Татьяна Алексеевна Мудрая

Рыцарь Незадача

Пожилого одра я купил в стойбище башкортов, выложив три последних флирона из кошелька. Мне всё дули в уши, каким он был отменным производителем, покуда мог взобраться на кобылу. Лет этак десять назад. Или пятнадцать. И как был пригляден, покуда соловая масть не стала грязновато-жёлтой. И наказывали, чтоб я не особо утруждал его своей задницей — вёл в руках. По снегу, которого в степи навалило по щиколотку, а на лесной опушке — по колено. Хотя понизу прощупывалась убитая тропа. Убитая — значит плотный снег, и всё.

Есть непреложные правила насчёт того, что паладин дорог обязан ездить верхом. Правила отличаются от законов тем, что не писаны или писаны вилами по воде. А то и концом меча-катценбальгера по жёсткой корке сугроба. Их надо знать хотя бы ради того, чтобы игнорировать, когда тебе это удобно.

Потому как лошади не умеют ходить на лыжах, в отличие от тебя. Зато на ядрёный конский дух с готовностью приходят вольфхунды, которые иначе вволю попользовались бы тобой.

Твёрдое под ногами не даёт заблудиться. Впрочем, если боишься такого — следуй по торговому тракту, он шире тропы раза в два и ведёт прямо к бликсенбуржским привратным башням.

Только вот уже с год как не ездят туда заморские купцы — уж я хоть под каким предлогом да прибился бы к каравану.

Хотя не прервись транспортное сообщение — мне и дела бы не было до закрытого для нас городишки.

Степные кони куда послушнее собак: управлять ими легко и на расстоянии. Углубившись в заросли, я сошёл с седла, насторожил арбалет и приторочил мешок с пожитками поверх старого суконного плаща с начёсом. Мех на плечах греет куда лучше, но и выдаёт за компанию. Своим запахом.

Мой рысак хорошенько пропотел, ныряя по пухлым снеговым подушкам. Я хлопнул его по крупу рукоятью своего кошкодёра и погнал вперёд, а сам двинулся стороной. Он даже не оглянулся — приобвык ко всяким дикарским хитростям. Только полез вперёд куда как решительней.

Я уж было начал думать, что можно и подсократить расстояние между конягой и мной, когда они дружно вымахнули из кустов.

Трое: два молодых, серых с белой маской на морде, и один матёрый — сплошь седой. Побежка была натурально волчьей, вихлястой, с отбрасыванием ног, телосложение — таким же по виду хлипким, но размеры потрясали. Любой из них был никак не меньше моего сивки-бурки.

Раздался дикий, сдавленный храп. Ноги коня грузно подломились, и он рухнул набок, заливая чужие спины и свою грудь пузырящейся кровью. Лужа растеклась и на вмиг подтаявшем снегу.

— Плачу дань, — сказал я, наводя оружие. — Или лошадь, или вот это самое, с магазином и самовзводом. Десятка болтов враз.

Получилось косноязычно — в последнее время я и думаю не складней:

«Налево пойти — жёнку отыскать, направо пойти — коня потерять, прямо пойти — самому пропасть».

Тривиальная истина. Я на правой, правильной тропе. Прямой путь — самый честный и оттого заброшенный: платить приходится слишком много или вообще собой. Ну а «сходить налево» — без комментариев.

«Дань не от сердца, — услышал я внутри черепа. — Намёк не десять стрел на десяти ветрах, лук из веток и цветущих трав — наглая ложь. Три — вот истина. Торной дороги не дадим, перекидывайся справа налево, с этой на другую сторону от главной».

Кто это помыслил? Наверное, вожак. Прочие хладнокровно копались мордами в лошадином брюхе, выискивая лакомые куски, а он скалился прямо мне в лицо: сморщенная верхняя губа показывала клыки, сияющие алым, из глаз вымётывались круглые фосфорно-зелёные молнии. Жёсткая шерсть на загривке стала торчком, уши напряглись, полено со свистом било по бёдрам. Никакое моё оружие не помешает волчьему бастарду вырвать мне глотку. И ведь белое чудище мечено — тёмная полоса ошейника видна сквозь лунную шерсть. Его, как меня учили, полагается оставить в живых по негласному правилу Братства Волка.

Я повернулся с чувством, что один из вольфхундов вот-вот запрыгнет мне на бурку всеми когтями, закинул арбалет на плечо. Стоило бы вовсе его бросить: исходя из нашей горькой практики, самострел помешал бы вытащить клинок. Но от меча и не было бы особенной пользы — жуткие твари как есть поняли расклад.

