Гарольд Бранд (Блэк Лайон Дюк)

(В. П. Космолинская)

DEUS EX MACHINA

Том 2

ВЕТВЬ ОЛИВЫ

Эдуар Деба-Понсан. Утро у ворот Лувра

Не клином же сошелся свет —

Клин клином выбивают.

Кому-то блеск, кому-то — вред,

А ангелы играют —

Играют в кегли и в лапту

Чужими головами,

И звезды скачут в чехарду,

Вдогонку за Словами.

25 августа 1572

I. Ab ovo

(еще один пролог)

Свет. Будто яркая вспышка — открытая дверь, сверкающая белизною.

— Эй, привет, — весело сказал я, входя в отсек. Наша «sancta sanctorum»[1] была гостеприимно раскрыта.

Олаф вяло помахал мне рукой и снова переключился на раздраженное созерцание двух техников, волокущих цистерну сквозь дремучий лес чувствительных приборов. Увидев, что творится внутри, я почувствовал, что мое сердце панически екнуло, хотя, возможно, это был желудок.

— Какого лешего тут творится?..

— Меня спрашиваешь? — прошипел Олаф, не сводя глаз с дразняще кренящейся цистерны. — Эти придурки перепутали ведомости и уже закатили эту штуку в дальний угол, когда я появился и потребовал, чтобы они выкатывались. Только цистерны с горючим нам тут не хватало!

— Новенькие? — спросил я, успев взять себя в руки. — Вечно на станции путаница с римскими и арабскими цифрами. Запомните, это отсек номер два, а не одиннадцать…

— Да не туда, черт побери, — внезапно вскрикнул Олаф. — Смотрите, что делаете!

Один из техников виновато ухмыльнулся, и нагнувшись, освободил колесико платформы от зацепившегося провода. Дальше дело пошло на лад и вскоре они уже весело катили цистерну по коридору.

— Уф, — с облегчением выдохнул Олаф, утирая вспотевший лоб. — Кругом одни вандалы! Представляешь, что было бы, если бы твой отец это увидел? Хотя, конечно, полагаю, что первым бы делом посмеялся, а потом — неизвестно. Вот старик Линн наверняка бы уже носился зигзагами по потолку. Но вроде обошлось. Ничего не повредили.

— А что? — спросил я, немного потаращившись на открытую дверь. — Здесь так и было открыто? — Вообще-то, наши исследования все еще считались экспериментальными и были почти полностью засекречены. Или я что-то пропустил? Хотя ломиться в двери со всякими хозяйственными предметами обслуживающему персоналу действительно было не впервой. Но так то — не в открытые двери…

— Да, эти ребята решили, что раз дверь нараспашку, то видно, нарочно для них.

— Гм… — я с легкой досадой развернулся и направился к главному терминалу. Пустяки конечно, скорее всего, всему, как обычно, есть самое прозаическое объяснение, но проверить записи следовало — таково было стандартное правило.

— Ох уж эти военные игры… — проворчал Олаф себе под нос, не отставая от меня.

Но вместо того чтобы засветиться, вынырнув из ждущего режима, обычным приветствием, экран гордо продемонстрировал нам запись: «Система отключена».

— Это еще что такое? — озадаченно вырвалось у моего коллеги.

— Понятия не имею. Возможно, сбой. — Я попробовал запустить компьютер, на что получил еще менее вразумительное сообщение, продублированное, к тому же из динамиков голосом моей сестрицы: — «У вас нет прав на доступ к системе. Обратитесь к администратору».

— Ох, да брось ты!.. — пробормотал я, будто Линор могла меня слышать, и нажал на серебряную пуговицу на воротнике своего кителя:

— Линор?

— Мм… Эрвин? — Кажется, я ее разбудил. Линор только недавно вернулась из экспедиции в древнюю Ассирию и еще не совсем адаптировалась.

— Извини, кажется, у нас небольшие технические проблемы. С главным терминалом.

— А… — голос сестренки неожиданно стал бодрым. — Что вы там натворили?

— Мы — ничего! Похоже, у нас сбой.

— Или диверсия, — прибавил Олаф не совсем серьезно.

— Ух ты… откуда это у нас диверсии? Шутите?

— Очень на это надеюсь, — искренне сказал я.

— Хорошо, скоро буду.

Экран мигнул и вовсе погас. Что-то случилось со светом. Он как будто стал приглушенней. Мы переглянулись. В серых глазах Олафа, нарождающимся льдом, потянуло стынью еще не совсем явное беспокойство.

— Похоже, и правда стоит объявить тревогу… — пробормотал Олаф.

— Видимо, придется… — ответил я.

Где, собственно, хранимся настоящие мы? В нашей памяти? Не в чужой. Только в нашей собственной. Но память ненадежна и эфемерна. Она так же изменчива, как мы. Подвержена нашим настроениям и состояниям. И исчезает вместе с нами.

А порой мы ощущаем себя не только эфемерными, но и воображаемыми. Ведь если можно найти почти любое нужное сознание в другом пространстве и времени, всего лишь задав параметры и настроив поиск, то чем мы лучше? Правда, все же не всегда можно найти что-то идеально подходящее, именно там где нужно, но что поделать, любые условия и данности создают ограничения и условности. Но хотя бы похожее на то, что нужно, найти можно почти всегда. Так что нам в том, существуем мы или нет? Какая, в сущности, разница? И в том, существует ли кто-то еще — просто гипотетическая возможность, призрак, эфемерность, абстрактная формула, случайное кратковременное соединение элементарных частиц.

Но все-таки, пока мы есть, нам есть до этого дело. На самом ли деле свет стал меркнуть, или нам просто так показалось, оттого что погас дисплей?

Голос Олафа показался мне неверящим и отчужденным. Из какого своего иного измерения он заговорил со мной? И в каком новом и странном мире я его услышал?

Периферийные системы наверняка еще действовали. Не порем ли мы горячку? У нас ведь всего-навсего вышел из строя главный компьютер, не так ли? И человек, который прекрасно в нем разбирается, уже в пути. А все наши действия по проникновению в другие времена, на деле не так уж опасны — никто не попадает в свой собственный исторический поток, только в смежные. Каждое перемещение порождает новую вероятность, число которых стремится к бесконечности. Каждое мгновение само по себе порождает бездну новых вероятностей. Так что же может произойти?

