Аделаида Фортель

Жизнь собачья вурдалачья

Черт дернул Малахитова в тот вечер изменить своим привычкам и вместо того, чтобы остаться дома в любимом кресле, понесло его в осеннюю слякоть под моросящий дождь. За пивом поперся, старый дурак. Ему, видите ли, надоели приступы утреннего похмелья. Двадцать лет не мешали, а тут надоели. Тьфу! Дмитрий Дормидонтович стер плевок с зеркала рукавом и с тревогой посмотрел на свое отражение. Под скулой отливала синевой рваная рана, и вся шея ныла, словно его черти в хомут запрягали и всю ночь воду возили. И ладно бы собака укусила. Тогда бы Малахитов пошел в поликлинику на уколы от бешенства. Но с укусом, полученным от алкоголика, пусть и незнакомого, к доктору не ходят. И напрасно! А вдруг алкоголик этот был заразным. И ведь он, в отличие от собаки, мог болеть и бешенством, и чем-нибудь похуже. СПИДом, например. Интересно, передается ли СПИД через укусы? Кажется, нет. Кажется, через укусы только вампиризм передается. Ну, нет. Тот мужик на вампира не походил. Никакой смертельной бледности и длинного плаща. Глаза, правда, были у него красные. Ну, это у кого не бывает. А в остальном — обыкновенный чмошный алкаш, испитый до синевы и вертлявый. К тому же вампиры клыками кусаются, Малахитов сто раз в кино видел. И оставляют очень характерные следы: глубокие дырочки. А его укус хоть и был достаточно глубоким, но имел форму подковы, как если бы его цапнула лошадь, но только очень маленькая. Дмитрий Дормидонтович опасливо дотронулся до раны и получил в ответ очередь пульсирующей боли. Бляха-муха! Может, йодом смазать? Где-то тут пузырек был. И ведь чувствовал же, чувствовал! Малахитов, как только за этим гадом очередь занял, так и забеспокоился, не карманник ли? Даже деньги из кармана вытащил и в кулаке зажал. Уж больно подозрительный был мужик. Крутился постоянно и по сторонам озирался, словно ждал кого-то. И искоса на Малахитова поглядывал. А потом предложил поменяться очередью. Дмитрий Дормидонтович, наивная душа, удивился, конечно, но поменялся с радостью. Неохота ему было под дождем мокнуть. Повернулся спиной к этому психу и тотчас о нем позабыл. Очередь продвигалась быстро. Мужики один за другим протягивали в окошко деньги и пустую тару, получали пиво и уходили в сумерки. И когда Малахитов оказался перед окошком, отдал три пустые бутылки и деньги, то есть как раз в тот момент, когда он совершенно не ожидал подвохов, этот гад на него набросился. Со спины. Рванул шарф и вцепился зубами в шею.

Первой реакцией Дмитрия Дормидонтовича было удивление. Его еще ни разу мужики не кусали. Бить били, а кусаться это бабская прерогатива. Потом, как ни странно, ему стало неловко за немытую шею. И лишь после он почувствовал страшную боль и такой страх, что скрутило живот. Малахитов вцепился в сальные вихры пьянчуги, пытаясь оторвать его от себя. Но нападавший оказался неожиданно силен, присосался накрепко. Тогда Малахитов бухнулся на спину, отчаянно завозился и замолотил руками, сумел перевернуться и всем весом придавил нападавшего к земле. Прижал за скулу его мерзкую синюю рожу с такой силой, что мужик захрипел и обсопливился. Малахитов от отвращения невольно ослабил хватку, мужик тотчас вывернулся и бросился прочь с невероятной прытью, словно по воздуху улетел.

Вся схватка заняла не более десяти секунд. И когда удивленная продавщица высунулась из окошка, посмотреть, куда девался только что все оплативший клиент, то увидела лишь удаляющуюся спину Малахитова, который от пережитого шока позабыл, зачем пришел и, пошатываясь, направился к дому.

В общем, вернулся домой Дмитрий Дормидонтович на полном автопилоте, с растрепанными нервами, без пива, денег и даже пустых бутылок. О чем утром в первую очередь и пожалел. И опохмелиться нечем, и не на что. А тут еще этот укус разболелся, словно гнилой зуб. Так и дергает. Вся шея огнем горит. Ах, ты, мать-перемать! Подлечиться бы… Как лечиться, Малахитов знал. Он добрел до телефона и вызвал скорую помощь для всей окрестности, самогонщика Иван Палыча.

* * *

— Неважно выглядишь, Митрюха, — заявил с порога Палыч.

— На себя посмотри, — огрызнулся Малахитов, пропуская приятеля в квартиру. — Тоже мне, герой-любовник, роковой красавец.

— А я и не говорю, что красавец, — вывести Ивана из равновесия было почти невозможно. — Но только у тебя раньше цвет лица был, а сейчас нету. Ты заболел, что ли, Мить?

— Да нет, вроде. Не заболел пока. Укусили меня.

— А-а-а… Эт бывает. Бродячая собака-то была, или с хозяином?

— Хозяин это был без собаки, — неохотно пояснил Малахитов.

— Это как?

— Да, никак. Ты меня, Палыч, не слушай. Пошутил я. Сердце у меня сегодня пошаливает.

— О, брат! С сердцем шутки плохи. Сердце беречь надо. Давай-ка я тебя подлечу.

Иван Палыч хозяйственно расстелил на столе газетку, выложил на нее пару изможденных огурцов, чесночную головку и выставил пузырь с самогоном.

— Самогон гонит хворь, лучше феервекса. А чеснок от всех болезней доктора прописывают. Ну, давай по первой.

Малахитов махнул первую, и тут случилось необъяснимое — впервые в жизни самогон не удержался в желудке, а попер обратно и выплеснулся на пол.

— Ишь ты, как тебя, Митя, разбирает! — встревожился Иван. — Видать, на голодный желудок не пошла. Ты сперва перекуси. На вот, чеснока с хлебушком.

Но чеснок «не пошел» еще больше. Дмитрий Дормидонтович его даже в руки взять не смог. При одной мысли об этом на него накатила такая волна тошноты, что он чуть сознание не потерял. Качнулся и едва успел за стол удержаться. Иван вскочил с места, опрокидывая стаканы, подхватил Малахитова под руки и довел до кровати.

— Приляг, Мить, приляг, — причитал он. — Ах ты, господи, напасть какая! Может, огурчик солененький тебе надо, а? Когда моя Наташка беременная была, ее тоже ото всего тошнило. Только огурчики и спасали.

Малахитов открыл рот, возразить, что не беременный же он, в самом деле, и тут же расторопный Иван впихнул ему огурец. Господи боже, что тут началось! Малахитова рвало с такой нечеловеческой силой, что, казалось, все внутренности вывернутся. На лбу выступил холодный пот, на висках вздулись вены, чуть не лопнули. Он даже подумал, что это все, конец. И никакого страха эта мысль не вызвала, только желание — скорей бы… Но рвота так же внезапно кончилась. Малахитов обессилено опрокинулся на кровать и застонал.

— Елки-палки! Мить, а ты не помер бы… Скорую тебе надо. Срочно надо скорую. Я пойду, вызову. А ты здесь побудь, никуда не уходи. Сейчас я, быстренько. Скорую вызову и приду.

