пулю прямо в сердце оборотню Маккою, то зло, олицетворяемое им, окажется побежденным, если же нет… Мартинсону не хотелось думать о том, что произойдет, если он промахнется. Священник понимал, что даже при благоприятном исходе дела он переживет Бладэкса лишь на секунду-другую: свора псов Маккоя в мгновение ока разорвет смельчака на части.

Пятидесятишестилетний Питер Мартинсон не боялся смерти, прежде чем стать священником, он успел повидать не мало всякого, как хорошего, так и плохого; воевал, но не только в бою случалось ему убивать. Рука смиренного служителя Божьего не помягчела, он имел возможность убедиться в этом, а ежедневно практикуясь, священник достиг должного уровня стрельбы; главное, чтобы бандиты не заметили револьвера, который он намеревался спрятать за спиной, прикрыв накидкой.

Мартинсон давно ждал этого дня и не сомневался, что ждал его и Маккой, «выкашивая» округу, уничтожая церковнослужителей, точно ожидая, что у врага сдадут нервы и он трусливо кинется прочь, чем только подсластит Бладэксу победу. Нет, не мог Маккой, хорошо знавший святого отца, надеяться на такое. Тогда что же? Зачем столько бессмысленных смертей? Не много золота и хрустящих ассигнаций правительства Соединенных Штатов находят бандиты в бедных селениях и столь же бедных (часто заново отстроенных после пожаров) храмах. Так не лучше ли грабить поезда?

Долго не мог Питер Мартинсон найти ответа на свой вопрос, пока не понял однажды, что разгадка проста: Кровавый Топор исполняет… танец смерти, постепенно сужая круг.

Выйдя на улицу, священник вдыхал ночные запахи и прислушивался к далеким таинственным звукам. Он мысленно представил себе территорию штата: получалось, что, если забыть о поездах, про которые упоминал шериф, все убийства совершались на ареале, условным центром которого можно было считать Кастильо Ансьяно. До Санта-Круса двадцать, точнее, восемнадцать миль в направлении океана. Недавно он казнил помощника шерифа в Уайтлоу, это севернее, а еще, раньше… Получалось, что догадка верна, так как ребята Бладэкса «выкосили» территории на северо-восток и собственно восток, а пришли с юго-востока. Таким образом, не оставалось сомнений — враг двигался по кругу, причем против солнца, то есть в направлении, противном Господу. Нечего было ожидать иного от слуги дьявола.

Священник прикинул, будет ли Кровавый Топор описывать еще один круг вокруг Кастильо Ансьяно, и пришел к выводу, что нет, так как не найдет в радиусе десяти-тридцати миль достаточного количества подходящих жертв. Альварадеса Маккой уже как бы пропустил, вероятно приберегая напоследок. Значит, все верно, наступает черед Питера Мартинсона. Сегодня, завтра или послезавтра с первыми лучами солнца Маккой нападет на селение.

— Что ж, дьявольское отродье, — проговорил священник негромко, обращаясь к ночи. — Я готов, я жду.

XCI

Игорь Владимирович Важнов, он же Логинов, он же Павалокин, господин, известный также и как помощник магистра ордена Теней Игнифериус, пробудился поздно. Для ночлега он избрал одну из специально снятых квартир, о наличии которых сотрудники спецслужб, конечно, догадывались, однако выследить нанимателя жилья не могли.

Трюк был прост, то, что проделывал со шпиками Важнов, в народе называлось отводить глаза. Вчера он «пошутил» с особым размахом — «взорвал» на глазах у следивших за ним типов «мерседес» вместе… с собой, а потом, усмехаясь, любовался их заполошными метаниями: забыв о необходимости скрываться, двое парней в «жигулях» кинулись… да-да, спасать объект слежки.

Господа из конторы до последнего времени даже не знали, что следили не за тем, ибо Важнов сбивал их с толку, подставляя вместо себя магистра, Сангвинолентиуса, яркого, даже пышного, — рыжие волосы, бородища, маска, свита — этакий мистер Икс-Игрек-Зет. Основное условие для настоящего мастера обмана — уметь одновременно говорить одно, делать другое, а в мыслях держать третье, и данному правилу, усвоив его раз и навсегда, никогда нельзя изменять.

Важнов помрачнел. Веселость как ветром сдуло. Что-то вклинилось в четко налаженную систему, точно камень угодил в шестерню механизма. Может быть, ошибкой стало превращение жалкого человека, не человека — тряпки, именуемой Ильей Ивановым, в раба? Возможно, отношения «раб» — «господин» изжили себя и следовало отыскать иные, более гибкие, сообразные, если можно так выразиться, моменту формы… Рабовладельческий строй всегда казался Игорю Владимировичу результатом наиболее правильного и логически обоснованного способа взаимодействия людей между собой. За всю свою историю человечество, развивавшееся как бы по спирали, не придумало ничего дешевле, чем рабский труд.

Возможно, в этом и заключался просчет, следовало сразу, что называется, в духе времени завуалировать рабство под проявление свободной воли? Кто же мог ожидать, что она обнаружится у столь жалкого существа? Надо было не позволять ему шалостей, а как следует осадить сразу же после убийства Сланцева, а уж тем паче Ромады. В тот момент Важнов не видел ничего особенно страшного в том, что те, кто прикоснулся к тайне Глаза Одина, умрут, напротив, тут присутствовал даже некоторый шарм, напряженность повышалась. Он-то знал, что ни милиции, ни ФСБ, ни кому бы то ни было не остановить машины смерти. Она сделает свое дело, а потом труп Иванова выбросят на свалку, закроют пухлые папки дел, все забудут об Игнифериусе, который станет наслаждаться жизнью далеко от страны глупцов, получив то, что принадлежит ему по праву. Все складывалось удачно, как вдруг… Невероятно, но факт: появился некто, способный перехватить игру. Но это под силу только… посвященному.

Таких людей не существовало, кроме самого Важнова, приспособившего для собственных нужд документы одного душевнобольного, которого он лечил, будучи еще… народным целителем во времена неразберихи первых послепутчевых лет. Потом начались трудности, возник вопрос: а может ли иностранец?.. Нет так нет. Заработав денег, он оставил практику. Паспорт сумасшедшего пришелся очень кстати, настоящий Важнов выглядел несколько размытой портретной копией доктора, которого посещал, надеясь на исцеление. Что ж, теперь он продолжает питать аналогичные надежды в… психиатрической клинике Белграда, куда, вероятнее всего, и препроводили пассажира с документами гражданина Сербии, вышедшего из поезда в столице данной страны в состоянии тяжелого помутнения рассудка. Это была чистая работа…

Держать Иванова в повиновении, водить его стоило все большего и большего напряжения. Важнову приходилось повышать продолжительность отдыха, при этом он не мог надолго оставлять подопечного без присмотра, для чего усыплял раба. Теперь же вновь наступала пора действовать.

Игорь Владимирович позавтракал, надел парик и спустился вниз, туда, где во дворе стояла его любимая машина — «хонда» цвета бордо. Важное уже взялся за ручку дверцы, но открыть ее не успел, откуда-то, будто из-под капота автомобиля, вынырнул вихрастый парень, на котором куда уместнее смотрелась бы не кожаная китайская курточка и потертые джинсы, а яркий клоунский костюм.

— Гражданин Кралькович, Кай Владиславович? — выпалил он скороговоркой. Все оказалось столь неожиданным, что Важнов невольно качнул головой, издав какой-то звук вроде «а-а-а» или «у-у-у». При этом он успел все же сообразить, что «клоун», знающий его настоящее имя, ни при каком раскладе не может оказаться другом.

— Что тако..? — хмуря брови, проговорил Важнов, но не успел отзвучать вопрос, как чьи-то очень сильные руки скрутили Игоря Владимировича.

— Вы арестованы, — сообщил «клоун».

Щелкнули за спиной браслеты.

— По какому праву?!

— Вы обвиняетесь в убийстве председателя Русской национальной партии господина Олеандрова Анатолия Эдуардовича.

— Что?! Что?! Кто вы такие? Я буду жаловаться!

— Ваше право, — кивнул вихрастый и, вынув из кармана удостоверение, раскрыл его перед носом Игоря Владимировича.

— Федеральная служба безо… — прочитал он.

Важнова втолкнули в подкативший тут же автомобиль. Взревел мотор, и машина выехала прочь со двора.

XCII

— Да, — утомленно обронила Маргарита Осиповна в трубку, услышав глухой незнакомый мужской голос. — Это я, кто вы и что вам нужно?

— Не так важно, кто я, как то, что я вам собираюсь сообщить, — проговорил мужчина. — Я…

— Если это опять насчет моей дочери, — перебила его Маргарита Осиповна, — то я уже устала отвечать на дурацкие вопросы относительно того, где она живет. Я не знаю этого, не знаю! И ничего удивительного тут нет, я не езжу к ней, я плохо себя чувствую, она сама приезжает ко мне, когда нужно. Могу дать вам ее телефон…

Женщина, наконец, сделала паузу, ожидая, что незнакомец скажет что-нибудь вроде: «Одну минуточку, я только возьму ручку», но он произнес нечто совершенно неожиданное:

— Я звоню вам совсем по другому делу. Вы находитесь в большой опасности, будет лучше, если вы на день или на два уедете из города, желательно куда-нибудь подальше. У вас есть родственники или знакомые вне Москвы?

Некоторые люди реагируют на предупреждения об опасности своеобразно: им отчего-то кажется, что доброжелатели преследуют корыстную цель. Именно так повела себя и Маргарита Осиповна, тем более что неизвестный сразу же назвал ее не Олеговной, а именно Осиповной. Смысл обращения женщина истолковала неожиданно.

— Кто вы такой? — вновь поинтересовалась Маргарита Осиповна.

— Это не имеет значения, — сказал незнакомец. — Я частное лицо, но вместе с тем представляю интересы одной… м-м-м, довольно крупной организации…

— Можете не продолжать, — ядовитым тоном прервала женщина звонившего. — Вас подучила моя дочь, так ведь? — Маргарита Осиповна не дала себе труда подумать о том, что, судя по голосу, собеседник ее человек не молодой, а значит, вряд ли может быть «подучен» Ириной. Но упоминание о друзьях и особенно родственниках за пределами Москвы бросало тень на безупречное столичное происхождение, которое выдумала себе Маргарита Осиповна, с годами и сама поверив в него. — Если так, то можете передать ей, чтобы забыла мой номер телефона и адрес и вообще катилась ко всем чертям, куда она там собиралась…

Мужчине истеричная отповедь, видимо, успела изрядно надоесть. И он, перебив собеседницу, сухо произнес:

— Если вы немедленно не уйдете из дома, то вашей дочери, вместо того чтобы ехать в Кашин к вашей матери, придется заниматься похоронами своей. — Не дав опешившей Маргарите Осиповне прийти в себя, он закончил: — Повторяю, лучше будет, если вы последуете моему совету, причем немедленно…

— Так вы знаете про Кашин! — торжествующе возопила женщина, точно все остальное ни в коем случае не касалось ее. — Значит, я права и вы…

Незнакомец повесил трубку. Маргарита Осиповна посмотрела на часы — было начало одиннадцатого утра.

XCIII

Было начало одиннадцатого утра, когда Илья, чистый и довольный жизнью, вновь вышел на улицу.

У него оставались ключи от «мерседеса» Шаркунова; можно было бы просто выкинуть их, но Илья поступил иначе. Он нашел почтовое отделение, где отправил бандероль, немного замешкавшись с написанием адреса, так как не знал, какая организация занимается расследованием убийства столь важной особы — МУР или ФСБ. Решив, что скорее всего последняя, он начертал на бланке ее координаты. Еще один бланк он сложил и незаметно засунул в рукав курки. Юная приемщица во все глаза уставилась на отправителя и даже переспросила, верно ли названа организация, которой предназначается пакет. Илья подтвердил.

— А когда доставят бандероль? — поинтересовался он.

— Дня через три, — проговорила девушка.

— Но тут же всего километров десять, даже, наверное, пять, — изумился Иванов. Работница почты виновато улыбнулась. Илье захотелось убить ее, но он передумал, решив, что у него и так полно дел. Ответив девушке ободряющей улыбкой, он спросил: — А может быть, все-таки можно побыстрее?

Оказалось, что в наш век скоростей все возможно. При почте имелся курьер, готовый за плату отправиться в любой конец Москвы, одним словом — капитализм в действии.

«То-то всполошатся господа контрразведчики! — подумал он с удовольствием. — А может, зря я им? Может, в МУР надо было?»

В конце концов он махнул рукой: не спрашивать же эту глупышку, кто ведет такие дела? Девушка, конечно, сумеет описать комитетчикам его внешность (парик и бороду он снял). Иванов не сомневался, что они идентифицируют его, и сознательно шел на это. Ставки в игре повышались, тут даже крутые «американские» горки — так, ерунда.

Расплатившись, Илья покинул почту, никто из ее посетителей за ним не пошел.

«Значит, меня ведут коллективом, — подумал он и усмехнулся. — Шеф, видно, еще спит? Думаю, ребятки, вам придется разбудить его».

Илья достиг станции метро «Краснопресненская», где, скрывшись в одной из кабинок бесплатного туалета, быстро написал печатными буквами на листочке бумаги заклинание, стараясь сделать так, чтобы буквы были видны на просвет. Бумага попалась как раз такая, как нужно, очень тонкая. Читать так (слева направо) оказалось довольно про-191- сто. Иванов несколько раз повторил заклинание, но… ничего не произошло.

Несколько огорченный таким оборотом дела, Илья двинулся дальше.

XCIV

Романтическая история, участником которой сделался майор, попытка не ударить лицом в грязь, распитие неимоверного количества спиртного — все это изрядно подорвало здоровье Валентина, а привидевшийся под утро Маккой и вовсе доконал его.

«Черт знает что! Я-то уж думал, все кончилось, а они!.. — негодовал Валентин в адрес автора «Валгаллы», героя работ выпускника Торонтского университета, бакалавра Флакка. — Лезут и лезут в голову!»

А голова эта, в которую, как в трамвай в час пик, перлись, грубо выражаясь, все кому не лень, болела: по сосудам ее, сжавшимся от страха за здоровье хозяина, циркулировала смесь из коньяка, шампанского и пива с небольшим добавлением крови. Как низко пал вчерашний сотрудник компетентных органов, примерный семьянин и позавчерашний коммунист Валентин Богданов. Хотя пал майор всего лишь на кровать, но подниматься с нее ему было не легко, подруга же «дней веселых» встала огурчиком.

«Вот что значит молодость», — мысленно вздохнул Богданов, забираясь под холодный душ.

Девушка была само очарование. Она приготовила завтрак: все тот же омлет с сыром, опять же безнадежно пересоленный, последнее оказалось даже кстати — омлет послужил неплохой закуской к оставшемуся пиву.

Богданову немного полегчало, и он, исполненный новых сил, оседлал телефон.

Тут майору сразу же не повезло. Лукьянова на месте не оказалось, его коллега, узнавший майора, сообщил, что приятелю «подвернулась работенка» и что вернется он не скоро. Номер секретаря Процента и вовсе не отвечал.

«Ну, Зина здесь, а Лена-то, скажите на милость, куда подевалась? — с некоторым раздражением подумал Валентин. — Или ей отгул дали за примерное поведение в кровати Ромкиного шефа?»

Позвонил Богданов и по другим телефонам. «Романа Георгиевича нет, — неизменно слышал он. — А вы по какому вопросу? — Услышав ответ, сообщали, как правило: — Он очень занят, сегодня вряд ли будет. Нет, наверное, и завтра тоже. — По одному номеру искренне посоветовали: — Звоните не раньше следующей недели, все равно сейчас не застанете».

«Да что за чертовщина у них там творится? — спрашивал себя Валентин. — Умер, что ли, кто?»

Зина дала Богданову телефон приемной Шаркунова, но и там, что вообще удивляло, никто не ответил. Майор несколько раз набрал номер, но, решив, что ветреная подруга что-нибудь перепутала, оставил бесплодные попытки и перенес «направление главного удара» на головушку безвременно почившей «Форы». И здесь везение не сопутствовало ему. Оба телефона были заняты. Тогда Валентин позвонил в офис господина Ромады.

Там его, что называется, огорошили.

— Как погиб?!. Взрыв?.. Мина?.. Граната?.. О Боже… Ни хрена себе! — воскликнул Богданов, вешая трубку и оглянулся. Зина ушла в ванную, поделиться новостью оказалось не с кем.

Едва Валентин набрал домашний номер Кирилла Амбросимова, жена последнего Люба взволнованно прокричала в трубку:

— Евгений Иванович?!

— Мэ-э-э…

— Вы не Рябчунов?! — В голосе женщины звучало столько надежды, что Богданов даже ощутил неловкость, сознаваясь в том, что он не неведомый ему Рябчунов. — А кто?

Решив, что Евгений Иванович лицо официальное, Валентин твердо произнес:

— Майор Богданов. Меня интересует ваш муж!

— Вы нашли его? — последовал встречный вопрос.

— М-м-м… Пока ищем.

— А они, — женщина отчего-то понизила голос до шепота и сообщила: — Опять звонили.

Задать естественный для него вопрос: что еще за они такие? — майор не мог — новоявленному коллеге Рябчунова полагалось это знать.

— И что они говорили?

— То же самое, — упавшим голосом призналась Люба.

— М-м-м… И ничего больше не прибавили?

— Нет, то есть да, сказали, что он на днях вернется домой и чтобы я не волновалась. Но они и в прошлый раз это обещали… А его все нет.

«Вот те на! — подумал Валентин, но тут же спохватился: — У этого Амбросимова, кажется, маленький ребенок? Что, если мужику надоело слушать ор собственного чада и он попросил приятеля позвонить и наплести какую-нибудь чушь, а сам отдыхает в обществе прекрасных дам-с? Допустим, товарищ оказался не силен на выдумку, напугал женщину, она со страху и помчалась в милицию. Ментам такими «делами» заниматься не в лом, вот она и сидит, как царевна в терему, ждет звонка от Ивана-царевича или хотя бы из милиции».

— Так-так, — пробормотал Богданов. — А звонил тої же человек?

— Нет, другой, у него акцент еще… — сказала Люба.

«Еще не легче! Его что, чеченцы украли?»

— Кавказский, — уверенно спросил майор, хотя на черта нужен чеченцам нищий издатель?!

— Нет. Он как будто иностранец…

— Ино-странец?! — Произнося слово, Валентин даже разделил его на две половинки — поистине чудеса!

— Да он вообще-то хорошо говорил по-русски, но все равно… похоже, что француз или что-то в этом роде.

Сбитый с толку майор задал следующий вопрос:

— А ничего странного вы не заметили? Ну, там… какие-то еще звонки, может быть, кто-нибудь… ну, может быть, вам показалось, что за вами наблюдают?

— Да, звонят много, потом приходили какие-то люди… — с готовностью отозвалась Люба и, сделав паузу, неуверенно добавила: — А слежки… Нет, вроде бы нет. Да я ведь и не выхожу почти никуда.

— А как его коллега, то есть зам, я хочу сказать, вы ему не звонили? Может быть, ему что-нибудь известно?

Вопрос, похоже, расстроил женщину.

— Конечно, звонила, — сказала она. — У них что-то с телефоном, я в какую-то фирму попадаю с автоответчиком… Как называется? Почему же не помню? Помню — «Хардлайн», — твердо проговорила Люба… — Да, точно, точно, «Хардлайн» — что-то вроде жесткой линии, я знаю — РГФ кончала. СП, наверное… — предположила она и добавила озабоченно: — Странно это, у них ребенок, Ира на гастроли укатила, Лёню со Славиком оставила. Может, что-то случилось, раз телефон поменяли?

— Гастроли? — вырвалось у майора. — Она что, актриса?

— Ира-то? Нет, она, ну, что-то вроде реквизитора у Алены Калининой.

— Калининой?! А как ее фамилия?!

— Калинина… А как же еще? Алена… Так что с Кириллом, вы его ищите?! — воскликнула она с некоторой долей истеричности. — Прошло столько времени!

Богданову требовалось выяснить теперь только одно, однако Люба могла запросто разрыдаться, и тогда…

— Разговор был очень коротким, — рискнул на удачу майор. — Мы не успели засечь координатов звонившего. В следующий раз постарайтесь затянуть беседу хотя бы до шестидесяти секунд. — Валентин нарочно не сказал «до минуты», а именно до «шестидесяти секунд», чтобы собеседница ощутила важность момента, поняла: большие дяди с крупными звездами на погонах только и делают, что думают о ней и о ее Кирилле. Женщина немного успокоилась, трюк сработал, слава Богу. — И не беспокойтесь, раз они сказали, что все в порядке, значит, так оно и есть, в противном случае они не стали бы звонить. Как ваш сынок себя чувствует?

Тут Богданов допустил промашку — у Любы оказалась дочка, — однако он немедленно исправил оплошность, извинился и, поддакивая, минуты три-четыре выслушивал рассказ мамаши про самочувствие чада. Решив, наконец, что уже пора (он и так ерзал на стуле, как на иголках), майор скрутил беседу и, едва ли уже не попрощавшись, спросил:

— А как все-таки фамилия Иры, Лёниной жены?

— Они не женаты… Но это неважно, по-моему… точно не помню, вроде Калачева… Живут? Они снимают… Я не знаю, я у них не бывала, кажется, где-то недалеко от издательства, даже совсем близ…

— Твою мать! — воскликнул Богданов, едва успев нажать на рычаг.

XCV

— Да нет же, ребята, так не пойдет, — Ирина решительно воспротивилась намерениям «мужиков» взять с собой секиру и рог. Последний еще ладно, а вот топор весом килограммов в десять — это было уже перебором. — Я не согласна все это тащить, я отказываюсь!

Весомость аргумента оказалась недостаточной, и его легко отвергли.

— Кто тебе сказал, что ты должна это тащить? — возразил Климов. — Моя игрушка, я и… — Он посмотрел на Славика, в лице которого появилось вдруг странное напряжение, и поправился: — Наша игрушка, мы и понесем.

Лицо мальчика расплылось в счастливой улыбке. Утро, наступившее в начале одиннадцатого часа дня, порадовало «молодых» не только солнечными зайчиками на паркете и стенах. Увидев секиру и рог, Славик издал воинственный клич и в прыжке бросился на шею Климову, сопровождая свои несколько, скажем так, странноватые действия не менее неожиданными возгласами: «Ты — Тот! Ты — Тот! Дедушка не соврал!»

Ушло какое-то время на разъяснения, в результате которых и Климов, и Ирина уразумели, что мальчику в последнее время часто снился прадед, который якобы намекал ему на появление в жизни Славика некоего нового человека, так называемого Того.

Одним словом, заморочки продолжались, и они не радовали мать мальчика. Когда Славик отправился к себе собирать вещи, Саша спросил помрачневшую подругу:

— Ну что нос повесила?

— Может, показать его психиатру?

Климов захохотал так, что на смех вбежал Славик со своим питомцем, оба с удивлением уставились на взрослых. Увидев, что ничего нового не произошло, мальчик ушел, а Ирина с осуждением спросила друга:

— Чего тут смешного? Чего, хотела бы я знать?

— Если идти сдаваться, то начинать надо не с него, — пояснил Климов причину веселья. — Начинать надо… м-м-м… по старшинству, чтобы никому обидно не было. А значит, — он ткнул в пальцем грудь, — с меня. И это пра-авильно.

Не найдя что сказать в ответ, Ирина пожала плечами: тогда она даже еще и не подозревала, что «мужики» вздумают взять с собой любимый топорик Белого Избавителя. Теперь она пустила в ход последний аргумент:

— Мы едем всего-то на неделю! Ему через неделю в школу.

Увидев, что Тот медлит с ответом, Славик заволновался, он хотел было броситься в сражение за права рога и секиры в одиночестве, но Климов опередил его.

— Через неделю? — спросил он рассеянно. Ирина с жаром кивнула и открыла рот, чтобы довершить «разгром противника», когда тот заявил с подкупаю-ще наивной улыбкой: — А скажи-ка мне тогда, милая, зачем тебе весь этот мешок? — Саша указал на торчавшую из сумки огромную косметичку. — Такое ощущение, что ты запаслась гримом с тем, чтобы не возвращаться домой, по крайней мере, до осени.

— Это все нужное! А это!.. Это!., - она с презрением указала на громадный «топор». — Черт с вами! Хотите таскать, таскайте! — Ирина, гордо подняв голову, удалилась из комнаты, не забыв бросить походя: — Пошевеливайтесь, а то ночью приедем.

Когда она ушла, Климов и Славик подмигнули друг другу, мол, уже два-ноль. Однако улыбка сошла с лица мальчика, и он, приняв торжественный вид, произнес:

— Она же женщина и не понимает, что такое Рагнарёк, правда?

«Рагнарёк, Рагнарёк, Рагнарёк, — застучало в голове Александра. — Раг-на-рёк — последняя битва. Этот топор и выкован для того, чтобы в час смертельной схватки герой, сражаясь на стороне богов Асгора, победил Локи и злых великанов. Победил и… сам погиб. Однако, уходя, он должен отдать свое оружие тому, кто станет последним викингом, последним волком. Он выйдет в мир, но там ему не достанется места, потому что он никогда не будет жить по законам домашних собак…»

Климов, очнувшись от странного наваждения, посмотрел на мальчика, в глазах которого читалось и восхищение и тревога. Саша, почувствовав дурноту, сел, почти что рухнул на диван.

Делая упор на местоимении, Славик прошептал одними губами:

— Ты победишь.

Слова эти докатились до сознания Климова штормовой волной.

«Ты победишь!»

Зеленый свет залил сознание.

— Эй, дружок, ты как? — Климов увидел озабоченное лицо Ирины и рядом с ним насупленного Славика, котенок на руках последнего тоже непременно желал соучаствовать в процессе, смысла которого не понимал. — Может, не поедем? — спросила подруга, суя в нос Александру ватку с нашатырем. Саша резко отвернул голову. Голос Ирины прозвучал уже спокойнее: — Ты как?

— Я в порядке… Просто… просто наехало что-то, наверное, из-за ранений. Ерунда, не стоит обращать внимания.

О том, чтобы отложить поездку, Климов и слышать не хотел.

— Пирогов желаю бабушкиных, — заявил он.

Кроме того, Александру не хотелось оставаться в

Москве, вчерашняя прогулка в Центр утомила его. Что-то переменилось в нем: раньше столичная суета нравилась ему. В Кашине Климов никогда не бывал, ему представлялся тихий патриархальный городок, где люди не бегут, а ходят, где нищие попрошайничают только возле церкви, то есть там, где искон веку им и положено христарадничать.

«Да там и нищих-то, наверное, раз-два да обчелся, — подумал Саша. — Потому что люди пожилые, вместо того чтобы клянчить на улице мятые, засаленные сотенные и тысячные бумажки, гнут спину на огородах…»

— Черт тебя возьми! — Саша даже подпрыгнул на диване, дурноты как не бывало. — Мы еще думаем, что нам делать, когда кончатся бабки! Ромка Козлов! Вот кто мне нужен!

И правда, Саша даже удивился, как мог он забыть о Проценте.

Уже три года назад, когда Саша навещал его, Роман был преуспевающим бизнесменом средней руки, так что, если не разорили конкуренты или, — 199- чего доброго, не ухлопали деловые партнеры или должники, имелись все основания предполагать, что господин Козлов добился еще больших успехов на ниве предпринимательства. Что Ромку могут убить, не верилось, таких парней не убивают, они сами кого хочешь на тот свет отправят.

Видя, как изменилось настроение друга, Ирина попросила объяснений и, получив их, с сомнением поинтересовалась:

— А он правда такой… м-м-м… такой крутой?

Климов кивнул и сказал, точно «Эврика!» воскликнул:

— А хочешь, я ему прямо сейчас позвоню? У него несложный телефон, я попробую вспомнить…

Саша перебрал несколько комбинаций цифр и, наконец, с уверенностью остановился на одной из них. Телефон не отвечал, Саша повторил набор — безрезультатно.

— Ничего, адресное бюро в Москве, надеюсь, не отменили, — не желал сдаваться Климов. — ФИО знаю, год рождения тоже, найдем Дбцента-Прбцен-та! Так что не горюй, голодать не будешь.

Сборы закончились, и, доложившись тете Нюре, навьюченная скарбом троица отправилась на улицу ловить такси.

Пока взрослые занимались этим не слишком-то приятным делом, Славик, которому непременно надо было вывалить на друга все новости, прощался с Женькой Мекеровым. Задетый Микер-Спикер спросил:

— Это у тебя новый папа?

Славик, не знавший, кем ему считать Климова, задумался, а приятель, неспроста задававший вопрос, заявил:

— И он тоже сбежит от твоих зеленых лучей, вот так!

Расправиться с Микером Славик не успел.

Взрослым удалось отловить такси — желтый «москвич» с шашечками.

Благодаря появлению подобных машин, Москва еще на шаг приблизилась к Нью-Йорку, а говорят,

мол, от Запада только плохое берем! Врут все, с полной ответственностью заявляю — нет! А «Макдональдсы»? А реклама памперсов? А желтые кебы? Чем не американские такси «йэллоу»?! Так-то!

XCVI

«Каков наглец, а? Каков наглец! — Маргарита Осиповна посмотрела на часы. — Скорее, скорее, сейчас придет он! Уехать! — усмехнулась она. — Как же!»

Даже и смертельная угроза (конечно же, надуманная — все происки потаскушки Ирки!) не могла заставить выйти сейчас из дому Маргариту Оси… Олеговну Романовскую. (Звучит, а?! Это вам не банальная Ковалева или — еще хуже — Калачева.)

Дело в том, что еще не старая (всего пятьдесят пять) женщина, сохранившая былую красоту (так считали многие), ожидала прихода гостя, муж и сын в отъезде, как не воспользоваться этим?

До прихода кавалера оставалось не менее получаса, а Маргарита Олеговна была уже готова встретить его. Она стала подумывать, чем бы таким занять себя, чтобы настроиться на лирический лад и полностью отойти от последствий телефонного разговора с неизвестным.

«Ну она у меня получит! — Лицо Маргариты Олеговны исказила злобная гримаса. — Доберусь до тебя, дочурка! Таких, как ты, в колыбели душить надо!»

То ли мадам Романовская вспомнила, что она ревностная христианка (чтобы не отстать от подруг, Маргарита Олеговна посещала церковь), то ли подумала о том, что прилив ярости (как в старину говорили, разлитие желчи) может стать причиной изменения цвета лица, так или иначе она попыталась взять себя в руки, что ей и удалось сделать.

В дверь позвонили.

«Это он!» Сердце женщины тревожно забилось. С томным «Ах, сейчас, сейчас!» Маргарита Олеговна, стараясь не бежать, поспешила к двери. Все-таки предупреждение незнакомца, чьи бы интересы он ни представлял, сыграло определенную роль, и женщина, прежде чем открывать, посмотрела в глазок. На лестничной площадке стоял кто-то… Кто-то? Да кто же еще мог скрываться за огромным букетом роз? Только он, тот, кого так ждала скучающая душа… Такой букет ранней весной! Сколько же он стоит? Да, народные артисты умеют ухаживать! Какой размах! Романовская, признаться, не очень-то рассчитывала на это.