Да все что угодно. Эти возможности тоже стремятся к бесконечности.

И почему здесь была открыта дверь?..

Я резко поднял голову, взглянув поверх плеча Олафа, услышав странное жужжание. Олаф, невольно вздрогнув, обернулся и изумленно застыл:

— Это еще что?!

От все еще открытой двери к нам катил маленький робот-почтальон, этакая передвижная хромированная тумбочка, из той антикварной рухляди, что то и дело появляется у нас на станции и оседает затем по углам, обретая там подобие вечного покоя.

— Хичкоковщина какая-то! — возмущенно фыркнул Олаф. Я не совсем понял, что он имел в виду.

Робот подкатил поближе к терминалу, замер и с характерным щелчком и звяканьем его металлическая макушка распахнулась. В открывшемся верхнем плоском ящичке лежал всего лишь сложенный вдвое тонкий пластиковый листок.

— Есть и попроще способы передать сообщение, — удивленно заметил я, протянув руку к листку.

— Надеюсь, в соседнем ящике у него не бомба, — критически прокомментировал Олаф, но уже не слишком обеспокоено. Наоборот, теперь в его тоне сквозили облегчение и ирония. Происходящее уже точно напоминало дружескую шутку кого-то из наших коллег — никому другому не пришло бы в голову использовать антикварного робота, да никто другой с ним бы и не разобрался. Это успокаивало. Если бы еще с компьютером было все в порядке….

Датчики робота погасли, адресата он так и не назвал. Кстати, а не Линор ли отправила его впереди себя? Хотя зачем бы, если она могла связаться с нами по рации в любой момент?

— Кстати, мы еще обещали предупредить Антею, — напомнил я Олафу.

— Точно, — откликнулся тот, нажимая на «пуговицу» на воротнике своего мундира. — Антея? У нас тут вот какая закавыка…

Я развернул листок и взглянул на четко отпечатанные строчки, моментально приковавшие к себе все мое внимание:

«Ave, друзья мои! Если вы еще живы, то наверное, вам будет приятно узнать, что мы наконец нашли священный Грааль, и теперь знаем, как можно по-настоящему изменить и исправить историю. Допускаю, что все может произойти не совсем мгновенно, если можно так выразиться, и вы успеете прочесть это письмо, пока катится волна. Но если и так, очень скоро вы будете жить совсем в другом мире, если конечно вам найдется там место. Да и в любом случае, это уже будете не вы.

Вы еще можете попытаться остановить нас, но у вас уже ничего не выйдет. Когда вы получите это послание, изменения уже сильно разрушат связь времен. И на всякий случай мы внесли несколько технических поправок в механизм переноса и вам придется слишком долго от них избавляться. Времени на это у вас просто не будет.

Надеемся, вы восхищены нашим подвигом!

Теперь мы действительно можем заставить время служить нам и высшей цели, к которой должно приблизиться человечество!

Прощайте! Искренне ваши -

Ралес Линн, Нейт Карелл».

— Чепуха! — сказал я. И вдруг раздался резкий лязг и грохот. Только через секунду я понял, откуда они взялся. Не то чтобы я сильно ударил несчастного, ни в чем не повинного робота, но кажется, недавнее двухмесячное пребывание в голове Ричарда Первого Английского не очень хорошо сказалось на моей уравновешенности. Робот, задребезжав, откатился в сторону, а я недоуменно посмотрел на свою рассеченную до крови ладонь. Да… рано или поздно, почти все мы сходим с ума…

— Ты что? — воскликнул Олаф.

Я махнул листком и снова прижал пуговицу на своем воротнике.

— Всем! — сказал я, и «пуговица» ожила. — Тревога номер один!

— Что?! — повторил Олаф пораженно.

Я сунул ему листок.

— Даже если это шутка. Так шутить не стоит!..

Я прямиком двинулся к капсулам у дальней стены. Если кто-то действительно совершил перемещение, то некоторые из них должны быть заблокированы — чтобы принять переместившихся обратно — по умолчанию, все должно возвращаться на свое место. Или они даже не пусты, если кто-то отправил в прошлое лишь снятую психокопию, которая должна по возвращении наложиться на «оригинал» и слиться с ним. Но это сейчас маловероятно, если…

Но они не пустовали. И это изумило меня еще больше. Если кто-то отправлялся куда-то до конца жизни, то не естественней ли было отправиться туда по-настоящему, а не в виде собственного электромагнитного призрака, в котором, строго говоря, нет ничего живого, пожертвовав всем остальным? Для этого надо или действительно хорошо повредиться рассудком. Или… или Карелла и Линна кто-то подставил. Но кто? Ведь не кто-то же из наших. Нас совсем немного, ни за кем невозможно представить такого. И не кто-то же со стороны — это было бы полной дикостью, никто другой не знал бы, что нужно делать. Правда, мне пришел на ум еще один вариант, но он был еще более безумен — если исключить то, что он все же был возможен. Если мы можем вселиться в чужие мозги в прошлом, то теоретически, кто-то в будущем может проделать то же самое с нами самими.

Омерзительная мысль, не так ли? Здравствуйте, ночные кошмары!

Но почему на меня так подействовало всего лишь то, что в капсулах кто-то был? Потому что обычно вся операция по запуску в прошлое и возвращению обратно, занимает не больше нескольких минут, да и те уходят больше на подготовку и на погружение в транс, а затем время становится очень условной величиной. Но не сейчас. Сколько времени мы с Олафом уже были на месте? Сколько времени Линн и Карелл, погруженные в транс, уже находились в капсулах? Сколько времени тут возились техники со своей цистерной, явно никого не заметив? Что бы ни произошло, Линн и Карелл зависли «между мирами», возможно, просто из-за неполадок в технике, не в состоянии вернуться. Пока еще электроника следит за тем, чтобы они продолжали дышать и чтобы сердца не останавливались. Но надолго ли этого хватит?

Рация ожила одновременно с появлением в дверях Линор. В руках у нее был стакан с апельсиновым соком.

