Татьяна Кигим

Dare il gambetto

Короли таили цикуту, слоны — мышьяк, пешки — сулему. Лючия пожевала пастилку, благословляя рог нарвала, рог единорога и еще сотню ингредиентов териака, секрет которого ее мать хранила так же свято, как и рецепты фамильных ядов. Насколько важны в интригах капли смертоносной отравы, настолько же не обойтись и без противоядий: народ нынче пошел ох и подозрительный! Так и норовят плеснуть из своего бокала в твой… Но что мешает и собеседнику позаботиться о том же? О защите, о броне против ядовитого жала?

Лючия искоса метнула взгляд в Бертолло. Кардинал задумался — сердце молодой женщины стукнуло раз, другой — и двинул коня наперерез белому воинству. Бледная холеная рука прикоснулась к резному великолепию черного жеребца и настойчивой лаской изящной кисти послала его вперед. Лючия дель Карро обольстительно изогнулась в кресле, в то время как ум лихорадочно просчитывал варианты многоходовой партии, шахматы в которой занимали далеко не самое важное место.

— Ваш ход, прелестница, — шепнул кардинал и улыбнулся, не разжимая губ.

Лючия в очередной раз поразилась, как он может говорить сквозь стиснутые зубы и почти не раскрывая рта — боится жало обнажить? Его особый присвист — свист мудрой, коварной змеи, предвидевшей логику противника на двадцать пять ходов вперед (и не только в шахматах!), превращал иных в соляные столпы.

«Это мой дом. Это шахматы, которыми играл мой дед», — Лючия облизнула губы, стараясь взять себя в руки.

Взгляд кардинала пронизывал до самых костей. Мог ли он знать о том, что она задумала? Конечно, мог.

Огни свечей дрогнули, породив извивающиеся тени, метнувшиеся по полу и стенам от рукавов Лючии. Начался танец смерти в черно-белом домино.

Белый слон атаковал бастион зла. Кардинал легко тронул ответную фигуру, почти не прикасаясь к смоле, застывшей в вечности. В черном слоне распростерла крылья мошка, впечатанная в янтарь.

— Недавно я получил копию рукописи Альфонсо Мудрого, — Бертолло цедил светскую беседу, как старое вино. — Ценная книга, ценная! Испанский король тоже любил эту забаву… Для меня в точности были повторены не только буквы, начертанные в далеком 1283 году, но и сто пятьдесят миниатюр… Говорят, их копировали с персидских рисунков. Так что мудрость этой книги еще древнее, чем год ее создания… Коллекция окончаний взята прямо от арабов. Впрочем, какое нам дело до эндшпилей, да, моя красавица? — плотно сжатые губы сложились в улыбку. — Вряд ли мы с вами дойдем до эндшпиля.

Сердце Лючии сорвалось в пятки обледенелым голубем — как бывает, когда неожиданно в цветущую и плодоносящую осень приходят нежданные заморозки и не ждавшие печали птицы застывают твердым комком перьев среди апельсинов, полыхающих в снегах.

Кардинал, пятно крови на белом снегу, шелк алой сутаны, брызнувший на бледную кожу, продолжал:

— Хотите, я подарю эту книгу вам, прекрасная Лючия? Представьте себе: сто пятьдесят миниатюр! Сто пятьдесят вариантов судьбы… Кстати, как вы думаете, как будут умирать ваши братья — от пыток или от руки палача? Я бы предложил для младшего кипящее масло…

Пыточный подвал, где богом и дьяволом был Бертолло, а ангелами с мечами и чертями с раскаленными сковородками — его приспешники палачи, хорошо был известен жителям города. Кардинала ненавидели. Кардинала боялись. Кардинала проклинали. Кардинала боготворили. Не исключено, что кардинала любили больше, чем это можно было представить и чем признавались самим себе — подобно тому, как пленник любит пленившего, а раб — сильную руку господина… Этим сгустком крови и мрака, цвета которых запечатлел шелк сутаны, нельзя было не восхищаться. Он был воплощением тайны бытия, и то, что он иногда отпускал свои жертвы, добавляло Бертолло дьявольского обаяния вершителя судеб: он мог казнить, мог миловать, и никто не знал, какой стороной упадет истертая монета судьбы на этот раз…

Лючия надеялась, что на ребро.