Если бы Малахитов мог повернуть голову, он увидел бы, как Палыч суетливо сгребает в авоську чеснок и оставшийся огурчик, ставит туда же бутылку и бочком к выходу.

— Слышишь, Митя! Никуда не уходи. Сейчас скорая приедет, понял? — прошипел Иван уже из-за полу прикрытой двери и, старясь не шуметь, спешно покинул квартиру.

Скорой Малахитов так и не дождался. Сам к вечеру оклемался. Но ни есть, ни пить он так больше и не мог, ото всего воротило. И если раньше в алкогольном угаре дни пролетали, словно ласточки, то сейчас каждый час тянулся бесконечно долго. И, вдобавок, не спалось. А вот уж чего-чего, а этого с ним просто никогда не случалось. Всю жизнь Малахитов засыпал мгновенно, стоило только глаза закрыть. Не мешали ему ни шумные застолья, ни пылкие женщины, ни грохот колес, ни яркий свет. Об этой его особенности ходило немало актерских баек. Например, как он, исполняя партию Олоферна, в заключительной сцене прилег, как положено, в шатре и крепко заснул. И тонкое сопрано Юдифи, объясняющее зрителям, как и зачем она убила Олоферна, прозвучало под аккомпанемент мощного малахитовского храпа. Трагедия превратилась в фарс, но зрители были довольны.

А теперь ему не спалось, хоть ты тресни. Сутки напролет просиживал он на кровати и, почти не мигая, смотрел в окно. И, что странно, никакой усталости не чувствовал. Правда, нервы стали ни к черту. Дверной звонок вызывал учащенное сердцебиение, а от тяжелых шагов Антонины Карлович по коридору хотелось забиться под кровать. Грохнет ли соседка на кухне кастрюлями, вякнет ли кот — у Малахитова душа в пятки ухается. В общем, чувствовал он себя, как герой кошмаров Хичкока. Вроде ничего и не происходит, а жить невозможно. Уже через неделю он напоминал списанный театральный костюм. Высох, облез и потускнел. То, что не смогли стереть годы и застарелый алкоголизм, новая болезнь уничтожила за считанные дни. От его округлой «оперной» фигуры не осталось и следа, волосы поредели, с лица слиняли все краски. Из зеркала на него теперь печально смотрела восковая копия Дмитрия Дормидонтовича Малахитова с заострившимся носом и оловянными пуговицами вместо глаз. И что это за напасть такая? Как от нее лечиться? Не понятно.

* * *

Как известно, хочешь что-либо узнать — узнаешь. Сидел как-то ночью Дмитрий Дормидонтович на своей кровати и по обыкновению в окно таращился. И то ли задремал наконец и пригрезилось, то ли на самом деле промелькнула мимо его окна тень, слишком большая, чтобы быть птицей. Не успел Малахитов удивиться, как она появилась вновь, закрыла собой и полную луну, и крыши домов, сгустилась, и материализовался из нее тот самый красноглазый алкаш. Он зацепился пальцами за открытую форточку, сыто чмокнул и доброжелательно уставился на Малахитова.

— Тебе чего тут надо, скотина? — взревел Дмитрий Дормидонтович и попытался нашарить около кровати что-нибудь увесистое.

— Да тихо ты, не ори. Соседей разбудишь, — примирительно ответил алкоголик. — Навестить тебя пришел. Дай, думаю, проведаю крестника. Как дела твои, сердешный? Как самочувствие? Адаптировался уже поди, родной.

«Самочувствие» он произнес сыто причмокнув, «самочавс-с-ствие».

— А тебе какое дело до моего самочувствия? О своем бы лучше пекся, сволочь синемордая! — огрызнулся Малахитов и неожиданно для себя добавил по-бабьи жалобно: — А вообще-то, хреново мне. Мутит всего, прямо сил никаких нет. Ни есть, ни спать не могу. Ты не знаешь, что это со мной может быть, а?

— А как не знать. Сам через это прошел. Инкубационный период со всеми вытекающими. Мог бы и сам сообразить, не маленький. Кстати, он уже завершен. Могу тебя поздравить, дорогой! Войти можно?

— Перебьешься! — рявкнул Малахитов и снова заныл — С чем поздравить-то? Может, объяснишь?

— С пополнением наших рядов, — хохотнул мужик. Тихонько так, чтобы соседей не будить. — Ты бы меня пустил, браток. Замерз я. Сам видишь, на дворе не месяц май. Вон как снег метет, а?

— Ничего, тебе не повредит, — созлорадничал Малахитов. — Тебя в дом пускать не с руки, ты себя вести не умеешь. Чего, спрашивается, тогда у ларька кусаться полез?

— Так ведь положено нам так, Мить. Я же не со зла. Ты меня пусти, я все разъясню. Не через форточку же разговаривать. Ну, так что? Войти можно?

Мужик возбужденно засопел в форточку и протянул руку к щеколде.

— Куда полез? Никто тебя еще не приглашал. И вообще, катись, откуда пришел, пока я милицию не вызвал. Ворюга!

Мужик отдернул руку и глянул обиженно.

— Не ворюга я. Что б ты знал, хам беспросветный, я — высшее существо.

И тотчас осекся, словно лишнего сболтнул. Малахитов заметил, как отразилась на синей физиономии стремительная борьба чувств и закончилась полной победой самодовольного бахвальства. Мужик приосанился, вцепился в раму половчее и разразился странной, высокопарной тирадой, из которой Малахитов понял только, что на его форточке повис не говнюк какой-нибудь, а очень значительная личность, которая ничем и никогда не болеет, не терзается муками совести, вообще бессмертна и плевать хотела на всякую жизненную суету. Речь его отдавала драматическим монологом и была бы, в принципе, убедительна, если бы не идиотский грим. Как-то не вязался образ сверхчеловека с пропитой внешностью и сытым чмоканьем. Поэтому Малахитов тоже приосанился и резанул по-станиславски:

— А не верю я тебе!

Мужик за окном озадачился.

— А во что же ты тогда веришь?

— А ни во что не верю!

— А в бога?

— И в бога, и в черта, и в Будду с Аллахом не верю, — занесло Малахитова занесло.

— Может, ты и в вампиров не веришь? — в голосе у мужика задрожал священный ужас.

— Ха! В эту дрянь во первых строках не верю. Их вообще голливудские киношники придумали, чтобы детишек и домохозяек пугать.

— А как же граф Дракула?

— Комедиант и мошенник!

— Ну, Малахитов, — мужик за окном даже руками развел, но, вопреки ожиданиям, не упал, а остался висеть в воздухе. — В таком случае нелегко тебе придется. Отступников у нас не жалуют. И, прости, мне с тобой теперича общаться западло. Счастливо оставаться.

Мужик сделал прощальное сальто-мортале в воздухе, махнул рукой и улетел прочь.

Малахитов сидел на кровати, таращился в окно на полную луну и медленно приходил в себя. Бедный Малахитов, никогда-то он не отличался сообразительностью. И только сейчас до него понемногу доходила страшная истина — он стал вампиром. И не просто вампиром, а таким, с которым общаться западло.