— Что случилось? — спросила Линор.

— Что произошло? — услышал я заинтересованный голос отца через рацию.

— Скажи пожалуйста, — спросил я его, приветственно кивнув Линор. — Бывало ли когда-нибудь, чтобы техника настолько выходила из строя, чтобы кто-то оставался в капсулах?

— Пока нет, — ответ почти безмятежный.

— Терминал отключен. А еще у меня тут письмо — то ли дурацкий розыгрыш, то ли предсмертная записка! И еще непонятно, чья предсмертная.

— Поясни-ка!

— Теоретически, возможно ли уничтожить настоящее, воздействуя на прошлое? То есть, знаю, теоретически всегда этого опасались. Но практически — это ведь невозможно?

— Если возможно, то не так, как мы это обычно делаем.

— Ты что-нибудь знаешь об этом? — спросил я тихо.

Пауза была недолгой, да я и не ждал долго, прежде чем добавить:

— А Линн что-нибудь об этом знал?

Линн был вторым на Станции по старшинству. Его уровень допуска должен был быть близок к отцовскому, и уж наверняка выше нашего. Хотя бы относительно того, что считалось старыми неподтвержденными гипотезами или неудачными экспериментами.

— Я почти на месте, — сказал отец, и связь прервалась.

Олаф у терминала вводил Линор в курс дела. Кивнул на неприкаянного робота, пока она пыталась что-то сразу же сотворить с панелью управления — было видно, что та по-прежнему упиралась, — а затем подсунул ей злополучный листок.

Я не увидел ее реакцию, потому что в этот момент в зал вошла Антея, с тем же вопросом:

— Что у нас стряслось сегодня?

А за ней, почти одновременно появились Фризиан и Гамлет, стараясь при этом держаться друг от друга подальше. Эти двое друг друга недолюбливали. Но и сцепиться не успели. Прямо за ними появился отец. Завидев меня у капсул, он тут же уверенно направился ко мне, лишь мельком бросив взгляд на терминал, у которого, — а точнее, вокруг злополучного листка, — столпились остальные.

— Папа! — Линор помахала рукой, в которой сжимала листок.

Отец дружелюбно кивнул, не сдерживая шага.

— Постарайтесь поскорее восстановить систему! Я сейчас подойду.

— Письмо сейчас у них, — сказал я.

— Я догадался, что это за бумажка, и робота тоже увидел, — заметил он невозмутимо и в упор посмотрел на ближайшую капсулу, в которой покоился Линн — на большое, пластиковое, замкнутое со всех сторон яйцо с прозрачной верхней половинкой-колпаком.

— Ab ovo, — пробормотал он еле слышно себе в усы.

— Что? — переспросил я, не уверенный, что расслышал верно. — Ab ovo[2]? — Он имел в виду только форму капсулы или просил рассказать все с самого начала? Но мне показалось, эти слова были обращены не ко мне, а если и ко мне, то риторически, как некая констатация.

— Именно, — ответил он. — Римляне могут оказаться правы. Именно с этого может все и начаться, — он с неуловимой, почти дружелюбной насмешкой кивнул на капсулу.

— Значит, ты думаешь, что это всерьез может что-то значить? Ты знаешь, что это возможно и знаешь его возможности? Ты ведь знаешь его дольше всех!

Он пожал плечами.

— Рано или поздно это могло случиться. Даже вы догадывались. Вы соблюдали правила и были осторожны. Зачем-то. Только привыкли, что все безопасней, чем кажется. Хотя, сделать что-то опасное в нашем деле, надо конечно постараться. Случайно не сделаешь. По счастью.

Он отвернулся и двинулся к терминалу.

— Что у нас с компьютером?

Антея радостно вскрикнула и я почувствовал что-то похожее на облегчение.

— Получилось открыть! Линн перекрыл доступ своим паролем, но я же их все знаю, только переставил символы… — Антея резко замолчала.

Вот сразу и ответ. Никто никого не подставлял. Он сделал это сам.

— Открыть-то мы его открыли, — мрачно сказала Линор. — Но внутри тут просто жертва Потрошителя без грима. Он стер почти всю память. Но мы попробуем что-нибудь восстановить.

— Если бы он сразу удалил все, он бы и отправиться никуда не сумел, — заметил я. И вдруг отметил, что говорим мы только об одном человеке. Нейта никто не принимал всерьез. По крайней мере как злодея. Среди нас он был новичком, самым обычным жизнерадостным парнем, которому все было интересно и не больше.

— У меня вопрос, — сказал Фризиан. — Если они все еще тут, почему бы нам не отключить им жизнеобеспечение?

— Не поможет, — сказал я.

— Да я как-то и не собирался им помогать, — мрачновато заметил Фризиан.

— Нам не поможет, — уточнил отец.

— А тебе лишь бы кого убить, — пробормотал Гамлет, поглядывая на Фризиана, по обыкновению косо.

— Может, нам пригодилась бы лишняя электроэнергия, — пожал плечами Фризиан. — Им-то она уже не нужна. Сами отказались.

— Антея, — окликнул отец, — пожалуй, нам понадобится, чтобы ты переустановила для них таймеры, когда у нас хоть что-то заработает. Чтобы они вернулись позже нас.

Антея сосредоточенно кивнула.

Какое-то время они с Линор, тихо переговариваясь, перебирали в четыре руки клавиши, пытались расшевелить чувствительные панели, и наконец экран ожил, но во всех его квадратах, напоминающих фасеточный глаз стрекозы, мельтешило что-то несусветное.

Отец, вдруг уловив нечто среди этого мелькания, протянул руку к одному из квадратов, и тот будто распускающийся цветок расцвел в воздухе голографическим изображением кроваво-красного мерцающего шара.

— Что это за жуть? — тревожно спросил Гамлет.

— Детектор парадокса. Большинство из вас, наверное, и не знало, что он для чего-то существует. Это очень старая программа.

— И что это означает?

— Это означает, что мы потеряли доступ в большую часть обычно доступного нам прошлого. И продолжаем терять еще оставшиеся связи.