Она распахнула дверь. Человек с букетом отодвинул цветы в сторону, и… Маргарита Олеговна с удивлением обнаружила перед собой молодого мужчину, парня, примерно ровесника сына. Расплывавшееся в улыбке лицо незнакомца лучилось доброжелательностью.

— Здравствуйте, — проговорил он торжественно.

«И голос приятный… Однако кто он? Посыльный? Конечно, а кто же еще! Лицо плебейское и улыбка лакея. Теперь и у нас, как на цивилизованном Западе, слава Богу, нет больше набившего оскомину всеобщего равенства! Разве моего Коленьку можно сравнить вот с этим?» — подумала Маргарита Олеговна, надевая маску госпожи-покровительницы.

— Вы… вы от Андрея Андреевича?

Парень кивнул:

— Да.

— Он задержится? — догадалась женщина. — Что-то срочное? Какие-то неполадки на съемке картины?

— Картины? — не вполне уверенно проговорил посыльный и повторил, но уже без вопросительной интонации: — Картины.

Приняв этот ответ за утвердительный — откуда какому-то мальчику на побегушках быть в курсе дел народного артиста СССР? — Маргарита Олеговна вспомнила, что (она не раз наблюдала это в кино) прислуге положено давать на чай.

— Войдите, — разрешила она.

Прикрывая за собой дверь, рассыльный весьма бесцеремонно защелкнул замок на «собачку» и, бросив цветы под вешалку, как-то уж очень недобро улыбнулся, скорее оскалился.

— Ну, сука! — проговорил он, протягивая к горлу Маргариты Олеговны руку, вернее, как с ужасом заметила женщина, страшный протез с длинными ногтями, этакую клешню робота-терминатора из фильма. — Расскажи мне, где прячется твоя дочка?

XCVII

Бесчисленное множество светофоров и огромное количество «чайников» плюс беспредельщики на фирменных тачках — вот что более всего раздражает водителя-профессионала из провинции в Москве. Богданов имел полное право считаться таковым, столичное движение просто бесило его.

Спеша к дому Калачевой, майор задавался вполне закономерным вопросом:

«Если она привезла Климова к себе домой, то как ей удалось спровадить прежнего сожителя? Тут Валентину вспомнилась статья про зеленого змия, в которой как раз упоминалось 88-е отделение милиции. Рядом с издательством! Вот вам и ответ! Как же я, дурак, не спросил фамилию мальчишки?! Совсем он мне голову заморочил».

Прежде чем уйти, Богданов решил еще раз воспользоваться телефоном.

Лукьянова опять не оказалось на месте. Не застал Богданов даже и старичка Чурганина. К последнему у Валентина не было никаких дел, просто отчего-то захотелось перекинуться с ним словечком. Самым удивительным казалось то, что не отвечал телефон даже в БМВ Процента. Набрав номер на вахте театра, которым заведовал Козлов, Валентин вместо голоса женщины-дежурной услышал хрипловатое ворчание и покашливание заядлого курильщика.

— Нет их никого, — проговорил тот мрачно, ответив на майорское «здравствуйте». — Разбежались кто куда, бабы — те в магазин или к парикмахеру, а другие о похоронах, знать, вместе с Козловым хлопотать или еще куда. Наше дело маленькое, сказали: сиди, Савелич, я и сижу, хотя и не обязан я им. А Роман Георгия с утра и не был, теперь его не скоро найдешь, тут у них… Как какие похороны?! — Словоохотливый Савелич искренне удивился такому неведению. — Так ведь скончался шеф ихий, Шаркунов. Вы разве не слышали? Уж и по телеви… Да ночью, на заказ, говорят, его…

«Шлепнули, прям в «мерседесе» его, так-то! — звучало в мозгу у Валентина, застрявшего на очередном светофоре. — Охрана прошляпила, а я так думаю — подкупили их…»

На соседнем сиденье устроилась Зинаида. Юная подруга Богданова, от которой тот, естественно, попытался отделаться, и слышать не хотела о расставании с любимым. Напрасно наседал на нее майор: «У меня дела, работа!»

— Я не буду мешать, — хлопая длинными ресницами, отвечала девушка. — Ой, Валь, а это тебя на задании? — спросила она, указывая на белый шрам — память об армейской службе.

Ефрейтор Богданов был уже «дедом», а попался, как салага: молодая красивая (хоть и стриженая) зечка приманила, суля ласки и райское блаженство, он и поддался… Еле оклемался потом в госпитале — так порезала стеклом, сучка.

— На задании, на задании, — ответил майор хмуро. — Тебе кто сказал?!

— Так Роман Георгиевич, он хвастался, что друг у него, то есть ты, опер-комитетчик экстра-класса, особо опасного преступника выслеживает. Мы, правда, понять не могли, при чем тут преступники и газетьі, но честно тебе все подбирали, материал.

«Как от нее отвязаться, как?!» — спрашивал себя майор, выруливая наконец из пробки, создавшейся из-за брошенного кем-то у обочины КамАЗа.

Ключ к решению стоявшей перед Богдановым проблемы подала сама же пассажирка.

— Ой, Валя! — воскликнула она, озираясь по сторонам. — Тут мой дом близко. Может, заскочим, я переоденусь, а то все в одном и том же.

— Я опаздываю, — нахмурился майор, но, не дав Зинаиде открыть рот, поспешил согласиться: — Хорошо, показывай дорогу.

— Ой, мы проехали! — воскликнула девушка, когда майор, изрядно попетляв по каким-то переулкам-закоулкам, остановился возле последнего подъезда указанного пассажиркой дома.

— Куда? — стараясь, чтобы его рычание звучало как можно вежливее, спросил Валентин.

— Да вот подъезд, тут два шага, сама дойду, задумалась… — Она томно стрельнула в Богданова глазами. — О том, как мне с тобой хорошо… Я скоро. Оставлю сумочку? — Майор нахмурился. — Хорошо, хорошо, возьму с собой. — Добавив: «Я мигом», Зинаида выпорхнула из машины.

Чтобы не вызвать лишних подозрений (и так уж лажанулся с сумочкой, правда, девушка как будто не поняла его намерений), майор заглушил двигатель. За багажником его «семерки» кто-то вскрикнул. Богданов оглянулся, девушка исчезла. Войти в подъезд так быстро она не могла, вокруг никого не было. Валентин распахнул дверцу.

— Зина? Ты где? — крикнул он. — Что там?

— Здесь, Валечка, — раздалось из-за багажника, — я поскользнулась, тут мокро.

Богданов поднялся было, но в этот момент увидел Зину.

— Все в порядке, — улыбнулась она. — А я боялась, что ногу подвернула. Не уезжай, ладно, — попросила она.

— Нет, нет, — заверил он и, дождавшись, когда подруга скроется за дверью подъезда, вернулся в салон. Дав Зине минуту, майор повернул ключ.

Застрекотал стартер.

— Да что ж ты, зараза?! — заревел Валентин, ударяя по рулевому колесу сжатыми кулаками. — Нарочно, да?! Нарочно?!

«Семерка» нахально издевалась над водителем и никак не желала заводиться. Валентин вышел и поднял капот.

«Свечи, что ли? — мелькнуло в голове у Богданова. — Или карбюратор засорился?.. Засорился? Стоп-стоп-стоп! Ну-ка назад отмотаем! Что это моя обольстительница так просто меня оставила? И упала она уж очень удачно… Ну-ка!.. Ах ты бля! — воскликнул майор, поспешивший на место падения подруги. Из выхлопной трубы «жигулей» торчал ненавидимый им представитель семейства цитрусовых — карликовый апельсин, закуска Зинаиды. — Ах ты, сучка!»

Вырвав плод из выхлопной трубы, Валентин сел за руль и завел двигатель. Первым желанием было уехать, но он передумал — пусть думает, что все в порядке. Вставив апельсин на место, Валентин взял ключ и, сделав вид, что копается в моторе, принялся ждать «шпионку».

«Неужели Ромка? — подумал он с досадой. — Друг, старый армейский друг приставил ко мне шпика? — Нет, об этом даже и думать не хотелось. — А сам-то ты как? — спросил он себя. — Разве Сашка Климов тебе не был таким же корефаном, как и Ромка. А что ты сделал с ним? Подставил. И друг его Лешка Ушаков погиб из-за тебя… Ну нет, я не для себя старался! Для дела! Мехметова в сети загонял. Оборотня ловил… На живца?

Живец! — больно резануло по совести. — А ведь сам Сашка мне тогда сказал, что крокодила на живца ловлю!»

От крокодилов мысли естественным образом перешли к Шарпу. Погруженный в нахлынувшие переживания, Богданов не заметил возвращения подруги.

— Что случилось, Валя? — спросила она.

Майор повернул голову и, всмотревшись в лицо

девушки, подумал, что выглядит она так, словно что-то случилось. В глазах появилось незнакомое выражение, не то строгое, не то очень серьезное, казалось, будто Зинаида приняла важное решение, что она хочет что-то сказать Валентину, но никак не может отважиться.

— Не заводится, — проговорил Валентин.

Зина кивнула и протянула руку. На раскрытой ладони лежал искалеченный апельсин.

XCVIII

Куда направиться дальше? Вопрос для Ильи был прост. Мысль ничего не смыслившего в сыскном деле человека текла, как казалось ему, естественным путем.

«Раз ребенок у этой сучки учится, то школа, скорее всего, не за тридевять земель, а рядом с домом!»

Убитая — мать Ирины — сказала, что живет дочь вблизи Белорусского вокзала, а когда он попытал (у старухи со страху отшибло память) ее немного, вспомнила точнее — рядом с Тишинской площадью, недалеко от Дома кино. Сомнений в том, что Романовская не врет, у него не возникало, мучил он ее скорее для порядка, для развлечения: уж больно приятно было ощущать страх, наполнявший комнату.

Илья потратил на очередную жертву полчаса, задавая ей самые нелепые вопросы, давая понять, что от того, устоят или нет его ответы, будет зависеть продолжительность ее жизни — своеобразная лотерея. Теперь, когда Илья перестал подчиняться Логинову, ему доставляло особое удовольствие мучить беззащитную жертву.

Она так старалась не попасть впросак, что Иванов долго не мог прекратить спектакль и уйти, он с удовольствием курил «Марльборо», найденное на столике в гостиной, где и происходила казнь, нарочно оставлял отпечатки пальцев, гасил в пепельнице длинные окурки, представляя себе, как дотошные криминалисты будут запихивать их в пакетики, отвозить на анализ.

Пусть попробуют взять его! Одолеть Великана в день Рагнарёк!

Прежде чем бросить снятую с руки стальную перчатку на изувеченное тело, Илья с некоторым сожалением посмотрел на "нее. Динамик телевизора (Иванов включил его погромче, чтобы исключить эксцессы, связанные с попытками жертвы позвать на помощь) изрыгал бравурные, жизнеутверждающие звуки, играл симфонический оркестр.

На сей раз это был не вальс. Илья почти ничего не понимал в подобной музыке, но тема казалась знакомой.

«Полет валькирий» Рихарда Вагнера», — объявила ведущая, когда оркестр смолк.

— Спасибо, — поблагодарил Иванов и, выйдя на улицу, направился к станции метро. Машину, оставленную возле оздоровительного комплекса, он решил забрать потом — чтобы ехать за ней сейчас, пришлось бы дать большой крюк.

«Берегитесь все! — едва сдерживаясь, чтобы не закричать, внутренне ликовал Илья, шагая по Брестской улице. — Час расплаты близок, наступает день Рагнарёк!»

Теперь он больше не был слепым орудием в руках недостойных. Логинов, или как бы там ни звали его в действительности, оказался лишь чем-то вроде ракетоносителя, который выполнил задачу и был отброшен как ненужный балласт.

Танец Маккоя завершался, оставалось лишь несколько последних па.

XCIX

— Хочешь, бей меня! — с вызовом проговорила Зина, когда они с Валентином сели в машину и он завел двигатель. — Только выслушай и…

— У меня мало времени, — сердито ответил Богданов.

— И все-таки выслушай меня, ты должен! — Ни в голосе, ни в лице девушки не осталось ни тени кокетства.

— Ну.

— Мне действительно поручили следить за тобой…

— Ромка?!

Зинаида порылась в сумочке и вытащила оттуда черный предмет — рацию «уоки-токи» — и передала его Богданову.

— Да, — кивнула девушка. — Но он… Он не сам, я не знаю, кто-то, по-моему, руководит им…

— Что значит — руководит? — строго спросил майор, вертя в руках рацию. — Шаркунов убит…

Зинаида тем временем продолжала:

— Я не знаю. По-моему, Шаркунов тут ни при чем. Роман Георгиевич сорит деньгами, он крупно задолжал кому-то. Я только предполагаю — слышала как-то обрывки разговора, — возможно, это связано с Андреем Александровичем… Это Крымов, он у Шаркунова заведует службой сыска…

— Он тебе приказывает?!

— Нет, Роман Георгиевич сам, он дал мне рацию, показал, как пользоваться, а я домой заехала — переодеться, да и забыла ее… Ничего я не должна была делать, просто сообщать, как идут твои поиски… Но я… я… еще ничего им не сказала…

Богданов мрачно кивнул:

— И все материалы, которые ты с сестрой для меня подбирала…

Он недоговорил:

«Профессионал?! Ха-ха! Лох! Фраер!»

— Выходи, — коротко бросил майор.

Что ни говори, а Зинаида была девушкой… неожиданной, — зачем она сама отдала Валентину злосчастный апельсин? Видела, что майор обнаружил его? Спросить ее он не успел. Вместо того чтобы уйти, Зина обхватила шею Валентина и громко заплакала.

— Прос-ти меня, Ва-а-алечка, прос-ти… — сквозь слезы бормотала она. — Я ведь ни-и-ичего плохого те-е-ебе не сде-е-ела-ала. Я правда в тебя влюби-би-билась… Не бросай ме-е-еня… Не бро-о-о-сай! Пожа-а-алуйс-та-а-а…

— Иди домой, Зина, — проговорил Богданов как можно тверже.

— Не пойд-ду, — девушка еще крепче вцепилась в Валентина. — Не пойду! Не бро-о-осай ме-еня! Там Ленка, Ле-ле-ленка… вся и-и-изби-и-итая, во-о-о-лосы обго-о-орели…

Тут Богданова словно бы по голове ударили:

«Так ведь ее же сестра поехала с Шаркуновым!»

Валентин принялся успокаивать девушку. Сделав несколько затяжек ленинградского «Пегаса», Зинаида закашлялась и, бросив сигарету на пол, подняла на Валентина заплаканные глаза. Истерика закончилась.

— Рассказывай, — произнес майор, включая двигатель и сдавая назад, чтобы развернуться. — По порядку.

— Хорошо, — кивнула девушка.

С

Игорь Владимирович Важнов — он же Кай Кралькович — сразу же сообразил, что никакие «отводы глаз» и прочие «напускания туману» не помогут: рядом с допрашивавшим его крупным, тяжеловатым сорока — сорокапятилетним подполковником находился невзрачный, лысоватенький типчик в очках, этакий замухрышка. Однако от слабого и ничтожного на вид человечка исходила — кто-кто, а Кай Владиславович чувствовал это — огромная сила. Воля его уступала воле самого Кральковича, но о том, чтобы «прокидывать» в его присутствии обычные номера Кай не мог и думать.

Ребята в штатском знали, с кем имели дело, и подготовились основательно, вплоть до того, что тип в очках присутствовал с ними на задержании Кральковича. Последнему оставалось одно — жидковатое, надо признать, средство — напирать на свое иностранное подданство. Но и туг не повезло.

— Бросьте, Кралькович, — усталым голосом проговорил подполковник Найденов. — Давайте не будем терять времени зря. Как насчет того, чтобы рассказать нам кое о чем?

Сузив ставшие от этого еще более раскосыми глаза, вскинув подбородок, Кай надменно произнес:

— Не понимаю, о чем я могу вам рассказать?

— Можете, Кралькович, и вы сделаете это, если не хотите отправиться в Сибирь валить кедры. Уж что-что, а мест в лагерях строгого режима у нас для убийц, по крайней мере, хватает.

— О чем вы гово… — Кральковичу тон подполковника не понравился, но Найденов, не дав ему закончить вопрос, продолжал:

— Убийство Олеандрова…

— У-бийство?!

— Только не притворяйтесь, что вы ничего не знаете об этом, — предостерегающе поднял ладонь Григорий Александрович. — У нас существует запись переговоров сменного начальника охраны господина Алексея Медынника и самого господина политика. Вот, не угодно ли послушать?

Подполковник вытащил из недр стола простенький портативный кассетник и включил его. Запись оказалась не длинной, но к тому моменту, когда эфэсбэшник нажал на кнопку «стоп», лицо Кральковича изрядно вытянулось.

Кто разбудил спящего? Кто дал Иванову возможность проявить свободную волю? Свободную волю?! Да нет у него никакой воли! Нет и никогда не было! Как у куклы, пешки, управляемого робота! Значит, его ведет кто-то другой, но кто?! Кто смог совершить такое? На земле существовало только два посвященных, обладавших достаточной силой для того, чтобы, находясь в контакте, превратить в послушного раба едва ли не любого человека.

Количество людей, не поддающихся внешнему воздействию, очень невелико. Беда состояла в том, что настоящий «наследник» принадлежал к меньшинству, точнее, был просто непробиваем. Если бы не это, Кай Кралькович мог бы рассчитывать заполучить куда более мощное оружие, чем Иванов. Он, Кай, единственный оставшийся в живых посвященный — старший из правнуков Белого оборотня, Избавителя Маккоя и дочери шамана, сестры старухи Ринэны Туар.

Тем не менее молчание затягивалось, и оно могло быть истолковано не в пользу задержанного.

— Вам будет довольно трудно доказать, что убийство совершено мной, — спокойно проговорил он. — У меня есть средства, я сумею нанять адвоката, который…

— Ну полноте, — перебил его подполковник, — предъявлять обвинение будет прокуратура, а не мы. Они смогут доказать вашу причастность, заметьте, я не говорю, что вы — убийца, но ваша — подчеркиваю — причастность к… хм… повышению уровня смертности населения в различных регионах этой страны. Срок вы получите, да что срок, сидеть в наших СИЗО — одно удовольствие. Не пробовали? Тогда поверьте мне на слово: никакая магия не спасет вас от туберкулеза, потом во сне вы уязвимы, как и все прочие люди, а в обычае преступного элемента сводить счеты с сокамерниками именно когда те спят.

Подполковник поднял лицо на Кральковича, крючковатый нос которого, казалось, еще больше обычного выделялся на белом, точно посыпанном мукой, лице. Тонкие губы Кая скривились в ухмылке.

— И вы надеетесь таким образом запугать меня, господин подполковник? — спросил он с нотками превосходства в голосе.

— Надежды, — задушевно улыбнувшись, ответил Найденов, — юношей питают. — И добавил уже вполне серьезно: — Мы ведь можем не передавать вас прокуратуре, выдадим господина Кральковича или… известного ФБР мистера Кингби Соединенным Штатам, где его, как вам хорошо известно, приговорили к смертной казни за куда менее тяжкие преступления, чем те, которые он совершил у нас… Хотя… почему бы вам не погибнуть, например, при попытке к бегству? Вы ведь Игорь Владимирович Важное, душевнобольной человек. Представьте себе, милиционер, юный сержантик задерживает некоего гражданина по фамилии Важнов… Последний, оказывается… вооружен. Сопротивляется: наводит пистолет на работника милиции, тот, исключительно в целях самозащиты, стреляет и… Надо ли продолжать?

Григорий Александрович посмотрел на собеседника с некоторым сочувствием, как бы говоря: «От-прыгался ты, братец, не твой нынче расклад!»

— Чего вы хотите? — мрачно выдавил Кралькович.

— Могу ли я считать это началом конструктивной беседы?..

Задержанный кивнул.

— Хорошо, — обрадовался подполковник. — Тогда постараемся помочь друг другу.

— Чего вы от меня ожидаете?

— Нас интересует многое, — сообщил Найденов. — Но, — он сделал паузу, заостряя внимание на том, что собирался сказать, — но прежде всего мне хотелось бы услышать, что вам известно о судьбе вашего младшего брата, Милоша?

Казалось, Кралькович впервые с начала допроса выглядел по-настоящему удивленным и взволнованным.

— Милош погиб в авиакатастрофе, — проговорил он. — «Боинг» компании «Эрфранс» упал в горах. — В живых не осталось никого… Имя Милоша было в списке пассажиров…

— Его труп опознали вы? — строго спросил подполковник, заранее знавший ответ.

— Нет. Бывшая жена. Но пока самолет обнаружили и добрались к нему, трупы пассажиров успели изрядно разложиться… Чем вызван ваш вопрос? — В словах Кральковича присутствовала уже явная озабоченность.

Найденов слегка помедлил и, внимательно посмотрев на допрашиваемого, с уверенностью проговорил:

— Думаю, что мы договоримся. Есть веские основания полагать, что Милош жив.

— Что?! — Кай подпрыгнул так, словно бы через его тело пропустили как минимум триста восемьдесят вольт.

— Более того, в настоящее время он находится в Москве, — закончил Григорий Александрович и, посмотрев на старшего Кральковича повнимательней, предложил: — Может, желаете водички?

CI

Валентин не мог не пожалеть о том, что скверно знал Москву. Одно дело — изучать карту, созданную, как принято выражаться, для народа под чутким руководством господ из его же собственного всесильного ведомства так, что сам черт по ней ничего не найдет, другое — пытаться оторваться от слежки в реальных условиях.

«Эх, кабы дома, я бы им устроил! — сокрушался он. — Показал бы, как пасти Вальку Богданова!»

«Watch your ass… Watch your ass, when in fight»[16], -to и дело лезли в голову майору слова Уилфреда Шарпа.

Что имел в виду Шарп, Валентин давно понял. Но то, что американец уже тогда знал про слежку и предупреждал о ней, вызывало законное недоумение.

«Морская пехота, говорите? Во время корейской войны? Как бы не так!»

— Слушай, — спросил он свою притихшую — рада, что не выгнали, — пассажирку напрямик. — А что Шарп? Не он ли всем заправляет?

Девушка чуть-чуть подумала и, не желая больше сердить Богданова, поспешила с ответом.

— Нет. Он… Нет, как он может им руководить? Рома… Роман Георгиевич по-английски… — она красноречиво покачала из стороны в сторону головой. — Нет… А мистер Шарп, тот по-русски даже «здрасте» выучил с трудом.

— То-то и подозрительно, — не сдавался майор. — Он в России уже три месяца, а до сих пор не мог запомнить хотя бы несколько десятков самых необходимых слов, что не помешало бы ему при таком переводчике.

— Ничего странного тут нет, бывают неспособные к языкам люди, у них лингвистический тупизм.

— Угу… Ты машину водить умеешь?

Несмотря на неожиданность вопроса, Зинаида не удивилась.

— Немножко, — сказала она и с некоторым смущением добавила: — У меня на первом курсе парень был, дипломник, у него предки богатые, дачка, тачка и все такое. Он меня учил, говорил, что получается… Ничего, что я при тебе про других парней говорю? Это ведь раньше было, пока я тебя не встретила, а теперь… Теперь никого не будет, правда!

«О Господи! Кто о чем…» — мысленно застонал Валентин, а вслух проговорил как можно тверже:

— Ты должна мне помочь. За нами «хвост». Да не вертись ты, все равно ничего не увидишь. Смотри, видишь вон там впереди дом?

И верно, слева по курсу располагалось находившееся на реконструкции здание, судя по всему, еще довоенной постройки, — подрядчики, исполняя замысел архитектора, сохраняли фасад, все прочее они возводили заново.

Девушка кивнула:

— Вижу.

— Сейчас я сделаю финт ушами, не в буквальном смысле… Я выйду из машины, а ты… ты постарайся вырулить и приезжай к… к Дому кино как можно скорее. Найдешь дорогу?

— Найду, — Зинаида опять кивнула и нахмурила бровки, как ребенок, который заподозрил взрослых в том, что они готовятся обмануть его. — А если… если мы разминемся?

— Тогда… Тогда увидимся вечером у меня… Держись!

По встречной полосе машины катились чуть быстрее, чем по той, по которой ехала «семерка» Козлова, и интервал между ними, хотя и маленький, все-таки существовал. Майор решился: была не была! Он резко повернул руль влево и нажал на педаль газа. Только бы успеть! Только бы проскочить. Создавая угрозу аварии, ведомые Богдановым «жигули» промелькнули буквально в нескольких сантиметрах перед носом тупорылого КамАЗа, благополучно миновали встречную полосу движения и выскочили левыми колесами на тротуар как раз между двумя деревьями.

— Я не выеду отсюда! — в ужасе воскликнула Зинаида.

— Тебя отсюда «выедут»! За счастье почтут.

Покинув салон «семерки», Богданов со спринтерской скоростью помчался в направлении пере-страемого дома.

Двое из троих молодых людей, сидевших в неприметной, с подгнившим кузовом «девятке», слишком поздно поняли, кто так бешено мчится через тротуар; покинув водителя, они, не дав ему никаких указаний, рискуя угодить под встречный автомобиль, устремились вдогонку за «объектом».

Вихрастый молодой человек, этакий Шура Балаганов, «клоун» из цирка на Цветном бульваре, и его спутник, маленький, верткий, сидевший за рулем Анвар Алиханов, отставшие от «девятки» на три корпуса, повели себя иначе.

— Что предпримем? — спросил Анвар.

Напарник, которого родители и вправду нарекли Сашей, а друзья звали Шуриком, носил фамилию Миронов и звание офицера ФСБ, к сыновьям лейтенанта Шмидта себя никогда не причислял и в трамваях не «щипал». Он взял рацию, вызвал по ней некоего четвертого и попросил его устроить шмон серой «девятке» с номерным знаком…

— Ты, Анвар, на тачке давай, — сказал он. — И телку паси, на всякий случай, а я своим ходом, на метро поеду.

— Эх, сейчас бы «жучка» поставить, — мечтательно проговорил Алиханов, и в глазах его сверкнули лукавые искорки. — Интересно, о чем они там болтают.

Миронов покачал головой и возразил:

— Там и так уже два маяка, наш да этих деятелей, а он, может статься, совсем бросил машину, заметив «хвост».

— Нас? — воскликнул Анвар так, словно его оскорбили в лучших чувствах.

— Их. Тоже еще слоны в посудной лавке, — бросил Саша. — Не забывай, он все-таки наш… К тому же у нас с тобой никакого «жучка» и нет. — Открывая дверцу собой, он добавил: — Ладно, держим связь, пока.

Майор, имея пару десятков метров форы плюс жгучее желание избавиться от слежки, обставил преследователей. Молодость проиграла, при этом весьма глупо засветившись.

«Это не наши и… и не менты, — с уверенностью подумал Богданов. — Ромка, сучонок! Ему-то чего надо? Камушек надеется к ручонкам прилепить? Не по нему каравай! Подавится!.. Однако кто же грохнул господина Шаркунова? Конкуренты-наркодельцы? А кто сказал, что господин президент — наркоделец?.. Что еще можно предположить? Да что угодно, допустим, «Исполин» перехватил у кого-нибудь выгодный заказ?.. Жидковато… А если очень выгодный, ну о-о-очень выгодный?.. Возможно. А может?.. Черт, а если просто банковские или там биржевые игры? — Со всей откровенностью и безжалостностью к самому себе Валентин подумал, что в последнем он разбирается еще меньше, чем свинья в апельсинах. Апельсины? Черт бы побрал их! Теперь они сделались майору еще гаже, чем прежде. — Надо выяснить у Лукьянова, хотя… что он знает об «Исполине»? Ну кто-то же занимается ими?!. Мне Вовика придется на полставки взять, что же он, бесплатно должен на меня трудиться?.. А кто сказал, что он трудится на меня?!»

Мысль неприятно поразила его; майор постарался отбросить ее, она, не желая сдаваться, все равно напоминала о себе. В конце-то концов с Лукьяновым они вовсе даже не были такими уж давними приятелями, как с Процентом, а ведь говорят, что старый друг лучше новых двух. Лучше? Ну уж дудки!

Около метро продавали газеты, в глаза бросился жирный заголовок: «Ночь смертей». Валентин купил газету и, на ходу развернув ее, буквально остолбенел.

Богданова толкали озлобленные пешеходы, до сознания его сквозь какую-то пелену доносилось милое сердцу простого совет… русского человека: «Урод!», «Козел!», «Встал тут!», «Заснул, что ли?!»

Уносимый бурным людским потоком на другую сторону улицы, Валентин повторял:

«Ну и дела… Новый Оборотень…»

Со смертью Олеандрова неизвестный злодей-убийца, казалось, отнял у Богданова что-то дорогое. Нет, все-таки маловато общался Валентин с профессором Стародумцевым, не привык он к мысли о безнадежности мщения, не желал подставлять другую щеку, хотел сам, сам наступить на горло господину засранцу нового типа. Некий «аз» воздал за Милентия Григорьевича, за генерала Орехова, за него, майора Богданова.

«Нас мало, но мы еще есть!» — вспомнил Валентин слова, которыми завершалась книга Монтевила, будущего бандита Бладэкса.

— Нас мало! Нас! — Майор ткнул себя пальцем в грудь. — Мало, но мы еще есть!

— Что с вами? — услышал он негромкий участливый голос. — Что-то случилось?

Богданов повернул голову и увидел человечка лет пятидесяти — пятидесяти пяти в светлом плаще, кругленьких очочках и старомодной фетровой шляпе.

— Вам плохо? — спросил старичок.

— Нет, — улыбнулся Валентин. — Мне хорошо.

СII

«Мы не сделали скандала, нам вождя недоставало, настоящих буйных мало, вот и нету вожаков», — совершенно справедливо подметил народный поэт. Но и замечание относительно того, что удавшийся мятеж — революция, а не удавшийся — бунт, также верно.

Один из… бунтовщиков потирал единственной здоровой рукой быстро заплывавший глаз, а второй, лежа на кушетке с запрокинутой головой, прикладывал мокрый носовой платок к переносице, стараясь остановить носовое кровотечение. Из всех троих, видимо, не пострадала только Наталья — дама. Перед ней виновник столь плачевного состояния ее… сокамерников, пожилой, но очень бодрый, невысокий и вместе с тем впечатляюще широкоплечий мужчина с благородным лицом, даже извинился. Уверив ее, что ни в коем случае не толкнул бы даму, если бы не… столь сложные обстоятельства.

Наталья не сердилась на обидчика, хотя, падая, ощутимо ударилась об пол. Извинялся старик как-то по-особенному, во-первых, очень искренне, во-вторых… трудно сказать, возможно, его акцент (судя по всему, французский) придавал учтивым словам дополнительный шарм. В конце концов, Наталья и Кирилл сами виноваты, что послушались не проспавшегося с бодуна Лёньку Бакланова, который, узнав, что по утрам приходит человек (что-то вроде охранника-кормильца) и приносит еду и даже газеты, подговорил товарищей по заключению напасть на него.

«Что мы, втроем со стариком не сладим?! — убеждал он Наталью и Кирилла. — Набросимся разом и вырвемся отсюда!»