* * *

На следующий день Малахитов завел дневник. Обернул газетой ученическую тетрадь в клеточку и ровным каллиграфическим почерком вывел в ней первую запись: «Я стал вампиром». Потом добавил: «Наверное». Дальше предполагалось подробно описывать все происходящие в его организме изменения. Но дни шли, сменялись ночами, и, увы, ничего не происходило. Клыки не росли, стало быть, к стоматологу идти все-таки придется. В зеркале он по-прежнему отражался за милую душу со всеми морщинами и рыхлой бородавкой на щеке. Вот от солнца — да, появлялась резь в глазах и краснела кожа. Но не так, чтобы гореть синим пламенем. Церковные крестики, стянутые у Клары, он не только прикладывал ко всем местам, но даже глотал — никакого побочного эффекта. Святой водой разжиться не удалось. Словом, когда через неделю Малахитов пытался подвести первые итоги, он даже загрустил. Запись вышла крайне убогая.

Пятое декабря. Понедельник. Кажется, у меня на ногах отросли невероятно длинные ногти. Наверное, это свойственно вампирам. Хочется есть.

Шестое декабря. Вторник. Меня тошнит. Но, тем не менее, хочется есть.

Седьмое декабря. Среда. Сегодня на улице от меня шарахнулась бездомная собака. Возможно, из-за того, что я вампир. Вечером очень хотелось есть.

Восьмое декабря. Четверг. Состриг ногти и почувствовал себя человеком. Жаль, что ногти нельзя есть.

Девятое декабря. Пятница. Ничего не произошло. Только хочется есть.

Десятое декабря. Суббота. По поводу выходного дня никуда не ходил и ни чем не занимался. Лежал на кровати и очень хотел есть.

Одиннадцатое декабря. Воскресенье. Если я не начну есть, умру от истощения. Надо что-то делать.

Из дневника следовало только одно: Малахитов медленно, но верно сходил с ума от голода. Стоило ему прикрыть глаза, как перед ним возникали странные и заманчивые картины: пышная грудь блондинки, колыхающаяся в кружевном декольте, словно нежнейшее молочное желе, или мраморная шейка молоденькой девушки с мягкими локонами возле ушка, мармеладно прозрачного на солнце, или же младенческая попка в ямочках, розовая, как кожица молочного поросенка. Видения эти его пугали и влекли, соблазняли и мучили одновременно. Больше так продолжаться не могло, и Малахитов принял непростое для себя решение, которое в дневниковой записи отразилось лаконично и сухо.

Двенадцатое декабря. Понедельник. Я решился. Надо есть соседей. Иного выбора не существует.

Действительно, соседи представляли собой просто идеальный объект для нападения. Можно напасть ночью, когда все спят, или же днем, когда кроме жертвы в квартире никого не будет. При этом из дома выходить не надо, стало быть не запалят. Так то оно так, но только человека загрызть не муху прихлопнуть. Не просто это. Антонина, например, женщина легендарной мощности. Ее закусать у Малахитова просто силенок не хватит. Сколько раз бывало, она неловко в кухне повернется, газовую плиту заденет бедром и все, пиши пропало, вызывай газовую аварийку обратно трубы приваривать. Опрокидывает агрегат, как табуретку. Или однажды Малахитов сам видел, как Антонина из-за кота Софьи Кузьминичны оступилась, махнула руками, удерживая равновесие, и своротила дверную коробку. Нечаянно. И о том, чтобы Карла Андреевича с Андрюшей хоть пальцем тронуть, и мыслей быть не должно. Антонина за свою семью зубами загрызет. Клара тоже отпадает. Она, конечно, совсем немощная, идет — от ветра качается, сильно сопротивляться не будет. Но учитывая ее набожность… Малахитова теперь серьезные сомнения брали, а ну как бог все-таки существует. И ну как он за Клару постоять сможет. А с богом связываться не хотелось. Зудин в командировке, когда появится — неизвестно. Остается Софья Кузьминична. Но это все равно, что из матери родной крови насосаться. Софья Кузьминична его еще от отцовского ремня спасала. Прятала в шкафу и, запинаясь, врала папаше: «Митю? Нет, не видала сегодня, Дормидонт Феоктистович. Он, может, на улице заигрался или в библиотеку пошел. Вы в библиотеке не искали?» «Ишь, в библиотеке! Может, мне его и по публичным домам поискать?». А дальше Мите оставалось только переждать немного, пока папаша поужинает, выпьет сто грамм и подобреет. Эх, Софья Кузьминична, милая Софья Кузьминична! Видели бы вы, во что ваш Митя превратился. Малахитов даже всплакнул от жалости к самому себе. И запланировал первую охоту.

С местом действия определился сразу. От его окна отходил балкон и заканчивался окном Софьи Кузьминичны. Каждое утро Софья Кузьминична выходила на этот балкон кормить голубей. Птицы слетались к назначенному часу со всей округи огромной стаей, не меньше сотни. Софья Кузьминична так увлекалась, что ничего вокруг не видела и не слышала. К тому же шелест крыльев и воркование сотни глоток почти заглушали все звуки. Малахитову оставалось только улучить момент, когда Софья Кузьминична повернется к нему спиной. И как только такой момент представился, Дмитрий Дормидонтович метнулся в гущу стаи, схватил одного голубя за крыло и уволок в свою комнату. Съел его с жадностью, даже не ощипывая. Только перья сплевывал. Голубь оказался на удивление вкусным, теплым и мягким, слегка солоноватым на вкус. Малахитов с наслаждением обсосал косточки, смел перья под кровать и пошел за добавкой.

* * *

Но блаженствовал Дмитрий Дрмидонтович недолго. Он с удивлением заметил, что голуби, вопреки расхожему мнению, далеко не тупы. Они достаточно быстро сориентировались в новых условиях и прекратили столоваться у Софьи Кузьминичны. Так что скоро Малахитов снова голодал.

* * *

Двадцать восьмое декабря. Среда.

Голуби кончились. Придется есть соседей. Но как преодолеть себя?

* * *

Надо сказать, что боролся с собой Дмитрий Дормидонтович не долго. Ведь соседи бывают не только по квартире, но и по этажу, и по лестничной клетке. Вокруг проживает немало малознакомых людей, с которыми не связаны никакие воспоминания детства и дружеские чувства. А при этом еще и из дома выходить не надо. Выследил, подкараулил и вперед! Раздолье для вампира! Малахитов выбрал для начала студентика из семьдесят шестой квартиры, невысокого тощего очкарика, абсолютно безобидного с виду. Дмитрий Дормидонтович выждал подходящий момент, когда, по его прикидкам, кроме студента в квартире никого больше быть не должно, и пошел на охоту. План был прост: Малахитов звонит в дверь, очкарик открывает, Малахитов бросается прямо с порога, не давая студенту опомниться. Сперва все пошло, как задумывалось. На лестнице было пустынно, Дмитрий Дормидонтович залепил пластилином глазок двери напротив и позвонил. Студент открыл, даже не спрашивая «Кто там». Малахитов бросился, но вдруг какая-то невидимая и в то же время плотная стена отбросила его назад. Вот ведь как! По всей видимости, вампиру, чтобы войти в дом, нужно приглашение. Теперь понятно, почему так настойчиво просился войти синемордый.

— Это… Как его… Здравствуйте, — нашелся Малахитов.

— Тебе чего, дядя? — парень явно не страдал избытком воспитания.

— А, типа, того… Войти можно?

— А зачем?

«Чтобы съесть тебя, дитя мое!» — чуть не брякнул Дмитрий Дормидонтович, но вовремя спохватился.

— У меня с потолка течет. Хочу ваши трубы проверить.

— А, это сколько угодно.