Дальше я двигался быстрее. Сплёл удобные снегоступы, выстрогал палки. В зимнем лесу с едой скудно, я, собственно, рассчитывал на одра, буде ему суждено уцелеть. А так придётся по мере возможности растягивать запас жареной пшеницы.

Снег местами выметало, и краем глаза я цеплял то, что по временам обнажалось. Останки домашнего скота, крупного и мелкого, торчащие рёбрами без клочка мяса на них, скелеты упёртых авантюристов, понадеявшихся на авось. Здешние монстры не числились в людоедах, просто плоть и тряпьё порядком обветшали.

Наконечник лыжной палки ковырнул нечто рядом с очередным трупом, и это нечто звякнуло. Я нагнулся: прямая удача. Опойковый кошель наполовину сгнил, через прорехи глядело золото — изжелта-зеленоватые бляшки, чем-то похожие… Не додумал, на что, — и сунул, как есть, себе в двойной пояс. Удобная деталь экипировки, неизвестная аборигенам.

Надо чистить запас слов, даже не думать на чужеземный склад. Когда прибуду в Бликс, не все глаза удастся замазать флиронами. Хотя в кошеле, пожалуй, старые дублеты, кто скажет, сколько провалялся покойник без погребения. Стоило бы пошарить в окрестностях, есть правило, что удача не ходит в одиночку, но ей факт… ей явно не наступают на пятки сторожевые гибриды. Да и эта мошна была набита так, что лопнула с натуги, кое-какое золото пришлось выцарапывать из травы и льда.

Теперь я одного только и боялся — как бы не сбиться с дороги. Вгорячах, похоже, пропустил главную. Следопыт чёртов. Но следующую поймал — двумя снегопадами раньше её как следует расчистили, и второй не успел хорошенько замести труды по ликвидации первого.

После того, как я заночевал в берлоге под корнями опрокинутого ветром дерева, сварил на костре утреннюю похлёбку из остатков кускуса (тьфу!) и закопал пьезокремень поглубже, чужака из меня выдуло зимним ветром: и в зеркало не глядись, что называется.

Бликс должен был показаться ближе к полудню — он и показался. Тоже мне бург, и на штадт еле тянет. Стена, которая отличает первое от второго, далеко не крепостная: саженные брёвна, поставленные торчком и обмазанные глиной, сторожевые вышки вместо башен и везде кривые берёзки, какие иногда прорастают на заброшенных балконах. А рва нет и ворота нараспашку.

Часовые обозрели мой облик и потребовали денежку за вход. Будто бы на починку крепости и казённых домов.

— Я паладин дорог, а паладины не платят, — сказал я обоим. — Или платят щедро.

Не уверен, что понял насчёт местного денежного курса, но золотому оба как-то не так обрадовались.

— Если вы путевой рыцарь, то где ваша лошадь? — спросил тот, кто помоложе.

— Пала посреди снегов, — ответил я.

Они выразительно переглянулись.

— Тогда погодите, я отсчитаю сдачу, — сказал старший, роясь за широким поясом. — На нового коня. Не беспокойтесь, серебро честное, от наших менял.

И вручил мне увесистую горсть, которую я еле пристроил на место. Так и не понял, оскорбили меня или пожалели.

За стенами расстилался почти безлюдный и насквозь мокрый пейзаж — казалось, нечто грело мостовую из-под земли, плавило снег, высушивало грязь и нечистоты на камнях и выгоняло из них нечто вроде поганок с двухэтажными шляпками — фахверковые домишки, меж балок, похоже, набитые всяким мусором. Верхние этажи выпятились над нижними, закрывая их бахромой узких флагов и стираного белья, что нередко мела по лицам ходульных персон.

Архитектурные противоположности нередко сходились арочным мостом, перекинутым над дорогой, отрицая друг друга симптоматичными палисадничками, что прятались в тени вышних ярусов. В одном из палисадничков на голимом пятаке чернозёма вовсю цвела рождественская роза, и когда я это узрел, то понял, что начинаю сбиваться с панталыку от голода и усталости.