Результатом атаки, предпринятой на «француза», стали телесные повреждения: вожаку достался синяк и вывих руки, а его сподвижнику бодрый старичок разбил нос, их сообщницу кормилец, как уже сказано выше, толкнул, правда, справедливости ради отметим, не сам, а посредством Амбросимова, который, отброшенный стариком, и сбил с ног Наталью, честно пытавшуюся помочь мужчинам.

Мятеж провалился.

— Никаких я ваших извинений не приму! — заявила Наталья. — По какому праву нас держат взаперти?

«Француз» приложил руку к груди и со всей искренностью произнес:

— Я только выполняю задание начальства, мадемуазель.

— Какого еще начальства?!

— Фирмы «Хардлайн».

— Что такое?! — проговорил Амбросимов, приподнимаясь на кушетке и немедленно переставая «истекать кровью». — Вы разгромили издательство, а теперь держите нас здесь!

— Руководство намерено покрыть вам убытки в тройном размере, господа, также каждый из вас получит на выбор оплаченный тур практически в любую точку планеты либо денежную компенсацию его стоимости, — заверил «француз». Все слова он произносил правильно. Если бы не акцент и что-то особенное в манере речи, его вообще можно было принять за русского человека. — Куда бы вы пожелали отправиться?

— На Луну! — заявила Наталья.

— Ну да, держи карман шире, — пробурчал Бакланов. — Дождешься от вас. Пригнали каких-то жлобов… Теперь небось прирежете нас…

— Напрасно вы так думаете, — возразил пожилой охранник, ничуть не обидевшись, и, предвосхищая традиционный вопрос: до каких пор это будет продолжаться? — сообщил: — Не хочу опережать события, но есть мнение, что сегодня вам удастся покинуть это… м-м-м… не слишком приятное место. А чтобы у вас не осталось обид лично на меня, — он сделал паузу и, удалившись на несколько секунд, вернулся с бутылкой. — Мартель, — сообщил «француз».

«Какой это, к черту, иностранец? — подумала Наталья. — «Есть мнение» — это вам что?!»

— Сейчас принесу рюмки, — пообещал охранник, но прежде чем выйти на кухню, виновато посмотрел на единственную в компании даму. — К сожалению, мадемуазель, шампанское, которое я принес специально для вас, разбилось.

— Я, — зверски улыбнулась Наталья, — с удовольствием выпью и коньяку.

— Как пожелаете, мадемуазель, — «француз» приложил руку к груди и поклонился.

«Нет, что бы вы там ни говорили, — подумала Наталья, — это не наш. Наши так не кланяются. Во мужик, черт возьми! Просто голова идет кругом!»

CIII

Шагая по знакомой улице, майор не мог не заглянуть во дворик «Форы»: здесь встретил он алкаша Мишу и его африканского приятеля Огюста, отсюда начинался след и здесь же, как хотелось надеяться Валентину, заканчивался… Пора возвращаться домой к жене и детям.

«Вот найду Сашку и… — думал майор, отчего-то уверенный, что скоро встретит Климова. — Вот найду и…» — «И что? — спросил кто-то очень ехидный, уютно обустроившийся в голове Валентина. — Может, на колени падешь и прощения попросишь? А может, спляшешь, а, Валек? Танец Маккоя!..» — «Танец Маккоя? — переспросил угнездившегося в мозгу пересмешника Валентин. «Танец Маккоя… Именно танец Маккоя. Смерть идет по кругу, и он с каждым разом сужается».

Повторив эти слова едва ли не вслух, Богданов остановился и, уставившись на облупленную штукатурку ограды, прочитал: «Голосуйте за…» Фамилия стерлась. Богданову вдруг стало интересно, за кого призывают голосовать. Оказалось, что потрепанный плакатик устарел; составители текста, помещенного на нем, хотели, чтобы в шестую Госдуму попало побольше интеллигентов, а потому призывали избирателей голосовать за гражданина со стершейся фамилией, являвшегося представителем самой гуманной профессии. Ниже следовало довольно двусмысленное утверждение: «Думе нужны врачи!»

«Точно, — согласился майор. — Вернее и не скажешь, а пуще — санитары».

Размышления заняли у майора полминуты, он отвернулся от плаката и двинулся дальше, но, сделав несколько десятков шагов, вынужден был вновь остановиться. В глубине памятного двора стоял казенный «уазик», к которому два угрюмых милиционера вели, держа под руки… чернокожего Огюста.

Тот шел упираясь.

— Я Миша нэ убиват! — обращался он к зрителям — старушкам и детям то на ломаном русском, то на родном языке. — Je suis… J’ai été…[17] Друг… Друг… Ami… Il a été mon frere! Je n’ai pas été assassine Micha![18]

«Уазик» уехал, Богданов подошел к одной из зрительниц, дородной тетке.

— Так что? — ответила она на вопрос Валентина. — А вы Мишу-то знали?.. Всем известно, пил он много, последнее время с негром. У нас тут Нинка живет… — Переминаясь с ноги на ногу, майор выслушал «славословия» в адрес Нинки и дождался все-таки, когда женщина поведала ему: — Он Мишу-то по голове бутылкой и саданул. По пьяному-то делу чего не бывает?

Становилось понятно, что «бывает по пьяному делу» тетка знает не понаслышке.

— Угу. А давно?

— Да с неделю уж считай. — В результате дальнейшего допроса майор выяснил, что Огюст убил собутыльника — хорош mon frère и ami сердечный — в день «торжественного» закрытия «Форы» или на следующий. — …А сегодня и вернулся, наверно, совесть заела, — вещала словоохотливая гражданка. — Тут я, — добавила она с гордостью, — и позвонила. Они и взяли его. Я по телевизёру глядела, как показывали, будто они возвращаются туда, где убивали…

— Ну да, ну да, — кивнул Валентин и пошел дальше.

Наконец-то ему повезло: во дворе дома, где жила Ирина, он увидел двух мальчиков, одного из которых немедленно узнал. Однако не успел Валентин сделать шаг в направлении ребят, как услышал нетерпеливое: «Славик!», «Слава!» и совсем уже нервное: «Славка! Иди же скорей!»

Кричала невысокая женщина, стоявшая рядом с такси. Мальчик перебежал улицу перед самым носом длинного и нудного, как жизнь батарейки «Энерджайзер», рефрижератора.

— Климов! — закричал майор, бросаясь к желтому «москвичу». — Санька! Сашка!

Проклятый рефрижератор тащился ужасно медленно, следом за ним проехала еще одна машина, так что, когда Валентин выбежал на дорогу, автомобиль, увозивший Климова в неизвестном направлении, уже сворачивал за угол.

Не помня себя, Богданов, подобно героям крутых американских боевиков, готовых, преследуя преступника, удирающего в шикарном авто, без одышки пробежать десяток-другой миль, помчался за «москвичом». Уже за поворотом майор понял, что долго не протянет.

«Только бы добежать до Тверской! — стучало в висках у Богданова. — Там поймаю тачку! Только бы не потерять их!»

Славик, ужасно довольный тем, что его везут на машине (жалко, что не до самого Кашина, ну хоть до вокзала, все равно здорово!), крутил головой во все стороны. Оглянувшись уже перед Тверской, которую его мама почему-то называла улицей Горького, он задержал внимание на том, что происходило позади.

— Ma, ма! — не то с удивлением, не то с восторгом воскликнул он, толкая смевшую рядом Иру. — Смотри, дядька бежит! — Ирина, которая собиралась было прочитать сыну нотацию за не слишком приличное поведение в общественном месте, нехотя повернулась и… — А я его знаю! — еще-громче закричал мальчик. — Он приходил к нам, когда тебя не было. Он, наверное, шпион? Все выспрашивал, вынюхивал, такой хитрый… Дядя Саша!

— Ну что, малыш?

— Смотри!.. Эх! Все… — сокрушенно вздохнул Славик.

Как раз в тот момент, когда Александр откликнулся на призыв мальчика, водитель такси выехал на Тверскую и сразу же перестроился во второй ряд.

— Сука!!! — завопил Богданов, выбежав на «брод». Желтый «москвич» почти скрылся из виду. — Да что за невезуха?!

Он начал голосовать, но едва поднял руку, как тут же опустил ее: пистолет чуть не вывалился из-за пояса на асфальт, пришлось поправить его. Не успел Валентин вновь броситься на поиски такси, как сзади заскрипели тормоза. Он резко обернулся.

— Ой, Валечка! Ты так бежал… — Дверца «семерки» распахнулась. — А я у Дома кино стояла… Мне какие-то ребята выехать помогли…

Едва они свернули на Тверскую, как майору пришлось осознать всю глубину своего заблуждения; пускать подругу за руль было просто преступлением. Спасибо водителям окружающих машин, мастерства которых хватало, чтобы увертываться от… пассажей «семерки». Одному Богу известно, каким образом удалось Зинаиде никого не угробить и самой остаться целой и невредимой. Видимо, у институтского дружка оставалось немного времени на обучение своей пассии вождению.

«На первом же светофоре пересяду!» — клялся себе Богданов, когда очередной участник движения, не чуя мчавшейся к нему смерти о четырех колесах, слишком поздно спохватывался. На следующем светофоре? Это здорово, только до него еще надо доехать, не потеряв при этом из виду желтый «москвич».

— В левый ряд! В левый!

«Москвич» свернул на Садовое кольцо.

— Поворотних! Поворотних кто включать будет?! — орал майор, понимая, что делает это напрасно, — Зинаида только больше пугалась и суетилась.

Машина без всякого предупреждения повернула влево.

— Твою мать! Щас же остановят!

По всему видно, мадам Фортуне, в лице постового, понравилась красивая водительша. Пронесло. Пересесть за руль «семерки» Валентину удалось только на Сухаревской площади, когда поток, двигавшийся по Садовому кольцу, вынужден был приостановиться, давая дорогу автомобильному ручью со Сретенки. «Москвич» же успел проскочить на зеленый.

Ждать пришлось целую вечность, но вот, наконец, разрешающий сигнал светофора вспыхнул вновь, Богданов рванул вперед так, что покрышки «жигулей» запели жалобную песню. Однако, как ни гнал он, такси исчезло бесследно.

«Куда они поехали? — задавался майор вопросом. — У мальчика была сумка. Может, на вокзал?»

Желтое такси, скрывавшееся из виду за ехавшим позади панелевозом, перестроилось в крайний левый ряд и свернуло к Курскому вокзалу. Майор повторил маневр в лучших традициях своей подружки.

— Ай! — воскликнула она.

— Все в порядке, малышка, не беспокойся, все как надо.

Все в порядке?

Из остановившегося впереди такси вышла… дама с собачкой — такой противный пудель. Богданов, вообще собак любивший, в тот момент ненавидел данную породу до глубины души.

— Что?! Где?! — завопил майор, тараща глаза, переводя бешеный взгляд с дамы на «москвич», с «москвича» на подругу. — Что такое?!

— Что-то не так, Валечка?

— А-а-а?..

Никто больше из такси не появился. Поравнявшись с машиной, майор убедился, что она пуста. Все рухнуло, но Валентин повел себя на удивление спокойно.

— Значит, три вокзала, — сказал он. — Но вот какой из них? Черт их дери! Это же дотемна проходишь и ни черта никого не найдешь. Так проколоться. Таких «москвичей», наверное, штуки три пока на всю Москву!

Майор посмотрел на Зинаиду, та молчала.

«Сыграем в игру», — решил Валентин и спросил:

— Ты бы куда поехать хотела?

— Прямо сейчас?

— Вообще. Но только у нас, в России.

— В Палангу! — выпалила Зинаида, недолго думая. — Там так- клево, мы с папой и мамой были в восемьдесят восьмом году!..

— Е…лки-палки! Я же сказал, в России!

— Ну, тогда… — Зина вздохнула. — Тогда в Петербург, мы там тоже были еще раньше в восемьдесят седьмом, с классом ездили. Ленка пирожных тухлых объелась…

— Отлично! — оборвал ее Валентин. — Едем на вокзал!

— Вау!!! — Зина захлопала в ладоши. — Прямо сейчас? Классно!

— На вокзал, а не в Ленинград, — уточнил Валентин и, увидев, как радость прямо на глазах сползла с личика девушки, спросил: — А сколько тебе лет тогда было?

— Тринадцать, — ответила она. — Нас с Ленкой в шесть в школу отдали.

— А сейчас тебе сколько? — не желая утруждать себя подсчетами, поинтересовался Валентин.

— Двадцать два… Будет через два месяца…

Дальнейший путь до Комсомольской площади они проделали молча и, что самое отрадное, без приключений. Хоть пять минут прожили спокойно.

Внаглую закатившись между зданиями Ярославского и Ленинградского вокзалов, Богданов заглушил двигатель и строго сказал подруге:

— Сиди тут и жди.

— Мы в Питер не поедем? — с грустью проговорила она в ответ. — Там так клево.

— Потом… — Майор вытащил из бумажника пятидесятитысячную купюру и, протянув ее Зинаиде, сказал: — Тут стоять нельзя, если мент подойдет — скажи, что хозяин ушел, пусть берет штраф и катится отсюда.

— А ты скоро?

Вопрос показался Богданову идиотским, однако он сдержался и ответил спокойно:

— Не от меня зависит.

Прошло полчаса или больше. Валентин, поначалу резво обежавший здание Ленинградского вокзала и прилегающую территорию, отправился на обследование его соседа. Ярославский вокзал, образно говоря, обнулял шансы Богданова на этой стороне площади. Его не покидало ощущение, что, шлюпкой болтаясь в людском море, заглядывая под крыши перронов Ярославского вокзала, тянул он пустышку.

«Так где же? Идти на Казанский? — спросил себя майор. Именно оттуда начиналась дорога в родной город. — Иди, Валя, иди. Бери билет и дуй прямо сейчас нах Остен… Ну уж нет!»

Переходить площадь Богданов не стал.

В надежде, что друг еще не уехал, майор вышел к электричкам. Около перронов стояло несколько поездов, один из которых — битком набитый — отправлялся через пять минут в Тверь.

Богданов двинулся по перрону, заглядывая в окна вагонов. Последние пассажиры бегом спешили занять места, двое из них чуть не сбили майора с ног. Благодаря им он столкнулся лоб в лоб с каким-то долговязым мечтателем, «считателем ворон».

Тот блаженно улыбнулся и пробормотал «извините», но продолжал по инерции напирать на Богданова, видимо считая, что уступить должен последний. Майор, которого придурковатый тип порядком разозлил, не сдавался, и долговязый начал «обтекать» препятствие. И в этот момент Валентин почувствовал, что что-то не так. Привычная тяжесть на животе исчезла. Не мешкая ни секунды, Богданов схватил типа за руки. Тому не хватило буквально доли секунды, чтобы убрать в карман украденный ТТ. Валентин резко рванул вниз запястья «мечтателя», пистолет упал на асфальт перрона. Богданов оттолкнул щипача, но поднять оружие не успел: неведомо откуда взявшийся вертлявый типик буквально, как корова языком, слямзил ТТ.

Сообщник «мечтателя» явно не ожидал от Богданова большой прыти, однако майор, обрушиваясь в прыжке на вора всей массой, с маху придавил последнего к зеленому металлу вагона поезда, стоявшего на противоположной стороне перрона. Сообщник щипача охнул — Богданов весил без малого центнер, — а противник, вероятно, чуть больше половины, хотя тело его, как успел заметить майор, было тренированным, что наводило на размышления. Развивая успех, Богданов взял шею вора на излом. Тот, как профессионал, мгновенно понял, что раунд проигран.

— В каком? — спросил майор.

— В левом внутреннем. В куртке, — пробулькал вор — не слишком-то разговоришься, когда у тебя голова набок, свернута.

— Спасибо. Я спрашиваю про звание!.. Эй ты, длинный, не подходи, шею ему сверну. — «Мечтатель» отошел. — Так в каком ты звании? Я шутить не буду, ну?!

— Лейтенант.

— А тот?.. А, внештатник, значит… Так, внештатник, вали отсюда, бегом! Ну! — по-медвежьи рыкнул майор. — А вам что, дополнительное приглашение нужно?! — заорал Валентин на начавшую собираться компанию зевак. — Вон, суки! А ты, голуба, ручку за пазушку, медленно вынимаем пистолет и бросаем его на землю… Одно резкое движение… Ты меня понимаешь!

Когда любопытные увидели выпавший на асфальт ТТ, большую часть их как ветром сдуло, однако «чета» пьяненьких ханыжек осталась. Мужичок, блаженно улыбаясь и слегка покачиваясь, проговорил:

— Че орать-то?

— А своя пушка где? — спросил майор пойманного лейтенанта.

— Я на задании, — пробурчал он так, словно бы хотел сказать: «Чего выделываешься, знаешь же, что при мне даже удостоверения нет».

— Вовка Лукьянов послал? Можешь не отвечать. — Богданов толкнул «вора». — Вали!

Освобожденный эфэсбэшник, не оглядываясь, быстро направился в направлении головных вагонов электричек.

Валентин поднял ТТ и убрал в обширный внутренний карман куртки.

— Дай стрельнуть, — попросил было мужичок, но майор так зыркнул на парочку любопытных ханыжек, что те мгновенно испарились. Продолжать поиски расхотелось, тем более что тверская электричка вот-вот должна была отправиться — она и так уже задерживалась минуты на три, видимо, для того, чтобы пассажиры ближайших вагонов могли сполна насладиться бесплатным зрелищем.

Казалось, неведомая волна заставила Богданова вздрогнуть. Он резко повернулся. Окно в середине головного вагона открылось, и в него просунулась чья-то голова.

— Богданов?!

— Санька?! — Валентин рванулся к поезду, состав вздохнул, и… двери вагона с шумом захлопнулись. Электричка вздрогнула и медленно двинулась вперед. Богданов вполне успел бы добежать до вагона, уносившего неведомо куда Александра Климова, но тяжелая рука легла майору на плечо.

— Гражданин?

Валентин резко обернулся, встретившись глазами с молодым милиционером, успевшим сделать маленький шажок назад. В руках парня ничего не было, зато слева от него стоял напарник с АКСУ, жерло-форсунка которого смотрело прямо в живот майору.

— Что такое? — спросил Валентин.

— Документы, пожалуйста, — попросил младший лейтенант, судя по возрасту, вчерашний выпускник школы милиции.

— Мне некогда… — Богданов даже не успел спросить Климова, куда он едет, — мимо грохотали последние вагоны электрички.

— Попрошу документы.

— Вот тебе документы, — майор достал из кармана удостоверение и, махнув им перед носом милиционера, хотел было убрать «корочки» в карман. — Посмотрел?

— Одну минуточку, — проговорил страж порядка. — Можно мне взглянуть.

— Ну взгляни, — Богданов протянул милиционеру удостоверение.

Тот какое-то время внимательно разглядывал его, а потом, не возвращая владельцу, спросил:

— Можно мне посмотреть на ваше оружие, товарищ майор?

Надо ли говорить, что подобный вопрос Богданову не понравился.

— Ты, братец, того? — Валентин покрутил пальцем у виска, уже понимая, что ретивый юнец не отстанет, — его специально вызвали, возможно, кто-то из зрителей, а может, и бывшие коллеги, если решили сворачивать слежку и… присекать деятельность. Чью? А его, Богданова. Ну уж шиш вам, друзья!

На счастье Валентина, младший лейтенант решил не вызывать подмогу и геройствовать самостоятельно, совершая тем самым непростительную ошибку. Рукоять укороченного Калашникова сержант-автоматчик держал в левой руке, что существенно упрощало майору задачу.

— Пройдемте, гражда…

Договорить милиционер не успел: Богданов схватил автомат и показавшимся со стороны очень легким, но на деле резким и энергичным движением дернул его на себя. Не ожидавший подобного оборота событий, сержант по инерции шагнул вперед, а майор услужливо подставил ему ножку, благодаря чему вполне крепкий и, несомненно, знакомый с приемами самообороны парень растянулся на асфальте. Младший лейтенант схватился за кобуру, но достать ПМ не успел. Кулак Валентина свалил милиционера с ног. Подхватив выпавшее удостоверение, Богданов бросился бежать.

«Стрелять не будут, — мелькнуло в голове у майора. — Народу много».

Майор выбежал на площадку перед часами. Слева находилась лестница, впереди проход, запруженный торгующими гражданами, чрезвычайно затруднявшими продвижение народа, валом валившего с прибывшей электрички. Увидев пробивавшихся сквозь толпу в его направлении двух парней в камуфляже, Богданов резко свернул на менее людную, а главное, свободную от работников милиции лестницу и помчался вниз, прыгая через ступеньки. Валентин выбрал наиболее короткий и наименее людный путь к автомобилю. Оставалось достигнуть невысокого фигурного забора и бежать вдоль него, все время по прямой.

— Черт тебя дери!., — прохрипел майор.

Едва он спустился, как навстречу ему устремился одинокий страж порядка с дубинкой в руках.

Намереваясь не иначе как зарубить ею смутьяна, точно шашкой, милиционер широко размахнулся и… оказался на земле. Разогнавшийся, как экспресс «Аврора», Богданов сбил работника милиции с ног хоккейным приемом раньше, чем тот успел провести свой сокрушительный удар.

Больше Валентину не мешал никто, он сбавил скорость и перешел с бега на очень быстрый шаг; до машины оставалось каких-нибудь двадцать-тридцать метров, когда майор услышал за спиной грозный окрик. Он обернулся и ничего приятного не увидел: двое ражих молодцов спешили сократить расстояние, отделявшее их от Валентина. Богданов вновь побежал. Преследователи поступили точно так же.

Нет, все-таки и женщины иной раз бывают полезны! Когда майор прыгнул за руль, то понял, что не зря оставил ключи подруге, двигатель уже работал. Богданов врубил заднюю передачу.

И другая женщина, капризуля Фортуна, благорасположение которой сегодня было для майора важнее всего на свете, не отвернулась от него. Ему удалось выехать на площадь, никого не сбив и не столкнувшись ни с одной машиной. Почти удалось… Милиционеры отстали, все оборачивалось удачно, как вдруг… Заскрежетало железо, Валентина откинуло на спинку сиденья, казалось, на него надели огромное — в полный рост — ведро и от всей души стукнули по нему ломом. Зина завизжала с перепугу.

Понять, что произошло, труда не составляло: «семерка» протаранила чей-то джип. Не надо быть пророком, чтобы более или менее точно предположить, что засим последовало. Точнее, последовало бы, если бы за рулем «жигулей» сидел нормальный человек, а не озверевший Валентин Богданов. Он не стал выходить, понимая, что разбираться придется не с водителем джипа, а с преследователями.

— Банзай! — закричал Валентин.

Включив первую и буквально сразу вторую, а через три секунды и третью скорость — не выдала «ладушка», — он на всех парах помчался подальше от площади.

CIV

Школу, где учился Славик, Илья нашел не сразу. Канцеляриям полагалось работать, однако девушек (в одном месте Иванову попалась довольно противная старуха) часто не оказывалось на месте. Поиски немного затянулись, но в итоге все же увенчались успехом, и Илья Сергеевич Иванов, именно так он и представлялся в каждой школе, получил нужный адрес.

Все оказалось очень просто: то, чего не могли добиться профессионалы, легко удалось дилетанту. Слава дилетантам, они просто не знают, что чего-либо нельзя сделать, им никто ничего не говорил об этом.

Илью немного раздражал тот факт, что его, столь популярного человека — портреты страшного убийцы демонстрировались по каналам теленовостей, сплошь и рядом печатались в газетах, — никто не узнает. Но вот наконец… Илья почувствовал на себе взгляд — какой-то прохожий уставился на него.

— Ну чего тебе, мужик?

Человек, в голове которого словно бы щелкал допотопный арифмометр, молча буравил Иванова глазами. Незнакомец принял какое-то решение. Он улыбнулся одними губами, глаза же оставались холодными и даже злобными, в них вспыхивали, грозя прорваться наружу — чего мужчина упорно старался не допустить, — огоньки азарта. И в то же время в глубине души его, как раскаленная магма внутри горы, булькал страх.

— Ты, это… ты… не поможешь мне, парень?

— А чего надо-то? — поинтересовался Илья.

— Да… это… затащить кое-что надо одной бабе, стольник дает, а одному не справиться, хотя делов на пятнадцать минут.

— Далеко?

— Рядом, за углом.

Илья с интересом наблюдал за незнакомцем, намерения которого угадал. От мужика попахивало бормотухой. За углом находилось 88-е отделение милиции, туда-то он и собирался сдать убийцу, полагая, надо думать, что столь активное содействие в поимке матерого преступника стоит… ну хотя бы поллитры.

«Мы же, браток, не в Штатах, куды ж ты, голубь, кошка съест! Так тебе добавить захотелось, а не на что? Все равно спасибо за… признание».

Едва оба поравнялись с крыльцом отделения, где, поглаживая АКСУ, стоял милицейский старшина, как мужичок, схватив Илью за руку, завопил:

— Это преступник! Тот, которого в телевизере показывали! Убийца, скорей сюда, скорей! Он сбежит!

Старшина встрепенулся и перестал гладить автомат.

— Скорей! Милиция! — продолжал голосить мужик. — Ну что стоишь-то?! — одновременно со страхом, недоумением и раздражением завопил самозваный помощник правоохранительных органов, обращаясь к их работнику, не спешившему хватать убийцу и преступника.

Надо признать, что основания для проявления равнодушия у старшины имелись: во-первых, он знал, что убийцы и прочие лица, совершающие тяжкие преступления просто гак под окнами отделений милиции не разгуливают, а вот психов разных, напротив, шляется всюду великое множество. (Внешний вид издававшего истошные крики гражданина как раз и подтверждал предположение милиционера.) Второе — и, наверное, главное — ни один преступник не станет в подобной ситуации просто так стоять и улыбаться. Если он не полный кретин, то постарается смыться. Спутник крикуна никуда не бежал и бежать, по-видимому, не собирался, а лишь глупо улыбался и… слегка покачивался.

«Залили глаза, сволочи, — с неприязнью подумал милиционер. — Совсем обнаглели, гады! Взять бы их да в обезьянник[19] запереть!»

Исполнить таковое намерение старшина не успел, несмотря на то что мужичонка разразился нецензурной бранью уже непосредственно в адрес самого милиционера, его коллег, начальства и даже руководства МВД. Из дверей отделения торопливо вышли несколько работников милиции в касках, бронежилетах и с автоматами в руках. Все они поспешили к «уазику».

— А тебе, Муслимов, особое приглашение нужно? — с казенным раздражением в тоне крикнул один из милиционеров, обращаясь к старшине.

— Да тут, Николай Петрович, вон… — начал было он, но начальник оборвал его:

— Быстро, на Средне-Тишинском какой-то шизик заперся в квартире, жену и детей угрожает убить, садись давай!

«Уазик» уехал. Мужичонка, поняв, что ему не поверили, и осознав, что остался один на один с опасным преступником, с убийцей, кинулся было бежать, но теперь уже Илья схватил его за руку.

Некоторое время ушло на то, чтобы успокоить мужчину, убедив его в том, что он обознался, еще какое-то на то, чтобы отправиться выпивать вдвоем, плюнув на тетку с ее стольником. Поступить подобным образом предложил Илья, сказав, что у него с собой есть, и похлопал себя по животу, где за поясом джинсов якобы находилась бутылка.

Иванов немножко позабавился — у мужичка сделалась такая чудная физиономия, когда в руках у предполагаемого собутыльника вместо бутылки оказался револьвер. Но долго возиться с несостоявшимся помощником органов правопорядка Илья не мог. Истратив на него последний патрон, он отправился в третью и последнюю школу, в которой и получил искомый адрес.

CV

Жаждавшие крови владелец и пассажир побитого джипа едва не нагнали «семерку» возле Банного переулка. Пришлось отделаться от машины и прикинуться добропорядочными пешеходами. Спустя пять минут Богданов и его спутница уже спускались в глубокое чрево станции метро «проспект Мира».

Сделавшись «безлошадным», майор не стал человечнее, инстинкт зверя, пробужденный в нем обстоятельствами, рвался наружу. По счастью, Валентин оказался достаточно умен для того, чтобы осознавать это и не кидаться из крайности в крайность — сначала бить, а потом каяться в содеянном.

«Со мной происходит нечто подобное, что и с Сашкой в прошлом году, — подумал Богданов. — Я, как и он, — зверь, только пока еще в облике человека, зверь, которого загоняют псари. Для кого?.. Для того, для кого идет по следу кровавая ищейка — аз воздающий. — Ему вспомнился труп старика с перегрызенным запястьем правой руки, все еще сжимавшей пистолет, с вырванным зубами хищника горлом.

Оборотень убил всех, но стал жертвой… настоящих оборотней, которых — майор не раз думал об этом — оставил напоследок, как бы для эффектного завершения пьесы — яркого финала. Генерал Орехов, в молодости знавший Оборотня, говорил как-то Валентину, что тот не считал себя исполнителем заданий, он претендовал на большее — звание творца смерти…

История повторялась: неуловимый убийца, исполнявший танец Маккоя, усеивал свой путь трупами, находя удовольствие как в самих убийствах, так и в безнаказанности.

На марш-бросок от станции метро до улицы Красина ушло меньше десяти минут. Зинаида едва поспевала за Валентином и не задавала уже никаких вопросов. Не встретив во дворе ни единой души, майор поднялся на площадку и принялся яростно звонить в квартиру. Как он и ожидал, одна из соседних дверей отворилась и высунувшийся из нее старичок после обмена вопросами посоветовал:

— Они вроде уехали, с вещами выходили, а вы вот что, вы к Нюре сходите.

Последнюю удалось застать дома, женщина оказалась довольно словоохотливой, но, видимо, в связи с убийством, произошедшим по соседству, не в достаточной степени откровенной. Город, в который направилась Калачева с сыном и с «ее новым», тетя Нюра назвала, а на вопрос, не знает ли она адреса бабушки Ирины, спросила:

— А вам на что?

Богданов достал «корочку». Документ произвел на женщину такое впечатление, будто беседа происходила, скажем, в восемьдесят третьем, а не в девяносто шестом году. Тетя Нюра перепугалась так, словно хранила в квартире, по меньшей мере, полтонны марихуаны и ведро героина.

— Щас, щас, — запричитала она, — щас, това… гражданин май… начальник. Адреса не знаю, ей-

Богу, ну к чему мне? А телефончик Ира оставила, щас принесу, а адреса, ну, правда, ну к чему мне? А телефончик… — она вернулась буквально через пол-минуты, — вот телефончик, а адрес мне ни к чему, сами вы посудите!.. А что такого Ирочка-то… А, ну ясно, — затрясла она головой, поймав хмурый взгляд Валентина. — Ясно, нельзя говорить, понятно, понятно.

— Можете не беспокоиться, — заверил тетю Нюру Богданов. — Ничего страшного, просто формальности.

— Да они и не доехали еще, поди…

— Это нам известно, — веско произнес майор. Сделав шаг к лестнице, он помедлил: — И вот что, если будут приходить и спрашивать…

— Позвонить вам?

— Не надо, — обронил майор голосом из самых страшных шпионских фильмов своего детства, звучало это так, точно каждый из звуков, произнесенных им, весил по полпуда.

— А-а-а… — понимающе закивала тетя Нюра.