Парень сделал приглашающий жест. Но стена по-прежнему не пускала.

— А войти можно?

— Да, входи, дядя. Чего манерный-то такой?

Малахитов почувствовал, что стена тотчас исчезла. Он воровато оглянулся, быстренько вошел, закрыл за собой дверь, и, сделав ловкую подсечку, повалил студента на пол. Рванул за ворот и прямо задрожал в предвкушении, увидев перед собой заманчиво близкую, быструю сиреневую жилку. Но парень вдруг вывернулся, словно маслом намазанный. Дмитрий Дормидонтович даже понять ничего не успел, как оказался крепко прижатым к полу, только охнул по-старчески.

— Ах ты, извращенец! — возмущенно прошипел студент, наваливаясь сверху и пребольно заламывая Малахитову руку. — Песок уже с тебя сыплется, а туда же! Совсем страх потеряли, проклятые педики.

— Ой, отпусти, изверг! — взвыл от боли и досады Малахитов. — Руку сломаешь…

— Ничего, переживешь. Будешь знать, как нормальных пацанов домогаться.

— Не домогался я. Больно надо!

— А чего целоваться полез?

— Не целоваться. Укусить хотел. Ну, все, пусти уже! Чего вцепился, как клещ!

— Зачем укусить? — удивился студент.

— Не скажу, — заупрямился Малахитов. — Отпусти сперва.

— Нашел дурака! Я тебя отпущу, а ты опять на меня бросишься. Так что придется тебе так разговаривать. И давай не тяни, пока я тебе руки совсем не оторвал, — мучитель дернул малахитовкое запястье вверх так, что Дмитрий Дормидонтович снова взвыл.

— Ой, мамочка! Пусти! Пусти, я все скажу. Вампир я. Вампир. Жрать хотел, потому на тебя и кинулся. Ну, все. Отпускай уже.

На его признание реакция у студента была бурная и неадекватная. Он рывком поставил Малахитова на ноги и, крепко ухватив за шиворот, поволок в глубь квартиры поближе к свету.

— Вампир, значит? Круто! А почему в зеркале отражаешься? Не должен, вроде. И глаза в темноте не светятся. Странно, — бормотал он. — Конечности теплые, значит ты не мертвяк. Зрачки? Зрачки слегка расширенные. Ну, это у кого не бывает…

Парень втащил Дмитрия Дормидотовича в заваленную книгами комнатушку и продолжил осмотр.

— Хм. Ногти в норме. А ну, покажи зубы! А клыки где? Не порядок. Ну-ка, сними майку. Ага. Состояние тела соответственно возрасту. Мышцы старческие, дряблые. А гениталии как? — и дернул вниз малахитовские треники.

Тут Малахитов подхватил штаны и возмутился:

— Ты что это себе позволяешь, сопляк? По какому праву?! Кто, в конце концов из нас извращенец? Ты или я?

— Все! Все, дядя! Спокойно. Не буянь. Не хочешь осмотра — не надо. Но сам прикинь, часто что ли вампиры встречаются. Интересно же, чем они от простых людей отличаются. Тебе разве не интересно было бы?

— Ничего интересного не нахожу, — буркнул Малахитов, натягивая майку. — Ничем не отличаются.

— Ну, да! А как же зеркала?

— Как, как! Сам видишь, что никак.

— А клыки?

— Чушь! Голливудские побасенки.

— А серебряные кресты и святая вода?

— Туфта клириканская.

— Осиновые колья?

— Не пробовал.

— А чеснок?

— Вот чеснок не переношу. Тошнит от него очень. Ну, ладно, сынок. Ты меня извини за вторжение. Пойду я. Домой мне надо.

— Куда? — загородил выход парень. — Э, нет, уважаемый, так не годится. Ты сам ко мне вломился, покусать хотел, так что теперь стой спокойно, или я вызываю милицию. Давай-ка, присаживайся на стульчик и рассказывай все по прядку.

Дмитрий Дормидонтович повиновался. И не потому, что испугался угрозы. Подумаешь, милиция! Нет, он давно испытывал острую потребность облегчить душу. А парень оказался на удивление внимательным слушателем, отнесся ко всему без скептических ухмылок. Перебил всего пару раз, расспросив подробно о синемордом, и заинтересовался дневником.

— Дневник принеси мне, дальше его я вести буду. А ты молодец, папаша. Не паникер и не сволочь, — подвел итог студент. — И тебе крупно повезло, что ко мне попал. Я тебя не сдам и помочь попробую. Есть кое-какие соображения. Твое участие, конечно, потребуется. И сразу предупреждаю, процесс будет долгим, утомительным и затратным. Ну, и, сам понимаешь, никаких гарантий дать не могу. Ах, да. Будем знакомы. Василий Клоков. По поводу фамилии шутить не советую. Да! Погоди минутку.

Василий выскочил за дверь и вернулся, держа в руке пластиковую баночку с зеленой этикеткой. Вытряхнул на ладонь одну бурую пилюлю, похожую на кусочек обточенного гранита.

— На вот, закинься. Это гербалайф. Растительная жизнь, по-русски говоря. Моя матушка на нем уже полгода торчит. Говорит, что кроме этих пилюлек можно больше ничего не есть. Значит, это то, что нужно измученному вампирскому организму. Слушай, а летать тоже не можешь?

— Тьфу! Дурак ты, студент! Тут бы ноги с голода не протянуть, а ты — летать…

* * *

Дмитрий Дормидонтович никогда не причислял себя к везучим людям. Он не выигрывал в лотерею, не находил на улице полных кошельков и никогда не получал наследства. Но на этот раз ему повезло. Клоков оказался настоящим гением. Он терпеливо возился с Малахитовым, ежедневно брал анализы крови, слюны и кала. Обернутая в газету тетрадочка скоро стала напоминать пухлую медицинскую карту. И самое главное, каждый день Дмитрий Дормидонтович получал «колесико». От «Гербалайфа» он оживал просто на глазах. И всего-то одну в день проглотил и порядок. Ни нервозности, ни слабости, и от голода не трясет. А через неделю Василий показал пробирку с желтоватой жидкостью.

— Смотри, Дормидонтыч, это — твое спасение. Запомни этот день, Дормидонтыч. Он станет переломным в твоей вампирской жизни. Первая проба внутривенная. Держи баян.

— А это не опасно? — засомневался Малахитов, с сомнением глядя на шприц.

— Гарантий не даю, но, вроде, все ништяк. Ну, отец, с богом! Сам вмажешься, или тебе помочь?

— Э, нет, Василий, так не пойдет. Я международную конвекцию знаю, опыты на живых людях во всем мире запрещены и караются законом.

— На людях — да. Но про вампиров там ничего не говорится. Главное, попасть в вену…

— Васенька, а если я помру?

— Не должен. Ты же вампир, значит, если верить имеющимся сведениям, — бессмертен. Рукав засучи повыше. Вот так.

— Так-то оно так, Вась, а почему бы нам его сперва на кроликах не опробовать, а?

— Дормидонтыч, не расстраивай меня. Где я тебе кролика возьму? Их даже тушками лет десять как не продают. И потом, гербалайфом тебя кормить крайне накладно получается. И матушка уже нервничает, потому что каждый день по одной пилюльке не досчитывается. Слышал бы ты, что врать приходится. А она ведь доверчива, как младенец. Думает, что страдает провалами памяти. Тебе мою матушку единственную не жалко?