Два брата Лючии, Чезаре и Доминико, уже испытали на себе «прелести» застенков мрачного дворца Бертолло. Муж и отец со дня на день ожидали любезного приглашения в гости к подручным кардинала. А кардиналу хотелось игры, хотелось завести сальтареллу с мышами, которые имели призрачный шанс на победу, — иначе было неинтересно. Если Лючия, лучшая из дам в городе в игре на шестидесяти четырех клетках (а также, как хвастал ее муж, еще кое в чем), победит кардинала — он отпустит на свободу ее братьев и забудет о существовании всего семейства. Если же проиграет… что ж, всё будет зависеть от того, насколько понравится тело супруги Джованни Карро его высокопреосвященству. Возможно, наградой будет жизнь одного из братьев. А возможно, и нет.

Бертолло был непредсказуем, и Лючии не хотелось на себе испытывать причуды его странной любви. Не то чтобы он был ей неприятен или она сама была холодна, как некоторые дамы, с трудом сносящие ласки супругов: о нет, достойная жена мессира Карро без страха смотрела на привлекательных мужчин. Но при взгляде на кардинала ее бросало в дрожь и перехватывало от отвращения горло; может, виной тому была его бледная, мертвенного оттенка кожа, или холодные рыбьи глаза, или стиснутые в нить губы… Кроме того, он был жесток: дамы, удостоенные чести быть его любовницами, со слезами рассказывали о темных следах от зубов Бертолло на своих белоснежных телах. Ванессе Корбо он отгрыз мочку уха. Говорили, какой-то монахине он откусил сосок, но этот слух не был подтвержден достоверно.

В общем, и без дальнейших примеров жестокости сего исчадия ада понятно, что супруге юного Джованни дель Карро совсем не хотелось лишиться какой-либо части тела в объятиях кардинала.

Будто прочитав ее мысли, Бертолло взглянул прямо в глаза Лючии.

— Я вам неприятен, не так ли?

— Все знают, что вы сделали с достопочтенной донной Ванессой! — набравшись храбрости, выпалила Лючия.

— Ну, не такая уж она и достопочтенная, — усмехнулся Бертолло. — Кстати, не отгрызал я ей ничего, — добавил он, будто прочитав мысли Лючии. — Это у нее уродство — в детстве собаки покусали. Но если вы так верите подобным слухам, не стану вас разочаровывать. Я откушу вам вашу драгоценную жемчужину, спрятанную в нежных створках вашей потайной раковины, — ладья в тонких бледных пальцах чуть качнулась, целясь в темную клетку. — А затем, облизывая ваши круглые плечи, белые руки и нежные пальцы — большой, указательный, средний, безымянный — палец, связанный напрямую с сердцем! — и мизинец, двинусь в чарующее путешествие…

— Греховно думать о подобном человеку вашего сана!

— …а затем приступлю к членовредительству, целуя ваши пальчики на ногах. Вы никогда не слышали, как хрустят на зубах суставы дамских пальчиков? Нет? Я, увы, тоже. Сегодня надеюсь восполнить этот пробел.

Кардинал потянулся, кинув взгляд за спину Лючии — туда, где за окном еще таял день, хотя в комнате уже сгустились тени. Тени почему-то пахли кровью. Тонкие ноздри кардинала расширились, пытаясь уловить исчезающий морок. Лючия взглянула на него и подавила желание сжаться, стиснуть руками плечи, уменьшиться в точку: она тоже чувствовала нечто неуловимое, пропитавшее воздух, как кровь пропитывает повязку раненого.