По счастью, харчевни тут водились на каждой улице и свидетельствовали о себе висячими картинками с изображением либо страхолюдного котла над очагом, либо компании питунов с поднятыми в салюте рогами. Я зашёл в одну, с котлом особо крупных размеров: народу — никого, приземистый потолок, устоявшийся запах съестного, столы для чистой публики за отодвинутой занавесью, высокие лавки типа «фуршет» для простого сброда, накрытые чистенькими скатёрками. Четырехугольное углубление в стене — тлеющий очаг, рядом с ним в позе сфинкса — явный кот, усатый, полосатый, недурной пушистости. Он посмотрел на меня так, будто бы хотел провещать: «А кличут меня Машенька — люди иногда так невнимательны». Поскольку скотина не торопилась кликать хозяев, мне пришлось деликатно покашлять и стукнуть по столу белой монеткой: зайдя в проулок, чтобы отлить, я кстати разложил мелочёвку поудобнее, в кармашки нательного пояса, неподалёку от дублетов.

Тотчас приоткрылась задняя дверь, в лицо мне ударило свежестью, и явился грустный владелец.

— Вы держите харчевню или трактир? — спросил я, слагая мешок и арбалет на пол. — В смысле могу ли я получить не один стол, но и кров с дороги, весьма затруднительной?

Он воззрился на меня, будто слышал какую-то невнятицу. Но быстро овладел собой:

— Конечно, конечно. От нас никто не уходил обиженным. Располагайтесь вон там, за шторкой, в креслах, гер…Э?

— Гер Ланс.

— Гер Ланселот. Вот-вот поспеет пулярка, запеченная в шампиньонах, если же хотите чего-либо попроще, то увы, остался лишь холодный пирог с горохом, недурно идёт под октябрьское пиво, либо одно, либо другое можно мигом разогреть, если вам больше по вкусу, а то и оба.

«Страна вроде бы не Кархайд называется», — подумал я по поводу гретого пива и ответил на длинно-скороговорку:

— Давайте холодное. Я не так простыл, как переночевать охота.

Нет, определённо стоило бы последить за тем, что срывается с языка, ибо дядюшка тотчас ответил:

— К сожалению, мы можем вас расположить в лучшем месте дома, в светлице моей дочери Гвен. Завтра поутру она покинет отца — а нынче решила ждать своего часа во внутреннем дворике. Тревожится: её, видите ли, выбрал лично сам старина Вайс. Пулярку с трюфелями ведь ей готовим, только она и половины не скушает, гер Ланселот.

— Да бросьте, хозяин, какой я вам господин. Кстати, как вас по имени?

— Рогир, гер Ланс, «ты» — и не противьтесь. Господа — они и есть господа, если не кому, то самим себе.

Ага, Вайс, да ещё и старина. Я рассудил, что вполне успею поесть, расспросить Рогира и слегка «перемогнуться», то есть, коли перевести с мужицкого, одолеть сытую дремоту. Потому что именно с подобным заданием я и прибыл в Бликсенбург.

Кот тем временем сладко потянулся и мяукнул навстречу пухлой женщине, заключённой в полотняный фартук почти до самого горла: стряпухе или матери. Последнее маловероятно — лицо у неё так и прыгало от сдерживаемого смеха.

— Ильзе, как там пулярка… э… малышка? Наш гость пожелал горячего.

— Да уплела добрую часть прямо с вертела. Хорошо, располовинила за-ради батюшки. А ведь здоровенная тварища, каплун прямо. Останки на оловянном блюде еле уместились.

Я рассудил, что с гороха только барабанную дробь в кишках наживёшь, и сказал:

— Если так обстоят дела, то я принимаю… э… твоё предложение, Рогир. И желал бы познакомиться с такой почтительной дочерью, как Гвен. Можно или есть запрет?

— Да какой уж запрет! — ответила женщина, задорно тряся щеками. — Стать блюдут — вот и все дела.

Кажется, она не вполне поняла моих слов.

Пулярда оказалась на диво сочной, грибы, — как мне пояснили, выращенные на своём навозе, — ароматными, и я осоловел без всякого пива. Вынул монетку, две, три, вопросительно посмотрел.

— Не надо, — ответил хозяин добродушно и суховато. — Кто берёт золото с земли, берёт и его судьбу, сколько уж ни меняй. И кто размен принял — тако же.

Они что — видели, как я обирал мертвеца? Кто-то из них? Суеверы…

А потом Рогир провёл меня на задворки, чтобы, скажем так, освежиться.