— Если спросят, скажите — ничего не знаю, уехали, а куда — не сказали, когда вернутся, вы тоже не знаете, все.

— Есть! — ответила женщина.

— Никому ни слова, — напомнил Богданов. — Про меня, естественно, тоже.

— Нема как рыба…

Майор удалился не прощаясь, только Зина бросила на прощание короткое «досв-дань».

Валентин, подумав о том, что напуганная его удостоверением тетя Нюра точно так же расколется, если решительного вида мужчины сунут ей в нос подобную «корочку», решил поспешить.

Выйдя на Тверскую, он стал голосовать. Везти его в Кашин и даже до Твери за сто долларов не соглашался никто, а один парень на «девятке» предложил:

— Ты на Ленинградский езжай, там до Твери автобус ходит, быстро и всего стольник «деревянных».

Появляться на Ленинградском вокзале Валентину по известным причинам не хотелось.

«Следующего, наверное, придется просто выкинуть из машины, — мрачно заключил Богданов. — А если мне кто-нибудь еще что-нибудь посоветует, то и убить!»

Но тут, видимо почувствовав его настроение, вмешалась подруга:

— Давай я поймаю? Хочешь? Кстати, милиционер там, на вокзале, ко мне подходил. Я ему сказала, как ты велел, протянула полтинник, а он сказал, что сам даст мне два, если я ему свой телефончик оставлю. Я ему рабочий записала.

— И дал?.. Чего-чего? Два полтинника?

— Нет, но и штраф не взял, — Зинаида протянула майору купюру.

— Оставь себе.

Понимая, что в таком случае придется тащить девушку с собой, по крайней мере, до Твери, майор, не видя иного выхода вообще попасть туда, вынужден был согласиться.

— Ты к киоску отойди и купи мне «фанты» и шоколадку, самую вкусную, — не терпящим возражения тоном заявила Зина, уверенная в успехе.

И точно, не успел Валентин расплатиться, как услышал звук остановившейся машины. Он обернулся, Зинаида уже садилась в салон иномарки. Богданов спикировал на «пойманный» подругой «полонез», как ястреб на лису, и через секунду, широко улыбаясь, произнес, обращаясь к ошалевшему от счастья водителю:

— Здрассь…

— Ваше задание выполнено, товарищ майор, — раздалось с заднего сиденья.

Машина тронулась.

— На сколько договорились, младший лейтенант? — не оборачиваясь бросил через плечо Валентин.

— На сто.

Богданов извлек из бумажника последний «зеленый» стольник и протянул водителю, чтобы не передумал. Поборов желание взять купюру, владелец «ауди» проговорил:

— Рублями.

Майор протянул ему две пятидесятитысячных банкноты. Косо зыркнув на них, водитель махнул рукой:

— Оставь!

До Твери доехали быстро и в полном молчании.

CVI

После отъезда друга прошло уже два часа, и Женька (Микер-Спикер-Хазбулатов) решил, что самое верное дело — пойти погулять.

«С бабушкой лучше, — подумал мальчик. — Она денег дает, а здесь… Все реклама по телику, как включишь: «Съешь «спикере»!», «Слопай «марс»!», «Бесплатно целый… ломтик!» Попробуй тут «съешь», «скушай» или «слопай» «сникерс», «марс» или «сладкую парочку — твикс! твикс! твикс!», когда у тебя денег в кармане только на бесплатный ломтик. Вот Славка колдует себе над зеленой стекляшкой, и ничего ему не надо!»

Книжка у него интересная, тут ничего не скажешь, но не все в ней понятно. Вот, например, не сказано, почему Эйрик превратился в ястреба, Бьёрн в медведя, Тафюр в волка, а Хьюго Хромой в орла? И что означает фраза в конце — «Нас мало, но мы еще есть!». Что еще за «мы»? Получалось, что Славка нахально причисляет себя к избранным, причем даже и не думает включать в их число Женьку. Вот это уже совсем никуда не годилось! От подобной мысли любой почувствует, что его предали.

«Славка — предатель, — твердо решил Женя, приговор был окончательный и обжалованию, по крайней мере до возвращения друга, не подлежал. — И еще! Никакой его дед или там прадед не бог Один! Мало ли одноглазых на свете?!»

Занятый такими мыслями, Женька, сидевший во дворе на лавочке и разглядывавший мысок нечищеного сапога, не заметил, как рядом с ним сел какой-то дядька.

— Привет, — сказал он и улыбнулся.

Лицо у незнакомца было приятным, где-то Женя видел его, наверное, в кино.

«Может быть, он артист?» — предположил мальчик и ответил:

— Здрасте.

Завязался разговор, незнакомец и правда оказался артистом, он снимался за границей, где сыграл роль в фильме, который назывался «Король-убийца» или «Убийственный король».

— Я не видел, — вздохнул мальчик.

Оказалось, что фильм еще не вышел на экраны, но отрывки из него уже показывали в рекламе по телевизору и киногерой, представившийся Ильей, только что вернулся из Голливуда.

— А где же твоя тачка? — Мальчик с недоверием покосился на просто одетого Илью. — В Голливуде все на шикарных тачках ездят, на «фордах», «поршнях» и «плинтусах», то есть на «плимусах».

Илья весело расхохотался.

— На «порше» и «плимутах», — проговорил он смеясь и, видя, что собеседник надулся, вынул из кармана и протянул ему «марс».

— Мне?

— Ну а кому же еще?

Поблагодарив, Женя, не сдержавшись, принялся за угощение, а артист спросил:

— А что, твои друзья так же говорят?

— М-п-што? — отозвался мальчик с набитым ртом.

— Ну, я хочу сказать, они тоже говорят «поршни» и «плинтусы»?

Женя думал довольно долго, но когда от «марса» остался один только бесплатный ломтик, наконец, изрек:

— Да нет, Славка говорит «плимусы», фу ты, «плимутсы». Мы даже поссорились из-за этого.

— А какой это Славка?

— Калачик, Колобок.

— Калачев, что ли?

— Ну… А ты… вы его знаете?

— Нет. Но ты же сказал — Калачик, вот я и подумал…

— А-а… — мальчик успокоился и даже, похоже, обрадовался тому, что артист не знает его приятеля.

— И часто вы ссоритесь?

— Нет, раза два в неделю, — сообщил Женя и добавил: — У него волшебный зеленый камень, он духов вызывает. Но это все ерунда, никаких духов нет, а камень — простая стекляшка.

— Да что ты говоришь? А он дома?

— Кто?

— Твой приятель.

Илья прекрасно знал, что Слава Калачев с матерью отбыли в неизвестном направлении, об этом сообщила Иванову очень подозрительная тетка, живущая ниже этажом. «В Кашин?» — спросил он. «Нет-нет, не в Кашин, что вы, нет!» Она врала, можно было бы разговорить ее, но Илья решил поступить иначе.

Он знал, как найти дом в Кашине, но нужно было убедиться, что Калачева уехала именно к бабушке, а не просто сменила адрес. Выходя из подъезда, он увидел мальчишку. В кармане еще оставался батончик «марса», ими Илья подкреплял физические силы. Он понял — Локи с присущим ему изяществом дает союзнику пас.

— Не-a… Он уехал.

— В Кашин?

— Да… А вы откуда знаете?

— А я фокусник… Показать фокус? — Илья достал из-за пояса револьвер. — Ну как?

— Кольт-«фрон-ти-ер», — по слогам прочитал Женя. — Класс!

— «Фронтир», — поправил Иванов.

Дав мальчику две-три минуты на забаву с револьвером и пообещав заскочить к нему в гости через денек-другой (когда достану патронов), Илья убрал оружие и, мысленно представив себе маршрут к оздоровительному центру, отправился к метро «Маяковская».

CVII

«Как это мне удалось так нажраться? — недоумевал Роман Георгиевич Козлов. — Прям чудеса! — В огромной четырехкомнатной квартире в престижном Крылатском восьмой зам «Исполина» пребывал в полном одиночестве — жену Жанну и дочек Козлов отправил на время каникул на дачу. — И выпили-то вроде немного…»

Все верно, причины задаваться подобными вопросами у председателя общества «Зеленая лампа» безусловно наличествовали и выпил не больше бутылки. Компанию составляли надоеда Шарп и Крымов, присутствовала также Лена, последнюю, правда, вскоре увез Шаркунов, Зинку… Зинаиду Козлов еще раньше сам отправил к Богданову.

Роман поморщился, не совсем ловко чувствовал он себя — следить за другом нехорошо это, ох как нехорошо. С другой стороны, куда денешься — в долгах как в шелках, кредитор приказал, вот и все. Процент поморщился и подумал о Шаркунове:

«Если бы ты, морда жидовская, не был таким скупердяем! Всего две сотни просил-то! Абала-босс![20]»

Президент «Исполина» не только не дал заместителю взаймы двусти тысяч долларов, но запретил также и остальным замам под страхом отстранения от должности ссужать Козлова деньгами.

Роман чуть не выл от обиды:

«Чужим столько отваливаем, а своим!»

Никто не дал ему денег (боялись, что ищейка Крымов пронюхает), пришлось искать кредитора на стороне. Мысль о Крымове также вызывала неприятные ощущения:

«Чего этот шпик от меня хотел? Никогда приятелями не были… А тут давай, Рома, вмажем…»

Вчера Процент искренне хотел послать водителя встретить Валентина, но так наклюкался, что пришлось Мишане вести шефа домой. Козлов посмотрел на часы и присвистнул:

«Это сколько же я проспал?»

Он не поверил циферблату и принялся загибать пальцы. Восемнадцать часов! Ого-го! Еще чуднее было то, что спал Козлов в одежде, чего страшно не любил, и обычно, если случалось заснуть не раздеваясь, быстро просыпался.

«Надо браться за дела!»

Радиотелефон «Панасоник» валялся на кровати, что называется, под ухом. Получалось, что Роман спал так крепко, что не слышал даже и звонков (чтобы за такое время никто не позвонил, и представить было невозможно). Приходилось смотреть на вещи трезво — кто-то приказал начальнику «маленького гестапо» подсыпать в водку Роману снотворное. Но зачем?!

«Неужели Шаркунов? — со страхом подумал Козлов. — Пронюхал про мои дела с кредитором?»

Процент раскрыл аппарат, тот молчал. Это удивило Романа и насторожило еще больше, чем собственная столь необычная сонливость. Причина молчания телефона объяснялась просто — его выдернули из розетки. Козлов вставил штекер на место и, к громадному облегчению, услышал вожделенный гудок.

— Фу ты… — вздохнул Роман, однако не успел он обрадоваться, как открылась входная дверь.

— Мишаня, — позвал Роман, полагая, что пришел шофер, у которого имелся запасной ключ, на случай, если шеф в результате распития спиртных напитков придет (что случалось не редко) в плачевное состояние. — Ты?

В комнату вошли два, как принято выражаться, решительного вида амбала.

— Вы кто? Что?.. Что тако…

— Собирайся, — проговорили хором «сиротки», но прозвучавшее предложение, как тут же убедился Процент, носило чисто риторический характер.

Романа Георгиевича бесцеремонно подхватили под белыя рученьки и, не обращая внимания на вопли: «Мы так не догова…», «Что происхо…», «Куда вы меня та…», поволокли вон из квартиры, не удосужившись даже запереть дверь. Единственный ответ, которым удостоили Козлова амбалы, звучал просто и доходчиво: «Заткнись, сука!»

CVIII

— Давай, давай, — поторопил подполковник Найденов, смертельно уставший за день. — Рассказывай, прошу тебя, покороче, я от этого мага-кудесника и так уже ошизел.

— Григорий Саныч, — начал старший по званию Лукьянов. — Тут накладка вышла… Валька Богданов — опытный опер, с ним не просто, но такого я от него не ожидал, не в его это духе, он человек расчетливый, предусмотрительный и о-очень не простой.

Найденов кивнул.

— Это точно, — согласился он. — Причем даже о-очень, о-очень не простой. — Скольких он ментов отметелил?

— Троих. Да еще у джипа Борьки Рогова крыло помял, тот теперь, наверное, выясняет, чья машина. Как пить дать на Козлова «наезжать» станет.

— А им не до него… ох не до него сейчас. Что же касается Богданова — молодец, вот такие парни нам и нужны, а то… — подполковник махнул рукой и, так и не закончив фразу, перешел на другое: — Не чисто сработали. Плохо.

— Володь… — Миронов вопросительно посмотрел на капитана.

— Да-да, говори, — кивнул тот.

Однако подполковник опередил Александра:

— Я что-то не вижу главного виновника торжества. Где Алиханов?

— Он продолжает вести «объект», — ответил Миронов.

— Да ну? — Подполковник посмотрел на старшего лейтенанта с удивлением. — Вы же упустили его, или я чего-то не понял?

— Богданов ушел, это верно, машину он бросил, — пояснил Лукьянов. — Но… мы предполагаем… вернее, мы почти уверены, что он отправился в Кашин через Тверь. — Найденов перевел взгляд на говорившего, но выражение глаз его не изменилось, а капитан продолжал: — Туда же отправился немного раньше и предполагаемый владелец изумруда…

— Он взял его с собой? — перебил подполковник.

— В квартире камень не обнаружен… Если бы у нас было больше людей… — начальник ничего не сказал, но смысл сделанного им жеста сомнений не вызывал: «Не волнуйся понапрасну, Вовик, никаких других людей у тебя не будет, только если что-то экстраординарное». — Очевидно, камень у них с собой…

— Так за кем же следит Алиханов, если Богданова вы уже потеряли? — Найденов показал, что явно не принадлежал к числу людей, которых так просто сбить с толку.

— Все верно, — кивнул капитан, — Валентин ушел, но теперь мы знаем, кто за ним следит.

Подполковник не стал скрывать своей радости.

— Наконец-то, — сказал он. — И кто же?

— Капитан Крымов, — твердо сказал Лукьянов. — Они вели Богданова сегодня, но потеряли…

— Он внушает все больше уважения… Ладно, ладно, значит, они не знают, где он?

— Да, но перед тем как мы пришли сюда, Анвар связался со мной, — сообщил Миронов. — Он сказал, что Крымов, несколько парней из его «маленького гестапо», а также восьмой заместитель президента «Исполина», Козлов, погрузились на машины и двинулись в направлении Ленинградского шоссе, а это может означать, что…

— Что и они туда же, — закончил за него Найденов и добавил: — Извини, что перебил.

Когда Григорий Александрович извинялся, это — его ребята знали превосходно — означало: будет дело. Слово вновь взял Лукьянов:

— Все это происходит на фоне того, что тело господина президента перевезли из морга в конференц-зал главного офиса, а они укатили в диаметрально противоположном направлении. Они, вместо того чтобы рыдать над бренными останками шефа, собрались в дальний путь на ночь глядя! Кроме того, на бирже, как мне только что сообщили, происходит настоящий обвал акций «Исполина» и филиалов, ни Крымова, ни Козлова, похоже, нисколько не заботит. Есть предположение, что главным скупщиком акций (через подставных лиц) является «Каролина», парни, работавшие в ней, имели стычку с Богдановым. Сначала он подрался с одними, а потом, если помните, расстрелял «ауди». В свете последних действий этой фирмы становится возможным предположить, что следили они за ним не в связи с мотивами личной мести…

— Так-так-так… — Найденов покачал головой и продемонстрировал, что и у него имеется «кролик в рукаве»: — Как вы думаете, кто сдал нам господина Кральковича?

В шесть часов утра домой подполковнику позвонил неизвестный и сообщил, что персона, совершившая убийство председателя Русской национальной партии, находится там-то и там-то. Одним словом, запросто взял и заложил неуловимого господина Игнифериуса.

— Кто ж его мог сдать, кроме братца родного, Милоша, — пожал плечами Лукьянов.

Мнение, высказанное им, было, что называется, общим. Ясно же, еще римляне говорили: cui profuit? То есть — кому выгодно?

— А вот и нет, — как-то по-мальчишески подмигнув коллегам, заявил подполковник. — Кое-кто другой. Этакий мистер Икс… в тылу врага. — Продолжая испытывать терпение подчиненных, Найденов загадочно улыбался. — Он нам факс прислал, любо-дорого прочесть, но это уже не нашего ума дело — на самом высоком уровне разбираться будут с исполнителями наполеоновских идей господина Шаркунова. Про «эликсир счастья» слышали?.. А про «Joy plus»?.. Нет? Ну так услышите, а сейчас… Внимание…

Подполковник вытащил из верхнего ящика стола папку, которую протянул Лукьянову. Он взял ее и, едва перевернув обложку, уставился на лицо, как бы подмигивавшее ему с фотографии. Миронов, также успевший сунуть нос в документы, вслед за капитаном поднял удивленный взгляд на начальника.

— Ни себе хрена! — воскликнули они хором.

— Вот и я говорю, — согласился Найденов. Он, совсем уже как фокусник, выложил все из того же стола пакетик со связкой ключей. — А это вот сегодня курьер принес от другого адресата… Не стану томить душу, ключики от «мерседеса» господина Шаркунова, отправитель — Илья Сергеевич Иванов.

CIX

Единственная в компании женщина, ободренная галантным обхождением дяди Степы, как она назвала его (французу это понравилось, он широко и искренне улыбнулся), чувствовала себя отлично. Выпив превосходного коньяка, она не стала скрывать симпатий к тюремщику. «Мне за семьдесят, мадемуазель, — сообщил он с грустью. — Увы». Наталья совершенно искренне призналась: «А я думала, что вы еще не на пенсии…»

Старик поблагодарил ее. Галантный француз — которого, как выяснили пленники неведомого «Хардлайна» в процессе совместного распития мартеля (подобные мероприятия, как известно, сближают), звали Этьен д’Ибу, — не соврал.

Дело шло к вечеру, когда железная дверь в узилище отворилась и на пороге появился мужчина, приблизительно ровесник Натальи.

— А вы кто? — спросила женщина, отчего-то огорчившаяся, что не увидела Этьена.

Мужчина не ответил, положив на стол сумку, очень похожую на планшет, которыми пользовались летчики в Отечественную войну, он достал оттуда два маленьких свертка и пластиковую папочку, которую и протянул Наталье.

— Тут паспорт, билет на теплоход, некоторая сумма в долларах США, — прогундосил он, как пономарь. — Берите…

— Южная Америка? — проговорила Наталья и, вытаращив глаза, уставилась на документы, которые вынула из полиэтилена.

— Ну вы же хотели куда подальше? — пояснил мужчина. — Теплоход английский, «Silver Moon» называется.

Даже скромных познаний Наташи в английском хватило, чтобы понять — ее отправляют на… Луну. Вот уж ничего не скажешь, как изволили пожелать, так и…

— А где Этьен, в смысле Степан?

Гость протянул конверты Лёне и Кириллу:

— Тут баксы, а батька что… Он на разборку поехал с друганами, а мне вас поручил, Арсена взял, хоть тот и налажал, а меня…

— Какой батька? — спросили хором и Наталья, и Кирилл с Лёней. Мужчины уставились на пачки долларов, которые извлекли из конвертов. — Кто налажал?

— Ну, мой батька. Он что, не говорил? Ну да, он скрытный… вернее, молчаливый, слова не вытянешь, такой… — промямлил «Дед Мороз». — Ну все, в общем, я пошел, остальные вопросы потом. Они вас найдут… Если живы останутся.

— Ты кто?! — отметая неведомого Арсена, который чего-то там налажал (что именно — узналось не скоро), закричала Наталья, увидев, что мужчина двинулся к выходу.

— Вальдемар, ну, Вовик, по-нашему-то…

— А батя, тьфу, отец твой кто?

— Как — кто? — Вовик даже остановился. — Степан Иваныч, ну, Этьен… Ой, вы Наталья? — Вопрос, мягко говоря, выглядел несколько излишним, — предполагать, что данное имя принадлежит кому-нибудь другому из пленников, не приходилось. Женщина кивнула, а Вальдемар сообщил: — Батька велел сказать, что вам привет, он будет рад, нет, польщен… — слово смутило Вовика, — да, польщен, если вы разрешите ему проводить вас до трапа теплохода.

— Я… Я с удовольствием… — пробормотала Наталья. Она была бы не она, если бы не заявила в свойственной ей манере: — Да, пусть он хоть и до Южной Америки меня провожает… Ой… Ваша мама, наверное…

— У нас мамы нет, — проговорил Вовик просто без какого-либо сожаления. — Она умерла, когда меня рожала… Меня батька потому и не любит… Ладно, я тут наболтал опять лишку… Все, пошел.

Прежде чем кто-либо успел спросить его о чем-то, Вовик исчез.

Дверь он не запер.

СХ

Давно остался за спиной пост у выезда на МКАД. Илья чувствовал себя великолепно, правда, немного смущало то, что номер на «его» машине сменили (он заметил это только потому, что предыдущий знак состоял из четырех цифр, а нынешний из трех), кроме того, в бардачке лежали водительские права на имя Ивана Ильина с фотографией Иванова, техпаспорт и доверенность.

Подобная заботливость ничуть не радовала Илью, получалось, что его все еще ведут. Хотя…

«Они могли проделать это ночью, — подумал Илья. — Пока спал я и… Логинов. Интересно, менты уже, наверное, ищут его, охрана-то ведь его впускала к Олеандрову. — От подобных размышлений Иванов немедленно повеселел. — Да, господину шуту гороховому сейчас очень даже не до меня!»

Такого прилива жизненных сил Илья раньше не чувствовал. Ему было просто хорошо и не до сумасшествия, как в те моменты, когда он помогал людишкам отправляться на тот свет, когда, силясь разорвать динамики, наполняя восторгом и сознание, и душу, всюду царила музыка: «Куин», Штраус, Бенсон или, как в случае с мадам Романовской, Вагнер. Нет, теперь ему просто было хорошо, здорово!

Илья включил приемник. Несмотря на обилие станций на эфэмовеком диапазоне, репертуар поражал однообразием: попса, эстрада, в том числе и отечественная, трудно вообразить себе что-нибудь более убогое, чем подобная жеваная-пережеваная жвачка, «чуин-чуин гам» для сердца и мозгов.

Он настроился на волну «Престиж радио»: тут хотя бы тебя не донимали рекламой никому не нужного дерьма, да и первая же песенка, которой почтила слушателя станция на 101.7 FM, словно бы отвечала собственным мыслям человека в серой «восьмерке» с правами на имя Ивана Ильина.

«Му mama gave me penny to buy some candy, — пела веселым голосом беспечная пожилая (так почему-то думалось) негритянка. — I didn’t buy no candy, but I bought a chewin’ gum»[21]. Из всего нехитрого, как стакан воды, текста Илья понял только то, что, сколько бы и для каких бы целей ни давали героине песенки пенни, никелей и куортеров[22], она неизменно приобретала жвачку.

Самым забавным здесь был даже не текст, а мотив, чрезвычайно сильно напоминавший известную мелодию, сопровождаемую обычно словами: «Была я белошвейкой и шила гладью, потом пошла в театр и стала… актрисой…»

Со старенького джазка «Престиж» «перепрыгнул» на «Пинк Флойд». Что означали эти слова — «final cut»[23]?

Илья задумался: английский в школе давался ему легко, видимо, свою роль играла наследственность — прадед как-никак знал в совершенстве двенадцать языков, да и дед тоже слыл эрудитом; однако самого Илью Иванова (все тот же дед после смерти отца «потерял» вторую часть сложной фамилии Иванов-Никольский) учительница иностранного (как, впрочем, и все другие) называла лентяем и бездельником, и только сверхдоброжелательно настроенный к правнуку профессора человек мог бы оспорить подобное мнение. И все же автор и исполнитель композиции Роджер Уотерс пел так проникновенно, что Илья, как ему казалось, понимал каждое слово и сочетание — «final cut» означало для него последний удар топора, удар, сносящий с плеч голову противника.

Еще в Москве Илья заметил на «хвосте» огромный джип «шевроле» с дополнительными фарами на крыше; такую с другой машиной не спутаешь, да и много ли подобных автомобилей в Москве?

План, составленный Ильей, надлежало осуществить на подъезде к городу Клину, до которого оставалось не более пяти-шести километров: скоро за ним кончалась Московская и начиналась Тверская область.

Он остановился. Минут десять ушло на то, чтобы произвести необходимые манипуляции с «жигулями», завуалировав их под мелкий ремонт, затем выбрать жертву — водителя старенького «москвича». Сердобольный дурень остановился, не подумав о возможных последствиях. Они же оказались для него весьма неожиданными и довольно печальными.

— Сломалось-то что? — спросил водитель «москвича», выходя из машины.

— Да вот видишь, — простецки и даже немного глуповато улыбаясь, проговорил Иванов, — не заводится. — Он подвел мужичка к поднятому капоту, как раз когда сзади вид предполагаемым шпикам перекрыл тягач «сканио», тянувший огромный трейлер. — Черт его знает, стала, и все.

— Ты чего? — Мужик, который деловито протянул руки к какой-то детали, удивленно повернулся, почувствовав, как что-то уперлось ему в бок. Увидев револьвер, мужик, казалось, удивился, но не испугался. — Ты че, парень, спятил?

— Не надо ничего трогать в моторе, здесь все в порядке. Давай-ка сюда ключики от твоей тачки, — улыбаясь одними губами, попросил Илья, — да побыстрее. — Я спешу.

Дуло револьвера перестало упираться в бок мужику и на мгновение окрасилось яркой вспышкой. Грохнул выстрел. Пуля взметнула грязную снегоподобную жижу на обочине шоссе. Водитель «москвича» подпрыгнул как ужаленный.

— Ключи! — бросив взгляд в сторону приближавшегося «сканио», рявкнул Илья. — Следующий выстрел в яйца! — Мы просто поменяемся машинами. Я тебе даю почти новую «восьмерку», а ты мне свой металлолом, потом размахнемся в обратку, я тебя найду.

Мужик трясущимися пальцами вытащил из кармана связку ключей. Он попробовал было отцепить те из них, которые не имели отношения к машине.

— От дома только возьму…

— Не надо! — оборвал его Илья — тягач был уже почти рядом. — В Клину станешь возле горкома, понял?! И жди!

«Черт побери! — подумал Иванов. — Ловко я! В каждом городе есть, вернее, был горком КПСС, и все знают, где находится здание».

— По-о-онял… — проблеял владелец «москвича». -Ты мент?

— Я Иванов, — твердо и не без гордости ответил Илья, напуская на себя торжественно-надменный вид. — Я убил кучу народу, зверски убил, некоторых пытал перед смертью… — Схватив ринувшегося было к водительской дверце мужичка за плечо, Илья объяснил: — Придется с другой стороны, «командирская» снаружи не открывается. Ключ в замке. Быстро, быстро давай! И смотри мне! Я буду сзади… Пошел!

«Восьмерка» стартовала, как раз в тот момент, когда Иванов повернул ключ в замке зажигания, мимо, сотрясая асфальт, протащилась длинная туша огромного фургона.

Развязка наступила через пять минут. Все произошло так, как предполагал Илья или даже лучше: на въезде в город у поста ГАИ владелец старенького «москвича» решился на отчаянный поступок: заметив милиционера с автоматом, он подкатил прямо к нему, открыл левую дверцу и попытался выйти из машины, но путь ему преградила толстая проволока, натянутая вдоль всего дверного проема.

Он не успел понять, для чего владельцу понадобилось уродовать машину (Иванов безжалостно проделал дырки в металле корпуса, чтобы закрепить проволоку), и решить, что же лучше — перелезть через преграду или выбраться тем же путем, которым он и попал в салон «жигулей». Хозяин старенького «москвича» заметил на асфальте какой-то странный предмет, выпавший из «восьмерки», когда открылась дверца.

Ужас пронзил сознание бедняги, теперь он понял, что за странная жесткая и явно неуместная штуковина выпирала из-под сиденья. Выбраться времени не осталось, — граната, которую Илья заботливо устроил в специально подготовленное углубление под чехлом сиденья, освободилась от чеки, вырванной привязанной к дверце веревкой.

Через пятнадцать минут, миновав гаишников, заливавших из огнетушителей «восьмерку» и суетившихся возле раненого товарища — сержанта-автоматчика, — Илья, довольный жизнью, бросил ненужный «москвич» в унылом грязном дворике и на автобусе отправился на железнодорожный вокзал. Спустя полчаса он с удовольствием разглядывал из окна электрички проплывавший за окнами ландшафт.

СХІ

Уже давно минула полночь, когда священник церкви Святого Георгия почувствовал, как усталость длинного дня тяжелым грузом придавила его плечи. Острые локти, опиравшиеся на отполированную временем поверхность некрашеного стола, стали разъезжаться, густая дрема теплым, пропахшим старыми запахами одеялом укрыла Питера Мартинсона.

Видения ада одолевали священника. Сатана старался запугать его. Бородатые люди на ладьях-жуках со множеством весел-лапок, глаза воинов сверкали алчным огнем, драконьи головы на носах драккаров были подобны кобрам, изогнувшим шеи перед броском, готовым вместе с хозяевами кинуться в битву. На ладье-флагмане — высокий молодой воин с широченными плечами, с лицом, скрытым украшенным серебряным ястребом шлемом. Видны были лишь пылавшие зеленым огнем глаза сына Одина, казалось, будто викинг смотрел прямо в душу слуге Слабого Бога.

— Как ты можешь быть слугою слуги и рабом раба? — с удивлением молвил просоленный потом и морем храбрец. Питер Мартинсон знал — это Эйрик, Эйрик Бесстрашный. — Не лучше ли тогда стать диким зверем, пить кровь того, кого удастся поймать, а потом, если не доведется пасть в драке с себе подобными, с приходом немощной старости, без страха и сожаления дожидаться смерти под высокой сосной или древним дубом?

Дьявол задался целью смутить слугу Божьего. Ведь именно так, как советовал язычник Эйрик, он, католический священник, и намеревался поступить.

— Отыди, сатана, не искушай! — закричал Мартинсон, и демоны отступили, шипя и возводя хулу на Господа, который не попустил им вцепиться когтями в сердце овцы своей.

Губы Питера шептали безмолвную благодарственную молитву, не к чему кричать — не Богу нужна благодарность, а людям, Он слышит и видит все, даже то, что так и остается невысказанным живущее только в мыслях и в сердце одного раба Его.

Но сон возвращался, и теперь уже воины с красными крестами на пропыленных плащах мчались, взрывая землю копытами могучих дестриеров. Взлетели вверх под небеса перевернутые кресты мечей, вспыхнула на солнце тусклая сталь, чтобы, обрушившись на неповинных монахов, окраситься кровью слуг Христовых.

Падали головы.

Они катились по жухлой траве, точно стремясь убежать подальше от места страшной потехи баронов. Одна из голов показалась чем-то знакомой Мартинсону, жаль только слишком часто она переворачивалась, никак не удавалось рассмотреть лицо, но вот Питер увидел — да это Джон Альварадес, шериф округа! Невероятно. Питер решил как следует всмотреться, но тонкая кожа и рыхлая плоть покинули долговечную кость; перед Мартинсоном предстал голый, обветренный ветрами и омытый дождями столетий череп. Священник положил его на ладонь и протянул руку.

— Дьявол! — воскликнул Мартинсон. — Дьявол!

Череп в руках Питера щелкнул золотыми зубами, сверкнули глаза-изумруды.