— То есть, механизм переноса полностью выведен из строя…

— Боюсь, что хуже, — мягко сказал отец. — Это наше с вами прошлое выведено из строя. Когда-то о такой опасности задумывались серьезней, чем сейчас. Наши обычные операции, что бы мы ни делали, это меньше чем булавочные уколы, тут же затягивающиеся. Но если внести в нарушение план и последовательность, не умножить, а ограничить вероятности развития… то, сделать это крайне сложно, и все-таки опасность существует.

— Но как?!.. — пораженно спросил Гамлет.

— Тебе не кажется логичным, — вкрадчиво заметил Фризиан, что если вероятно все, то в какой-то степени вероятно и это?

Гамлет молча отчаянно помотал головой.

— Увы, — сказал отец, — вера здесь ничего не решает.

— Пока эта возможность существовала только гипотетически, в теории, — угрюмо пробормотал Олаф. — А теперь, выходит, что и нашей практики уже… э… не существует?

— Ну разумеется, не совсем. Мы же с вами еще разговариваем, значит, какие-то шансы у нас еще есть. Паниковать не стоит.

Олаф подтянулся, фанфаронски выпятил грудь и щелкнул каблуками.

— Какая паника? Зря мы тут, что ли, почти военный объект?!

— Правильная позиция, — одобрил отец.

А смотрится траурно, — подумал я. Мундиры-то у нас черные, хорошо еще, без «адамовых голов», как случалось с таким цветом в далеком прошлом. И ведь наверняка этот цвет был выбран когда-то не из пустого пижонства и не ради ложной скромности обычных ученых крыс. В какой-то мере, это всегда было завуалированным предостережением. Хотя, о чем это я? Это же всего лишь самый распространенный цвет в пространстве. Цвет пустоты, и это только подчеркивают наши значки золотых спиралей — то ли раскручивающаяся по спирали история, то ли просто галактика, схлопывающаяся в Черную дыру.

— Если бы еще не это проклятое буферное время… — проворчала Линор.

Буферное время — это полная невозможность попасть в недавнее прошлое. Для механизма переноса это просто установочное время — «продолженное настоящее», темпоральная стартовая площадка, несмотря на точность, с какой всегда работали наши таймеры возврата. Таким защищенным «настоящим» являются последние лет пятьдесят. Это как-то связано с тем, что невозможно попасть именно в «собственное» прошлое, а смежные потоки в это время проходят, не то чтобы фактически, а для самой нашей техники, очень близко. Более дальние она не захватывает, «собирая в пучок» именно эти, зато и проникновение в более ранние времена становится, благодаря этому, «прицельней», или это уже не было бы никаким перемещением «во времени» — просто бесконтрольным блужданием в вероятностях, с минимальной возможностью возвращения. К тому же, неким образом, механизм использует это время для накопления энергии, потому оно является «мертвой зоной». И еще одной преградой опасностям и путанице.

— Наше буферное время нас бережет… — почти беззаботно проговорил Фризиан обычную шуточную присказку. — А в чем дело? Мы еще можем куда-то попасть?

— Да, — ответила Линор. Антея просто рассеянно кивнула, продолжая разворачивать какие-то схемы. — Я уже вижу, что есть кое-какие «окна». — А как было бы славно попасть просто во «вчера» и не дать им сделать ничего подобного…

— Супер! — вдруг воодушевилась Антея, перебив ее. — Самое главное, мы знаем, куда они отправились, данные о последней точке перемещения отлично сохранились! — Антея указала на нужный квадрат, и в воздухе развернулся ярко-зеленый объемный график. — Файл немного поврежден, мы видим только одно четкое перемещение, но мы успели вовремя, файл не стерся полностью. В этой точке фиксируется присутствие обоих.

— Прекрасно! — воскликнул Гамлет.

— Подожди, — сказала Линор. — Данные о том, где они «сейчас», у нас есть. Но это далеко не одно из «окон». Мы не можем туда попасть.

— Что, совсем?!.. — Голос Гамлета подскочил на октаву вверх. А вот это уже почти тянуло на панику.

— Мы над этим работаем, — сдержанно ответила Линор.

— Спокойно, Гамлет, — сказал я. — В самом худшем случае, это как операция под наркозом. Ничего не заметишь и ничегошеньки не вспомнишь!

— Откуда тебе-то знать? — возмутился Гамлет.

Я покосился на него с недоверием. Действительно ли его обуревают какие-то метафизические сомнения, или он выражает так свое неодобрение самой идеи несуществования «с самого начала». Если так, то я и сам ее не одобрял, и все присутствующие, полагаю, тоже. Но это же не повод терять голову. И не повод раздражаться на Гамлета, — мысленно добавил я, — если на самом деле меня раздражает то же, что и его.

— Физическое перемещение исключено полностью, — продолжала Линор. — Перемещать психоматрицы мы еще можем.

— И куда? — поинтересовался Олаф. — Туда, куда нужно, по назначению? Куда они и отправились?

— Нет. Туда вообще никак.

— Сколько времени может занять тестирование и наладка? — спросил Фризиан.

— Часов четыреста, — отрешенно сказала Антея. — Минимум. Это только тестирование…

— Похоже, придется обойтись без него? — Фризиан укоризненно посмотрел на наливающийся багровым светом мерцающий шар.

— Без него все будет и вовсе бессмысленно, — сумрачно сказала Линор.

— Какие действия нам еще доступны? — спросил отец. — Любые. Включая бессмысленные.

— Ну, мы можем зацепить чужое сознание, — критически ответила Антея. — Отыскать двойников в «окнах»… Можем даже найти двойников в нужном нам времени. Можем отправить туда что-нибудь из «окон», но не можем ничего переслать туда отсюда.

— Стоп, — сказал я недоумевающе. — А почему нельзя запрограммировать отправку туда самих себя из «окна», переместившись сперва в «окно». Это же не должно быть слишком сложно? Можно же заложить такую программу… — «которая сработает, когда мы будем уже не здесь», — собирался продолжить я, но меня перебила Линор.

— Невозможно. Ты упускаешь, что психоматрицу нельзя вырвать из чужого сознания и отправить дальше, как будто ничего не случилось. Она накладывается прочно и надежно, практически срастается с носителем, но ее можно вернуть. Назад она вернется по старому «следу», но отправить дальше по новому пути — потеряется привязка и ее просто рассеет в пространстве.