Там росли крошечные туи, а на низкой скамеечке сгорбился худенький, наголо стриженный, зарёванный мальчишка-подросток в толстой вязаной рубахе и трико самых мещанских тонов — серо-бурых, или, как здесь говорят, бусых.

Мы поздоровались. Ясное дело, это оказалась Гвен.

— Сколько тебе лет, Гвендолен…

— Гвиневер, — поправил папаша. — Четырнадцать на днях получится.

— А старик Белый… Вайс — он кто?

Впрочем, я догадался. Знание мифов кой-чего да стоит.

— Главный Волкопёс, — ответила девочка, утерев носишко рукавом. — Сильный — жуть и грозный — аж жуть!

— Рогир, охота тебе отдавать дочку? Ей так уж надо идти?

«На заклание», подразумевал я, и это отразилось на моей физиономии.

— Да нет, — он поморщился, — кому, как не ей, дело наследовать: жена, покойница, мальчишек только мёртвых рожала. Но и Вайсенвульфу никак не откажешь. Они дороги хранят, порядок блюдут, леса чистят, зверя и птицу от потравы защищают.

Ну конечно, рассказывали мне. И своими глазами видел я эту защиту. Трупы по всем обочинам. Дракон Шварца вон цыган истреблял, озеро кипятил, дабы чумы не случилось. И крепко юных девушек любил.

— Вы ему настолько признательны? — спросил я прямо. — Что детей единокровных отдаёте.

— Да как же иначе! — ответил он солидно. — В иных краях, куда ни глянь, нестроение, и дичина мрёт, и на дорогах шалят, и купцы иноземные мзду гребут, и сосед идёт на соседа с мечом да топором. А к нам не суются. Крепко научены.

Известный синдром. Обожают своего поработителя. Только смотри, друже, вслух такого не ляпни.

— Я об ином говорю. Вот я безрассудно решил, наверное, только хочу посостязаться с Белым Волкопсом один на один. Он ведь меня сюда пропустил — думаю, согласился на поединок.

— Вы заплатили за своё право, — догадалась Гвиневер. — Так тоже делают, но редко. Теперь город обязан дать вам коня и оружие. Знаете?

— Знаю, — кивнул я.

Плохое, старое, ржавое. И неясно, кто из горожан прячет, кто делает и водится ли вообще в Бликсе «военная магия». Я чужак. Но вот Гвен… Ба, а если убить двух зайцев одной стрелой?

И ещё некто по прозвищу Георг Мартин-маг считал, что если рыцарю встретится стриженный наголо мальчишка из простых, который таким вовсе не является, то это удача. Надо лишь…

— Гвен, только не удивляйся. Если я… вызову старого Вайса на поединок, мне можно будет взять и какого хочу помощника? Оруженосца? К примеру, тебя.

Она глянула на меня с тревогой и — ну да, с явной надеждой.

— Вы, добрый паладин, по ходу, со шпулек съехали. Он же вас чисто в блинчик раскатает!

— Но это по закону?

— Разозлится. Ох как разозлится, старый чёрт! — вступил папаша. — Но и верно, есть такое, только хорошо подзабылось. Тогда, в случае победы, ученик останется за вами. До того сможете её поднатаскать. Но это совсем небольшая отсрочка. И ведь вам нипочём Волка не победить.

— Да, конечно. Понимаю, — ответил я.

Сэру Ланселоту говорили в точности то же. И Дунку из Блошиной Ямы, который всё же победил и стал славным рыцарем.

— Так я жду ответа, — повторил я. — Отсрочка — это кое-что. Отсрочка — это даже много для человека, который нарочно покупает свою неудачу.

— Дочь, ты согласна? Тогда по грабарям, — ответил важно трактирщик. И с со всей силы хлопнул своей пятернёй о мою.

Я содрогнулся.

Что наш сговор погонит волну уже с утра, когда хозяин города явится взять положенное и натолкнётся на нежданную препону, можно было догадаться. А вот что всё обойдётся по виду спокойно и никто не пострадает — того я не предусмотрел.

Мы не разошлись по постелям и ждали во дворе: я, он, она, стряпуха и кот. Поскольку я гость и меня должно было ещё представить, первый удар взялся принять на себя трактирщик.

Прямо на рассвете по камню дробно зацокали копыта.

— Сам-трое, — пробормотал Рогир. — С парадом. И встречать его таково же требуется.

И пронырнул сквозь здание навстречу.

— Добро бы ему для хлеба-соли тарелку потонее взять, — бормотнула Ильзе.