Алый закат, расплавив решетки окна, зацепился за подол ее платья, оставив Бертолло в тени.

Алые отблески пламени играли на золоте перстней князя церкви. Рубин каплей крови застыл на указательном пальце — персте, указующем: «Казнить!»

Алый цвет сутаны сгущался в меркнущем свете вечерней зари, в пригибающемся в страхе танце свечей, переходя в королевский багрянец, императорский пурпур и далее — в темный оттенок свернувшейся крови.

Но она встречала врага в своем доме, она играла на доске деда, она была здесь хозяйкой, женой и дочерью; здесь всё было ей знакомо и предано до последнего плеска Леты, и даже огоньки свечей дрожали в такт ее дыханию.

Ей обязательно надо было выиграть партию на доске из венге и грушевого дерева — белыми, костяными фигурами. Напротив мрачно клубился грозовой фронт фигур из темного, с багровым отливом, янтаря — камня цвета кардинальской сутаны и сгустков крови.

— Какие у вас интересные фигуры! — заметил кардинал.

Лючия почувствовала, как сердце предательски дрогнуло и оборвалось: будто горная осыпь, застучало вниз, вниз…

— Мне нравятся черные, я предпочитаю играть только ими. Хотя эти я бы назвал кровавыми. Темный янтарь? Несомненно, — кивнул Бертолло, не дожидаясь ответа. — Он куда ближе своих солнечных собратьев к истинной сути своего естества — ведь это смола… Смола, — повторил он, с напором взглянув в глаза женщины. — Темная, застывшая смола из самого сердца ада!

Лючия молчала.

— Ну, не воспринимайте всё так близко к сердцу! — расхохотался Бертолло. — Возможно, и не из ада; может, из обыкновенного леса.

Бертолло взял одну из фигур, поднес к глазам, внимательно и неторопливо разглядывая. Сжал в ладони, прямо и насмешливо взглянул в глаза синьоре дель Карро. Конечно, знал! Можно было предположить, что такой человек, как Бертолло, тоже владеет секретами ядов и териаков… Большинство игроков умирали, прикоснувшись к первой пешке. Другие протягивали пять-шесть ходов.

— Кстати, вы замечали, что, если приглядеться, внутри отдельных фигур из янтаря можно заметить распростертые крылья пойманных в ловушку насекомых? Мне они напоминают души грешников, пойманные кипящими и обледеневшими потоками преисподней.

Бертолло усмехнулся. Под его неотрывным взглядом Лючия чувствовала себя точно такой же бабочкой, застигнутой неотвратимой волной густой и липкой безнадежности.

— Это шахматы моего деда, — прошептала Лючия и подумала: «Я всё равно обыграю тебя!»

Кардинал на мгновение задумался и двинул второго коня. Эта восточная игра давно превратилась из греховной забавы во времяпровождение, достойное князей света и церкви. Бертолло усмехнулся своим мыслям: света и церкви…

— Ваш ход, — в изысканной любезности растянул он нить губ.

Лючия, едва прикоснувшись, подтолкнула фигуру из кости дорогого северного зверя. Перед глазами плясали клетки: венге и розоватая древесина груши, будто темные сутаны и розовые перси грешных прелестниц.

— Я так и думал, — удовлетворенно произнес кардинал. — Женщины в последнее время редко преподносят мне сюрпризы. Кажется, я наконец-то начал их понимать.

Лючия обольстительно улыбнулась. А сердце рухнуло холодной глыбой в живот и ниже, а после подпрыгнуло и замерло в горле от неизбывного ужаса.

Восемь шагов к смерти уже сделаны игроками — по четыре на каждого. Благородные пальцы восемь раз прикоснулись к гладкой поверхности проклятых фигур.

Итальянские яды тончайшей пленкой покрывали редкую кость и древнюю смолу. Убить противника с первого хода не удалось — и разворачивающаяся позиционная война не обещала ничего хорошего и самой Лючии. Кто раньше сломается, задохнется, захлебнется, поймет, что игра окончена? У кого териак лучше?..