— Перспективка… — усмехнулся Гамлет. — Всегда просто мечтал рассеяться в прост-ранстве…

— Разве что, можно попробовать отправить кого-то другого вместо себя, — предположила Антея. — Объяснить им кое-что, ну, скажем, каким-нибудь своим двойникам и…

— И сделать ставку на котов в мешке, — заключил Фризиан. — Это же не переселение душ. Мало ли, что они на нас похожи. Они ничего не знают, не могут ни с чем сравнить, могут отнестись ко всему, что исходит от нас настолько критически, что пиши пропало. Да просто взбесятся и с ума сойдут. И кто им сможет что-то объяснить? Линн и Карелл, с которыми они встретятся? Уж они, надо думать, объяснят…

— Если они встретятся, и Линн и Карелл заподозрят в них что-то похожее на нас, они могут подумать, что у нас все получилось и просто уничтожат их, пока они не придут в себя, — трезво заметил Олаф.

— Это у тебя еще оптимистический прогноз, — невозмутимо пожал плечами Фризиан.

— А что может случиться хуже? — академически заинтересовался Олаф.

— Мало ли что, — загадочно отозвался Фризиан.

— Ну а если скомбинировать все эти действия? — спокойно спросил отец. Линор с удивлением оглянулась, помедлила, но не сказала на этот раз просто «невозможно», да и трудно было бы заподозрить в легкомыслии отца, который посвятил станции больше времени своей жизни, чем мы с ней прожили, разве только не считать нас вместе взятых. — Если мы переместим психоматрицы наших наиболее удачных двойников, сперва внедрив в их сознание наши собственные психоматрицы, то что-нибудь да получится. Хотя не спорю, это будут уже вторичные копии, мы потеряем изрядную долю психической энергии, можем потерять память, частично или полностью, временно или окончательно — это еще будет зависеть от того, насколько удачных двойников мы сумеем подобрать, чтобы их сознание меньше конфликтовало с нашим, и с тем, с которым их придется совместить на месте. Но шанс вернуть ее у нас будет. Ведь у нас будет необходимость ее вернуть.

— Вторичные… — пробормотала Антея, задумчиво потерев указательным пальцем переносицу. — Есть даже шанс, что не совсем вторичные! Уже готовая психокопия может быть воспринята механизмом очень органично и без потерь, другой вопрос — акценты и векторы. Перемещая из «окна» сознание двойников, мы автоматически смещаем акцент на него. И мы не можем его подавить искусственно, иначе мы отодвинем себя на такой третий план, что точно уже ничего не вспомним. И нам все-таки придется положиться на терпение «котов в мешке». Главное, подобрать их как можно идеальнее. А когда мы что-то вспомним, у нас не будет проблем — если их психологические структуры будут практически идентичны нашим, а именно нам принадлежат все знания о происходящем, это будет все равно, как если бы наше сознание и было ведущим, ведь оно окажется в той ситуации самым важным для выживания их всех. А полная адаптация двойников в конечном пункте к текущему месту-времени, тоже будет всем только на пользу. Главное, максимально снизить уровень возможного конфликта.

— Прекрасно, — кивнул отец, — действуйте.

— Папа, — неуверенно проговорила Линор. — Но ведь память мы все-таки потеряем, в любом случае. Система не рассчитана на подобное. Два сознания — куда ни шло, но три!.. — Она покачала головой, затем пожала плечами и махнула рукой.

— Простите, — сказал вдруг Гамлет. — А наших двойников в нейтральном времени… в окне… этот маневр не убьет?

— Не должен, — бодро откликнулась Антея, не поворачиваясь от клавиатуры. — Все расчеты производятся здесь. А там все наши манипуляции займут миллисекунду. Правда, скорее всего мы не сможем стереть им память о произошедшем, но на том уровне, думаю, наши знания им и не пригодятся, и не повредят. Все, чем мы не пользуемся, отходит на второй план, неизбежно. Так что это не будет мешать им жить и очень скоро окажется для них полнейшей абстракцией. В любом случае, будет иметь смысл только то, что нужно им на месте…

— Скоро — это в смысле, если и когда все кончится? — недоверчиво сказал Гамлет. — Ну, ладно…

— Тебя что-то волнует? — спросил Фризиан. — Какая разница? Это же не переселение душ, всего лишь двойники. Ничего личного. Убьет это их или не убьет, их «окно» тоже исчезнет, если у нас ничего не выйдет.

— А ты не задумался, — ехидно парировал Гамлет, с неожиданным хладнокровием, — что если мы все вспомним, и они узнают, что им причинен вред, то помогать нам они не станут, и не захотят, как минимум, возвращаться туда, где их нет!

— Гм… — сдержанно сказал Фризиан, — тогда, судя по всему, нам будет предстоять очень долгая жизнь вместе. В далеком прошлом.

— Может быть еще веселее, — решил я. — Если их некуда будет «сбросить», мы можем очень дружно вместе с ними вернуться сюда и никогда уже от них не избавиться!

— Нда, — протянул Олаф. — Девушки, слышите? Пусть у них все будет хорошо, о кей? Нам это тоже жизненно важно!

— Сказки! — бросила Линор. — Насчет «не избавимся». В случае смерти носителя следует автоматический сброс, и мы возвращаемся на место в первоначальном виде!

— А двойной сброс тоже получится? — поинтересовался я. — Кажется, ты что-то говорила про «третьих лишних» — еще неизвестно кто кого вытеснит!

Линор посмотрела на меня широко распахнутыми глазами.

— Прекрати, Эрвин! Только этого не хватало! — и я понял, что это возможно.

— Может, хватит уже? — укоризненно сказала Антея. — Все должны выжить, что же тут непонятного?

— Должны, так должны, — поддакнул Олаф.