Почти в тот же самый момент раздалось еле слышное рычанье голосов и грохот. Женщины зажали уши ладонями.

— Глиняное, — ахнула Гвен. — Праздничное, добрых два фунта весом.

И тут двери чёрного хода вновь отворились.

Рогир пятился задом и в три погибели, ломая в руке шапку: все волосы были в рыжей крошке и светлых кристаллах.

За ним по очереди шли трое с покрытыми головами.

Первый человек был стар, жилист, облачён в белую кожу: на шее красовалось непонятное колье из двух переплетённых ремешков. Двое спутников, помоложе и в буро-сером, привычно расправляли на ходу его шитый серебром плащ.

— Паладин Ланселот, — представил нас друг другу хозяин. — Воевода Вайс со товарищи.

Боги земные. Он ведь и сам — ещё тот оборотень. Вервольф. Как и помощники предводителя — вон какие у всех гляделки. Без тепла. Без жалости. Такие вцепятся намертво и больше не отпустят.

— Паладин? Мой будущий соперник, безусловно, — Вайсенвульф иронически поклонился. — Знатный стрелок из арбалета. Мастер ложных ходов.

Если бы он произнёс «обманных» — это сошло бы за комплимент.

— Что ж, ваше право, если так. Оба секунданты мои, поэтому в обоюдную драку не вступают. У вас, как понимаю, все равно нет знакомых. Условия поединка тоже мои — право вызванного. Бьёмся ровно через три дня, считая рыночный, — завтра ярмарка. Лёгкий половинный доспех, фризонский конь для первой сшибки, длинный клинок для второй, кинжал для третьей. Распоряжусь, чтобы вам продали надобное за дурные деньги. Вы должны уложиться и в то же время потратить волх-золото в пыль: тогда оно большого вреда не причинит. Ни Бликсенбургу, ни вам. Девочка пока остаётся в семье, но вы обязаны её учить, иначе предлог будет ложным, а вас накажут как обманщика.

Кажется, Гвен всхлипнула?

— Подбери сопли, выше голову, — жёстко сказал Вайс. — В смертный бой не ввязывайся, но в конце его имеешь право поддержать того, кто на земле. Это азбука.

Ага. И что режемся насмерть — тоже она.

Рогир проводил меня, как и обещано, в каморку на чердаке, холодную, вылизанную добела, с узким матрасом, брошенным на пол, табуреткой, закрытым горшком для нестерпимой нужды и шеренгой вбитых в стену крючков, где я и расположил мешок и самострел. Девичьего присутствия не ощущалось, как и любого иного: блох и клопов, по счастью, тут не водилось тоже. В воздухе витал тонкий аромат жавеля, опопонакса и прочей цирюльни.

Я рухнул на постель как был, в сапогах, кафтане и камзоле, сунул меч в изголовье, накрылся плащом поверх жидкого льняного покрывальца. И отдал себя во власть чужих снов.

На другое утро мы с моей ученицей выбрались из бурга. Теперь я понял — город был по преимуществу «спальным»: свои дома, церкви, трактиры и аптека. Ремёсла, торговля, церковные праздники и всё нарушающее покой было расположено снаружи — Бликс с радостью выплёскивался за стены и неохотно уводил плоть в тесную раковину.

Ярмарка гуляла вовсю: месила талый снег до зелёной травы. Гвиневра в стремлении добраться до кузнецов и барышников мимоходом проскакивала палатки с дорогими нарядами и украсами, ряды лакомств и чужеземных диковинок, так что я даже поразился:

— Ты и на даму не похожа — вылитый мальчишка.

— Бабы отличаются от мужиков лишней дыркой между ног, — она шмыгнула носом и картинно сплюнула наземь. — Прочего от них ожидают, но добиваются не всегда.

Тут глаза её зажглись двумя крошечными лунами — мы добрались до «фасонных» оружейников, которые продавали изысканный доспех.

— Это не всегда их собственная работа, — отметила девочка, поднимая кверху потрясающего вида стальной шлем в виде личины барса. Весь он был изукрашен мелким тиснением. — Штука заграничная, фасонная, одна всех ваших проклятых денег стоит.

Потом прошлась мимо выстроенных в ряд железных кукол:

— Полный набор, турнирный. Эта скорлупа вам вообще ни к чему: тяжёла, неприёмиста, сотворена вопреки мастерскому правилу. Ударить со спины бесчестье и ждать такого — не меньшее. Эй, а Горам-кузнец где стал?