Василий с профессиональной ловкостью накинул на руку Дмитрия Дормидонтовича резиновый шнур. От холодного прикосновения к коже Малахитов вздрогнул.

— А кот? Кот подойдет? У моей соседки живет превосходный экземпляр, толстый и с виду здоровый.

— Нет, отец. Кот не подойдет. Только кролик. Конечно, идеальный вариант — шимпанзе, на худой конец свинья или крыса сгодились бы. Но надежнее и вернее на тебе пробовать. Сам понимаешь.

Шнур обвился вокруг малахитовского предплечья и затянулся узлом. Василий протер сгиб локтя ваткой и выпустил из шприца тонкую струйку. Дмитрия Дормидонтовича прошиб пот.

— Вась, а вдруг так случиться, что я умру и не воскресну, тебе не меня не жалко будет?

— Жалко. Да не трясись ты! А то в вену не попаду. Надо же, вампир, а такой трусливый. Кому сказать, не поверят.

— Вась, а ведь если я умру и не воскресну, тебе больше не над кем будет опыты ставить, — использовал Малахитов последний козырь. И, как ни странно, успешно. Шприц, уже хищно нацеленный на вздувшийся холмик под кожей, приостановился.

— Вот блин! А ведь верно. Дормидонтыч, прости, дорогой. Я мог бы и сам об этом подумать. Досадно. Ну, что ж. Придется отложить пока. Ну, ты не расстраивайся. Не сегодня, так завтра, но твое спасение уже не за горами. У тебя есть фонарик?

— Был где-то. А для чего?

— В подвал пойдем крыс ловить. И еще сапоги болотные понадобятся. Есть у тебя сапоги болотные?

— Поискать — найду. У соседки попрошу, у нее точно есть для рыбалки. А сапоги-то зачем?

— Там воды по колено, трубы текут, — Василий уже рылся в куче хлама на полу, выискивая фонарик.

* * *

В тот день Дмитрий Дормидонтович впервые в жизни посочувствовал крысам. Жизнь у них похуже вампирской будет.

* * *

Выловленные в подвале крысы с первого взгляда Дмитрию Дормидонтовичу не понравились. Мерзкие, взъерошенные, хвосты, как плети. И к тому же слишком крупные. Каждая с небольшого кролика размером. Даже непонятно, на каких харчах они в подвале так вымахать смогли. Или, может, они мутанты? Или метисы, смесь, например, с бобрами. Крысы, не мигая, смотрели сквозь стекло, и их бисерные глазки горели такой злобой, что Малахитова мороз по коже продрал.

— Вася, а может их тряпкой накрыть? Чтобы не смотрели.

— Это ничего. Пускай смотрят. Вам надо привыкать друг к другу.

— Это еще зачем?

— Так ведь их еще заразить надо. А это значит, что тебе, дорогой Дмитрий Дормидонтыч, придется их кусать. И не спорь. Других способов наука не знает. А укус это есть оральный контакт. Сродни поцелую. И здесь главная задача, чтобы они тебя взаимно не покусали. А то станешь вдобавок крысиным оборотнем, лечи тебя потом.

Клоков явно издевался, но говорил дело. Никуда не денешься, приручать так приручать. Крысы переехали к Малахитову. Но как налаживать с ними контакт он понимал смутно. Может, Софья Кузьминична знает. Вон как она с голубями ловко договаривается.

* * *

— Софья Кузьминична, вы, случайно, не знаете, как диких зверей приручают?

— Известно как, Митенька. Кормом, лаской и добрым словом. Но сперва надо проникнуться к животному любовью и уважением. Животные очень хорошо отношение чувствуют.

— И всего-то?

— Ах, дорогой мой! Это не так мало, как ты полагаешь.

— И что, Софья Кузьминична, любое-прелюбое животное так приручается?

— Безусловно. Во всяком случае, собаки и кошки очень быстро к человеку привыкают да так, что вскоре жить без него не могут.

Малахитов вспомнил, как хищно его подопечные клацают длиннющими зубами, и засомневался. На голубей и кошек они совсем не походили.

— Да нет, так чтобы жить не смогли, пожалуй, мне не надо. Надо, чтобы не кусались. Вот, скажите, Софья Кузьминична, крокодилов что, также приручают?

— Крокодилов? А где ты, Митя, крокодилов взял? Крокодилы в наших широтах не водятся. Но, думаю, что и крокодил не исключение. К любому животному можно подход найти. Дело не хитрое. Главное — любовь. Любовь, Митенька, свершает чудеса. Ты что же, решил собачку подобрать? И правильно. Будет у тебя настоящий друг, который никогда не предаст и слова грубого не скажет. Благое это дело, Митенька. Благое.

* * *

Три составляющие методики Софьи Кузьминичны Дмитрий Дормидонтович усвоил: корм, ласка и доброе слово. Осталось применить теорию на практике. Он вернулся к себе и внимательно присмотрелся к крысам. «Крысы, как крысы, — успокаивал он себя. -- Ничего особенного. Маленькие, серенькие. Почти пушистые. Можно сказать, трогательные. Вон как на задние лапки приподнимаются, жрать хотят».

— Сейчас будем обедать, дорогие друзья, — сказал Малахитов как можно дружелюбнее, но крысы в ответ посмотрели так презрительно, что моментально уничтожили всякие зачатки хорошего к ним отношения. Крокодилы, пожалуй, симпатичнее будут. «Может, одной кормежкой обойдется?» — запечалился Дмитрий Дормидонтович, опасливо вытряхивая в аквариум моченую булку.

* * *

Скоро стало понятно, что одной кормежкой не обойдется. Крысы с жадностью хватали пищу, на глазах толстели, но стоило Малахитову только приподнять крышку аквариума, как они дружно принимали боксерские стойки и оскаливались. Какая там ласка! Отхватят пальцы. Говорить с ними тоже было как-то неловко. Во-первых, не о чем, а во-вторых, один черт не ответят. Может, им вслух почитать? Надо сказать, что единственными книгами на полке у Малахитова были произведения Пушкина, доставшиеся ему несколько лет назад от Карловичей совершенно даром. Что-то там не то случилось с соседом. Вроде бы Пушкина перечитался и сошел с ума. Но крысам, скорее всего, поэзия не повредит. Вечером Малахитов придвинул к аквариуму кресло и открыл книгу.

— Три девицы под окном пряли поздно вечерком, — начал он как можно задушевнее и покосился на крыс. Крысы тотчас перестали жевать и притихли. Тогда Дмитрий Дормидонтович приободрился и вложил в чтение всю душу и все мастерство. Как-никак его этому три года в театральном училище обучали. Действие захватывало, и Малахитов входил в раж. Голос его то грозно рокотал словесным водопадом, то нежно журчал и звенел от страсти, то верещал фальцетом, изображая комара, то опускался до самых низких нот. А низкая октава у Дмитрия Дормидонтовича было что надо! Вызывала колебания воздуха, сравнимое с небольшой ударной волной. При этом аквариум вибрировал, а у крыс мелко тряслись уши. Наконец, перипетии царя Салтана закончились. Малахитов поднял голову и увидел, что его слушатели потрясенно молчат.