Лючия с ужасом следила, как ее холеные руки в очередной раз касаются смертельных фигур. Только не это! Только не взмокнуть! Только не пот! Только не влажные ладони!.. Тальк предохранял от яда — чуть-чуть, но достаточно, чтобы оттянуть приближение к тому порогу, за которым противоядие уже не справится с полученной дозой смертоносного зелья. Она была в менее выгодном положении, чем кардинал Лазаро Бертолло, чья сухая кожа давала ему немалую фору.

— Я даже рад, что вы не пожелали сдаться без сопротивления. Знаете, мне уже осточертели женщины, которые сразу бросаются на колени и тянутся целовать руки. Безумно скучная прелюдия! Такие победы без боя не для сильных мужчин и не для красивых женщин. Наша прелюдия мне нравится, нравится… Для меня честь составить партию такому искушенному игроку, как вы, синьора! — сказал Бертолло, и непонятно было, правду он говорит, делает комплимент или издевается.

Он двинул ферзя и приложился бледно-лиловыми, синюшными губами к бокалу с красным вином. «Как кровь», — подумала Лючия. Рыбьи глаза кардинала неотрывно целились ей в зрачки.

— Вы смелы, монсиньор, — через силу улыбнулась Лючия, делая ход.

Пятое прикосновение. Кардинал не спешил умирать. Дальше испытывать силу противоядия она не собиралась.

Какая разница, умрет ли он в корчах, если и ее холодное тело оплачет город! Чем больше ходов — тем вероятнее смерть. Поединок ума превращался в поединок выдержки. Кардинал насмешливо глядел на соперницу. Ладони его были сухи.

«Я играю на своем поле», — в который уже раз подумала Лючия.

Одиннадцатый стук фигуры по доске. Двенадцатый.

Успехом было уже то, что кардинал согласился на эту партию.

— Да, смелость нужна для бурной и дерзкой игры… Например, для розыгрыша гамбита. Вы ведь знаете, что это название шахматных партий, в которых жертвуют фигурами с целью скорейшего развития ситуации на доске?

— Вы меня оскорбляете! Конечно, я умею играть и знаю, что такое гамбит!

— Прошу прощения.

Лючия чувствовала, как ее начинает бить дрожь. Яд? Нервы?..

Бертолло был невозмутим. А на кону было нечто большее, чем победа: на одной чаше весов — жизни нескольких человек, на другой — соблазнительное тело шестнадцатилетней супруги Джованни Карро. Без пяти минут вдовы любимца герцога Джованни Карро… Зачем сладколикому, влажногубому мальчишке такой плод? В некоторых моментах с кардиналом можно было почти согласиться.

Ах, если бы про него не распускали такие страшные слухи!

— Ваш ход, — фраза кардинала глухо упала в бокал.

Лючия сглотнула.

Партия итальянцев развивалась неторопливо. Чёрт с ним, что не помер с первой пешки. У этой доски был еще один маленький секрет.

— А я не люблю гамбиты, — сказал кардинал. — Мне претят эти стремительные атаки, когда жертвуют с безыскусным коварством и разбрасываются фигурами во имя скорейшего достижения цели… Играть надо медленно, со вкусом, как смакуешь вино, как раздеваешь женщину…

Он кинул взгляд на полную грудь, вздымающуюся напротив.

— Сегодня вы пойдете со мной.

— Партия еще не окончена. Ваш ход.

Пора заканчивать. Еще несколько легких прикосновений — и отсюда унесут два трупа. Увы, два: и ее тоже, и ее… Лючия поборола в себе желание надеть перчатки. Стук, стук, стук. «Будто гвозди заколачивают в крышку гроба», — подумалось Лючии. Ладони кардинала, насколько это можно было видеть, оставались сухи, он улыбался.