Оказалось, что его телега, заваленная по виду сплошным хламом, спустила оглобли на самом краю торжища. Рядом пасся лохматый мерин диковатого вида.

— Привет, Горам, — девочка свойски потрясла лапу медвежеватого молодца. — Ты не привёз, часом, ту скорлупу, от которой сам отступился: в плечах-де широка да поручни-наножи длинноваты? У меня другой покупатель отыскан.

— Убавить — не прибавить, — ответил молодец. — Приволок. Думал ещё и чеканку на месте обговорить — с Волчарой-то.

— Сойдёт и без. Вон ему к спеху.

— Соревнователь самого? Наслышаны.

— Угу.

Тут он пригнулся, разгрёб свой лом и с натугой извлёк футляр из яловичины. А уже оттуда — изящно выгнутую кирасу, поножи и наручи, сложенные в виде половины человека. С обратной стороны у всего были ремни с застёжками. Чуть покопавшись, вынул остроносые башмаки и шлем: глубокое ведро с выгнутыми наружу краями, по всей личине до самых краёв шла узкая буква «Т». Личина была намечена несколькими скупыми штрихами — благородная волчья морда, как и ожидалось. Прекрасная по виду работа, ничего лишнего. О надёжности будем молить здешних святых.

— К плечам шлем не крепится, но так даже удобней, — отметил Горам. — Легко снять, просто и надеть. Щель пригнана так, чтобы добрый обзор получился и остриё не воткнуть. Мечи поединошные более рубят, чем колют.

Клинок у меня был сходный, но короче необходимого. Возьмём слова на заметку.

Я прикинул на себя, отсчитал деньги, не торгуясь, и поручил лоботрясу, пробегавшему мимо, доставить тюк на место за два гроша серебра. Гвен сказала, что так делают все, чтобы не заморачиваться, а воровства и нечестности у них пока не завелось.

Щита и длинного копья, которые обычно преломляют до пешей схватки, мне оказалось не положено.

— Что есть, о том вам говорено, — бормотала юная дева, на рысях волоча меня мимо железных рядов. — Вайс лишних слов не тратит.

— Шпага, — проговаривал я на ходу. — Чтобы заменила и то, и это.

— Потом, — отзывалась она сквозь зубы.

Когда мы подошли к изгороди, за которой паслись мощные жеребцы серо-стальной расцветки, у меня буквально разбежались глаза.

— Вам не павой выступать и не гоголем, — сказала Гвен, бросив меня на ограду так, что она сотряслась. Тяжи разом подняли головы. — Эти коняги сначала бьют грудью в грудь, потом кусаться начинают, а люди — как хотят.

— Что же, командуй, раз такая умная, — ответил я.

Она поманила барышника, и где-то после часу ожесточённого торга мне вручили недоуздок высоченного мышастого коня, за который мне и пришлось его вести, как лодку на плаву. Ибо оказался на редкость смирён, даже копыта ставил деликатно, хоть и в прямой близости от моих ног. Возможно, фризоны от волчьего запаха ярятся, подумал я. Хотя не знаю — под оборотнем будет такой же.

— Кличут Вомпер, — сообщила моя подружка, суя в пасть морковку. Пасть уютно захрумкала.

Седло со стременами, массивный наголовник с коротким поводом и нагрудник из бычьей кожи явились и приросли к скакуну как бы сами по себе. Правда мошна моя с того порядком облегчилась.

— Так что с мечом и кинжалом? — спросил я. — Уж тут позволь мне распорядиться самому.

Я давно понял, что острая сталь здесь свята и на торжище её не отправляют. Но мне повезло: когда мы уже заворачивали назад, к посудным рядам (девчонке позарез хотелось купить на мои деньги новую семейную реликвию взамен погибшей), глаза мои встретились с неким длинным блеском. Посреди источенной червем рухляди, бесценного брик-а-брака, лепестков облетевшей роскоши.

Старинная шпага без ножен, о трёх хищных гранях.

В этих краях не понимают истинной красоты и смысла гард: прямая крестовина, плоская литая чашка, миниатюрный щит. Но я увидел как бы корзинку из витых воронёных прядей. Достаточно глубока, чтобы защитить кисть руки от боковых ударов, довольно широка, чтобы не мешать её вращениям. Западня для чужого лезвия.