— Добро пожаловать в ад, святой отец, — любезно пригласил приятный голос.

Уронив череп, Мартинсон силился осенить себя крестным знамением, но рука онемела. Смех и изумрудный туман наполнили комнату. В убогое жилище священника вошел высокий, статный молодец в длинной зеленой рубахе, роскошные рыжие волосы густыми локонами ниспадали на плечи, а борода под стать им, огненная, торчала пышными клоками. Он улыбнулся и захохотал, точно увидел не Мартинсона, а неведомую зверюшку.

— Ты такой дурак, святой отец, — проговорил великан. — Мой кузен собирался пригласить тебя к себе, ведь ты решил умереть с оружием в руке, но так как по утверждениям христианских попов Асгора, а значит, и нас, его богов, не существует, то нет и Валгаллы; тогда выходит, что мне больше нечего предложить тебе, один лишь ад. Для тебя мир двухмерный, в нем существует только рай и ад да еще эта штука… пургаториум[24]. Причем довольно странно, так как у англикан, например, его нет, только рай и ад! Удивительно, как они могут не замечать такого… хм… вместительного помещения. Вот какая штука, получается, что дело опять не в Боге, а в людях, пуще того — в попах!

Рыжекудрый покачал головой, а потом умолк, что дало Мартинсону возможность чуть-чуть прийти в себя. Первое, что сделал Питер, — принялся размахивать руками, пытаясь сотворить знамение, но оно никак не получалось, все время выходило нечетное количество прикосновений — либо три, либо пять, то треугольник, то звезда, словно кто-то водил руку священника.

— Господи, Господи Иисусе Христе, за что ты караешь меня?! — стенал Мартинсон под кислые ухмылки рыжего демона.

— И не надоест дурью мучиться, — грустно произнес он, наконец. — Клянусь остротой клыков моего Фенрира, ты недостоин Валгаллы. Прощай, надеюсь больше никогда не встретиться с тобой.

Видение исчезло, но дьявол не отступил, просто принял другое обличье. Теперь перед не желавшим сдаваться священником, бормотавшим слова молитвы, предстал сам Князь Тьмы, сбросивший земные покровы — страшный уродливый рогач, с телом огромного жука, ослиным хвостом и козлиными копытами.

— Я все равно возьму твою душу! — изрекло существо замогильным голосом, казалось, что говорило и не оно, а сам изумрудный туман, клубившийся вокруг. — Я возьму ее, возьму ее, возьму ее…

— Зачем, зачем ты мучаешь меня?! — не в силах больше сопротивляться видению, взмолился священник. — Чего ты хочешь от меня?

Дьявол захохотал, уставясь на Мартинсона единственным глазом, словно буром, сверлившим насквозь святого отца:

— Ты знаешь, ты знаешь, ты знаешь!

Стены, пол и потолок комнаты ходили ходуном. Вся церковь затряслась в дикой пляске. Стена, отгораживавшая храм от пристроя, рухнула, подняв клубы пыли и известки, проникнувшей в легкие Мартинсона, и сотни маленьких чертиков, выпрыгнув из подполья, схватили и поволокли, как муравьи гусеницу, зашедшегося кашлем священника к алтарю. Они бросили его и исчезли так же внезапно, как и появились.

Питер поднял голову и попробовал встать, но, лишь взглянув на фигуру, возвышавшуюся перед ним, остался коленопреклоненным. Человек в долгих белых одеждах, лица которого не было видно, простер узкую руку Над Мартинсоном, и благодать снизошла на измученного служителя Божьего, наполняя свежестью истерзанную в неравной схватке душу.

— Спасибо тебе, Господи, — проговорил священник, опуская глаза, пряча лицо, — слезы текли по его щекам. — Спасибо тебе за то, что спас слабого в вере, недостойного слугу, нерадивого раба твоего!

Иисус — от кого еще могла исходить столь великая сила? — повел себя странно. Он не стал утешать Мартинсона, а спросил:

— Так ты раб мой?

— Да, Господи, все мы рабы твои, — проговорил Питер и, вновь взглянув на Иисуса, похолодел: на Мартинсона, усмехаясь, смотрел не кто иной, как Маккой.

В руках Бладэкса сверкнула секира.

— Ты, глупец, думал, что черти могут привести тебя к Господу? Ха-ха! Как бы не так, подыхай, жалкий сын портовой шлюхи, ты не заслужил ничего! Прими смерть раба! Сдохни на коленях!

Мартинсон закрыл лицо руками, чтобы не видеть, как тяжелое лезвие секиры устремилось к нему. Смех Джеффри Маккоя, вздымавшего к куполу и вновь обрушивавшего на священника, а вместе с ним и на всех овец Господних страшное оружие, покрытое свежей, капавшей на церковный пол кровью, сотрясал своды здания Божьего храма, громовыми раскатами разносился над долиной, сто крат усиливаясь, наполнял собою весь белый свет. До восхода солнца оставалось совсем немного.

CXII

— Что с тобой, Валечка? — Нежные ладошки Зинаиды коснулась рук Богданова. — Приснилось что-то страшное?

— Так… Просто привиделось…

Отделаться от подруги в Твери не удалось, да Валентин и не слишком-то старался достичь этого. Девушка больше не раздражала его, даже скорее успокаивала.

— Похоже, мы приехали, — сообщила Зинаида. — Все выходят…

— Угу… — Граждане, уставшие от трехчасового сидения, стремились поскорее покинуть салон автобуса. — Пойдем.

— Подожди, пусть все выйдут.

— Угу… — вновь проговорил Богданов.

CXIII

Здесь, в трехстах километрах от Москвы, зима, казалось, и не собиралась сдаваться, трудновато верилось, что на дворе конец первого месяца весны. Странное время. Совсем, казалось, недавно в фев-рале-Водолее все выглядело почти так же, а пройдет месяц, и жаркий Овен растопит снег, обогреет землю своим дыханием, раскроет почки деревьев, и зацветет всюду яркая зелень. Но все это впереди, в будущем, до которого надо еще дожить.

Надо. Еще. Дожить.

О неприятностях думать не хотелось.

Всю дорогу Славик, если не спал, донимал мать и Сашу вопросами, а когда те делали вид, что спят, начинал «дрессировать» котенка, заставляя ходить на задних лапках.

Зверек мяукал, больше, конечно, с испугу. Ира немедленно «просыпалась», чем спасала животное от «очеловечивания», так называл эту процедуру мальчик. Когда он высказал это, Климов, усмехнувшись, проговорил: «Тогда уж обожествления. Локи-то — бог все-таки». — «Пусть сначала очеловечится, а уж потом обожествляется», — не согласился Славик. После второй попытки сделать из котенка послушного двуногого Ирина реквизировала Локи, и Славик принялся играть с рогом Маккоя. Для чего последний использовал его, было не вполне понятно.

«Может, Бладэкс хранил в роге порох? Вряд ли, в ту пору уже вовсю пользовались патронами с латунными гильзами… — не раз гадал Климов. Сейчас его вдруг осенило: — Викинги, вот кто! Они пили из таких вот… хм… такой посуды»

Еще в Москве, после обнаружения рога, Славик засунул в него руку и заявил:

— Там что-то лежит.

Убедиться в правоте мальчика взрослые не смогли, даже тонкая рука Ирины и та не пролезала в узкое отверстие, не говоря уж о ладони Климова, ему, грубо говоря, не стоило и соваться. Славику удавалось запихнуть руку достаточно далеко, чтобы дотянуться до предмета, спрятанного в недрах рога. Однако ни вытащить, ни даже определить, что это, он не мог.

— Наверное, та штуковина, которую Локи подарил Сигвальду, — пошутил тогда Климов. — Глаз Одина. Послушайтесь старика Климова, ребята, не открывайте ящик Пандоры.

Славик предпринял несколько тайных и безрезультатных попыток добыть спрятанное в роге. Мальчику хотелось сделать это хотя бы для того, чтобы убедиться — настоящий Глаз Одина у него.

Кусок зеленого стекла был, разумеется продемонстрирован Климову сразу после обнаружения секиры и незамедлительного признания в Александре Того.

Итак, в Кашине весной почти и не пахло…

Город был известен уже во времена нашествия Бату-хана. К началу процесса превращения Залесской Руси в Великую Россию и сопутствовавшей тому отчаянной, почти двухвековой борьбы за верховную власть в ней между сильной и гордой Тверью и хитрой и раболепной Москвой князья кашинские, как правило, близкие родственники «братьев старших» великих князей тверских, не раз активно помогали войскам московлян. Поступали они так не вследствие пламенной любви к дому Калиты, а исключительно в целях достижения собственных выгод и еще больше из желания насолить наследниками Михайлы Святого[25].

Скоро, однако, не стало ни великого княжества Тверского, ни княжества Кашинского, утвердилось царство Московское, потом империя, потом республика…

Тут, уже на памяти наших дедов, Кашину еще раз удалось подгадить Твери: именно на территории его района, в селе Верхняя Троица, осчастливил мир появлением на свет будущий всесоюзный староста и шут красного монарха, царя Иосифа, Михаил Иванович Калинин.

История повторяется и ничему не учит нас. Подобно тому, как рабы татарского царя вырвали сердце из груди Михаила Святого, а Иван Калита отнял у ограбленных и разоренных тверичей их гордость — звонкоголосый колокол в четырнадцатом, Иван Грозный с опричниками перебил лучших людей города в шестнадцатом, так же и в двадцатом веке Тверь (будто все мстила соперница Москва) лишили имени, а на месте гробницы Михаила Святого поставили памятник уроженцу Верхней Троицы…

От подруги дней своих суровых Климов узнал, что главной достопримечательностью современного Кашина является ликероводочный завод, выпускавший множество сортов водки, в том числе знаменитый «Вереск», а больше, как заявила Ирина, ни черта интересного нет, и добавила: «Но летом здорово!»

Климову город понравился сразу; стоило втянуть носом воздух, и становилось ясно — это вам не Москва, здесь есть чем дышать.

— А это что? — спросил он, показав на небольшую церковку, мимо которой провез их «рафик».

— Музей, — просто ответила Ирина. — Кажется, он не работает.

— Как жалко! — воскликнул Славик. — Там так здорово было. Кольчуги, мечи, шлемы! Красота!

Зинаида Николаевна приняла правнука, внучку и ее кавалера поистине с распростертыми объятиями. Невысокая бойкая старушка улыбалась открыто и тепло, присутствовал в ней какой-то уют и особенная надежность, что отличает многих людей начала века.

По временам Климову казалось, что тогда, в приснопамятные дореволюционные времена, не только вещи делались в расчете на долгую и полную труда жизнь, но и люди, не в пример нашему пластиково-картонному поколению, мчащемуся, завязывая на ходу шнурки кроссовок, из столетия двадцатого — века скоростей — в двадцать первый, ожидать от которого чего-нибудь, кроме сверхскоростей, уже просто нелогично.

Пироги, домашняя квашеная капуста, огурцы… Вся эта напрочь забытая Климовым простая русская пища, чистенькие кружевные занавесочки да салфеточки, подушки горой на старинной кровати с железными набалдашниками, на стенах фотографии в рамочках, круглый стол посреди гостиной, где и принимала хозяйка приехавших издалека (триста километров, шутка ли?!) гостей, умиляли. Что бы сказала старушка, узнай, что один из них едва ли не бегом домчался до Чукотки в обличье… волка.

Славик, сидевший словно на иголках, не обратил внимания на разумное напоминание прабабушки о том, что час уж поздний, и, едва попив чаю, убежал. Испросив у Климова разрешения взять с собой рог и секиру, он выскочил из дому, громыхая по ступенькам крыльца любимым топориком Маккоя, поднять который Славику было не легко.

— Зачем топор-то взяли? — пожурила Зинаида Николаевна. — У нас, чай, и свой имеется, даже два, и колун дедов есть. Чудите все, молодежь.

— Да это из-за Славки, — встретив сочувствие, пожаловалась Ирина, когда Саша вышел на двор покурить. — Вцепился в секиру и нипочем оставлять не захотел. Это, бабушка, Сашино, он разрешил, я не стала спорить. Пусть они подружатся, правда?

Зинаида Николаевна кивнула и сказала, имея в виду правнука:

— Димке Ковыреву хвастать побежал. Тот уж заждался, исспрашивался: «Когда Слава приедет? Да почему на Новый год не был?» — Она сделала паузу и продолжала: — А что подружить их хочешь, правильно, парню отец нужен, только вот… Серьезно ли у вас? А то нехорошо — то с одним, то с другим, надо уж определяться, ты не девчонка — мать, и не двадцать тебе. Лёнька-то как тебя отпустил?

Пришлось вкратце рассказать. Бабушка вздохнула:

— Как же так, мальчишку одного бросил?.. А тетя Нюра — добрая душа, жаль, не знаю ее, но по всему видать — хороший человек, раз заботу о ребенке проявила…

Потом речь перешла на собственно персону Климова, который курил уже вторую сигарету и никак не хотел возвращаться в дом — пусть женщины поболтают. На улице было так хорошо, что и уходить не хотелось. Еще когда подъезжали к дому, начался снегопад, вечер выдался тихий, безветренный, такой мирный, и снежинки — большие и влажные — не падали, а опускались, словно бы стояла не весна, а поздняя осень.

Александр наслаждался красотой природы, немного захмелев от «Вереска». Водка, которой потчевала Зинаида Николаевна, стоила доброго слова — куда там спесивому «Кристаллу».

Одним словом, Саша был всем доволен.

Славику хотелось столько рассказать товарищу, и он решил сделать это сразу, обрушивая на Диму целый шквал информации. Ковыреву в честь приезда друга позволили погулять подольше, но запретили уходить дальше калитки. Там как раз располагалась лавочка, на которую мальчишки и уселись.

— А может, тут кусок золота? — фантазировал Дима. — Или… или… алмаз?! — Мальчики не понимали разницы между алмазами и бриллиантами, просто слышали, что это очень дорогие камни, вот и все. — Или микросхема будущего? Как в Шварценеггере? Смотрел «Страшный суд»?

— «Судный день», — поправил Славик. — Смотрел, конечно, давно уже.

— Я тоже, — сказал Дима.

Они на секунду-другую умолкли.

— Не-а… — засомневался Славик. — Микросхема — навряд ли, это штука старая, тогда микросхем не было, тогда вообще компьютеров не было.

Последние слова Славика поразили обоих приятелей. Они с некоторым недоверием уставились друг на друга, всерьез задумавшись о том, как же люди обходились без такой ничем не заменимой вещи, как компьютерные игры. Однако мысль о содержимом рога все же беспокоила больше.

— А может… — не выдержал Дима, — может, давай кончик спилим? — Любопытство душило мальчишек, как бы подзаряжавшихся один от другого. — Ножовкой?

— По металлу?

Ковырев кивнул:

— У меня есть. Принести?

Змей-искуситель по имени Димка бросил на чашу весов сомнений приятеля еще одну гирьку.

— Мы немножко спилим, всунем проволоку и вытолкаем это, как? — спросил он. — А потом мы его приклеим, у деда суперклей есть, все клеит!

— Заметят. Шов останется.

В основном верная идея имела и еще один существенный изъян — если бы в роге оказалась пресловутая микросхема будущего, она бы наверняка пострадала от такого немилосердного обращения. Вместе с тем нельзя было не отдать должного размаху технической мысли будущего Кулибина, но… полет ее продолжался:

— А мы… а мы… на газете пилить будем и все опилки, которые получатся, с клеем смешаем и шов замажем!

Перед столь грандиозным проектом Славик не устоял:

— Тащи ножовку!

Приняв решение, он уже не отступал. Правда, процесс добывания неведомых сокровищ, скрытых в роге, с самого начала пошел, как… перестройка у Горбачева. Одним словом, хотели как лучше, а получилось по Черномырдину.

Пилилось криво, ножовка никак не желала слушаться — то ли снег мешал, то ли виноваты оказались занемевшие на холоде пальцы — все-таки не лето, — а может, свою роль сыграл азарт, подгонявший мальчишек. В общем, шов вышел кривой. О том, чтобы замазать его клеем с опилками, и речи не могло идти, к тому же опилки эти опрокинулись под лавку вместе с газетой, на которой лежали. Но это уже не волновало юных исследователей. Они смело шли до конца.

— Вот ты черт! — в сердцах воскликнул Дима, когда кончик рога, словно живой, спрыгнул в снег и пропал.

— Да оставь ты его! — махнул рукой Славик, решивший уже, что «все равно помирать». — Давай сюда! — Он взял в руки проволоку и принялся проталкивать застрявший в роге предмет, который упорно на поддавался. — Ты держи, а я обеими руками буду.

Однако и эта мера ничего не дала. Наоборот, мальчикам никак не удавалось согласовать движения, оба больше мешали, чем помогали друг другу.

— Ничего не выйдет! — решил, наконец, Ковы-рев. — Так у нас ничего не получится! Давай я один попробую!

— Чушь! У меня не получилось, и у тебя не выйдет! Тащи чего-нибудь потверже, твоя дурацкая проволока гнется.

— Может, отвертку… Да она не пролезет.

— Давай отвертку! Только потоньше и подлиннее.

— Есть такая, во! — Дима раздвинул ладони, расстояние между ними составило не меньше полуметра, можно было вполне предположить, что из мальчика может в будущем получиться не только чудо-механик, но и неплохой рыбак-рассказчик.

Пока Дима бегал в сени за отверткой, Славик попробовал достать содержимое рога, стуча раструбом о лавку. Хотя это и не принесло желаемого результата, но подало мальчику идею. Когда появился приятель с отверткой, Славик поставил рог на лавку и, бросив Диме: «Держи, чтоб не упал! Крепко держи!», запихал ее немного изогнутое жало в отверстие и что было сил надавил на рукоятку.

— Е-е-есть!!! Есть!!! — закричал он.

— Пошло?!

Результаты усилий в комментариях не нуждались. На грубосколоченной лавке лежал необыкновенной красоты камень, сияя неровными зелеными гранями в слабом свете уличного фонаря.

Впрочем, казалось, что не он помогает сказочному изумруду сиять, а, наоборот, чудесный камень сам освещает улицу, делая все вокруг (и фонарь, и огромные снежинки) зеленым.

Славик взял камень и положил его на ладонь, изумруд казался теплым и живым. Мальчики стояли, открыв рты, замерев подобно статуям, не в силах ни пошевелиться, ни издать звука. Чувство, охватившее их, давно уже было названо поэтами восторгом, неизмеримым и неописуемым, а потому ни в измерениях, ни в описании не нуждалось.

Стоявший на крыльце Климов ощутил вдруг какой-то толчок, словно большая и тупая, как сигара, игла кольнула его в сердце. Саша пошатнулся и, не будучи дольше в силах держаться на сделавшихся ватными ногах, сел прямо на заснеженную нижнюю ступеньку. Голова закружилась, липкий комок подкатил к горлу, холодный пот крупными бусинами высыпал на лбу. Все вокруг заливал дрожащий, казавшийся живым зеленый свет. Горизонт осветился, и Александр увидел зеленое солнце, восходившее прямо перед ним.

Земля загудела под копытами коней, загрохотали выстрелы, ржание лошадей слилось с жалобными стонами и торжествующими выкриками людей.

Теряя сознание, Климов рухнул на крыльцо и ударился затылком об округлую, стертую за долгую жизнь ногами верхнюю ступеньку.

CXIV

Страшный кошмар кончился. Мартинсон тяжело поднялся с полу, на который рухнул, не усидев на лавке у стола. Там он заснул, чтобы во сне подвергнуться дьявольским пыткам.

— Нет, антихрист! Нет! Тебе не одолеть меня! — воскликнул священник, вытягивая вперед мелко подрагивавшие руки. — Я знаю, чего ты хочешь, сатана, принявший обличье человеческое, но тебе не победить, сколь бы велико ни было коварство твое и неуемна злоба твоя!

Шел четвертый час утра, скоро восход. Мартинсон понял: сегодня. Он облачился в чистое и встал на молитву.

Маккой остался верен правилу: Санта-Крус громили в полдень, на Кастильо Ансьяно он напал с первыми лучами солнца.

Как иной раз странно бывает. Санта-Крус был довольно крупным городком, а церковь имел деревянную, в Кастильо Ансьяно получилось наоборот — несколько хибарок, развалины старого замка, обитаемые лишь грифами и койотами (маленькая, сложенная из дикого камня крепостица, которая и дала имя селению, ведь «castillo anciano» и означает в переводе с испанского «старый замок»), да старая католическая церковь из побеленного известкой кирпича.

Мартинсон был тут один. Во время служб и особенно по большим церковным праздникам, когда в Кастильо Ансьяно съезжалась масса народу со всей округи, священнику помогали двое местных подростков посмышленее. Питер сам отобрал их из числа детей, которых учил грамоте. Фермеров (в основном испаноязычный народ да ирландцев) это не радовало, и Мартинсон вел с ними настоящую войну, грозя карами небесными, но крестьяне все равно очень неохотно отпускали детей к нему в школу: кому же хочется отрывать от работы лишние руки?..

Теперь при первых выстрелах головорезов Бладэкса все разбежались, те же, кому пришло в голову охранять свое добро с оружием в руках, пали, сраженные пулями парней Кровавого Топора. Разбойников это не задержало — смельчаков оказалось немного. Покончив с ними, бандиты поспешили к церкви, из дверей которой уже вышел готовый к последней схватке священник.

Мартинсон не забыл того, что пришлось испытать ему ночью, и прежде чем уничтожить физическую оболочку зла, он вступил с ним в схватку духовную. Но никакие доводы совести не могли смутить Бладэкса и его шайку. Чем больше распалял себя Мартинсон, тем сильнее забавлял он сидевших в седлах грубых мужчин, привыкших полагаться на крепость собственных рук и быстроту коня.

Возможно, неуспех проповеди, становившийся с каждой минутой все более очевидным, обусловливало и поведение Маккоя, который слушал священника, лишь иногда вставляя едкие и колкие замечания; уши головорезов в седлах куда охотнее воспринимали привычные прибаутки вождя, чем набившие с детства оскомину литании.

Питер понял ошибку, но исправлять- ее было поздно: слово взял Маккой, а выстрелить в него, не дав сказать слова, священнику не позволяла честь.

Хотя бандиты и не всегда понимали слова предводителя, но какая-то волшебная сила, таившаяся в нем, действовала на них завораживающе, им казался доступен смысл его речей. Впрочем, Маккой обращался и не к ним, а к святому отцу. «Врага надо громить в его же норе», — любил говаривать Бладэкс, демагога следовало побеждать на поле демагогии.

— Нет Бога, и дьявола также нет, есть божки, иконки, идолища и… черт с рогами, копытами и хвостом. Там, где вам видится рай и ад, — пустота, так как они находятся здесь, на земле, пожалуй, я даже знаю место, — Бладэкс постучал себя по лбу, — они здесь. Религию выдумали люди, чтобы хоть как-то оттенить собственное ничтожество. Большинство счастливо этим. Но есть такие, кто дает себе труд задумываться, им недостаточно овсянки, которую дают на завтрак. Помнишь, как ты молился перед едой, когда был маленьким. Тогда ты и не думал, что станешь священником. Итак, чтобы получить еду — надо помолиться. Мне это напоминает собаку, танцующую за кусок сахара, ее бог — хозяин, только у диких зверей и птиц нет бога. Я вот, — Маккой усмехнулся, — верю в секиру, а ты надеешься на остроту глаза и быстроту руки, так ведь, старик?

Мартинсон вздрогнул, казалось, Маккой знал о намерениях врага. Если так, что же он are убьет священника? Верит в победу?! Чудовищно и непостижимо! Зло не может победить! Господь не попустит!

Как бы в подтверждение страшных догадок, Бладэкс продолжал:

— Черное, то есть зло, старик, — всегда черное. А белое иной раз так вымажется, что в темную, пасмурную ночь без света-то и не разглядишь…

Всадники захохотали.

— Черная ночь в умах ваших! А свет — слово Божье! — возопил священник. — Опомнитесь! Устрашитесь того, что творите! Отступитесь дьявола, бегите Маккоя!..

— Может, пристрелим его, Джефф? — предложил Пекенья Зорра. — Ребятам он надоел.

— Не суйся, мальчуган! — прикрикнул на Маленькую Лису Карлсон.

Зорра обиженно умолк.

— Мрак в умах ваших!., — надрывался Мартинсон.

— Даже фантазию человека, старик, и ту вы, попы, стараетесь подмять под себя, даже ее… Но она — сон, его нельзя схватить и бросить — в психушку. Сон всегда лучше реальности, особенно тот, которым ты имеешь возможность хотя бы отчасти управлять. Я давно понял, что каждый живет в своем мире, каждый молится своему богу, который сидит у него в башке. Ты лезешь к моим парням с дурацкими проповедями и даже не понимаешь, что половина из них — психи. Заглядывать к ним в мозги я не решусь раньше, чем чья-нибудь меткая пуля не вынесет их вон. С некоторыми попроще, вот, например, Берни Кроуфорд или лучше Хэллоран-джуниор — папашу его прихлопнул один отчаянный смельчак из Гринривера, — у него в мозгу одни бабы да выпивка, ну и конечно, серебряные доллары, хотя иногда он соглашается и на ассигнации. — Бандиты загоготали, а Маккой, немного поморщившись и отогнав огромную жирную муху, уже пробудившуюся и противно жужжавшую над ухом, со вздохом обронил: — Как попы, в самом деле!

Эта негромкая реплика имела куда больший успех, чем все призывы из пятнадцатиминутной речи Мартинсона. Некоторые из всадников едва не свалились с коней. Муха же вновь вернулась к Маккою, и услужливый Элайджа, с глупой улыбкой на угреватом лице юного придурка, принял на себя заботы о назойливом насекомом.

Маккой же, дождавшись, когда смех утихнет, продолжил:

— У него, у Хэллорана, яйца сделаны не из того металла, чтобы в одиночку надрать кому-нибудь задницу, поэтому он и прибился к нам. Когда шериф Альварадес будет вздергивать его на высоком суку, Хэлл попросит у Господа отправить его в ад, так как в раю нет ни одного салуна и ни одной публичной девки, разве что Мария-Магдалина, да и та, кажется, исправилась. Впрочем, вам, отец Мартинсон, это известно куда лучше, чем мне. Вы в шлюхах разбираетесь, знаете их с пеленок. Ведь правда, достаточно вспомнить вашу матушку, ее, как я слышал, почтило вниманием все мужское население Бостона, откуда и вы, если не ошибаюсь, родом?

Этого Мартинсон вынести уже не мог.

Служитель Божий карал зло в гневе, совершая еще больший грех. Рука Питера была тверда. На то, чтобы выхватить револьвер, спрятанный за спиной, у него ушло не более секунды, курок он взвел заранее, оставалось только спустить его.

Раздался выстрел, неожиданный и потому очень громкий. Пуля, выпущенная из «кловерлифа», отправилась за добычей, но нашла не ту, которую выбрал для нее святой отец, — Бог не пожелал истребить зло рукой грешника.

Как раз в тот момент, когда Бладэкс заканчивал оскорбительную для Мартинсона тираду, а последний выхватывал кольт, семнадцатилетний сирота Элайджа Придурковатый решил нанести последний удар дерзкой мухе, донимавшей любимого вожака. Парень так увлекся, что Вельзевулу Маккоя, теснимому лошадью олигофрена, пришлось сделать шажок вправо. Совсем небольшой шаг, которого оказалось достаточно, чтобы серебряная пуля Мартинсона, нацеленная в сердце Кровавого Топора, пробила грудь юноши. Вельзевул отпрянул в сторону, и тело Элайджи, заваливаясь на спину и в бок, сползло с седла, мешком рухнув на утоптанную ногами прихожан почву перед церковью Святого Георгия.

— Не стрелять! — закричал Маккой, увидев, что парни выхватили оружие, нацеливая его на священника. — У него больше нет патронов! Ведь так, святой отец?

Мартинсон молчал, пораженный словами врага, точно громом с небес, а Бладэкс проговорил уже с утвердительной интонацией:

— Вот твой Бог и решил за тебя, старик.

Ни к кому не обращаясь, Маккой бросил:

— Пусть поп не надеется на легкую смерть!

Кровавый Топор сдержал слово: умирал Питер Мартинсон медленно и мучительно. Уже исполнился полдень, когда ценой неимоверных усилий удалось устроить служителя Божьего на верхотуре. Священник, привязанный за ноги к перекладине церковного креста, повис вниз головой на испепеляющем июльском солнце.

Не обошлось и без жертв: двое из парней, которым вожак поручил заботу об отце Мартинсоне, сорвались: один сломал шею сразу, а другой еще долго стонал и, изрыгая ругательства, проклинал Маккоя и остальных. Бладэксу надоело слушать умирающего.

— Угомони его, Зебб, — попросил он Карлсона, который, выхватив револьвер, вышиб мозги бедолаге.

Тут случилось нечто непредвиденное. Зебб уже убрал оружие, но парень по имени Джек Хэллоран, тот самый, которого Маккой считал слабаком, возмутился тем, что сделали с его приятелем.

— Барт был моим другом! — воскликнул он с негодованием.

— А я и не знал, — усмехнулся Маккой. — Раз так, то тебе и хоронить его, Джек.

— Вы совсем охренели! — не унимался Хэллоран, еще больше взбешенный тоном вожака.

— Кто это — вы?

— Да старики! Ты, Джефф, всегда посылаешь в самые опасные места нас, молодых, а стариков бережешь!

С точки зрения двадцатилетнего Хэллорана, даже сорокадвухлетний предводитель казался старым, не говоря уже о Карлсоне, которому было за пятьдесят.

Ситуация грозила развернуться в бунт.

Зебб — барабан его «смитт-и-вессона» почти совсем опустел — озабоченно посмотрел на предводителя. Тот сохранял обычное каменное спокойствие.

— Заткни пасть, ублюдок, — проговорил он негромко, но так, чтобы слышали все те, кто остался внизу.

— Ты не смеешь оскорблять нас, Барт погиб по твоей милости, и Элайджа тоже! — подскакав к Джеку и становясь рядом с ним, крикнул Берни Кроуфорд.

Тут вспомнили и о втором упавшем с купола парне.

— И Арчи, — крикнул кто-то, показывая на нелепо раскинувшийся труп у церковной стены. — Надо было бы просто пришить старого козла, а не разводить с ним беседы!

Как иногда бывает в таких случаях, вся разбойная братия, точно по мановению волшебной палочки, разошлась, поделившись на две неравные группы: число молодых превышало количество тех, кого Джек Хэллоран назвал стариками, чуть ли не втрое. У Карлсона сдали нервы, он просто не мог в такой ситуации стоять и ждать беды с незаряженным револьвером.

Жест его молодые восприняли неправильно: защелкали взводимые курки.

— Тихо, ребята, — твердо сказал Маккой, руки которого оставались пустыми. — Старый поп будет веселиться по дороге в свой рай, если мы перестреляем друг друга. По-моему, все дело во мне и… Хэллоране. Он тяжело переживает смерть отца… — В голосе Бладэкса послышались нотки сочувствия, которые в следующие же секунды сменились ядовитой усмешкой: — И ждет не дождется встречи с ним… в аду. А я не возражаю против того, чтобы отправить его туда. Так что уберите оружие… Все… Кроме старины Джека, а ты, щенок, готовься.