— Кажется, мы уже говорим под руку, — заметил Фризиан и, согласившись с ним, мы отправились в другой конец зала, осмотреть незанятые капсулы — все ли с ними в порядке. Много времени это не заняло, но все-таки хоть как-то отвлекало. А потом наведались в смежный маленький зал, — уставленный креслами, столиками и пальмами в кадках, — к кофейным автоматам. Мы допивали по третьей чашке, когда нас позвали обратно. Кофе для девушек мы прихватили с собой, чему они очень обрадовались. Отец пару раз заходил к нам, и мы пришли к выводу, что ему это уже вряд ли нужно, в обратном случае, он бы наверняка нас об этом известил.

— Итак, — объявила Линор, — наш конечный пункт — шестнадцатый век, Франция, незадолго до Варфоломеевской ночи. Напоминаю, что мы не можем попасть туда заранее, иначе окажемся в другой вероятности. Мы переместимся в тот же день, в котором зафиксировано присутствие их обоих с полной достоверностью, несколькими минутами позднее, для верности. Если бы мы могли отправиться туда непосредственно, поток был бы очень удачный — подходящие двойники поблизости нашлись сразу же. Возраст, социальный статус, внутренние связи в группе практически идеальны. Другие подходящие двойники обнаружились только в одном из окон. Зато они также взаимосвязаны, возраст и психика достаточно гибки для подобного приключения, и потом, конец двадцатого века — хоть и не совсем еще достаточный уровень цивилизации, но мышление у людей той эпохи уже достаточно футуристическое, они должны это выдержать. Процентный уровень психического соответствия очень высок, можно сказать, идеален.

— Ну что ж, — воскликнул Олаф. — Прекрасно! Тогда — прямиком к делу?

— Разумеется, — сказала Линор предупреждающе. — И все-таки, совершенный идеал, увы, недостижим. У нас бы с ними проблем не возникло — у нас есть все объяснения, а у них — способность нас понять. Но вот как они будут понимать друг друга, по крайней мере, в четырех случаях из семи вызывает некоторые сомнения.

— Что вы имеете в виду? Терять ведь нам все равно нечего.

— Терять нечего, но будет лучше, если вы будете предупреждены.

Линор вывела тексты досье в голографическую проекцию.

— Да… — через некоторое время проговорил Фризиан. — Могут и не понять.

— Но… — Гамлет прочистил горло. — Если они правда похожи на нас, они все же, надеюсь, поймут, что… э… цель оправдывает средства…

— Может, — критически покачал головой Фризиан, — но я бы так не надеялся. Все-таки, на самом деле это не мы — всего лишь повторение определенных психических структур, подобное строению кристаллических решеток…

— Э… а других вариантов точно нет? — поинтересовался Олаф.

Я покосился на отца. Он был невозмутим и только поглядывал на часы. Ну что ж, остается только положиться на котов в мешке… Ну и лотерея, не вселенная, а просто какое-то казино…

— Увы, нет, — покачала головой Линор. Было что-то в ее голосе от забивания последнего гвоздя в крышку гроба. — Остается только положиться на идеальное внутреннее соответствие всех компонентов. Внешнее нам, к сожалению, не поможет.

— А теперь, — сказала Антея, — краткое ознакомление с досье двойников из конечного пункта. — Парадоксально, но мы вздохнули с облегчением, так как эти действительно были похожи на нас, хотя именно поэтому у них и могли бы быть проблемы с двойниками из другого времени. Но сходство именно с собой почему-то всегда успокаивает, невзирая уже на все остальное.

— Ну что ж, — подытожил отец. — Это все. — И это «все» прозвучало дьявольски «просто». Как «просто — конец». — Если у вас есть вопросы, то времени у нас нет. Ввод программы и — по машинам, дамы и господа! Если нам повезет, мы еще все обсудим.

Мы как зачарованные посмотрели, как Линор и Антея запускают программу, и — наступило время идти к капсулам.

— Никогда не думал, что все так закончится, — отрешенно пробормотал себе под нос Гамлет. — А может и к лучшему… «ничего не заметим и ничего не вспомним…»

— Даже не мечтай, — возразил теперь я, и Гамлет невесело усмехнулся. Хлопнув его по плечу, я пошел к своей капсуле. Странно. Казалось бы, все так просто и совсем не страшно, и мы спокойны, совершенно спокойны, никакой паники. Я спокоен, я почти ничего не чувствую. Но почему каждый шаг дается с трудом, будто воздух превратился в прозрачный клей? Оглядываться не стоит. Я окинул взглядом ждущую капсулу, гладкую, отполированную, обтекаемую. Что было прежде — курица или яйцо? Если обратить время вспять, в вопросе останется столько же смысла.

Я забрался в капсулу, коснулся нужной клавиши, и верхняя прозрачная половинка яйца плавно закрылась, крышкой хрустального гроба. Запаянная со всех сторон капля в море — она тоже растворится.

Да какая разница? Разве каждое мгновение, всегда, везде и повсюду, не то же самое?..

Каждое мгновение — ab ovo.

Уже не здесь.

Где-то еще.

II. Сон в Варфоломеевскую ночь

Я очнулся, будто что-то рывком выхватило меня из небытия. Вокруг мелькали тени, раздавались шорохи, кипела какая-то неведомая жизнь — что-то происходило. Глаза удалось открыть не сразу. Но я помнил все с кристальной ясностью. Перемещение во времени прошло успешно. Прекрасно! Все вышло лучше, чем мы опасались… но, стоп… было что-то еще. Все наладилось не сразу, и это как-то связано с тем, что почему-то не получается шевельнуться, будто у меня в жилах не кровь, а свинец. Было…

— Оххх… — Что-то накатило горячей гнетущей волной. Я открыл глаза и посмотрел на Линор, нет, не на Линор, на Диану — свет свечей расплывался и превращал ее в размытое сияющее существо во мраке, но теперь я точно знал, кто она и где мы находимся. А главное — «когда». И осознал, что очнулся хоть и в нужном времени, но отнюдь не вовремя…

— Поль!.. — Диана замерла, и я почувствовал ее руку у себя на лбу — прохладную тыльную сторону ладони, потому что ее пальцы были перепачканы в крови, причем в моей.

— Помнишь?.. — подавившись первым словом, я кашлянул. — Клинор! Его надо найти как можно скорее!..