* * *

На следующий день крысы прослушали «Сказку о попе и работнике его Балде». Потом о мертвой царевне. А после Малахитов перешел к более серьезным жанрам. «Маленькие трагедии» произвели на крыс наиболее сильное впечатление. После «Каменного гостя» они три часа ничего не ели и явно мучались головной болью, а «Пир во время чумы» вызвал в их глазах слезы. По видимости, что такое чума, они знали не понаслышке. С каждым днем Малахитов проникался к ним сочувствием и симпатией, и крысы, кажется, начали испытывать в его адрес похожие чувства. Они уже не проявляли явной агрессии и, как казалось Малахитову, все чаще смотрели на него благосклонно. Но по-настоящему их сблизил «Евгений Онегин». Дмитрий Дормидонтович и сам любил этот роман больше других произведений Пушкина. И, пожалуй, за всю свою долгую театральную жизнь у него не было столь вдумчивых и интеллигентных зрителей. Они никогда не перебивали, не шумели, выражая свой восторг, и не кричали «Бис!». Сидели тесным кружком, прижавшись друг к другу боками, и слушали, буквально, не дыша. И только одна из них, получившая кличку Арина Родионовна, позволяла себе в эти моменты что-нибудь задумчиво жевать. Дмитрий Дормидонтович читал, наслаждаясь каждой строчкой любимого романа, каждой гениально подобранной рифмой. И в такт его интонациям крысы восторженно посапывали, замирали и трепетно прижимали к груди лапы, словно сентиментальные светские дамы. Хотя, не все они были дамами. Был среди них один самец, здоровенный и взъерошенный крысюк. Малахитов назвал его Дантесом за несносный характер.

* * *

— А что, Дормидонтыч, ты, оказывается, прирожденный дрессировщик! Талант! Результаты просто на лицо. Ишь, какие наши крыски стали! Мордастенькие. Упитанные. Посмотреть приятно. С какой начнем? — постучал пальцем по стеклу Василий.

Его деловой подход покоробил Дмитрия Дормидонтовича. Легко сказать, с какой. А как выбрать, если все они как родные стали. Может, Анна Петровна. Она крыса старая, свое уже, как говорится, пожила. Но она совсем ручная стала. Ласковая. И смотрит доверчиво… Нет, это невозможно. Лучше Дантеса сдать. Он мужчина, ему и идти на смерть первому.

— Вот этого бери. Самца.

— Он единственный самец, если не ошибаюсь?

— Единственный.

— В таком случае его надо пока поберечь. Он нам еще пригодится. Давай, вот эту вынимай. Она один черт, квелая какая-то. С нее и начнем, — Василий ткнул пальцем в красавицу Натали, которая накануне переела арахиса и, действительно, выглядела неважнецки.

Малахитов откинул крышку, достал Натали, поцеловал ее украдкой в точеную головку и протянул Василию, пряча слезы.

— Бери.

— А кусать кто будет?

Больше Дмитрий Дормидонтович никогда не увидел Натали. Опыт прошел неудачно.

* * *

А Василий в свою очередь никогда не признался Дмитрию Дормидонтовичу, какого страха он от этой Натали натерпелся. Опыт прошел неудачно. Крыса умерла тотчас после инъекции в страшных судорогах. Подумать только! Ведь на ее месте мог бы быть Малахитов. Бр-р-р… Василий отогнал мрачные мысли и распял еще теплый трупик на разделочной доске. Провел препарацию, данные занес в дневник и выбросил крысу в общекоммунальное помойное ведро. Но ночью Натали ожила. До конца своих дней академику Василию Клокову так и не хватит всех накопленных за долгую жизнь знаний, чтобы подобрать этому факту научное объяснение. Останется только признать, что в ту ночь ему просто сказочно повезло. Он засиделся над учебниками допоздна. Назавтра предстоял экзамен по латыни, к которому Василий совершенно не подготовился. Соседи давно спали, не шумели машины за окном, и в комнате стояла почти мертвая тишина, только будильник тикал. И в этой тишине скрип открываемой двери прозвучал зловеще. Василий обернулся. На пороге стояла окровавленная Натали. Ее разрезанные в тазобедренных суставах лапы расползались в разные стороны, что делало ее похожей на неловкую лягушку, а вскрытая черепная коробка поблескивала, словно огромный рубин. Василий почувствовал, как позвоночник его превратился в ледяной столб, и каждый волос на теле встал наэлектризованной иглой. Как зачарованный, он смотрел на нее, не в силах даже пошевелиться.

Натали медленно и неуклюже приближалась, но в этой неуклюжести проглядывалась поступь смерти. Ее длинный хвост оставлял на паркете тонкий кровавый след. Казалось невероятным, что в этом маленьком существе может содержаться так много крови. Присмотревшись, Василий понял, что по полу влачится вовсе не хвост, а выпущенные наружу внутренности. Натали приближалась. И ее намерения не вызывали ни малейших сомнений.

Безусловно, все для Василия могло бы кончиться печально. Но ему повезло. Натали, стремясь добраться до его горла, попыталась вскарабкаться по брошенной на спинке стула одежде, но сорвалась и с чавкающим звуком шмякнулась на пол. Ее растерзанное тело не перенесло удара, все четыре лапы отвалились в разные стороны, а голова отскочила с подломленной шейки, словно мячик для пинг-понга. Только розовые кишки остались висеть на грубой шерсти свитера.

Василий перевел дух и перекрестился. Затем осторожно поднял с пола останки, но исследовать не решился, а проткнул на всякий случай крохотное сердце зубочисткой. И впредь поступал точно также.

А переправил их на тот свет Василий немало. У Дмитрия Дормидонтовича сердце кровью обливалось всякий раз, когда приходилось доставать из аквариума очередную крысу.

* * *

— М-да, Дормидонтыч, а крысы у нас почти закончились. Придется в конце недели опять в подвал идти. Если у нас и дальше так дела пойдут, мы весь дом от этой напасти избавим, эффективней СЭСа. А эта чего у тебя отдельно содержится?

— Ее нельзя на опыты, Вась. Беременная она.

— Приплод, значит. Это хорошо. Правда, подрастает долго. Ждать придется.

В тот день Василий загубил двух последних крыс, включая Дантеса. Осталась в запасе только беременная Донна Анна. Василий вытащил ее из банки и осмотрел вздувшийся живот.

— Жаль, ее конечно. Судя по всему, она вот-вот должна разродиться. Но делать нечего, придется ее взять.

— Васенька, пожалей! Не тронь ее, прошу. В этом уже нет ни малейшей нужды, уверяю тебя. Я уже совсем свыкся со своим вампиризмом и не испытываю никаких неудобств. Даже напротив. Смотри!

Дмитрий Дормидонтович лихо подскочил на месте, прошелся колесом, едва не заехав при этом ногой Василию в челюсть, и встал на голову.

— Вуа-ля! И это еще что! Я чувствую такой прилив сил, какого раньше не бывало…

— Это от гербалайфа, — перебил его Василий. — Моя матушка с него тоже колесом крутится. И не могу сказать, что это меня радует. Черт его знает, что туда подмешивают. Так что, Дормидонтыч, кончай выпендриваться. Кусай крысу!