Словом, я купил шпагу, едва приценившись и почти не торгуясь, — решил отыскать влагалище и перевязь в другом месте, что, кстати, и сделалось весьма легко. Узкий и прочный кинжал-«милосердник», каким вскрывают латных устриц, шёл вместе с ножнами для меча — в них был специальный футляр. Последние крупицы презренного металла ушли на фаянсовое блюдо, щедро облепленное цветочно-звериной гирляндой. Стоило оно как добрая половина конской упряжи.

— Мыть будет трудно, — укорил я девчонку, которая так и влипла в это чудище.

— Не мне, — отбрила она.

Едва прибыв домой, мы с Гвиневрой начали приноровлять лошадь, доспех, клинок и меня друг к другу. И если с вампирским коником всё было отлично — думаю, он участвовал не в одном и даже не в одних турнирах, — то девчонка меня обескуражила. Я, собственно, рассчитывал использовать её для оттачивания приёмов. Заранее узнал, что какой-то ржавый колишемард у них в доме имеется, батюшка на нём вчерась подсвинка над костром палил. Я посмотрел: клинок, широкий у рукояти и резко обращающийся в шило начиная от серёдки, был практически той же длины, что и Маргрета. У моего приобретения оказалось женское имя, как у урагана.

Так вот. Отбивала девчонка так себе, нападать сначала вообще не рискнула, но раз от разу становилась ловчей, будто высасывала из меня умение. Природная гибкость и ухватистость у неё были выше всяких похвал, хотя сила удара… какая уж там сила. Но когда тупое жало воткнулось мне сначала в рукав, потом в ключицу, а на третий раз в потайной нагрудный карманчик с медальоном, что был пришит с левой стороны камзола, я решил, что не одному мне стоило бы нацепить на остриё защиту.

И почти пожалел, что всё это скопом — оружие, лошадь и девушка — в случае моей гибели уйдёт на сторону. В качестве приза победителю. Хотя мне будет всё равно.

Но нет, если я верно уловил школу, которую проходят здесь все, от мала до велика… То мы с нашей выучкой в стиле Руматы Эсторского и кунштюками, какие здесь и вообще не снились, имеем недурной шанс. Даже очень.

Дни слились в одну картину тренировок, вольтижировки и сна, глухого, как тупик.

Лет через сто я проснулся оттого, что один из бусых оборотней ухватил меня за плечо и пытался поставить на ноги.

— Гер Ланселот, время обряжаться и пить чашу, — сказал он. — Ваш ваффентрегер уже начал тревожиться.

— Это Гвен, — пояснил её папаша. — Оруженосица. Пажесса. Не стоило бы ему вас с пересыпу мудрёным словом грузить.

Оно и видно, что «пажесса». Облачала она меня дрожащими лапками, будто мы только что воровали кур. Потом меня и мой доспех резво протащили через главный обеденный зал, до краёв полный народу с бойцовскими ухватками.

И повели через пустынный Бликсен за ворота прямо на ярмарочный луг — окружённый копьями, поставленными торчком, и густой толпой местных. Гвалт стоял похуже, чем на былом торжище.

На одном конце неправильного овала — я. На другом, с солнышком за плечами, — он. Даже не поприветствовал, врос в седло гора горой. Посередине и с краю — приз в лице Гвен, на богатырском фоне особо тощенькой и невзрачной. Стёганый жилет с наплечниками, трико, тупоносые туфли вроде лапок — чисто муравей, как только в талии не переломится.

Затрубили фанфары или ещё что.

— На втором сигнале пригибайтесь к седлу, — зычно крикнул герольд. — На третьем — съезжайтесь.

Ещё одна трель, хлёсткая, будто выстрел стартового пистолета. Я буквально лёг на седло, упершись в стремена, и прижал шпагу локтем. Ещё. Мой жеребец переливисто гикнул и во весь мах пошёл навстречу противнику.

Страшно. Меня учили такому прежде, да и тренировался без устали, но всё равно…

Разинутые пасти с саженными зубищами. Глаза в глаза, грудь в грудь. От толчка я теряю стремена и лечу вперёд головой на жёсткую траву.

Поднимаюсь, ворочаясь и скользя коленками по грязи. О радость — мой противник тоже. Поменяли солнце, как говорится. Оборотились, перевернулись, слава богам, не в волков. По-прежнему люди. Мечи и кинжалы наголо, жеребцы, бросив седоков и став на дыбы, грызутся и пинают друг друга пудовыми копытами, храпят и брызгают пеной из пастей. Рады повыставляться, как говорят в здешних краях.