— Знаем! — отмахнулась она, и на всякий случай придавила меня сильнее к подушке. — Не двигайся! Я скоро закончу…

— Угу, — пробормотал я. Чего уж там. Если повезет, может посчастливиться снова отключиться. Я зажмурился, но помогло мало. Я отлично представлял себе, что она делает — подцепляет и перевязывает разорванный сосуд прочной нитью и все как следует промывает, прежде чем зашить. Крепким вином. Принимать его внутрь я бы предпочел более приятным и привычным способом. Комната даже сквозь сомкнутые веки кружилась совсем не плавно. Дышалось паршиво.

Кто-то дотронулся до моей здоровой руки. Тут еще кто-то есть? Я удивленно взглянул, и на мгновение забыл о том, что делает Диана.

Жанна!..

Внутренне я всполошился. И потому, что не хотелось в ее присутствии повести себя не героически, а такая опасность еще как существовала, и потому что не представлял, как заговорить при ней с Дианой о будущем. И при том, я был безумно рад ее видеть, просто до слез.

Она держала меня за руку и улыбалась, и я улыбнулся ей в ответ. Ее глаза притягивали и зачаровывали как сияющие на поверхности глубокие омуты. У нее были причины бояться меня и держаться от меня подальше, но она этого не делала. Хоть я видел на ее лице следы слез, легкие морщинки на лбу под выбившимися черными вьющимися прядками, пролегшие от тревоги и усталости, чуть дрожащие губы.

Звякнули зловещие инструменты, заплескалась вода в серебряном тазу.

— Ну вот и все, — облегченно вздохнула Диана, вытирая руки о льняное полотенце. — Благодарю, Жанна!

Я осторожно вздохнул поглубже и перевел взгляд на сестру. В запачканных кровью кружевах, пеной струящихся по изящной сорочке — от колета она для удобства избавилась, Диана смотрелась смертельно романтично — еще бы пару инкрустированных перламутром пистолетов за пояс да здоровенный тесак в руки и на корабль — пугать мирных торговцев — если только такие водятся на море. С истинными пенорожденными богинями шутки фатальны.

— Спасибо. — Я был рад, что все закончилось. В том, что Диана все сделала как надо, я не сомневался. Хоть боль в руке стала только усиливаться — закончив операцию, Диана сняла жгут, онемение проходило и кровообращение восстанавливалось — со всеми вытекающими последствиями.

— Аккуратней, — предупредила она. — С переливанием крови тут, знаешь ли, могут быть проблемы. Если ты понимаешь, о чем я говорю.

Я приподнял брови. И впрямь, какое уж тут переливание — в кустарных условиях. Хотя как проверить кровь на агглютинацию я теперь знал и сам.

— Еще бы!

— Ужасно радует, — проворчала Диана. — Ты мог бы и сам попытаться остановить кровь, а не терять зря время, как будто у тебя еще десяток жизней в запасе! Ты же разбираешься в этом не хуже меня!

Может, это и справедливый упрек. Вспомнив о том, что если не есть, то по крайней мере должны быть — другие времена и другие жизни, теоретически, я мог начать относиться к этой жизни недостаточно серьезно. Но нет, нарочно я ее терять не собирался. По крайней мере, отдавая себе в этом отчет. В творившейся свалке — что оставаться на месте и отвлечься, позволяя нанести себе новый удар, что продолжать драку, не обращая внимания на такую мелочь, как хлещущая кровь, было одинаково безрассудно. А вот пользы от второго варианта было заметно больше. И Огюст в итоге добрался до меня, похоже, не слишком поздно. Хоть чувствовал я себя премерзко, покидать этот мир в ближайшее время я явно не собирался.

— Уж прости. — На объяснения меня бы все равно не хватило.

— Наверное, это из-за воспоминаний, — вздохнула сестренка. Я испытал облегчение. Значит и правда, уже все всё помнят. И все всё знают. Знают, как это важно, и что нужно делать… — Все от этого на время выходили из строя. Дезориентация, попытки спохватиться, вспомнить больше, проанализировать упущенное время, то, что мы не поняли раньше, потому что не помнили главного. Еще удивительно, что ты сумел довести все до конца! И неудивительно, что пропустил один последний удар, когда он уже знал, с кем имеет дело. И все же ты его не упустил, хоть это… — Диана покачала головой, и лицо ее вдруг стало беспомощным. Не только мне было жаль Нейта. Теперь она тоже понимала, что с ним было что-то не так. — И еще, почти уверена, этот их «перечный состав» на клинках не так безобиден, по крайней мере, в достаточных дозах, а мелких царапин вы все схватили немало. Наверняка он должен подавлять, может быть вызывать депрессию, легкие галлюцинации, кошмары.

— Воспоминания, — продолжил я почти в шутку и осекся, изумленно и растерянно посмотрев на Жанну. Она не произносила до сих пор ни слова. А мы говорили так, будто ее здесь не было. И я ощутил вдруг от этого удивительно гадкое чувство. — Прости. Мне так жаль…

— Все хорошо. — Ее голос был тихим и очень мягким. В руках у нее был кубок, и она все так же, с улыбкой, протягивала его мне. Я уступил. В конце концов, всего лишь своему низменному желанию, позволив ей поднести кубок к моим губам и выпив разбавленное вино. — Диана многое мне объяснила. И ты ведь тоже объяснял как мог, раньше.

Я бросил взгляд на Диану. Что ж, может это к лучшему. И наверняка Диана нашла нужные слова. Значит, теперь мы можем говорить при Жанне. Но я не хотел, чтобы при этом она чувствовала себя рядом с нами лишней ненужной вещью.

Диана собирала свои инструменты, и похоже, второпях.

— Оставлю вас, — бросила она небрежно и решительно двинулась к двери. — В доме сейчас настоящий полевой госпиталь. У меня куча дел.

— Постой! — я дернулся, оторвавшись от проклятой подушки на целую пору дюймов и, задохнувшись, снова рухнул на нее, чувствуя себя выброшенной на берег медузой — абсолютно без костей, дрожащей и тающей… — Со всеми все в порядке?.. — сумел выдавить я. — Кто-то объявлялся? Расскажи что происходит!..

Остановившись у двери, Диана нахмурилась.