* * *

Иногда, очень редко, но все же чудеса случаются. Надо только захотеть. А Малахитов еще ничего в своей жизни не хотел сильнее, и чудо свершилось — Донна Анна выжила. Она исхудала и потеряла лоск, шкурка местами совсем облезла, обнажая розоватую кожицу. Но она двигалась, дышала и смотрела на Дмитрия Дормидонтовича, по-прежнему доверчиво и открыто. И в положенный срок родила двенадцать детенышей. Малахитов прослезился от счастья. Дотошный Василий взвесил каждого крысенка на аптекарских весах и отметил у всех новорожденных странную патологию — две симметричные шишки на позвоночнике возле лопаток. На следующий же день из шишек на спине стали понемногу развиваться перепончатые крылья, и уже через десять дней все они открыли глаза. Не черные бусины, как положено мелким грызунам, а глубокие фиалковые очи. А еще через неделю они осиротели. Дмитрий Дормидонтович не позволил Василию сделать вскрытие и похоронил Донну Анну в Летнем саду, поклявшись на ее могиле заменить детенышам мать.

* * *

Мать из Малахитова вышла что надо. Трепетная. Дмитрий Дормидонтович с крысят глаз не спускал. Кормил из пипетки, укутывал ватой, читал сказки Пушкина и пел колыбельные песни.

* * *

Жизнь шла своим чередом. Василий бился над получением препарата, Малахитов кормил детенышей из пипетки. Василий перевернул весь город в поисках какого-то редкого ингредиента, а Малахитов переводил детенышей на более жесткую пищу, варил кашки. Василий тестировал новую порцию лекарства на хомяках, а Малахитов нервничал по поводу шерсти. Не росла шерсть, и все тут! Никакие витамины и наружные средства не помогали. Чего только он не втирал в их голые спинки и не подмешивал в пишу, а крысята по-прежнему оставались гладкими, только кожа у них приобрела насыщенный розовый цвет. Хомяки у Василия дохли один за другим, а крысята делали первые шаги по аквариуму. Василий с ума сходил от неудач, а Малахитов наловчился ставить микроскопические клизмы. Каждый был полностью погружен в свои проблемы, так что когда Василий наконец-то синтезировал препарат, Малахитов этому даже не обрадовался. У него случилось событие по серьезнее — крысята учились летать. Они неловко подскакивали и хлопали непослушными крыльями. Самые бесстрашные добирались до края стола и бросались вниз, кувыркаясь в воздухе. Дмитрий Дормидонтович теперь даже отвернуться от них боялся, а ну как неловко упадут и покалечатся. Он бережно покачивал детенышей вверх — вниз, заставляя крылья подниматься и опускаться в такт движения рук, полагая, что так крылья скорее окрепнут, и привыкнет к нагрузкам вестибулярный аппарат. И когда Вамписолин Клокова был успешно опробован на Малахитове, крысята окончательно поднялись на крыло. Они ловко перепархивали с карниза на шкаф, цеплялись за занавески, рискованно висели на люстре вниз головой и время от времени срывались, падая на пол. Вот тут-то Малахитов совсем извелся, он метался по комнате с ушанкой в руках и причитал.

— Куда! Куда тебя несет! Упадешь, засранец ты этакий! В клетку посажу! И тебя посажу. Всех посажу! Тогда узнаете, почем свобода!

Впрочем, клетка была пустой угрозой, посадить крысят за решетку Малахитов никогда не смог бы. Уж больно они были ласковыми. Налетавшись вдоволь, крысы усаживались к Дмитрию Дормидонтовичу на колени, и дремали, свернувшись калачиком. А уж как умели нежно тереться голыми щеками о руки, только не мурлыкали. Не умели. Да и вообще не издавали никаких звуков. Малахитов уж было решил, что они все поголовно немые, как они вдруг заговорили. Однажды Василий взял одного из детенышей на руки для стандартного осмотра. Перевернул на спину, прощупал живот, проверил зубы, но был как-то подозрительно задумчив. Малахитов заволновался:

— Васенька, ты чего задумал?

— Пора посмотреть, что у них внутри. Сделать срезы, анализы крови, взять образцы ДНК. И неплохо было бы заспиртовать парочку для истории.

— Это еще зачем? — сердце Малахитова сжалось.

— Как зачем? Это ведь уникальный, неизвестный природе вид. А все неизвестное должно быть досконально изучено и описано. У природы не должно быть тайн от человека, верно, Дмитрий Дормидонтович?

— Не верно! Мне плевать на твою науку. Резать никого не дам. Понял? Убийца! Только через мой труп. Хотя ты во имя науки и через родного отца переступишь!

— Да ты что разбуянился, родной отец? — пошел на попятный Василий. — Не хочешь, не будем. Подождем еще немного, понаблюдаем их в стае. Даже интересно, полезет из них твоя кровожадная природа или нет.

— Не полезет. Не волнуйся. Они не звери какие-нибудь.

— Ну да, эти крысы твои дети, а ты им отец родной, — съязвил Клоков.

— Отец родной! Если очень надо, то мы готовы. Мы подумали и решили, что Василий прав. У природы не должно быть тайн.

— А вас вообще не спрашивают! — автоматически вырвалось у Малахитова, и только после до него дошло, что он услышал. Детеныши разговаривали. Как оказалось, они свободно владели языком, безо всяких акцентов и младенческих проявлений. И вопреки версиям мультфильмов, голоса у них отнюдь не были ни писклявыми, ни слабым. Один бас, шесть теноров, два сопрано и три меццо-сопрано. По счастью, они не имели привычки разговаривать одновременно и никогда не повышали голос, а то не миновать бы Малахитову коммунальных разборок с Антониной.

— А что же вы до сих пор молчали? — спросил их как-то Дмитрий Дормидонтович.

— У нас не было нужды говорить, отец.

* * *

Вскоре дети стали задавать Малахитову очень сложные вопросы.

— Кто мы, отец?

— Наверное, вы грызуны, как и ваша мать.

— Крысы? Но мы не похожи на крыс. У нас есть крылья.

— Значит, вы птицы.

— Нет. Мы не птицы. Мы умеем разговаривать и не покрыты перьями.

— Тогда вы люди.

— А почему розовые?

— А люди разные бывают, — выкручивался Малахитов. — Бывают люди белые, и черные, желтые и красные, — и, видя их недоверчивые глаза, решил быть убедительнее. — Зеленые и синие даже есть. И оранжевые… но это нездоровые люди.

— Отец, а откуда берется столько людей?

Малахитов подумал, что это им еще рано знать и предложил традиционный вариант про капусту. Но детеныши двумя точными аргументами поставили его в положение «мат». Тогда Дмитрий Дормидонтович подумал и выдал более «взрослую» версию, религиозную.

— Людей создает бог.

— Какой бог?

— Бог-отец.

— Отец? Значит, нас создал ты?

— В некотором роде…

— А зачем ты создал нас, отец?

О, Господи… Малахитов уже был не рад, что они заговорили. И как им объяснить истинную причину? Для опытов? Лекарства на них испытывать? Дмитрий Дормидонтович попытался вывернуться:

— Как зачем? — сказал он как можно беззаботнее, словно это самый большой пустяк, не стоящий слов. — Чтобы жить.

— А зачем жить?

Малахитов промямлил что-то про счастье, привел цитату про птицу для полета, но пытливые мыши не унимались.

— Вот ты, отец, создавший нас по подобию своему, в чем твое предназначение?