— Шах.

— Ох…

Он взял ферзя, намереваясь нанести решающий удар. Темный янтарь в бледных холеных пальцах налился кровью. Надо смирить надежду, нельзя выдать себя радостным блеском глаз, надо изображать отчаянное волнение, страх перед неизбежным проигрышем. Бертолло должен увидеть лишь ее ужас перед ложем с чудовищем… Лючия едва не потеряла сознание от нервной дрожи. Ну бери же, бери ее! Бери!

— А вы коварны! — заметил кардинал, с улыбкой покачивая черным ферзем. — Знаете, моя матушка всегда говорила: «В этой Италии или ночью зарежут, или днем отравят». Вам следовало бы подготовить более изысканный яд… и более действенный. Хотя я вас понимаю — ведь тогда оказались бы бессильны и ваши противоядия.

Он читал ее, как раскрытую книгу. Что ж, она того заслуживала; по крайней мере, ее раскрытые груди были прекраснее всех страниц, которые когда-либо покрывала письменами рука поэта.

— Я думал, мы будем играть в шахматы, — задумчиво продолжал Бертолло. — Но я в очередной раз натолкнулся на неизбывное женское коварство, таящееся в вас, как в сосудах зла, с момента первого греха в саду Эдема… Я намеревался играть с вами в шахматы честно. А вы решили превратить игру, где невозможно сжульничать, в битву противоядий. Ну, что ж… Мой териак изготовлен придворным лекарем нашего Папы. А уж в Риме знают толк в ядах!

— Я сдаюсь, — прошептала Лючия и закрыла руками лицо.

— Вы проиграли, — без улыбки констатировал Бертолло, словно сожалея, что партия закончилась слишком быстро. — Дозы яда, которыми смазаны фигуры, для меня незначительны… И не помешают мне сыграть с вами в другую игру, — язык на мгновение высунулся, скользнул по губам. Странно, Лючия ожидала, что он будет раздвоен. — Потом, уж извините, я попрошу вас присутствовать на казни ваших родственников. Отца и мужа, естественно, мы тоже пригласим. В качестве казнимых.

Лючия зарыдала.

Бертолло смотрел на нее с легкой жалостью. Сколько таких пытались испытать на нем свои коварные штучки… Он ломал их всех. Раскрывал их хитрости, маленькие женские хитрости, такие же наивные, как и женские глупости…

— Закончим партию? — предложил он.

Ресницы Лючии прикрыли красные от слёз глаза. Шанс. Еще один шанс. Только не улыбнуться торжествующе…

Но кардинал уже натягивал перчатки.

— Возьму вашу главную фигуру, — улыбнулся Бертолло.

Ферзь встал на место белого короля. Смазанный сумасшедшей дозой яда король пойманной мухой затрепыхался в перчатке.

Лючия выдохнула.

Слишком умен.

— Могу предположить, что ваша матушка, отправившая на тот свет немало достойных мессиров, предусмотрела и запасной путь, — усмехнулся кардинал. — Это ведь она научила вас всем этим женским премудростям — пропитанным ядом перчаткам, книгам, которые смертельно опасно листать… Вы ведь не могли знать, какими фигурами я буду играть — белыми или черными, поэтому не могли смазать фигуры слишком сильным ядом, против которого териак был бы бессилен…

— Вы дьявол.

— Я просто умею рассуждать. Полагаю, основной удар жертва должна получить от… короля? Правильно?

Лючия сглотнула, не отводя взгляда от проклятой фигуры.

— Вы ведь хотели проиграть? — Лазаро усмехнулся, и синьора Карро впервые увидела зубы кардинала. Они были белыми и мелкими. Потом губы вновь стянулись в тонкую ниточку.

Увиливать не было смысла.

— Да, — кивнула Лючия. — Я хотела, чтобы вы взяли в руки короля. Своего или моего. Но вы не делали рокировку. Вы меня убьете?