Повинуясь приказу вожака, бандиты убрали револьверы и винтовки. Хэллоран вздрогнул, тревожно озираясь вокруг. Даже Берни Кроуфорд отвел от зачинщика мятежа глаза. — То, что предложил Джеку Маккой, не мог оспорить никто — один на один — честное дело.

Рука Бладэкса, не сводившего глаз с противника, скользнула к секире. Джек поднял револьвер и выстрелил; пуля оторвала Маккою мочку уха; кровь брызнула на пропыленную замшу куртки; второй кусочек свинца сбил с Джеффа шляпу, третий просвистел мимо, четвертый выстрел чуть не стоил жизни Ричардсу, восседавшему на гнедом мерине ближе всех к вожаку.

Пятого выстрела не последовало: боек кольта Джека Хэллорана защелкал впустую, барабан револьвера опустел. Смельчак повернул коня, пригибаясь к гриве, но поздно — тяжелая секира Бладэкса, описав дугу, вонзилась Хэллорану прямо между лопаток.

Три дня пировали головорезы Джеффри Маккоя, справляя кровавую тризну по погибшим. И только тогда, когда вороны устали драться за труп отца Мартинсона на кресте церкви Святого Георгия, бандиты покинули Кастильо Ансьяно, не забыв поджечь все здания в селении, включая и храм, не тронутыми остались только развалины старого замка, давшего имя поселку.

CXV

Сколько продолжалось состояние зачарованности, мальчики не знали: наверное, час, может быть, два или всего пять минут. Мало-помалу зеленое сияние вокруг стало более прозрачным, снежинки, валом валившие из черноты безлунного и беззвездного, затянутого тяжелыми многослойными тучами неба, засыпавшие все вокруг сотнями тысяч легких как пух изумрудиков, вновь обрели реальный цвет. И тогда…

И тогда ребята увидели волка. Огромный серый зверь стоял совсем рядом, не сводя с маленьких человечков налитых кровью глаз. Хищник не двигался.

Первым пришел в себя Дима, который в отличие от приятеля не привык общаться с потусторонними мирами с помощью зеленых стекляшек и магических дьявольских звезд. Славик же, для которого стали обычными самые невероятные вещи, не вполне понимал, существует волк в реальности или просто мнится ему, став частью очередного «кино». Так многое уже сделалось обычным для маленького москвича, в родном городе которого живого волка можно увидеть только в зоопарке. Конечно, и в Кашине подобные явления случались не часто, но бывало, что лесные звери забредали в город.

— Бежим, Славка! Бежим! — закричал Дима, хватая приятеля за рукав куртки. — Это волк! Говорили, пошаливал тут один, вот до чего обнаглел, сюда забрел… Скорее! Щас весна, голодный он…

Калитка находилась рядом, всего в двух-трех метрах возле лавочки, совсем неподалеку валялась забытая в пылу изысканий секира. Поднять ее Славик не мог, а уж о том, чтобы сражаться с волком, и речи быть не могло, но сдаваться он не хотел, а хищник точно ждал решения человека и не двигался с места. Мальчик тоже словно прирос ногами к заснеженному тротуару. Вслед за ним смелость, казалось, возвратилась и к Диме. Он выпустил рукав куртки Славика и не спешил убегать.

Бывало такое, рассказывают люди, что матерые хищники — как о четырех, так, к слову заметить, и о двух ногах — отступали перед мужеством слабых и безоружных людей. Наверное, нечто подобное могло произойти и на тихой улочке патриархального городка российской глубинки. Казалось, зверь почувствовал решимость маленьких человечков и, оценив их мужество, вознамерился поискать другую, более подходящую жертву.

Но… что-то произошло.

Волк понюхал воздух и сверкнул глазами. Шерсть на нем встала дыбом, он оскалил пасть и зарычал. Всю смелость Димы точно ветром сдуло, он опрометью бросился к калитке, из-за которой крикнул товарищу: «Беги!» — и был таков.

Славик повернул голову и понял (других объяснений ему в голову не приходило), что стало причиной изменения поведения зверя, — проваливаясь по самое брюшко в свеженаметенный снег, к хозяину спешил крошечный рыжий котенок, простивший Славику все нелепые попытки «очеловечивания».

— Локи! — воскликнул мальчик. Запихнув изумруд во внутренний карман куртки, он схватил котенка и спрятал его за пазуху. — Не бойся.

Волк зарычал.

Славик гордо поднял голову; желая встретить опасность лицом к лицу, но только открыл рот от изумления. На том месте, где только что стоял готовый к прыжку серый хищник, находился вполне миролюбивого вида мужчина.

— Здравствуй, — проговорил он и, улыбнувшись, спросил: — Ты не рад нашей встрече?

CXVI

Разбойничья фортуна отвернулась от Маккоя. После казни Мартинсона и убийства Хэллорана буквально на следующий же день, как банда Бладэкса покинула объятый пламенем Кастильо Ансьяно, начались неприятности. Берни Кроуфорд и еще до дюжины человек из молодняка тайно бежали. Маккой не велел преследовать их.

Гораздо хуже было то, что пропал также и Пе-кенья Зорра, вероятно, смутьяны увели разведчика с собой или, что наводило на более мрачные размышления, он ушел с ними по собственной воле. Все не радовало Маккоя, он стал угрюм. Теперь даже Зебб Карлсон не всегда знал, что решит вожак. Уныние охватило отчаянных головорезов. «Уходи, Зебб, — сказал однажды ночью Карлсону Джеффри. — Скоро нам крышка». Старый товарищ в лихих делах покачал головой: «Там, где ты, там и я». Маккой как-то странно посмотрел на Карлсона и проговорил: «Я — один, старина, и не собираюсь ни подыхать, ни сдаваться им, — он даже засмеялся как безумный и продолжал: — Древние боги Асгора придут мне на помощь, но ручаться за то, что они собираются предоставить возможность спасти свою задницу еще кому-нибудь, я бы не стал, так что давай-ка деру, дружище, пока не поздно». — «Ты не справишься один с этой собачьей сворой, Джефф, — возразил Карлсон и с горечью добавил: — А потом, куда я пойду, я только и жил-то, что с тобой рядом, старина». Маккой пожал плечами. «Как знаешь, Зебб, я давал тебе шанс, одному из всех, даже Ричардсу не сказал ничего, но если ты так решил… Приготовься к тому, что жить осталось недолго». Ответ товарища удивил даже и ко всему привыкшего вожака. «Я знаю, знал это примерно с десяти лет, с тех пор как умерли родители, — усмехнулся он. — А протянул еще сороковник, только вот зачем?.. Так или иначе, не думаю, что стоит укорачивать остаток собственной жизни мыслями о ее конце, если он и без того близок».

Приятели не ошиблись.

Заканчивалась вторая неделя погони. Бладэкс терял людей и силы, Альварадес не отставал. Они давно покинули пределы округа и вышли за пределы юрисдикции шерифа, даже и граница Калифорнии осталась позади, но Альварадес знал: другого шанса прославиться не будет. Смерть строптивца Мартинсона лишь подкрепляла веру шерифа в собственную правоту: если бы старик послушался, все повернулось бы по-иному.

Узнав, что в банде начался разлад, он не мог заснуть всю ночь, а уж когда к шерифу явился Пекенья Зорра и предложил помощь в поимке Маккоя в обмен на обещание свободы и неприкосновенности, Джон и вовсе чуть не запел от радости. Воодушевленный, он принялся собирать добровольцев.

Преследование затянулось, и многие отстали, но все равно с шерифом шло более трех дюжин сытых и хорошо вооруженных молодцов, у каждого из них имелось по заводному коню, тогда как бандиты, которых осталось уже меньше десятка, уходили на измотанных лошадях, голодали и испытывали нужду в боеприпасах. Селения попадались редко, и Альварадес, искусно лавируя, предупреждал попытки Маккоя поживиться хоть в одном из них, добыв себе коней, пропитание и патроны.

Наконец, все подошло к концу. Преследуемые были деморализованы, обезглавленные трупы двоих и тело еще одного бандита с прострелянной головой, которые попались людям шерифа на дороге, говорили о том, что Маккой уже едва может держать в повиновении жалкие остатки банды. И вот Бладэкса загнали на гору и окружили со всех сторон.

— С ним Скотт Ричардс и Зебб, может, еще кто-то из стариков, шериф, — сказал Пекенья Зорра. — Молодых уже не осталось. Думаю, что тот парень, которому вчера вынесли мозги из кольта, последний из тех, в ком Маккой мог сомневаться.

— Что ты хочешь сказать? — нахмурился Альварадес.

— Только то, что говорю, — отозвался Луис. — Они не сдадутся, не трать время попусту, начинай штурм. А мне… Мне позволь уйти, как договорились.

«Хитрый парень этот Зорра, — подумал Джон. — Никогда не знаешь, что у него на уме. Не зря его так прозвали — настоящая лиса».

Альварадес гадал, что же заставило Луиса предать вожака? Следопыт мог бы просто уйти, куда захотел, но он пришел к нему, к шерифу. Решил отомстить за обиду? Такое объяснение вполне удовлетворяло Джона, пока кто-то не спросил его однажды: «А что ты будешь делать с изумрудом Бладэкса?» Вопрос застиг законника врасплох. Теперь, глядя в острую, хитренькую мордочку Лисы, он вспомнил об этом. Разведчик мог проследить место, в котором вожак хранил камень. Мерзавец задумал собственную игру, и шериф не собирался позволить ему разыграть ее.

— Останешься, пока не возьмем Маккоя, — сказал Альварадес.

— Мы так не договаривались, — тихо возразил Пекенья Зорра. — Ты сказал, что я смогу уйти, если сумею загнать Бладэкса в ловушку. Отсюда ему не выбраться, разве что в пещеры, но там он сдохнет с голоду или его укусит змея, так что Джеффри Маккой у тебя в руках, живой или мертвый.

Выражение Луиса: «если сумею загнать Бладэкса в ловушку» шерифу не понравилось — кто, как не он сам, сделал это? При чем тут какой-то вертлявый сукин сын?

— Хватит болтать, Луис, — грубо оборвал разведчика Альварадес и, позвав помощника, крикнул: — Эй, Фостер, пригляди за парнем.

Фостер Рэй кивнул и недовольно пробурчал под нос:

— Легко тебе говорить «пригляди», а ты попробуй уследить за этим ужом!

— Ладно, Фостер, не вешай нос, — ободрил шериф помрачневшего помощника и поскакал раздавать распоряжения.

Как и предрекал Пекенья Зорра, «старики», оставшиеся с Бладэксом, не сдались, перспектива справедливого суда не прельстила их, шерифа послали куда подальше в самых непочтительных выражениях, что вкупе с приближавшимся заходом солнца заставило Альварадеса пошевеливаться.

Последняя схватка длилась недолго. Бандитам, стрелявшим из укрытий, удалось убить пятерых и ранить восемь человек, но скоро все было кончено. И тут разведчик оказался прав: Карлсон и Ричардс оказались последними, кто остался с предводителем до конца. Трупы двоих писмейкеров, сжимавших в пальцах револьверы с опустевшими барабанами, — вот и все, что удалось найти Альварадесу. Главный виновник кровавого торжества исчез, словно и не существовал никогда. Только гриф, такой огромный, что все его товарищи предпочитали держаться в стороне, кружил над вершиной горы или, вернее, высокого каменистого холма в ожидании поживы.

От присутствия стервятника людям становилось не по себе — грифы всегда знают, где ждет их ужин. Мало верилось, что Маккой сумел проскочить через заслон. Нашли коня Бладэкса с секирой в пристегнутых к седлу ножнах. Винчестер с опустошенным магазином валялся неподалеку. Если Маккою и удалось уйти в пещеры, то приходилось признать: он повредился в рассудке, так как не взял с собой ни воды, ни сухарей — единственного оставшегося провианта.

Тем не менее шериф решил, что часть его отряда, включая и раненых, отправится домой, чтобы похоронить троих убитых (двоим одиноким молодым парням выкопали могилы здесь же у подножия холма), всем прочим надлежало с восходом солнца пуститься на поиски Маккоя в скалистых пещерах. Надо ли говорить, что такая перспектива мало кого радовала. Тем более что сам шериф не собирался ночевать под открытым небом, он надумал заскочить на ранчо Джима Маклоклина, которое не дал разорить Маккою. Хозяин понимал это и был рад встретить дорогого гостя, готового проскакать двадцать миль, чтобы… посмотреть на его племянницу.

— Поостерегся бы ехать, Джон, — проговорил помощник Джаспер Краули, сын сестры матери шерифа. — Солнце садится.

— Когда это парни, в жилах которых течет кровь ирландца Роджера Нили, боялись ночных прогулок, а, кузен Джаспер? — с задором отозвался Альварадес.

Он старался демонстрировать окружающим, что они одержали победу. Банды Бладэкса больше не существует. Надо немного потерпеть — не сегодня-завтра они найдут или умирающего вожака, или его труп в скалистых пещерах. Между тем на душе у шерифа было совсем не радостно, не такой представлялась ему встреча с Маккоем, мерещился Джону честный поединок, бой с Бладэксом один на один. «Посмотрю я, как ты управишься со мной своим мясницким топором», — частенько в мыслях обращался к нему шериф и, похлопывая по рукояти револьвера, представлял, как, выхватив «сиксшутер», влепит врагу пулю прямо между глаз. Теперь же приходилось делать хорошую мину при плохой игре. Да тут еще и Джаспер, чертов завистник!

Упоминание об общем предке, выходце из далекой Ирландии, не вдохновило кузена.

— Эти парни очень храбры, особенно когда они спят и видят, как бы задрать юбку хорошенькой шотландке. Джесси Маклоклин готова раздвинуть ноги при одном только виде бравого шерифа-победителя.

— Заткнись, ублюдок! Не сдохни от зависти, что Джесси выбрала меня!

— Маккой еще не пойман, — огрызнулся Джаспер, задетый за живое: он готов был все отдать за ночку с племянницей Маклоклина.

— Песенка Кровавого Топора спета, — усмехнулся шериф. — Вот его конь и его секира, возможно, Джеффри Маккой еще дышит, но дни… черт, часы его сочтены. Он — покойник. Завтра пустим по его следу этого засранца Лису. Кстати, где он? Фостер?

— Смылся, — буркнул Фостер Рэй.

— Как смылся?!

— Откуда я знаю! — еще больше рассердился Рэй.

Ну что тут скажешь? Говори не говори, Луис удрал, и о том, чтобы ловить еще и его, не могло идти речи ввиду полной бессмысленности подобного предприятия.

Раздосадованный шериф, не найдя поддержки у официальных помощников, оставил за старшего Краули (ну не Рэя же, после того что он устроил с Луисом?!) и, взяв в качестве заводной лошади (хотелось похвастаться перед Джессикой трофеями) Вельзевула Маккоя, едва стемнело, отправился в путь.

Каменистая дорога извилистой лентой пролегала среди холмов и пригорков. Здешний климат отличался большей сухостью, тут гораздо в меньшей степени, чем в родной Калифорнии, чувствовалось дыхание океана; ночью было прохладно, несмотря на то что днем стояла жара.

Время шло к полуночи, до ранчо Маклоклина оставалось не более пяти-семи миль. Особых надежд на то, что завтрашние поиски увенчаются успехом, шериф не возлагал: для этого требовалось раз в десять больше народу. Он понимал, что шансов найти хотя бы тело Бладэкса у него не много. Однако у последнего также не оставалось надежды выбраться из западни, чем-то одним — жизнью или свободой — придется ему пожертвовать.

Однако победа одержана, пусть и не такая чистая, о которой мечтал Джон Альварадес, но… больше никто и никогда не услышит на земле имя Бладэкса.

Думая об этом, шериф оказался между двух поросших скудной растительностью холмов. Козы и овцы неприхотливы, они могут находить пропитание даже и в таких местах.

Воспоминание о мелком скоте пришло на ум Джону только потому, что именно эти животные были гарантией благополучия Джима Маклоклина,

а стало быть, и его племянницы. Так уж получалось, что, о чем бы ни начинал думать Джон, мысли неизменно приводили его к Джесси.

Думая о ней, он вместе с тем не переставал внимательно поглядывать по сторонам. Теперь, когда Маккою крышка, когда в седле его, Вельзевула покачивается он, Джон Альварадес, ему нечего опасаться, однако…

Конь оступился, шерифа качнуло. Громыхнул в ночной тиши выстрел, и пуля просвистела возле уха Джона. В трех-четырех ярдах, на склоне ближайшего холма, шелохнулись кусты, темнота озарилась новой вспышкой.

Шериф спрыгнул с коня и выхватил кольт. Вельзевул поскакал дальше.

Стрелявший, по счастью, не отличался меткостью. Несмотря на расстояние, с которого велся огонь, ни одна из шести путь не задела Альварадеса.

«Маккой? — пронеслось в мозгу у шерифа. — Нет, Бладэкс умел стрелять, а этот… Баба и та не промазала бы с трех ярдов. Так кто же?»

Долго думать Альварадесу не пришлось: неизвестный выбежал из-за кустов и, догнав Вельзевула, попытался вскочить в седло; норовистый конь вздыбился, и человеку пришлось потратить некоторое время, чтобы исполнить свое намерение.

Наглец, решивший похитить у Альварадеса добычу, постарался превратить себя в наихудшую мишень, буквально вжимаясь в тело могучего коня. Несмотря на то что ночь была ясной, шерифу понадобилось три выстрела, чтобы «ссадить» похитителя с Вельзевула, однако сам конь, потеряв седока, умчался куда-то вдаль, и Альварадесу предстояло теперь потратить еще Бог знает сколько времени на то, чтобы поймать животное.

— Мразь! Гнида! Хотел обмануть меня, мексиканская собака! — Шериф выругался и пнул труп Маленькой Лисы. — Какого черта тебе понадобился конь?!

Это действительно было загадкой, так как помощники шерифа не досчитались двух лошадей, которых прихватил проворный Луис, смывшись из-под присмотра Фостера Рэя. Еще раз пнув бездыханное тело, шериф разразился длинным замысловатым ругательством на испанском, адресованном исключительно Фостеру. Если бы не растяпа Рэй, Джон через час мял бы налитые груди Джессики, а теперь… Внимание его привлек предмет, который выронил мертвый Луис, им оказался рог, обнаруженный шерифом в седельной сумке Бладэкса.

«Так, значит, ему нужен был не конь! — сообразил Джон. — Ему понадобилась эта штука. Он хотел убить меня и завладеть ею, но зачем?»

Вдруг шерифа осенило, он вспомнил про изумруд, но… Невдалеке послышалось испуганное ржание. Что испугало коня? Впрочем, скоро Джон узнал причину. Мурашки пробежали у Альварадеса по спине: огромный волчище, уставившийся на него красными глазами. Злоба, исходившая от хищника, завораживала, надо было стрелять, но Джон медлил, что-то мешало ему.

«Ты рано похоронил меня, приятель, — сказат кто-то в мозгу у шерифа. — И напрасно, напрасно ты не дал мне ограбить Маклоклина. Я бы добыл себе и своим товарищам еды, запасся бы водой и патронами, взял свежих лошадей. И тебе не пришлось бы сегодня праздновать победу с толстозадой Джессикой. Впрочем, тебе и так не придется сделать этого, настал последний час, шериф Джон Альварадес. Твой последний час, я буду жить еще долго… очень-очень далеко отсюда. Там обрету я и покой, и упокоение…»

— Кто ты?.. — вырвалось у шерифа, который уж точно не принадлежал к робкому десятку и мгновенно оценил всю дикость своего вопроса — надо же, вести разговоры с волком?!

Однако последний считал иначе, полагая себя вполне подходящим собеседником для человека, застигнутого врасплох в темноте, дававшей ночному охотнику дополнительные преимущества.

«Я тот, кого ты искал. В наших краях люди, часто охотясь за славой и богатством, находят лишь смерть.

Так приготовься же к ней, у тебя есть несколько секунд, чтобы обратиться с молитвой к твоему Богу. Делай это, я великодушен к побежденным».

— Побежденным?! — встрепенулся шериф. — Кого ты называешь побежденным?!

— Тебя! — На сей раз голос прозвучал не в мозгу Альварадеса, а как бы извне и казался похожим на волчий рык.

— Ты забыл про револьвер! — торжествующим голосом закричал Джон, вскидывая оружие.

«Не спасет!» — мысль прозвучала резонансом первого выстрела.

Ещё раз!

Левая рука в мгновение ока взвела курок.

Еще!

— Проклятый Луис! Горите в аду и ты, Пекенья Зорра, и ты, Фостер Рэй, и ты Джеффри Маккой! Будьте все прокля…

Крик шерифа застрял в горле, разрываемом зубами страшного зверя.

И все же шериф Джон Альварадес сделал свое дело. Он стал героем, тела Кровавого Топора так и не нашли, но зато никто никогда не слышал больше в Калифорнии ничего про страшного разбойника Джеффри Маккоя, потомка древнего рода Монт-виллей. Его след нет-нет да и обнаруживался то в Юте, то в Орегоне, то в Айдахо и Вашингтоне, а то и в Канаде, но то были всего лишь сплетни да газетные утки. Нет, ничего не осталось от страшного разбойника, ничего, кроме сказок и небылиц.

CXVII

Чтобы получить возможность позвонить, майор решил отправиться в гостиницу, которая, как сказали местные жители, располагалась недалеко.

— А мы здесь заночуем? — спросила Зинаида.

— Вероятно, придется задержаться, — неопределенно ответил Валентин.

Подобное заявление привело девушку в восторг,

— Вау!!! Как классно!

— Чего тут классного? — хмуро поинтересовался Богданов.

— Просто мы с тобой вдвоем в совершенно чужом городе… — с восторгом продолжала Зина. — Одни, и никто не знает, что мы здесь, никому нет до нас никакого дела.

— Я бы не стал утверждать этого с такой уверенностью.

— Ты думаешь, они следят за нами? — спросила девушка и обернулась. Вокруг не было ни единой души, только окна невысоких старых домов, домиков и домишек светились теплым уютным светом. Что могло произойти в таком городке? — Мы же оторвались от них, так?

— Не уверен…

— Все равно здорово, — сказала Зинаида после некоторой паузы. — Так с наворота взять и куда-то помчаться, класс! — Следующий вопрос был продиктован чисто женской логикой: — А ты с женой так отрывался?.. Ну, когда вы были молодые?.. Ой, нет, ты и сейчас не старый, только, ну, вы ведь с ней давно вместе, уже надоели друг другу, а когда вы только познакомились, бывало у вас так?

Богданов, вместо того чтобы пресечь подобные разговоры на корню, задумался и не вполне уверенно произнес:

— Не помню, вроде нет.

Ему бы еще следовало добавить, что тогда он был серьезным молодым человеком, хотел многого добиться, как сейчас говорят, сделать карьеру, — тогда делать карьеру считалось чем-то предосудительным, зато сколько угодно можно было добиваться всего самому. Работа поощрялась больше морально, деньги получались, а не зарабатывались, зарабатывались же авторитет, доверие, доброе имя, а те, кто хотел вкалывать до седьмого пота, но и жить… по труду, назывались рвачами. Как объяснить этой девчонке, что он, майор Богданов, родился и вырос в другой стране, на другой планете, в другой галактике?

— А ты ее любишь? — спросила девушка и после достаточно глупо прозвучавшего встречного вопроса пояснила: — Что значит кого?! Жену!..

— М-м-м…

— Не любишь! — обрадовалась Зинаида. — Значит, у меня есть шанс!

— Че-го?!

— А дуры девки, которые скрывают от мужика, что хотят за него замуж, — выпалила подруга. — Дуры! Я вот прямо говорю, что хочу, чтобы ты на мне женился! Попробуй сказать, что я тебе не нравлюсь?!

— Я вдвое тебя старше, — начал он.

— Не вдвое.

— У меня дети, младшему двенадцать, старшей четырнадцать! Их-то я точно люблю.

— И я буду любить! — пообещала Зинаида. — У тебя мальчик и девочка?

— Да… Сынудвена…

— Отлично, мы с Ленкой всегда мечтали, чтобы у нас был братик…

— Ты!.. Ты!.. — Шрам на побагровевшей шее майора белел точно укутанная снегом ветка, которых вокруг было множество. — Перестань молоть чушь! Замолчи!

— Хорошо, — согласилась девушка, — тем более что мы, кажется, пришли. Вон то здание впереди, оно похоже на гостиницу.

Дежурная встретила Богданова и его спутницу весьма любезно. Размахивать удостоверением не пришлось, к приезжим здесь относились очень любезно. Телефон гостям немедленно предоставили.

Результаты звонка ошеломили: в доме Зинаиды Николаевны Ковалевой и вокруг него — в этом Валентин вскоре убедился, прибыв на место, — творил-ся переполох. Голосили женщины, размахивали двустволками мужчины, тихо матюкались оперативники, пытаясь рассмотреть хоть что-то среди затоптанных, словно стадом коров, следов и добиться хоть от кого-нибудь вразумительных объяснений.

Единственный свидетель Дима Ковырев нес чушь про волка, превратившегося в мужика, который и увел его товарища. Оставалось предположить, что хищник задал деру, увидев, что к мальчику подоспела подмога.

Богданову с трудом удалось втолковать всполошенной Ирине и ее бабушке (плакать они уже перестали), что он — майор КГБ (старое звучание успокаивало, люди, выросшие в советское время, привыкли к всемогуществу этой организации), да к тому же еще и старый армейский друг Климова. Александр и в самом деле не держал на Богданова зла, — выяснилось, что он рассказывал Ирине про Валентина.

Вместе с тем немало настораживал тот факт, что сам Климов, которого Ирина обнаружила на ступеньках крыльца в полубессознательном состоянии, куда-то подевался. Поняв, что ни у милиции, ни у мужчин (их набралось уже человек двадцать, и добровольцы поисковики все прибывали) нет ни малейшей идеи (вернее, предположений было слишком много), куда мог бы отвести мальчика неизвестный, Богданов постарался завести с Ириной доверительный разговор.

Исчезнувший, словно бы канувший в фалды мантии фокусника, волк настраивал мысли майора на вполне определенный лад. Когда же выяснилось, что пропала привезенная с Чукотки секира со странными надписями, Валентин, совместив это известие с находкой, обнаруженной в роге, и, прочитав начертанную на нем надпись, понял все.

— Припомните поточнее, когда вы заметили, что Саша пропал? — вновь спросил он и, получив не вполне вразумительный ответ, из которого выходило, что отсутствие Климова обнаружилось минут пятнадцать назад, а может, и полчаса, задал другой вопрос: — Он бывал здесь раньше?

— Нет… Нет, — ответила Ирина уверенно.

Ничего другого Валентин и не ожидал.

— Вы приехали на автобусе?

— На попутке. Что-нибудь необычное попадалось вам по дороге?

— Да ничего… — Ирина покачала головой. — Нет… Ничего.

— Вспомните, — настаивал Валентин. — Ведь Саша куда-то ушел, причем сделал это вскоре после того, как пропал ваш сын. Куда Саша мог уйти, если он никого и ничего не знает здесь? Может быть, он с кем-нибудь разговаривал по дороге? Бывает же, люди в пути от скуки заводят беседу. Может быть, он записывал чей-то адрес, обещал встретиться с кем-нибудь?

Нет. Нет и нет, все время только нет.

— Может быть, вы не слышали? Спали или отвлеклись?

— Нет.

Валентин решил зайти с другой стороны.

Подумайте, может быть, что-то привлекло его внимание? Какие-нибудь достопримечательности, у вас же есть какие-нибудь особенные здания… Может, собор или там… речка…

Женщины развели руками.

— Да что? У нас тут, чай, не Москва… — со вздохом проговорила Зинаида Николаевна, и глаза ее вдруг увлажнились. Поняв, о чем подумала женщина, Валентин взял ее за плечо.

— Все будет хорошо, — твердо произнес он, внимательно всматриваясь в лицо старушки. — Я не случайно задаю вопросы, я знаю, кто похитил Славика, только не знаю, где сейчас находится мальчик и… и Саша.

— Правда?! — встрепенулась Ирина. — Надо сказать милиционерам… Раз вы знаете его имя… Он…

— Имени я не знаю, — соврал Богданов и, дабы избежать разочарований, поспешил добавить: — Имя этого человека не имеет значения, куда важнее его намерения… И вот еще, сообщать милиции пока ничего не следует. Нам нужно место. Место. Напрягите память, вспоминайте, важной может оказаться каждая деталь. Вспоминайте все.

Перечень достопримечательностей Кашина выглядел удручающе коротким: начинался он… все той же «ликеркой».

— Нет, это не то, — майор, поджимая губы, качал головой. — Что-нибудь еще есть?.. Нет, и это не годится.

— А может быть… — осмелилась вставить слово подруга Валентина. — Ты спа… Вы спали, товарищ майор, — Богданов и тут представил Зинаиду своим сотрудником, — когда подъезжали, там такое зданьице… Может, оно?..

Все переглянулись и посмотрели на Богданова.

«Да, — понял тот. — Да!»

CXIX

Климов не чувствовал ни страха, ни боли, сердце отпустило, в голове прояснилось. Он легко и без напряжения ступал, приминая рифлеными подошвами высоких ботинок пушистое покрывало свежевыпавшего снега.

Снегопад и не думал кончаться, снежинки, искрившиеся в тускловатом свете фонарей, роясь во влажном воздухе, падали и падали, тая на щеках и волосах. Александр шел на зов неизвестного врага, того, кто взял секиру Монтевила; единственным оружием Саши была длинная тонкая отвертка, зачем-то похищенная им с места исчезновения Славика.

Вход в церковку оказался открытым; свет падал на снег перед распахнутыми дверями, на нем еще виднелись уже припорошенные следы двух людей — взрослого и ребенка. Климов вошел внутрь и сразу же увидел Славика, с восторгом уставившегося на Сашу, а рядом опиравшегося на прямой старинный, еще домонгольского периода меч незнакомца в длинной кольчуге с короткими рукавами. Славику ничего не угрожало, странный похититель даже не связал его. Парень (на вид ему было лет двадцать пять или чуть больше) приветливо улыбнулся.

— Мы уже заждались тебя, Герой, — сказал он. — Входи, выбирай оружие. — Климов медлил, не вполне отдавая себе отчет в том — день сейчас или ночь, сон или явь, не понимая, где грань между ними и есть ли она вообще. Внезапно ему пришло в голову, что означает слово «Рагнарёк», — это спасение, избавление, прекращение кошмара. Придут громадные волки и сожрут солнце и луну… И пес бы с ними со всеми. Александр улыбнулся, а неизвестный коротко, с почтением поклонился и произнес: — Повторяю свое приглашение: выбирай доспехи, оружие и, если хочешь, шлем. Я взял вот этот, — он показал Саше традиционный остроконечный русский шлем, который до того держал за спиной. — Тут есть всякие, можешь выбрать любой.

— А если я заберу пацана и отведу его домой? — предложил Климов. — Ты ведь нашел то, что искал, верно?

Эти слова разочаровали не только молодого человека в кольчуге, но и мальчика, причем неизвестно, кого больше.