Айн — и мы обнажили клинки. Цвай — скрестили их, синхронно, как жонглёры в пьесе. Драй.

В этих краях о фехтовании понятия не имеют — раз, снег скользит, Америки не открыли — клеить на обувь каучук не додумались — другой, лихорадочно думал я, отбивая нападение за нападением, у меня два, нет, три преимущества перед этим зверем. Ибо товарищи за дальними небесами держат за меня большие пальцы в кулаке.

Крики болельщ… о, зрителей поединка куда-то ушли, отдалились, ржание тоже проходит как через толстый слой хлопчатой бумаги. Я парирую, не время нападать. Дразни и лови, хитри, пока в силах. Пока глаза цвета медной яри блестят из-под стального козырька.

Наконец мне удаётся подманить Белого Волка, не соблазняйся лёгкостью этого, нет времени думать иначе как действием…

Я ударяю, он отвечает, остриё попадает в мельницу моей гарды.

Валится ничком, шерстистой спиной кверху. Не мех — суконный кафтан.

Сырая луговина с чего-то гудит как бронзовый гонг.

Его меч цел, но летит в сторону, моя Маргрет против его гляделок — не вывернуться.

Кинжалы. Я забыл…

Ничтожный муравьишка, хрупкий мышонок рвётся в бой против слона. Волчий клинок в руке Гвен, у моей груди, против горла.

— Так нечестно! — кричит она. — Ты схитрил — выманил штурм и не взялся за нож! Длинное против долгого, краткое против короткого!

— Отвали, девчонка, я и сам пока силён, — бормочет Волк, кое-как поднимаясь на четвереньки.

Штурм — имя меча, догадываюсь второпях. «Буря».

Теперь он у Гвен, и девка обрушивает на меня всю мою науку без изъятий.

До последней капли.

Меч в моей руке носит имя урагана. В пару к тому, другому.

«Он придёт издалека,

Меч Дождя в его руках».

Куда уж дальше, откуда уж дальше прийти…

К тройному разветвлению путей. Да.

«Белый волк ведёт его сквозь лес…»

Не Вайсенвульф выбирал мою дорогу — но, может статься, он тоже? Уговорную плату ведь взял.

Наши с ним кони дерутся из-за кобылки. Двуногой. Как и мы сами.

Дрались.

Помещение с котлом — можно сказать, янычарским — не корчма. Место сбора воинского братства. Где принимают новичков и уславливаются об испытании.

Испытали.

Обоих.

Ибо мой несравненный, мой избранный, мой искуснейший клинок ожил — и тотчас пал наземь от прямого удара. Отбился от рук.

Незадачливых. Поистине я Рыцарь Незадача, которому ничто не идёт на пользу, хоть ты его носом в это самое ткни.

Белый Вервольф стоит — чуть сгорбившись — с мизерикордом в правой руке и Бурей Клинков у левого бока. Буря — это уже не меч, а сама Гвен, которая меня обезоружила и теперь рыдает, уткнувшись носом в отца своей победы. Слёзы размазаны по доспехам, Штурм поник и мотается хвостом по раскисшему снегу.

— И чего боялась? — говорит он. — Одолела ведь? Вызволила? Всё ладно, всему научиться можешь. Беру под моё начало.

— Ло… Лошадок кушать боязно.

— Да в моей дружине людей половина на половину, и все верховые. Иначе за нами не угонятся. А в Волчихи тебе пока рано. Вот его, Ланса этого, хомутай, коли уж дался. Пускай к своим утехам приобщает.

— А потом?

— Ну, годика через три, когда созреешь и если карта ляжет, — станешь моей женой-соратницей. Третьей по счёту. Эх…

— Вот тогда я своё новое блюдо о тебя и расколю — на счастье. Да?

— Ну разумеется. Бедные мои седины!

Подходят секунданты — не кони, ликантропы. Заламывают руки, стаскивают шлем, надевают мне на шею кожаное кольцо, вдвое тоньше Волкова. Теперь я раб-обручник этой соплюхи.

Не помогло и не поможет ничто. Я сотворён из книжных слов и целлюлозы, против живого они слабы.

О боги. Что мне теперь засылать товарищам по ансиблю?

© Мудрая Татьяна Алексеевна, 2014

Content

Татьяна Алексеевна Мудрая
Рыцарь Незадача