— Нет, сначала я вас истерзаю, — обнажил мелкие, ровные зубы Бертолло и прикоснулся к своему, черному, королю. — А потом посмотрим. Полагаю, вы получите чарующую гамму наслаждений, коленопреклоненно моля меня о пощаде на глазах вашего мужа, отца и братьев. Вы будете обнаженной. Пол будет холодным. Но ваши мольбы — жаркими, ведь я оставляю вам надежду, что пощажу последнего…

Бертолло резко встал, швырнув короля через плечо. Черный властелин ударился о стену, раскололся, и два крупных куска адской смолы сгустками крови покатились по плитам мраморного пола.

— Стоило ли со мной играть? — приподнял бровь Бертолло.

— Стоило, — ответила Люция, дерзко тряхнув головой, и огоньки свечей согласно и радостно кивнули в такт ее движению.

Кардинал рассмеялся хрипло, по-вороньи, и грубо увлек женщину в сторону оконной ниши — он желал, чтобы этот позор семейств Карро и Паччини видел весь город. Усадил на подоконник, резко задрал юбки. Лючия спиной чувствовала, как на площади у палаццо останавливается один прохожий, другой, вытаращив глаза и раскрыв рот… Видели ли они, с кем собирается согрешить супруга Джованни дель Карро? Или пока еще гадали, застыв с раскрытыми ртами перед возмутительным, безнравственным зрелищем? Лючия дрожала от стыда, возбуждения и азарта, чувствуя, как обнаженная ножка касается бедра противника. «Я играю на своем поле», — пронеслось в голове.

Лючия закрыла глаза.

— Как приятно… — прошептала она.

Кардинал самодовольно усмехнулся, вторгаясь в темные глубины неразгаданной женской сущности.

Лючия беззвучно закончила фразу, Бертолло уловил дуновение, слетевшее с ее губ.

— …поставить подножку? — с недоумением переспросил он.

И тут же вскинул взгляд, прозревая. Но дремавшая пружина уже распрямилась, тонкая острая игла выскользнула из затаившегося смертоносного механизма и рванулась навстречу мужскому естеству из влажной тьмы, опасной и непокорной, как хаос предвечного океана. Абсолюту, порядку, мужчине только кажется, что он усмирил эти тысячелетние глубины, но во Вселенной властвует…

Лазаро Бертолло не смог бы завершить эту мысль, так как в его лексиконе не имелось еще слова «энтропия». Да ему в этот момент, наверное, было не до философии. Палаццо огласился нечеловеческим воплем попавшегося «на зубок» кардинала.

Осколки черного короля на полу медленно стекались в единую фигуру из темного янтаря, отсвечивая в лучах заходящего солнца багрянцем и кровью.

* * *

Вечером Лючия дель Карро сидела у зеркала, в котором отражались два лица — молодой очаровательной женщины в самом расцвете своего шестнадцатилетия и другой, зрелой, лет тридцати.

— Всё получилось? — спросила мать, пряча в ларец ожерелье работы флорентийских ювелиров. — Были какие-то сложности, дочка?

— Никаких.

Она улыбнулась отражению, дерзко обнажив ровные белые зубки. В голове билось торжествующее: «Лазаро, тебе не воскреснуть!»

— Как ты будешь объяснять мужу, каким образом семья избавлена от этого тирана?

— Тут не о чем и говорить, — покачала головой Лючия Дентата — именно под этим именем она и вошла в историю города. — Пусть думает, что я честно выиграла в шахматы.

Женщины переглянулись. Конечно, слухи о том, в какой позе сидела в окне донна Лючия, дойдут и до Джованни — но на то и Италия, чтобы множить слухи и нашептывать их в любопытные уши!

— Я была права? — помолчав, спросила вдова Паччини.

— Да, он сразу понял, что на фигурах яд.