— Нашел, но мне мало этого. Я хочу сразиться с тобой, Герой, я хочу знать, кто из нас первый и лучший.

— Лучший он! — Славик указал на Климова. — Он победит тебя, Великан!

— Я все еще сплю? Я в отключке? Это мне что, «Вереск» так по башке ударил? Больше вообще не буду пить, — твердо заявил Климов.

— Не зарекайся.

— Дельный совет.

— Выбирай оружие, Герой! Или я ошибся и ко мне пришел Трус? В тебе ведь течет не только кровь Эйрика, но и Сигвальда. Так я ошибся — ты не тот, которого я искал?

— Тебе виднее.

— Выбирай оружие, ты начинаешь действовать мне на нервы! Деремся до смерти, таковы мои условия.

— Хорошо, хорошо, только пусть пацан топает домой, а мы с тобой…

— Не пойду!

— Правильно, — похвалил Славика человек в кольчуге. — Я принесу тебя в жертву.

— Да что ты говоришь? — скривил рот Климов. Какой-то маленький вулканчик заклокотал у него в сердце. Драться? Почему бы и нет?! — Может, для начала одолеешь меня? — бросил он с вызовом.

Великан ничуть не обиделся, казалось, наоборот, обрадовался:

— Да я только об этом и говорю уже целых пять минут. Бери оружие.

— Где моя секира?

— Твоя?! Маккоя, ты хотел сказать?

— Оружие Бладэкса дала мне Ринэна.

— Она мертва.

— Ты убил ее?

— Игнифериус. Но ты мой должник, я — тот, кто прикончил убийцу твоей волчицы. Я пришил их всех до одного, даже баб.

— Как они умерли?

— Трепеща от страха, как лань в зубах волка. До последнего вздоха надеясь, что случится чудо, которое спасет их, они цеплялись за жизнь.

— Ты можешь доказать это?

Великан нахмурился:

— Ты мне не веришь? Хорошо, видишь кобуру, там лежит старинный кольт, помнишь, того человека, которому ты продал его? — Климов качнул головой в знак согласия, на что парень в кольчуге, называвший себя Великаном, ответил кивком: — Тот человек мертв. Можешь подойти и убедиться, что пушка та самая, кольт-«фронтир», шестизарядный, сорок пятый калибр… Патронов почти не осталось… Самое главное, — закончил он с гордостью. — Менту, который убил твою подругу, я вынес мозги именно из этой игрушки.

Александр кивнул, давая понять парню, что верит ему, а потом спросил:

— Ты казнил их?

— Да!

— Что ж… долг красен платежом. Именно так написано на секире Бладэкса.

— Ее возьмет тот, кто лишится оружия, — Великан просиял и добавил: — Если успеет. — С улыбкой, более напоминавшей оскал хищника, учуявшего кровь, он продолжал: — Это не дуэль жалких дворя-нишек девятнадцатого века, которые не могли попасть друг в друга с трех метров. Деремся, как дрались бы Эйрик с Бьёрном, доведись им столкнуться в смертельном поединке, без правил и пощады, без секундантов.

— Согласен.

Долго ждать себя Александр не заставил. Он выбрал кольчугу, приблизительно такую же, как у противника, и шлем предпочел взять мисюрку с кольчужными брамицами[26].

Вообще в церковке, которая только с виду казалась маленькой, а на деле была довольно вместительной, нашлось немало средневекового оружия, как холодного, так и огнестрельного (мушкеты, пищали, фузеи). Климов даже подивился тому, что такое великолепие никто не охраняет:

«Как только какой-нибудь коллекционер раритета на наложил волосатую лапу на весь этот антиквариат? Неужели у местного муниципалитета денег нет ни на сторожа, ни на сигнализацию?»

Ответ нашелся довольно скоро: в темном углу, где по одну сторону висели длинные бердыши, а по другую — кривые татарские сабли, которыми начал вооружать дружину еще Александр Невский, валялся одетый в телогрейку мужичок с окровавленной головой. Александр опустился на колено и коснулся шеи сторожа.

— Он жив, — раздался голос Великана. — Хотел вмазать водочки, а она вмазала ему. Авось не сдохнет. Мне, право же, надоело убивать всякий бесполезный народец, я хочу перервать глотку настоящему мужику. Бери что-нибудь, и начнем.

Саша протянул руку к сабле. Трудно сказать, чем она приглянулась ему, может быть, просто оказалась ближе других.

Едва коснувшись рукояти, он испытал волнение, экстаз, точно чистый кислород, врываясь в легкие, кружил голову, наполняя все тело необычайной силой и… яростью.

— Начнем? — повторил Великан. — Ну…

Климов не дал ему договорить.

Без правил так без правил! Как дрались бы Эйрик с Бьёрном?! Как сражались Хьюго Счастливый и Тафюр?! Отлично! Тогда вот так!

Илья едва успел увернуться, «медлительный» противник, выхватив облюбованный клинок прямо из ножен на стене, нанес удар, чуть было не снеся им голову Великану. Тот успел пригнуться, но промахнувшийся соперник, двигаясь по инерции, сбил его с ног. К счастью для Ильи, Климов, и сам едва сохранивший равновесие, не сумел должным образом воспользоваться преимуществом внезапного нападения. Илья увернулся от клинка. Сабля, чиркнув по полу, высекла из камня искры. Великан, встав на колено, отразил следующий удар мечом. Поняв, что атака не увенчалась успехом, Климов отскочил и позволил противнику подняться.

— Неплохо. Неплохо для начала, Герой, — проговорил тот, тяжело дыша. — Теперь попробуем вот это! Что скажешь?

Клинки скрестились.

И снова и снова, озаряясь короткими вспышками искр, древняя сталь встречала древнюю сталь.

Утомленные долгим боем, противники уже едва держались на ногах. Смятый шлем Великана валялся у стены, мисюрка же Климова отлетела под ноги зрителю, то и дело издававшему восторженные возгласы или же, наоборот, испуганно вскрикивавшему. Мальчик двигался вместе с дерущимися, не решаясь приближаться к ним, точно некий робкий судья спортивного поединка. Такого матча Славик не видел нигде и никогда, даже «кино» Зеленых демонов из Запредельного мира не могло сравниться с тем, что он наблюдал теперь.

Мальчик не думал, что для него коренное отличие сна от яви заключалось прежде всего в том, что незнакомец, назвавшийся Великаном, не шутил, обещая принести кровавую жертву древним богам, и в качестве агнца для заклания выбрал именно его, Славу Калачева.

Взрослый человек в таком положении мог бы утешать себя примерно такой вот сентенцией:

«Зачем портить себе удовольствие мрачными мыслями? Где еще посмотришь на бой гладиаторов-добровольцев, тем более что дерутся они по-настощему? Дублей не будет, это — «final cut».

Великан ликовал — меч его прорубил кольчугу противника.

— Ну как, Герой?! — прохрипел он, но в следующую секунду принужден был искать спасения в отступлении перед натиском утратившего способность чувствовать боль Климова. Он сделал выпад, точно держал в руках не саблю, а рапиру.

Такой неожиданный прием застал соперника врасплох, Илья не успел ни отскочить, ни как следует парировать удар, острие сабли, прорвав кольца доспеха, углубилось на два-три сантиметра и вернулось из своего путешествия уже красным от крови.

Первая кровь врага, пролитая в поединке… До этого он оставался почти невредим, сам же Саша получил несколько неглубоких ран, окровавивших ему предплечья, внешне очень эффектных, но, по счастью, не принесших большого вреда.

Однако удачная атака Александра повлекла за собой несколько неожиданные последствия. Великан, точно больной, которому сделанное врачом кровопускание дарует облегчение, испытал после ранения новый прилив сил и с такой энергией набросился на Климова, что теперь уже тот спасался бегством, бросив сломавшуюся почти у самой рукояти саблю.

— Секира в углу под лавкой! — закричал Славик. — Там, где лежит твой шлем.

Илья преградил Климову дорогу.

— Не честно, Герой, — покачал он головой и, скаля зубы, прохрипел с укоризной и торжеством: — Очень не честно…

— Мы не на дуэли, — тяжело дыша, ответил Александр. — Сам говорил. Как Эйрик с Бьёрном, если бы они…

— Это твое последнее слово? — поинтересовался Великан, стараясь придать хрипу как можно больше издевательской учтивости. — Герой, который не победил Великана, — дерьмач. — Он захохотал, радуясь поражению противника, и, обхватив рукоять меча пальцами обеих рук, медленным театральным жестом отвел клинок за спину и со всего маху обрушил удар на шею Климова.

«Как Эйрик и Бьёрн! — мелькнуло в голове у Александра. — И тот и другой были прекрасными бойцами, оба — берсерками. Кто бы из них победил?»

Саша пригнулся под свистнувшим клинком.

Илья, промахнувшись, едва устоял на ногах, но, щерясь, как тигр на пса, вновь поднял меч.

Климов не стал ждать и, почти не глядя, пнул противника, целясь каблуком пониже пояса, как заправский уличный боец. Полы кольчуги выручили Илью, однако удар все равно получился ощутимым. Великан закачался и выронил меч. Климов подпрыгнул и в прыжке достал врага сокрушительным ударом в грудь.

Илья пролетел несколько метров и, раскинув руки, опрокинулся на пол, гремя кольчугой.

— Ты проиграл, Великан, — тяжело дыша, проговорил Климов, доставая из-под лавки секиру, и, точно в первый раз взвешивал ее в руке, продолжал: — У меня оружие Бладэкса, а оно не знает поражений. Беги, я оставляю тебе жизнь. Можешь забрать и камень, нам он не нужен, правда, Славик?

— Правда, — кивнул мальчик. — Я же говорил, что ты победишь. И ты победил, мне ничего не нужно, у меня есть свой Глаз Одина, пускай мама говорит, что он — простая стекляшка, для меня он — самый настоящий. Он и ты… Ты — Тот. Я же знал, что ты придешь, я верил.

С этими словами он побежал к Климову. Саша бросил секиру на пол и, поймав Славика, поднял его на вытянутых руках высоко вверх. Подержав мальчика так несколько секунд, Климов поставил его на пол и спросил:

— Камень у тебя?

Мальчик кивнул и полез за пазуху.

— Ой… — смущенно вскрикнул он и, продолжая держать в ладонях мокрый изумруд, никак не мог решить, удобно ли отдавать его Климову. — Это Локи, я велел ему стеречь камень… Он, наверное, с испугу… — Из-за борта Славиковой куртки высунулась вороватая кошачья мордочка. — Трус, — сказал мальчик, обращаясь к питомцу. — Трус. Никогда не буду поручать тебе ответственных заданий, пока не вырастешь. — Мальчик пожал плечами. — Придется отдавать камень таким, как есть.

— Ну так сделай это, — предложил Климов.

— Не спешите, ребята, — проговорил Иванов. — Я сам возьму то, что мне принадлежит.

— Ты проиграл.

— Это ты проиграл, — проговорил Иванов и эффектным движением взвел курок кольта ладонью левой руки. — Здесь три патрона, по одному на каждого из вас, считая котенка.

— Но это не честно! — воскликнул Славик.

— Не честно, дружок? Да почему? Мы ведь не на дуэли, здесь все средства хороши. Разве Эйрик или Бьёрн отдали бы победу врагу? Подумай… даже и думать нечего, ни один из них не сделал бы этого. Ни один. Так кто у нас первый?

«Что делать? Попробовать, подобно Маккою, схватить секиру? Это когда рядом с тобой стоит ребенок? У Бладэкса топорик всегда был под рукой, а мне придется наклоняться, поднимать с полу… Чушь! К тому же добряк Джефф, поди, не один год тренировался, прежде чем так насобачился…»

— Давай по старшинству, — предложил Климов. — Только, может быть, мальчишку ты пристрелишь потом, а?.. Ты же обещал принести его в жертву и все такое?

— Верно.

— Можно он отойдет от меня?

Илья улыбнулся, пряча торжествующий смешок.

— Хорошо, — согласился он.

— Приятно стрелять в безоружного? — спросил Александр, глядя в бездонное дуло револьвера шерифа Альварадеса.

— Приятно, — ничуть не смутился Илья.

— Замечательно, — Климов кивнул и постучал себя по окольчуженной груди. — А можно я стащу с себя это? Хочется умереть легко. Игра ведь кончилась, так?

— Как знать, — загадочно ответил Илья и, опуская револьвер, добавил: — Что ж, если тебе так приятнее, можешь снять доспехи.

«Сколько тут железа, немногим меньше пуда?» — подумал Саша, освобождаясь от кольчуги и, прежде чем бросить на пол, как бы взвешивая ее в руках. -

— Как Эйрик и Бьёрн! Получай!

Он что было сил швырнул кольчатое одеяние в противника и прыгнул на пол, хватая рукоять секиры.

Илья не верил, что враг сдастся без боя, но такого финта не ждал. Тяжелая кольчуга не могла причинить Великану вреда, она даже не долетела до него, однако свою роль бросок Климова все же сыграл: Илья инстинктивно вскинул револьвер и спустил курок. Пуля пробила висевший на стене круглый щит татарского конника, не причинив никакого вреда уже поднявшемуся на ноги Александру, который, выпрямляясь в полный рост, заносил секиру для броска, держа древко обеими руками.

Иванов взвел курок и снова выстрелил. Опасный противник стоял вполоборота и представлял из себя не самую лучшую мишень, к тому же Великан поспешил, не успев как следует прицелиться, и вновь промахнулся.

Следом грохнул третий выстрел.

«Последний!» — вспышкой отозвалось в голове у Климова в тот момент, когда наследие Кровавого Топора, описав в воздухе кривую, пробило окольчу-женный бок Великана и пригвоздило его к висевшему позади длинному, похожему на огромную перевернутую каплю крови червленому щиту средневекового русского воина. Рука врага повисла, но пальцы так и не выпустили кольта.

— Пойдем скорее отсюда! — Славик схватил Сашу за руку. Тот сделал неуверенный шаг и схватился за левое плечо. — Ты ранен?!

— Чушь… — Климов посмотрел на красную от крови ладонь и поморщился. — До свадьбы заживет.

— Я же говорил, что ты победишь его! Я же говорил! Пойдем скорее, а то кто-нибудь увидит и нам придется отвечать…

«Этому малому в предусмотрительности не откажешь, — мысленно усмехнулся Климов. — Если бы я, парень, был таким же умным до, как ты после…»

— Постой, надо помочь сторожу, — произнес Александр вслух, отыскивая взглядом незадачливого пьянчугу.

— Он не там… Он вон где, — Славик показал пальцем в угол, в котором висели пустые сабельные ножны, и, отправляясь туда вслед за Сашей, сказал, озираясь на мертвого Великана: — А если он выстрелит?

— Не выстрелит, он мертвый.

— А вдруг нет?

— У него было всего три патрона.

— А вдруг он наврал?

Саша не ответил, вдвоем с мальчиком они подняли старичка сторожа и прислонили к стене. Тот замычал, открыл рот, из которого на спасателей пахнуло перегаром. Старик прохрипел что-то вроде: «Я м-ля» и, приподняв голову, уронил ее на грудь. Доблестный страж музея был более пьян, чем мертв.

— Урод… — сердито бросил Климов, которому вдруг стало жаль потраченных сил. — Урод, — повторил он и неожиданно засмеялся. — Каз-зел старый! Да разве такого бутылкой убьешь? Проспится и не вспомнит, а вспомнит — только и пожалеет, что из той бутылки ему ни капли в рот не попало.

Смеясь, Саша поднялся, бросил последний взгляд на сторожа и, уже поворачиваясь, чтобы уходить, услышал за спиной щелчок.

— Смеется тот, кто смеется последним, — с трудом шевеля окровавленными губами, розой на снегу алевшими на мертвенно бледном лице, проговорил пригвожденный к щиту Илья и дрожащей рукой поднял револьвер.

Климов сделал шаг вперед и немного в сторону, закрывая мальчика.

— Стой!!! — завопил кто-то, врываясь в церковь. — Не двигаться! Бросить ору…!

Великан застонал, палец его царапнул курок.

Загремели выстрелы. Три, четыре, может быть, пять. Револьвер, а следом и секира упали на пол. Тело Ильи задергалось и, отделившись от щита, рухнуло, накрыв собой кольт. Валентин, отбросив мыском ботинка безжизненное тело убийцы, нагнулся и поднял револьвер.

Майор убрал ТТ и, взяв кольт обеими руками, осторожно опустил боек и нажал на экстрактор. Гильзы одна за другой с тихим звоном посыпались на пол, подскакивая над ним и снова падая на камни. Все они, кроме одной, были пусты. Валентин бросил кольт на труп Иванова, так и не успевшего сделать последний выстрел.

— Здорово, Богдан, — так, словно они только вчера расстались, проговорил Климов, протягивая майору руку.

— Здорово, Санька, — ответил тот, но, увидев разорванное и окровавленное плечо рубашки, с беспокойством спросил: — Ты в порядке?

— Ерунда. Надо убираться отсюда. Пошли… — Он обернулся на шум — позади Ирина «вкладывала» сыну. — Ир, хватит кричать, а? Башка болит.

— Вот и я говорю — хватит, — поддержала Зинаида, подходя к мужчинам. — Он же маленький.

— Я большой!

Взгляд Александра остановился на незнакомке.

— Это кто? — спросил он.

— Зина, — улыбнулась девушка.

— Моя… Мой… В общем, она мне помогала… — Богданов покраснел.

— Я так и понял, — Климов ободряюще улыбнулся. — Сразу видно.

— Чего тебе видно?

— Что помогала, — пояснил Александр. — Ладно, пошли. Никто ничего не забыл?

Не успел он договорить, как с улицы раздался рев сразу нескольких двигателей, захлопали дверцы машин и в разгромленную церковь вошли с десяток вооруженных мужчин.

— Куда это господа так спешат? — спросил один из них, примерно ровесник Климова и Богданова, шедший в середине. В его приятном бархатистом голосе присутствовал акцент жителя Западной Украины.

— Ой! — вскрикнула Зина.

— Мишаня?! — проговорил майор, узнавший в говорившем водителя Козлова, который находился здесь же.

— Процент?! — удивился Саша, касаясь рукава куртки Богданова. — Это же Ромка… Я что, сплю? Откуда он…

Козлов стрельнул глазами в друзей и потупился, стараясь не смотреть в их сторону. Он понуро стоял рядом со своим… шофером, мало напоминавшим того улыбчивого и услужливого трудягу парня, каким привыкли видеть Мишаню (практически никто не знал его фамилии и уж тем более отчества) все сотрудники «Зеленой лампы», и не только они. На каменном полу церкви стоял, расставив ноги, как матрос на корабле, начальник, большой босс… Да что тут?! Князь! Граф! Маркиз! Король! Бог!

Прочие же, прибывшие с ним, были лишь свитой. И одежду себе он выбрал под стать — расшитый золотыми и серебряными нитями камзол темного пурпура, короткие обтягивающие штаны, чулки, тупоносые башмаки с огромными, усыпанными алмазной россыпью пряжками и, конечно… берет, с плеч «Мишани» небрежно свисал короткий алый плащ.

— Это и правда Мишаня и Роман Георгиевич… — неуверенно протянула Зина, поворачиваясь к Валентину. Тот напрягся, словно изготовившаяся к прыжку кошка. — И Андрей Александрович с ними…

Крымова майор видел лишь однажды, но все равно узнал. Лицо шефа «маленького гестапо» казалось непроницаемым — как бы удивился, наверное, Илья, доведись ему дожить до встречи с начальником… «спецназовцев», так вовремя появившихся на дороге в джипе «шевроле».

Однако в присутствии «князя» другим полагалось молчать.

— Милош Кралькович, — коротко поклонившись, представился он.

И тон, которым «князь» произнес свое имя, и поклон, и надменное выражение лица создавали обстановку торжественного общения государя с подданными. Казалось, что присутствующим в самый бы раз бухнуться на колени. Однако случилось нечто другое.

— Фи-фью! — присвистнул Климов и, обращаясь к мальчику, сказал: — И в цирк ходить не надо.

Выездная бригада фокусников-самоучек в российской глубинке.

Некоторые из спутников Кральковича заволновались, автоматы и пистолеты у них в руках заходили ходуном, как живые.

— Спокойно, — проговорил негромко Кралько-вич. Оружие замерло в руках его спутников. — Не стоит обижаться на героев, — продолжал Милош, — и… больных. — А потом, обращаясь непосредственно к Климову, спросил: — Долго думаешь бегать от психушки, дружок? Парень, который лежит тут куском дерьма, также полагал, что ему удастся быть свободным и делать все, что он хочет, но это под силу лишь избранным… богами. Хотя приятель твой, — Кралькович простер руку с унизанными кольцами и перстнями пальцами и показал на труп Великана, — и правда разок чуть не одурачил меня. На какой-то момент я потерял его и даже забеспокоился, но потом… нашел… — Милош просиял. — Он сделал свою работу, а ты свою… Все вы исполнили для меня то, что я поручил вам, каждый в меру сил и способностей, поэтому, как принято говорить в этой стране, благодарю за службу… Не стану задерживать вас, у нас разные судьбы, Богу — Богово, цезарю — цезаре-во… а вам… вам я не завидую. Не добившись толку, компетентные органы, чтобы не возиться с бесполезным материалом, отправят вас в… дома скорби. Грустно, но., каждому, повторяю, свое. Прощайте… — Он на секунду умолк, а потом, коснувшись ладонью лба, точно вспомнив что-то, проговорил: — Чуть не забыл, отдайте-ка мне мой изумруд…

Климов наклонился к Славику и тихо прошептал что-то. Мальчик кивнул и, быстро достав из кармана, протянул Саше какой-то предмет.

— Не вздумайте дурить, — тоном взрослого, одергивающего упрямого ребенка, произнес Кралькович. — Отдайте мне камень, за это я сохраню вам жизнь…

— Он врет, Богдан! Климов! Саня! Он врет! — Роман Козлов выдвинулся вперед. — Он врет, не отдавайте ничего этому пидору! Он все равно вас прикончит!

Кралькович ничего не сказал, он лишь наклонил голову. Громыхнул выстрел. Козлов упал как подкошенный, ткнувшись лицом в холодные камни пола, и замер без движения.

— Брось пушку, майор! — закричал один из спутников Кральковича. — Брось!

Скрипя зубами от злости, Богданов бросил ТТ, в магазине которого еще оставалась половина боезапаса. Что можно сделать четырьмя патронами, когда за спиной две женщины и ребенок? До чего же обидно, а?!

— Ножкой толкни, — попросил все тот же тип. Но не успел Богданов выполнить приказ, как снаружи…

— Эй, в церкви! Прекратить стрельбу! — раздался усиленный мегафоном чей-то резкий, не привыкший к возражениям голос. — Милош Кралькович! Нам известно, что это вы. Прикажите своим людям сложить оружие, выпустите заложников и выходите с поднятыми руками. Вы окружены, сопротивление бесполезно.

— Да кто же это сказал? — негромко проговорил «фокусник», но те, кто находился за стенами, непонятно как услышали его, и через несколько секунд уже другой голос ответил:

— Говорит подполковник ФСБ Найденов. Повторяю, Кралькович, не вздумайте шутить, со мной отделение автоматчиков и… еще некто, помогавший нам задержать вашего брата. Так что советую проявить благоразумие.

— Кай очень глуп, — со смешком отозвался Милош. — Поймать его могли бы и местные пинкертоны, так что, подполковник, я бы не стал хвастаться на вашем месте, разумнее при мне не вспоминать о нем. Я играл с ним как кошка с мышкой, поверьте, меня под конец даже перестало это забавлять… К тому же вы игнорировали представителей местных правоохранительных органов, больше того, грубо нарушили их права, оскорбили в лучших чувствах. Люди родились здесь и выросли, они привыкли к тому, что земляки их слушаются, уважают, а тут приезжают какие-то… скажем прямо, козлы из столицы и творят беспредел! Они очень, очень расстроены… А за ними увязались десятка три охломонов с ружьями, палками и фонарями. Эти парни охвачены благородным порывом найти мальчика, уведенного неизвестным, они совершенно неуправляемы. Не верите? Сейчас сами убедитесь.

Прошла минута, ответа не было. За стенами церкви что-то происходило. Похоже было, что приехал еще кто-то, и между ними и ранее прибывшими завязалась нелицеприятная беседа. Обе стороны немедленно, что называется, взяли с места в карьер. Послышалась матерщина, потом… Раздался выстрел, за ним еще один. Через минуту на улице поднялась самая настоящая автоматная, пистолетная и ружейная пальба.

— Люди занялись делом, — с удовлетворением отметил Кралькович. — А нам пора заканчивать. У кого камень?

— У меня, приятель, — проговорил Климов, отходя от сбившихся в группку товарищей и оказываясь на середине, прямо под куполом церкви.

Барским жестом Кралькович протянул руку:

— Неси его сюда.

— Ни хрена подобного, дружок, — оскалился Александр. — Ни хрена. Хлеб за брюхом не ходит.

«Княжья» свита зашевелилась. Кралькович сделал успокаивающий жест.

— Подойди сюда, — проговорил он, глядя прямо на Климова. — Подойди сюда. Подойди…

В этих словах не было ничего особенного, но то, как Милош произносил их, повторяя снова и снова, заставило замереть едва ли не всех присутствовавших. Климов же как ни в чем не бывало усмехнулся и, отвечая противнику взглядом на взгляд, перебил его:

— Неужели ты думаешь, что это подействует на меня, старичок? Устраивая спектакль, ты должен был знать, с кем имеешь дело. Оставь фокусы для цирковой арены, развлекай детей, а меня уволь… Если бы ты подошел сюда, я бы поведал тебе на ушко: «Как вы все мне надоели…» Нет, — он с сожалением прищелкнул языком, — надоели — не то слово, придется сказать тебе при твоих псах, при дамах и… даже при детях: «Как вы мне все остоп…ли…» Иди сюда, котенок, возьми камушек… — Александр протянул руку и раскрыл ладонь. Изумруд засиял, переливаясь в тусклом электрическом свете. Почти все собравшиеся, затаив дыхание, уставились на сокровище, даже охрана Кральковича забыла на минутку о том, что происходит и для чего они тут собрались. Раздались восхищенные возгласы. Все зашевелились, а Климов, глядя в глаза Кральковичу, произнес, едва шевельнуТв губами: — Иди сюда, голубчик, а то ведь я шваркну его об стенку.

«Нет! — услышал Климов у себя в голове. — Нет!»

«Так иди же сюда… — ответил Александр так же неслышно для окружающих, будто бы превратившихся в статуи. — Ну, что медлишь? Боишься?»

Кралькович медленно шагнул вперед, переводя взгляд с лица соперника на его раскрытую ладонь. Когда их разделяло около двух с половиной метров, в глазах Климова вспыхнул холодный огонь.

Александр, еще несколько минут назад готовый рухнуть и заснуть прямо на жестком холодном полу церкви, улыбнулся и, подкинув на ладони камень, изо всех сил с размаху шарахнул им об стену.

Огромный изумруд, точно стекло, брызнул мириадами зеленых искристых градин.

Кралькович окаменел, его безумный взгляд проводил последний из осколков, замерший всего в нескольких сантиметрах от его туфли. Всеобщее изумление оказалось таким глубоким, что и охрана, и Богданов со своей спутницей, и Ирина дружно выдохнули, точно повинуясь знаку невидимого дирижера.

«Князь» повернул голову, чтобы посмотреть в глаза врагу, заслужившему страшную и мучительную смерть, — просто пулей в затылок он не отделается!

Но что это? Где же он?!

Милош Кралькович, привыкший играть судьбами людей, не знал, что в этот день нашелся некто, готовый дать ему последний бой.

«Ты не первый, кто ищет славы, богатства и денег, а встречает меня!»

— Ну нет! — зарычал он, но огромный коршун, оказавшийся на том месте, где только что стоял Климов, взмахнув крыльями, подпрыгнул, чтобы вцепиться когтями в лицо человека, погрузить в его глаза острый крюк клюва.

Ответом птице стало заставившее всех содрогнуться шипение, казалось, кто-то ткнул падкой в очень большую змею. «Князь» исчез, и толстый, как доброе бревно, канат взвился, точно бич в руках укротителя, к самому потолку церкви.

В померкнувшем свете присутствующие могли видеть лишь тени сражавшихся насмерть в горячке последней битвы змея и птицы.

Твари метались во мраке зловещими адскими созданиями.

Мороз вечной зимы пришел в единственное прибежище людей, лед и холодный, как лезвие пронзающего грудь клинка, огонь царили повсюду. Стоны гибнувших в схватке богов наполнили отчаянием души жителей Мидгора, которые знали: если обитатели Асгора не в силах совладать со злой силой Локи, значит, близок и их черед.

Забытый всеми труп Великана ожил, чтобы предстать перед трепетавшими от страха людьми в образе Фенрира. Огромный — в рост тысячи волков — зверь оскалился и, прыгнув, проглотил солнце, а луну лишь ударил лапой, и ночное светило угасло, точно факел в снегу.

Локи захохотал, торжествуя победу, вторя ему грохотом костей ужасного своего скелета; затряслась в безумном танце великанша Хель. Надменно озирая побежденных рубиновыми глазами и облизываясь далеко высунутым из пасти кроваво-красным раздвоенным языком, поднял голову Йормунганд[27].

Раздался оглушительный гром.

Наверное, Тор ударил Мьёльниром в самый большой бронзовый гонг, сзывая уцелевших братьев для последней отчаянной атаки на воинов Локи-.

Тело Фенрира содрогнулось в конвульсиях, и огромный желудок волка изверг проглоченное светило, в лучах которого, заливавших все вокруг ослепительно ярким светом тысячи восходов, появился грозный одноглазый старик в боевых доспехах. Одна только поступь его заставляла содрогаться врагов.

Но вот в руках великого Одина блеснул меч, и головы Фенрира и Йормунганда скатились к ногам бога-воителя. Великаны, точно прибрежный тростник, падали под ударами клинков его спутников, уцелевших богов и Героев.

— Так тебе понадобился мой глаз? — спросил Один единственного оставшегося перед ним врага — попятившегося в страхе рыжего гиганта. — Зачем он шуту? Ты был слепым, если надеялся, что сможешь одолеть меня в последней битве! Тебе вообще не нужны глаза! Получай!

Старик взмахнул мечом, пронзая им насквозь голову врага…

Взрыв потряс здание, и с той стороны, где положено находиться царским вратам, внутрь церкви ударил луч света, показавшийся особенно ярким в сгустившейся мгле.

— Ложись! — зашипел, приходя в себя, Богданов и, растопырив руки, столкнул на пол сразу всех: Зинаиду, Ирину и Славика. — Лежать! — рыкнул он и, не слушая жалобных протестов, принялся шарить по полу в поисках ТТ.

Из пыли, дыма, мельчайших частиц кирпича и штукатурки, клубившихся в ярких лучах автомобильных фар, врывавшихся в церковь с улицы, выросли три невысокие коренастые фигуры.

— Сдавайся, Крымов! — приказал один из троих мужчин властно. — Кралькович мертв! Нет нужды продолжать играть со мной в игры! Побереги парней и сам подумай — на нарах лучше, чем в гробу!