А на это что им сказать? Признаться, что просто жил. Как все. Не задумываясь. Ел и пил, играл и проигрался в прах, спал всякую ночь с новой женщиной и ни разу не женился, спивался и окончательно спился. И считал, что прожил не зря. Что есть что вспомнить, и чего еще надо человеку? Но вот сейчас, глядя в двенадцать пар ясных фиалковых очей, ничего-то и не вспоминается. А хотя, как же нет! Он ведь пел. Он вспомнил, как накатывало на него чувство восторга при виде темной ямы зрительного зала, полной осторожного покашливания и легкого шелеста программок. Вспомнил, как охватывал его трепет от вечной как само искусство дощатой сцены под ногами, как настоящим солнцем грел грудь прожектор и манила нарисованная на заднике Венеция. Как со всех сторон охватывала его музыка, подчиняла себе его дыхание и сердечный ритм, и уже он сам испускал из себя музыку, сильные и гибкие звуки. А как гордился он собой, когда зал взрывался овациями, кричали бис! а женщины вытирали слезы и светились от радости.

— Я пел.

— Так, как поешь нам на ночь?

— Не совсем. Я пел в большом и прекрасном зале. И меня приходили слушать тысячи людей. Они одевали вечерние наряды и галстуки, словно шли на праздник.

— Ты делал праздник?

— Пожалуй, так. Я служил искусству, а это своего рода праздник.

— А мы можем служить искусству? Мы тоже хотим петь.

— Хорошо. Я вас научу.

Из мышат получился прекрасный хор. Они схватывали все налету, моментально запоминали мелодию и текст, а их голоса звучали удивительно слаженно. Начали с простых пионерских песенок из малахитовского детства, довольно быстро перешли к народным и героическим песням, а затем выучили огромное количество романсов и освоили псалмы. Репертуар получился богатый. Теперь вечерами Дмитрий Дормидонтович не только читал детям вслух Пушкина, но и сам мог часами слушать любимые мелодии.

— Малахитов, магнитофон что ли приобрел? — спросила его как-то Антонина, подловив на кухне.

— А… да. Купил вот. Недавно.

— И правильно. Вишь как, пить бросил, и сразу деньги появились. Хоть зажил по-человечески. Только у тебя кассет мало. Все одно и тоже крутишь. Ты купи себе чего-нибудь поэнергичнее. Посовременнее чего-нибудь. Ну, Пугачеву, там. Или Долину.

— А… хорошо. Куплю. Посовременнее… — и уже в спину Антонине тихо добавил. — Идиотка.

А однажды пропал Серафим. Малахитов чуть с ума не сошел, когда, ничего не подозревая, вернулся из магазина с авоськой, полной фруктов, не спеша разулся и обернулся к креслу, в котором жили малыши, тотчас почувствовав, что что-то не так. И точно. Одного не досчитался. Остальные мышата сидели притихшие и на все расспросы, словно сговорившись, твердили, что где Серафим, не знают, и когда он ушел, не видели. Дмитрий Дормидонтович метнулся к окну, но форточка была плотно закрыта на защелку. Значит, улететь на улицу он не мог. Оставались соседи. Дмитрий Дормидонтович бросился к двери и столкнулся с Серафимом.

— Где ты был? Где был, я тебя спрашиваю? Я чуть с ума не сошел? Тебе говорили, никогда не покидать пределы комнаты? И в чем тогда дело?

Как оказалось, Серафим решился выйти в люди. Он вылетел из комнаты, полный благородных устремлений, и застал в коридоре Карла Андреевича, выходящего из туалета. Серафим опустился ему на плечо и проникновенно прочел «Во глубине сибирских руд храните гордое терпенье». Вышедшая в коридор с кастрюлей в руках Антонина впервые в жизни упала в обморок, а Карл Андреевич прослушал стихотворение до конца, не шелохнувшись, с огромным вниманием. После чего Антонина очнулась, и Серафиму пришлось спешно удалиться. Он переждал скандал, притаившись среди шапок на вешалке для верхней одежды, и отправился дальше.

Софья Кузьминична отложила вязание и сощурила подслеповатые глаза, пытаясь рассмотреть нечто розовое на комоде. И подивилась, что умершее пять лет назад радио вдруг ожило и приятным баритоном прочло первую главу «Капитанской дочки». Возможно, и вторую главу читали, только Софья Кузьминична задремала и больше ничего не слышала.

А у Клары в тот день было настоящее видение. Она молилась на ночь, и вдруг над ее головой зазвучали церковные песнопения. И, как она позже клялась, вся комната наполнилась запахом чайных роз.

Серафим с того дня затосковал. Дмитрий Дормидонтович узнал в его мятущемся взоре себя самого во время инкубационного периода, когда он сидел сутки напролет уставясь в одну точку, а незнакомые, дикие мысли сводили его с ума. Он понимал, что пора поговорить с повзрослевшим чадом, но в тоже время боялся этого разговора.

— Что стряслось, Серафим? Тебя мучают незнакомые желания? Поделись со мной. Возможно, я знаю, как тебе помочь, — набрался духу Дмитрий Дормидонтович.

— Отец, меня мучают раздумья. О судьбах. Зачем я здесь? Зачем мы здесь? Неужели, для того, чтобы повторить судьбу своих предков и стать изгоями в этом мире? Ведь мы крысы, не так ли. Но мы чужие среди крыс. Или же мы здесь, чтобы стать игрушкой в чужих руках и прожить жизнь в аквариуме ради потехи капризного ребенка? Неужели наше предназначение в этом, отец?

Дмитрий Дормидонтович никак не ожидал разговора на эту тему и слегка растерялся. Но быстро нашелся.

— Не говори так, Серафим. Вы здесь, чтобы приносить людям радость. Чтобы делать чью-то жизнь краше, облегчить тяготы и скрасить одиночество.

— Тогда позволь нам, отец, пойти к людям. Поведать им все, что мы знаем, отдать им все, что имеем, научить их всему, чему ты нас научил.

— Серафим, это невозможно! Я запрещаю тебе даже думать! Я не пущу. Ты полагаешь, что мир окрашен в голубые тона? Нет, дорогой мой. Мир не так прекрасен, как тебе кажется. Он жесток. Он убивает всех, кто не похож на остальных. Ты погибнешь там, Серафим.

— Я пойду не один, отец. Мы все пойдем. Нас много и вместе мы не так беззащитны, как кажется. Благослови нас отец. Мы должны спасти мир. Иначе нам придется идти без твоего благословения.

Малахитов с грустью понял, что дети выросли, и его отцовские функции на этом заканчиваются. Их не удержишь. Они все для себя уже решили.

* * *

Дмитрий Дормидонтович распахнул окно. Весенний ветер раздул занавески, взъерошил волосы и перелистнул страницы в раскрытой книге. Мыши торжественно выстроились на подоконнике. Малахитов понимал, что нужно сказать нечто важное и соответствующее моменту, но не мог. Горло перехватили слезы. Тогда Дмитрий Дормидонтович отрывисто произнес:

— Я всегда буду ждать вас. Знайте это. А сейчас — летите!

И взмахнул рукой. Мыши поднялись в воздух, словно стая райских розовых птиц. Сделали прощальную петлю в небе и умчались прочь. Малахитов видел, как промелькнули между серых крыш их розовые крылья и затерялись среди голых ветвей и торчащих антенн.

— Я всегда буду ждать вас, — прошептал им вслед Малахитов. — Возвращайтесь. Родные мои. Дети мои.

Content

Аделаида Фортель
Жизнь собачья вурдалачья