— Я же говорила! О, я прекрасно изучила мужскую подозрительность еще при жизни твоего покойного отца! В последние свои дни — да упокоит Господь его душу! — мессир Паччини кушал только вареные яйца, а чистить их отдавал своему слуге. Когда всё идет слишком легко, мужчины чуют подвох. К счастью, у них не всегда хватает ума на многоходовые комбинации.

Лючия приложила к груди нитку жемчуга.

— Как думаете, пойдет?

— Да, жемчуг неплох. Это подарок твоего деда на мою свадьбу, — женщина вздохнула.

Её свадьба была в далеком прошлом. Молодость уходила: вот и дочь замужем, и внуков двое…

Будто услыхав, вошла нянька с младенцами. Лючия нежно поцеловала мальчиков.

— От твоего деда осталось не так много вещей, — продолжала мать Лючии, беря на руки младшего внука. — Многое сгорело в пожаре, случившемся четырнадцать лет назад. Кое-что сжег твой отец. Но шахматы, шахматы твоего деда бессмертны… — Лукреция Паччини говорила почти неслышно, думая о чем-то своем. — Только на моем веку черный король раскалывался четыре раза… Но он всё равно цел.

Она замолчала, и по ее виду было не понять, рада она или жалеет, что кусок янтаря цвета выдержанного бургундского по-прежнему лежит среди собратьев.

Лючия же думала о том, что такого мужчину, как ее недавний соперник, было интересно повстречать на своем пути. Может быть, стоило бы сыграть эту партию не с ним, а с мужем? Может быть.

Может быть, она немного о чем-то жалела.

— Так что, вы говорите, осталось от деда?

— Ты же знаешь, — пожала плечами мать. — Ожерелье, что на тебе, доспехи в оружейной зале, карты…

— Кстати, они мне нужны, — сказала Лючия, надевая браслет.

— Пасьянс разложить хочешь? — подняла глаза мать. — Возьми шкатулку.

Доставая шкатулку орехового дерева, Лючия всё еще прокручивала в голове блестяще сыгранную партию и ее венец — принятый гамбит. На доске ее деда вилась надпись, сделанная то ли мастером, то ли ее прежним владельцем: «Dare il gambetto»[1].

Гамбит… Удачная подножка. Хитропакостная жертва. Коварное великолепие разума, как сказал бы через пять веков литературный герой, прославившийся любовью к опиуму, скрипке и своей непревзойденной дедукцией.

Однако уже через мгновение Лючия не думала о Лазаро Бертолло, а просчитывала варианты новой партии, которая коснется самых важных фигур герцогского двора.

— Джованни не должен на меня сердиться, ведь я сделала это ради него, — твердо сказала синьора дель Карро. — И я сделаю то же с любым, кто посягнет на счастье моей семьи!

«Он не может быть счастлив в объятиях этого мужеложца. Джованни будет счастлив со мной».

— Хорошо, что герцог равным образом любит и мальчиков, и женщин. Но если просто раздвинуть перед ним ноги, он заподозрит неладное, — заметила мать. — Это хитрая бестия! Надо позволить ему считать, будто он раскусил твои хитрости. Не стоит покоряться мужчине слишком быстро. Пусть думает, будто одержал победу в тяжелом бою…

— Матушка, вы повторяли это тысячу раз с тех пор, как у меня пошли месячные!

— Не грех послушать еще раз, что говорит твоя мать! Помнится, как-то я закончила войну между домами… Впрочем, тебе не обязательно знать, сколько кандидатов было на роль твоего отца. Так что ты собираешься делать с этим негодяем?

— Я сыграю с ним в карты, — сказала Лючия.

Примечания

1

Гамбит (от итальянского dare il gambetto — поставить подножку) — общее название шахматных партий, в которых жертвуются фигуры с целью скорейшего развития этих партий. В случае принятия жертвы возникает так называемый «принятый гамбит», а в случае отклонения — «отказанный гамбит».

Content

Татьяна Кигим
Dare il gambetto

Примечания