В ответ прозвучала автоматная очередь, потом еще одна.

Пришедшие, как тут же выяснилось, ждали, что в игры с ними играть все-таки станут, поэтому, раньше чем отгремели первые выстрелы, полуночные визитеры, прыснув в разные стороны, точно коты, залегли и немедленно открыли ответный, как принято выражаться, ураганный огонь.

Куда там Валентину с его четырьмя оставшимися патронами. И он, впрочем, постарался истратить то, чем располагал, по назначению, стреляя по свите «князя» Милоша из положения лежа. Враг бежал через дверь, но, судя по доносившимся с улицы звукам, далеко уйти присные Кралькозича не смогли. Стрельба стихла, освещение снова заработало, как прежде, озаряя картину разгрома тусклым, равнодушным ко всему светом.

Богданов встал. Он хотел было помочь подняться и женщинам, но не успел. Едва взглянув на спасителей, он буквально онемел от удивления.

— Вы…

— Я, — коротко поклонился невысокий широкоплечий старичок с полуприкрытым правым глазом. — К вашим услугам.

— Мист… Шар… п…

— Брось, Валя, к чему церемонии, мы русские люди. Шаронов я, Тимофей Кондратьевич.

— Он верно говорит, — кивнул подошедший Максим Викулович Чурганин, перекладывая в левую руку ППШ и в приветствии зажимая кисть Богданова в железные тиски. — А это Этьен, Степан по-нашему, — владелец старенького «запорожца» показал на третьего товарища и уточнил: — Степан Иваныч. А тот вон сын его, Арсюшка.

Рыжебородый, кудрявый, румянощекий Арсюшка (на вид «парнишке» за сорок, если не под пятьдесят) кивнул. Ввиду отсутствия у него ствола становилось понятно, что деды (вооруженные, за исключением Чурганина, современными АК) велели ему охранять тыл, что он и делал.

— Здрасьте, — произнес он негромко.

— Максим… — начал «Шарп» с укоризной, но Ирина, уже поднявшаяся с полу, оборвала его возгласом:

— Арсюша? Караимов?

Дрессировщик улыбнулся и пояснил:

— Это я по маме… У отца фамилия дворянская… Тогда строго было…

— А вы? — Ира внимательно всматривалась в «американца», не веря своим глазам. — Вы… Тот… ханыга? Ой, простите… Ведь это вы продали мне книжку, с вас все и началось!

— Не с меня, сударыня, не с меня, — возразил Тимофей Кондратьевич с притворной скромностью. — Или вы думаете, что мне тысяча лет? Уверяю вас, я не Мафусаил.

— Так вы… вы… получается, что вы следи… — Ирина наморщила лоб, и «Шарп» бросился спасать положение, повод как раз имелся.

— Сколько тебя учить, Максим? — строго произнес Тимофей Кондратьевич, обращаясь к Чургани-ну. — Сколько тебя учить, что сначала дамы. Да-мы. Старый уже, а все не запомнишь никак… — «Американец» нашел нужным внести некоторую ясность: — Это соседи мои, сябры, как Максим выражается, он — фронтовой разведчик, отличный подрывник, специалист, как вы только что имели возможность убедиться… — владелец «запорожца» сделал виноватое лицо. Шаронов продолжал: — Ветеран Отечественной, и Степан тоже — летчик бывший, в составе «Нормандии» фашистов сбивал, ну а от женских глаз сам пал сраженным… — Шаронов усмехнулся и, делая реверанс в сторону дам, добавил: — Наши женщины — не то что француженки, если любовь — то навек. Вот и стал Этьен Степаном… В общем, ты, Максим, не прав, — заявил «Шарп» под конец без всякого перехода.

Чурганин тем временем посмотрел на француза, на лице которого читалось: «Ну а я чего? Очередной разнос, дружище. Он же всегда командует, да ему и положено, как старшему по званию. Ты — старшина, я — капитан, а он, сам знаешь, полковник. К тому же и правда, сперва дамам надо представляться».

Приведению ситуации в соответствие с нормами этикета, равно как и попыткам Ирины задать «ханыге» несколько вопросов, готовых сорваться у нее с языка, помешали влетевшие в здание церкви эфэсбэшники.

— Всем бросить оружие! — грозно крикнул бежавший первым маленький юркий человечек с пронзительными глазами. — Миронов, проверить тут все! — приказал он на ходу.

— Здесь все свои, Володя, — мрачновато предупредил Богданов и, не дав вбежавшему раскрыть рот, представил: — Капитан Лукьянов.

«Шарп» кивнул.

— Мы знакомы… м-м-м… в некотором смысле заочно, — сказал он. — Ребята следили за мной, а я за ними. Для меня это занятие привычное, сорок лет я по заграницам… хм… шпионил, в Штатах, Англии… В Норвегию на старости лет занесло, теперь уж на пенсии.

Лукьянов, похоже, вовсе не обрадовался встрече, но тут в действие вмешалось новое лицо.

— Здравствуйте, Тимофей Кондратьевич, — обратился к «Шарпу» Найденов. — Как это понимать, что вы тут делаете?

— Долго рассказывать, Григорь Саныч, — улыбнулся тот. — Давай закончим тут, а?.. Да не суетитесь, Кралькович мертв…

— Как мертв?! — удивился подполковник. — Кто же его?! У нашего Леденцова аж очки свалились, он, как милиция на нас набросилась, в такое состояние впал — кошмар, а говорили, что один из лучших. — Найденов в сердцах вздохнул и махнул рукой: — Колдун… черно-белый! Экстрасенс дипломированный.

Последнее слово, судя по тону подполковника, заменяло, ввиду присутствия дам и ребенка, некое другое, куда более короткое и родное.

— Мертвее не бывает, — сообщил, подходя к начальнику, старший лейтенант Миронов. — Орудием убийства, по всей видимости, послужила отвертка с длинным жалом, ее обнаружили рядом с телом, перепачканной в крови… Изумруда при нем не найдено… Крымова наповал убило, а вот Козлов, похоже, дышит, но еле-еле.

Валентин встрепенулся, не мог он держать зла на Процента. Однако что же с…?

— А где Саша?! Климов где?! — закричали разом Ирина и Богданов.

— Мы здесь!

Все расступились, пропуская едва державшегося на ногах Александра и его спутника.

Мальчик, глядя на взрослых снизу вверх, повторил:

— Мы здесь.

— Где же камень?! — воскликнули хором Лукьянов и Найденов, а последний прибавил: — Просто уж посмотреть хочется, что за чудо такое это Дьявольское Око.

— Опоздали, — заявил Богданов. — Он его об стену грохнул.

— Да, я сама видела, — подтвердила Зина.

— И я, — прибавила Ирина.

— Хоть кого из шайки Кральковича спросите — они тоже видели, — дополнил майор. — Так что…

— Вот черт! Смотри-ка! — покачали головами Максим Викулович и Этьен.

Один лишь «Шарп», усмехнувшись, покосился на Климова и мальчика, а потом обратился к Валентину:

— Прямо так и разбился?

— Вдрызг! В мелкие дребезги! — подтвердил майор и в тон ему обе дамы. — Ну, может быть, какие-нибудь осколки и соберете…

— Да ну? — Тимофей Кондратьевич внимательно посмотрел на мальчика, тот отвел глаза, стараясь ни в коем случае не встречаться с ним взглядом, Шарп-Шаронов же уставился на Климова. На измученном лице Саши появилось некое подобие улыбки. Он покосился на Славика, а «американец» спросил, как бы ни к кому не обращаясь: — Так-таки и разбился? М-да… Сколько лет живу, а ни разу не слышал, чтобы изумруды бились… как обыкновенное бутылочное стекло. Сказали бы, на две части, ну, там, на три раскололся камень, я бы поверил, а вот чтобы вдрызг, такого быть не может!.. По крайней мере на земле,

«И правда! Точно! Верно ведь! Как же я-то не сообразил! Как мне-то в голову не пришло!» — осенило сразу всех.

Теперь уже не только «Шарп», но и остальные устремили взволнованные взоры к Славику.

Мальчик не выдержал.

— Нате, возьмите! — сказал он, обращаясь ко всем взрослым вообще, и, вынув изумруд из кармана, протянул его «американцу». — Бери, ты на деда моего похож, а то бы и не отдал, вот!

— Спасибо, — тепло произнес Шаронов, принимая красавец изумруд, и с грустью добавил: — Я, брат ты мой, полжизни ловил одних нехороших людей, сначала папашу, а потом и сынков его — под стать уродились мальчики. И вот видишь, поймал на эту штуковину, как на приманку. Благодаря тебе.

— Теперь себе возьмешь? — буркнул мальчик.

Предупреждая жестом попытки Ирины осадить сына за грубость, Шаронов сказал:

— Такие вещи себе не берут, дружок, да и не приносит он счастья людям, с ума их сводит. Так что ты не жалей. В музее под стекло положат, там ему и место.

— Да я и не жалею, — ответил Славик, — просто из-за него мой разбить пришлось, он лучше был — настоящий, а этот — этот дрянь!

Все засмеялись.

— Держи, — «Шарп» протянул Найденову камень. — Ты ведь главный здесь?

— Да, товарищ полковник, — грустно усмехнулся тот. — Наворотили мы тут все вместе, а расхлебывать мне придется…

— Ничего, Григорь Саныч, отчитаешься, а мне помирать можно, свернул я гору. Вот им спасибо… — «Шарп», обменявшись рукопожатием с Климовым, протянул руку Славику. — Ну что, одолели вы Локи и его войско в день Рагнарёк? — спросил «американец».

— Да я-то что… — Александр улыбнулся одними губами. Он понимал, что следовало возразить старику, чья поистине демоническая сила воли поддержала его в схватке с Кральковичем, но из-за смертельной усталости, охватившей теперь все тело и мозг, так ничего и не сказал Шаронову.

— Одолели, — сказал мальчик серьезно. — Саша, он всех победил.

— Вот и молодцы, — похвалил «Шарп». — Кому в столицу, можем подбросить, у нас место есть.

— Да мы здесь останемся, — ответил Климов, кладя ладонь на плечо мальчика. — Только приехали… И здорово тут.

— Я бы поехал, но как там Роман… — начал Богданов. — Да и…

— Козлову сейчас специалисты нужны, а не старые товарищи, — произнес Лукьянов.

— Да, но все равно., - начал Валентин, косясь на Зинаиду, и неожиданно для себя самого спросил: — Адва места найдется?

«Американец» посмотрел на Богданова и его подругу и улыбнулся:

— Для вас, товарищ майор, чего не сделаешь, «запорожец» не «вольво», в нем просторно. Потеснимся, верно, сябры?

Оба старика и Арсений кивнули.

Шаронов усмехнулся:

— Что стоишь? Пошли, с меня выпивка, как обещал.

ЭПИЛОГ. ПОСЛЕДНИЙ ВИКИНГ

Немало забот у человека, которому доверено заведовать медицинским учреждением, дел и хлопот масса, но их Андрей Иванович Горбунов — главврач психиатрической клиники в Шарках Шумилинского района Рязанской области — отложил в сторону, так как ждал дорогого гостя, президента концерна «Исполин» Бориса Николаевича Шаркунова, с недавних пор взявшего под опеку вверенное заботам Горбунова учреждение.

Последнее и несомненно радостное для главврача клиники событие совпало по времени с направлением к доктору Горбунову нескольких больных, угодивших под психиатрическое наблюдение в результате перенесенных ими сильных стрессов. Строго говоря, подобных пациентов Андрей Иванович принимать был вовсе не обязан, так как во вверенной ему клинике на излечении находились люди тяжело и порой безнадежно больные. Новеньких же, выражаясь общепринятым языком, следовало подержать в обычном дурильнике и, поставив на учет, отпустить на все четыре стороны, но их направили сюда, а Андрею Ивановичу объяснили — так надо, подкрепив словесные аргументы материальными.

Борис Николаевич Шаркунов лично интересовался состоянием больных. Навещал клинику и господин Олеандров, интересовавшийся, чем живут люди в российской глубинке, сделал пожертвование. Приехав в отличие от Шаркунова с помпой, снискал сокрушительный успех у персонала и в особенности у больных, пропагандируя свои идеи. Заместитель Горбунова Капсукас, все врачи, сестры и нянечки, повар Эппельман, работники кухни и водитель Ахметджанов — одним словом, все, за исключением уборщицы Сидоровой и самого Андрея Ивановича, стали членами Русской национальной партии.

Горбунов объяснил мотивы своего неприсоединения тем, что должен, как глава заведения, хранить нейтралитет, а аполитичная Сидорова не вошла по чисто техническим причинам — была больна. Однако сделала устное заявление в довольно грубой форме: «Опеть нас… али тамо, всё Кудинов с Абарцумяном да Людка-санитарка, проб…дь, резинки накидали, бутылки инпортные… Убирать надоть али голосувать?»

В результате какого эксперимента угодили к Андрею Ивановичу неплановые больные, он не знал, да узнать и не стремился. Ему хватало того, пациентов направили официально с подачи Шаркунова.

Последнему Горбунов приготовил сюрприз — недавно принятых на работу медсестер-двойняшек, не избалованных жизнью деревенских девочек, прошедших без отрыва от учебы отличную секс-подготовку сначала в стенах родного медучилища, а позже на путях от ресторанных столиков к гостиничным номерам города Рязани.

Зита и Гита (Боже мой! Кто ж додумался-то?!) стали ярким мазком, внесенным художником в серую палитру унылой жизни клиники. Вся мужская половина нормального населения медучреждения возликовала и подняла производственные показатели на достойную похвал высоту, к жуткому неудовольствию санитарки Людочки и злобной радости уборщицы Сидоровой.

Впрочем, главврач остудил пыл коллектива, объяснив, что и тут, как везде, существует субординация — командиры впереди, остальные — после батьки. И не спешить! — всем достанется.

На сей раз президент «Исполина» приехал в компании двух незнакомых Горбунову господ, которые, как выяснилось при представлении, оказались не однофамильцами, а родными братьями. Один внешне чем-то напоминал турка, второй выглядел этаким харным румяним хлопчиком з под Винницы — светлые волосы, круглое лицо, чуть тронутое веснушками; мягкий тягучий говорок еще более усиливал контраст благодаря довольно жесткому и правильному выговору «турка».

Вчетвером они совершили обход «блатных» пациентов.

— Что-нибудь новенькое? — спросил Шаркунов, поднимая птичью головку (Андрей Иванович в отличие от благодетеля был довольно высок ростом, грузен).

— Все как прежде, — ответил главврач. — Этот бормочет про Валгаллу, требует отпустить его туда. Приходится иной раз успокаивать.

Президент «Исполина» покачал головой, казалось, он сейчас засунет большой палец руки под мышку и изречет что-нибудь значительное, но Шаркунов сказал ^совсем другое:

— Эликсир наш не помогает? Не снижали дозу?

— Нет, как можно, Борис Николаевич, — прикладывая ладонь к груди, заверил его главврач. — Напротив, увеличиваем понемногу.

— И все просится?

— Да.

— А этот? Тоже без улучшений? — Борис Николаевич показал на привязанного к соседней койке крупного мужчину, на покрасневшей шее которого белел старый шрам.

— Грозится всех повязать, — развел руками Горбунов. — Посадить… Перестрелять… Говорит, все ваши «мерсы» взорву. — Главврач усмехнулся и пояснил: — Это он санитару нашему Илюшке Иванову обещает, а у того не то что на «мерседес», на велосипед ребенку денег нет. Жена не работает, болеет, дочка маленькая, бедно живут… М-м-м… зарплату бы прибавить, да и ремо…

— Сделаем тебе ремонт, Андрей Иваныч, сделаем. Ты зря не беспокойся. И зарплату прибавим, а Иванову премию дадим, целевым назначением, на велосипед дочке.

Шаркунов подошел к третьему больному, подобно остальным, крепко привязанному к кровати. Тот, узнав визитера, немедленно начал вертеть абсолютно лысой (даже брить не понадобилось) головой:

— Как дела, Рома?

Несмотря на то что рты пациентов санитар Иванов предусмотрительно залепил скотчем, по доносившемуся из-под кляпа мычанию и выражению глаз больного было не трудно догадаться о содержании ответа.

— Самые упорные, — со вздохом проговорил Шаркунов, обращаясь к спутникам, и тут же добавил: — Но это даже меньше сотой процента, господа, меньше сотой, к тому же мы, — он указал на Горбунова, — мы не теряем надежды. Правда, Андрей Иванович?

После ужина, когда гости, за исключением самого Шаркунова, отбыли, последний, оставшись вдвоем с главврачом, сказал:

— Важные ребята, у них большие связи… Ну, ты меня понимаешь?

Андрей Иванович кивнул, хотя, признаться, не понимал, что же такого важного в братьях, — на вид совершенно обыкновенные люди. Однако переспрашивать не стал, а, насупив брови, торжественно произнес:

— Сразу видно. Я при них и не стал…

— Правильно, — похвалил Шаркунов и с ноткой любопытства в голосе добавил: — А что одноглазый с компанией? Все никак не уймутся?

— Нет.

— Откуда же пронюхали?

— Да была у нас тут одна… барышня, местная, из Шарков, уволилась и раззвонила, что, мол, так и так, довели до сумасшествия здоровых людей.

— У нее высшее медицинское образование? — спросил Шаркунов. — Как она определила, кто больной, кто здоровый?

— Какое там образование, — махнул рукой главврач. — Два класса, четыре коридора… И внимания не обратили бы — мало ли кто что болтает, — да деды у нас есть… спаянный коллектив: один танкист, один разведчик, — он хмыкнул, — батальонный и один пилот-истребитель, француз, между прочим, он на нашей женился. Хотели во Францию отбыть, да не тут-то было. Сказали ему — сиди, мол, а то сами посадим. Он в бутылку полез, ну и… конечно, как вы понимаете…

— Они что же, пишут?

— Нет, одноглазый, это разведчик, грозится нас срыть.

— Как это? — Шаркунов даже подскочил и. приподнимая плечики, передвинулся на край кресла.

— Бульдозером.

— Серьезно?

— Да они не опасные, так, болтают по пьянке. Русский мужик, сами знаете… пусть себе кулачонками сучат.

— Может, ты к себе их заберешь, а? Проверим, как на них мой «Joy plus» действует?

— Да стоит ли возиться, Борис Николаевич?

— И то верно… — Президент молча усмехнулся и покосился на Горбунова. — Ну что, Иваныч? Выпили, закусили, пора и… Где там твой спецконтингент?

— Сию минуту, — слишком резво для человека своей комплекции поднимаясь, проговорил Горбунов. — Сейчас будут.

— Давай, давай, — небрежно бросил Шаркунов, потягиваясь, когда Андрей Иванович уже выбежал из комнаты.

Последние лучики уходящего дня, струясь через мутные, давно немытые стекла, наполнили светом комнату. Громче зажурчали, подтачивая потемневший от времени, пористый снег, ручьи, и птицы в вечерней тиши взволнованно вторили им, точно споря с природой, не желая уступать ей и уходить на покой до утра. Солнце кровью из взрезанных вен стекало за горизонт.

Приближалась ночь.

Наступала весна.

* * *

Звучит музыка.

Гаснет свет.

Идет занавес.

Добрый сказочный великан захлопнул полы волшебной мантии, и с последними аккордами тихой и без того уже едва слышной музыки всеобщий мрак, заполнивший зал и авансцену, прорезал маленький тонкий лучик, очертив тусклым золотом круг на толстом пористом пурпуре занавеса. Продержавшись чуть-чуть, иссяк и этот одинокий светлячок.

Но пауза длилась недолго.

Темнота стала потихонечку рассеиваться, и скоро сделались видны старинные, украшенные причудливым витым орнаментом балкончики и ложи, задрапированные напитанным пылью десятилетий или веков бархатом, увитым толстыми мягкими шнурами с золотыми кистями на концах.

Натянулся канат на видавшем виды вороте, и, сдаваясь под упорством покрытой мозолями ладони старика — хранителя сцены, вздрогнув, неспешно, с шуршанием вновь поползли в стороны крылья древнего занавеса.

Спектакль окончен.

Поклон.

Актеры выходят на сцену…

Зрители, приветствуя актеров, вскочили с мест.

— Не спешите, ребята, не спешите, — замахал руками появившийся в ложе Роман Козлов, который по-своему истолковал порыв гостей. — Не спешите, как-никак премьера, — он заговорщически подмигнул и небрежным движением коснулся горла, — обсуждение будет.

К числу заядлых театралов никто из устроившихся в уютной ложе друзей председателя «Зеленой лампы» не принадлежал, зато собрались лучшие люди. С Сашкой Климовым три года не виделись, а с Валентином Богдановым и того больше, хотя последний и приезжал в столицу по служебным делам, да встретиться все было недосуг. А тут на тебе! Сразу оба, да Валек еще с женой и детьми. Квартира большая, теперь, слава Богу, всем места хватит.

Сашка, тот вроде бы даже в Москву перебирается, успел уже подругой обзавестись. Скор! И этот факт немало радовал гостеприимного, хлебосольного хозяина, общепризнанную «душу общества» — Козлова.

Артисты кланялись, публика — никто не уходил — не отпускала их, яростно рукоплеща.

Валентин отвел глаза от сцены и принялся разглядывать тех, кто сидел, а точнее, уже стоял в зале. Ближе всех к нему находились две девушки лет двадцати — двадцати пяти, на вид — сестры-двойняшки, одна из которых, бросив случайный взгляд на Богданова, повернулась к другой и что-то прошептала, та, в свою очередь, посмотрела на Валентина, и обе прыснули в кулачок. Почувствовав, что кто-то очень сердито смотрит на него, майор обернулся.

«Я тебе покажу, кобель! — читалось в обращенных на него глазах Веры. — Весь спектакль на них пялился!»

Положение спас сын.

— Дядя Рома, — спросил он. — А как такое можно в театре поставить?

— Впечатлило? — расплылся в улыбке Процент. — Это, брат, не хухры-мухры. Два «лимона» потратили.

— Рубле… — начал было Максим, но вовремя осекся.

— Зеленых, зеленых, милый ты мой, — ответил Козлов, напуская на себя важность, но тут же, прищелкнув языком, добавил с некоторым сожалением: — На туристов одна надежда: нашим не каждому по карману, самый дешевый билет — десятка грина.

— Неужели правда? — удивилась Ирина Калачева. — Это сколько же сейчас? Пятьдесят тысяч? А раньше-то двадцать копеек галерка стоила…

— Раньше, скажешь тоже, — усмехнулся Козлов. — Разве раньше такое ставили?

— Нет, такого раньше не было, — с уверенностью заявил Славик — самый младший в компании. Все засмеялись, особенно дети Валентина, которые сами себе казались взрослыми, по крайней мере, по сравнению со Славиком. — А чего? Все-, как по видику: и кони, и корабли, как в кино, даже лучше.

Все заулыбались, а Козлов сказал серьезно:

— Вот самый лучший зритель, его не обманешь, сразу почувствует фальшь. Если честно, то я и сам подобного не ожидал. На репетициях ходили, чего-то говорили, читали стихи… Я не особенно вникал, а как включили всю эту… машинерию, — сказал он, показывая рукой на сцену, и добавил: — Никакой прессы не надо, даже и на широкую рекламу, я думаю, тратиться не придется.

Живым подтверждением слов Романа служили не стихавшие рукоплескания зала. Артисты, в том числе и ведущий-маг, уже раза три покидали сцену, но зрители снова возвращали их обратно. Занавес то раздвигался, то вновь сходился, на это уходили секунды, но каждый раз на сцене менялась выгородка, что только добавляло публике восторга.

«Вот уж действительно — веселится и ликует весь народ, — подумал Богданов, ощутив, сам не зная отчего, неприятное покалывание под ложечкой. — Что они хотели сказать сценой в дурдоме? И не ново вроде бы, было такое уже, было. На Западе… Вроде бы».

— C’est très magnifique, et fantastique[28], - проговорил пожилой француз, жених Ириной школьной подруги Натальи, и разразился длинной тирадой.

— Месье д’Ибу говорит, что нигде ничего подобного не видел, русские опять всех удивили, — перевела слова спутника Наталья.

— А что думает главный эксперт? Санька, ты заснул, что ли?

Козлов сделал знак Богданову — толкни, мол, Климова, что он там затаился? Александр и правда как-то уж очень подозрительно притих, он сидел слева в самом дальнем от сцены углу.

— Хватит храпеть, — пихнув товарища с нарочитым раздражением, приказал майор. — Последний слог повис в воздухе. — Санька! Санька! Клим, ты что!

Голова Климова безжизненно откинулась в сторону, из уголка рта тоненькой темной полоской стекала струйка крови.

Окружающие не видели этого, но и не понимая, в чем дело, почувствовали тревогу.

Тем временем произошло нечто неожиданное, свет в зале и на сцене стал вновь меркнуть, темнота сгущалась.

— Да включите же свет! — заорал Богданов. — Включите свет! Человеку плохо!

«Нет, дружок, — сказал кто-то в голове у майора. — Как раз ему-то и хорошо. Не веришь? А ты сам посмотри».

Такое предложение звучало, по меньшей мере, как издевательство, — увидеть что-либо в кромешном мраке могла бы только кошка. Валентин вновь закричал:

— Свет! Свет! Свет зажгите!

Внезапно, точно подчиняясь его приказу, яркий серебряный луч сверхмощного прожектора, ударив со сцены, залил зал и буквально затопил ложу. Стало светло как днем, с той только разницей, что в дне этом луна выросла до размеров солнца и заместила собой огненное светило.

Причиной тому служил голографический диск, который передвинулся из глубины сценической коробки от задника прямо на авансцену. Тут только Богданов осознал, сколь велика была эта штуковина. Круг, абсолютно ровный, действительно напоминал луну без пятен, так и хотелось протянуть руку, чтобы коснуться расплавленного серебра его поверхности.

Все произошедшее заняло едва ли больше пятидесяти секунд.

— Что случилось? — услышал майор чей-то вопрос.

— Что такое? Что там? — забеспокоились остальные.

Валентин вновь посмотрел в лицо товарища, потом протянул руку и коснулся пальцами сонной артерии Климова. Впрочем, сделал он это чисто инстинктивно, Богданову не раз и не два случалось видеть покойников, сомнений быть не могло. Что-то заставило Валентина отвести взгляд немного в сторону.

Во время представления то Саша, то Славик держали на коленях котенка, маленького Локи. Теперь мертвые пальцы Александра сжимали какой-то предмет. Тело Климова колыхнулось, рука безжизненно повисла, нечто с глухим стуком упало на пол ложи.

«Теперь убедился?» — спросил голос.

— Да, — едва слышно ответил Валентин, поднял обломок сабли, которой Герой сражался с Великаном там, где обитали души павших воинов. — Да, — повторил Богданов. — Да… — И не опасаясь, что его примут за сумасшедшего, также тихо спросил: — Он в Валгалле?

Ответа майор не услышал. К чему? Он знал его и так.

— Ой, что это, смотрите! — громко воскликнул Максим, а вслед за ним и Надя. — Посмотрите, это же… — Все повернулись туда, куда указывали дети. — Смотрите! Смотрите, вон Славик!

И действительно, на поверхности диска появилось лицо мальчика, как две капли воды похожего на сына Ирины. Постояв немного, изображение как бы отъехало, и ребенок стал виден почти по пояс.

— Что это на нем? Что на нем надето? — спросила Вера.

Зажав в ладони обломок сабли, Валентин повернулся и посмотрел туда же, куда и все. Портретное сходство изображения и прототипа между тем не было столь уж полным, как это казалось вначале. Черты лица мальчика на ожившем диске отличала большая жесткость, и еще присутствовал в его глазах необычный, несвойственный им блеск. Голову маленького воина венчал конический шлем с брамицами, ниспадавшими на грубую кожу доспехов, покрывавших плечи. В руке он держал секиру и улыбался.

— Ты кто? — хором спросили Максим и Надя.

— Я? — казалось удивленно отозвался мальчик из серебра волшебного диска и, приподняв бровь, точно взрослый человек, строго посмотрел на вопрошавших. — Я — Последний викинг.

Примечания

1

Судьба никогда не благоволит к нам с полной искренностью. Квинт Курций (лат.).

2

Иерусалима.

3

Двойная кольчуга (лат.).

4

Франками на Востоке называли всех крестоносцев.

5

Мало у нас франков! (грен.)

6

Для сведения: когда эмиру Сиваса удалось в 1100 году заманить Боэмунда в западню, армянскому князю, выкупившему предводителя франков из плена, пришлось раскошелиться на 100 000 золотых.

7

Уже видел (фр.).

8

Так часто называли южноитальянских норманнов.

9

Здесь: к шести часам вечера.

10

Цитата из Евангелия от Матфея.

11

27 июня 1098 г.

12

Дочь Алексея Анна Комнина — автор «Алексиады», произведения, в котором она воспевала славные деяния отца. Принцесса всех предводителей франков называла графами.

13

Так называли крестоносцы свои заморские земли.

14

«Смерть о двух ногах».

15

Blood — кровь, ахе — топор (англ.).

16

Смотри, что у тебя за спиной… Смотри, что у тебя за спиной, когда дерешься (борешься) (англ.).

17

Я есть… Я был… (фр.)

18

Друг… Он был мне братом! Я не убиват Мишу! (фр.)

19

Отгороженный решеткой загон в дежурной части, куда доставляют задержанных.

20

Большой начальник (идиш).

21

Мама дала мне пенни на конфетку, а я купил жвачку.

22

Никель- монетка в десять центов, к у о р т е р (четвертак) — соответственно двадцать пять.

23

Смысл этого выражения переводится на русский язык неоднозначно. Можно сказать, что это «последний разрез», «решительный шаг», даже «последний дубль».

24

Чистилище.

25

Михаил Ярославин — князь тверской, великий князь владимирский (1304–1318 гг.). Казнен в Орде ханом Узбеком благодаря интригам москвичей.

26

Мисюрка — маленькая (по типу тюбетейки) металлическая шапочка. Брамицы — кольчужные оплечья.

27

Огромный змей из свиты Локи.

28

Это так великолепно, фантастично (фр.).

Content

Колин А. Комедия убийств: Роман: В 2 кн. Кн. 2

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ. ВОЛК В ГОРОДЕ, ОРЕЛ — В НЕБЕ

LVIII

LIX

LX

LXI

LXII

LXIII

LXIV

LXV

LXVI

LXVII

LXVIII

LXIX

LXX

LXXI

LXXII

LXXIII

LXXIV

LXXV

ДЕЙСТВИЕ ЧЕТВЕРТОЕ. ТАНЕЦ МАККОЯ

LXXVI

LXXVII

LXXVIII

LXXIX

LXXX

LXXXI

LXXXII

LXXXIII

LXXXIV

LXXXV

LXXXVI

LXXXVII

LXXXVIII

LXXXIX

ХС

XCI

XCII

XCIII

XCIV

XCV

XCVI

XCVII

XCVIII

XCIX

С

CI

СII

CIII

CIV

CV

CVI

CVII

CVIII

CIX

СХ

СХІ

CXII

CXIII

CXIV

CXV

CXVI

CXVII

CXIX

ЭПИЛОГ. ПОСЛЕДНИЙ ВИКИНГ

Примечания