— Прости, братец, но ты отвоевался. Все делают свое дело, и мы многого сейчас не знаем. Огюст отправился в Лувр. Не думай, что без тебя не справятся. Теперь, когда мы все помним, мы в десять раз сильнее! Все будет хорошо.

— Хотелось бы верить…

Диана распахнула дверь и, выйдя, решительно закрыла ее за собой.

Так и есть… Бесполезная, выброшенная на берег медуза. Хоть еще и не умер. И стоило ли ради этого все вспоминать?!..

— Тебе нужно отдохнуть, — ласково проговорила Жанна, нежно проведя рукой по моим волосам — видно, они топорщились дыбом.

— Наверное. — Я посмотрел на нее со вздохом. — Хочу, чтобы все поскорее закончилось. То, что есть — такого не должно быть.

У всякой медали две стороны. Не будь того, что есть, сегодняшняя Варфоломеевская ночь была бы настоящей и самой обычной. И кем в ней были бы мы — тот еще философский вопрос. Но «хорошего понемножку», это все равно надо поскорее прекратить.

— Знаю, — сказала она.

— Не хотел устраивать все это под окнами…

— Знаю.

— И ты не боишься нас… Меня?

— Нет.

От тебя ведь ничего невозможно скрыть. Будь это не так, мы… я постарался бы тебя оградить от всего этого. Быть может, ты ничего бы не узнала.

Она улыбнулась.

— Просто теперь ты такой же, как я. У каждого свой способ видеть будущее. Я так рада, что ты жив… — последние слова я просто угадал, ее голос дрогнул. Нетрудно было угадать и какое «будущее» она видела, раз так рада, что его не случилось и все готова простить.

По ее щекам покатились крупные слезы. Не в первый раз за эту ночь, это я знал.

Она наклонилась ближе и слезинка скатилась мне на подбородок, прежде чем ее губы, такие теплые, мягкие, бархатные, коснулись моих, и я с неожиданной страстью впился в них до самозабвения, как давно уже и не мечтал…

А эта ночь — пусть расхлебывает свое, мы и так уже избавили ее от худшего.

* * *

Все в кабинете было серебристым, кроме черного мундира его хозяина, с двойным серебряным полковничьим шнуром на плечах и золотым значком на груди. Муаровые обои, мебель, элегантная, но неудобная, со старомодными виньетками, стилизованный под серебряный канделябр светильник с допотопными галогеновыми лампочками, экран компьютера, напоминающий зеркало в раме.

— Это непрофессиональный подход к делу. — Голос доктора Линна был холоден и безразличен. И манерен — чуть растянут, с ленцой и навязчивой значительностью. И это ужасно бесило. Он будто играл роль, а я должен был в нее верить. Впрочем, он бывал таким постоянно. Застегнутым на все пуговицы и манерным. Тщательно вырезанным резцом из какого-то полупрозрачного материала. Полупрозрачные глаза, тонкие пальцы, эффектно седеющие густые волосы, уложенные в математически выверенные локоны, безукоризненно белые манжеты. — Вы должны уметь четче формулировать свои мысли. Где ваша оценка происходящего? Вы абсолютно нейтральны, как будто вас там просто не было. Вы не делаете выводов и не извлекаете из произошедшего поучительных уроков. К чему это все? Чему должно научить людей то, что вы увидели? Как это может помочь нашему будущему? Что является для человеческого общества совершенно неприемлемым? А что является, напротив, правильным? На чьей стороне была правда? Кто был прогрессивней?

— В феодальной междоусобице? — переспросил я, едва сдерживаясь, и оттого неестественно понизив собственный тон. — Прогресс и правда? Вы серьезно?

— Абсолютно. — Он поднял на меня выжидающий взгляд, наигранно-заинтересованный. Бесцветные глаза ничего не выражали, как зеркала, хоть под зеркальной поверхностью несомненно что-то было. Не могло не быть. Возможно, желание отправиться, наконец, на обед. Но торопиться он при том ничуть не собирался.

— Ни одна сторона, ни другая. Или и та и другая, при прочих благоприятных обстоятельствах.

— Не отделывайтесь общими фразами, молодой человек. Оцените их. Холодно и беспристрастно. Как судия. — Я невольно мысленно представил табличку на его двери, украшенную очень «скромным» изображением всевидящего ока в треугольнике с лучами. Линн был равнодушен к древним тайным организациям, но этот символ по праву считал своим — так он понимал то, как мы, на «Янусе» созерцаем чужие времена и жизни. Взгляд из светлого будущего — пронзительный, неумолимый и всезнающий. — Учитесь использовать собственный опыт.

Именно это я и делаю…

— Я беспристрастен. И мне все равно, в чьей я был голове. Я прекрасно понимаю мотивы и возможности противников. Я никому из них не сочувствую. Победа и одного и другого могла привести к последствиям как благоприятным, так и пагубным. Сама война была и пагубна и прогрессивна. Единственный вывод, какой я могу сделать, это что у каждой медали две стороны, и все хорошо в меру. Но и последнее не будет всей правдой. Чрезмерность избавляет от застоя, заставляет концентрировать силы, вызывает силу, равную ей в противодействии, и вместе они ведут к прогрессу — в одних областях. И к деградации в других. Но если нет этого напряжения, все равно наступает деградация, и может быть, худшая — во всех областях, как медленное угасание.

Он лениво побарабанил тонкими длинными пальцами по столу.

— То есть, вы не считаете войну абсолютным злом?

— Она, конечно, зло…

— «Конечно»? То есть, для вас она — не зло.

— Время от времени войны неизбежны.

— И благотворны?

— Разумеется. Хоть, скорее, косвенно…

— Что значит, «косвенно»?

— Война — это противодействие и противостояние. Результат противостояния часто более удовлетворителен, нежели намерения одной из сторон, не встречающие сопротивления и остающиеся безнаказанными.

— Либо сопротивление провоцирует агрессора на большие зверства. И не только агрессора. И происходит цепная реакция.

— Да…

— Так в чем же «благотворность войны»? Худой мир всегда лучше доброй ссоры. Старые истины не так плохи как старые заблуждения.

— Не всегда.

Он сокрушенно вздохнул.

— Значит, в войнах для вас есть притягательность, — подытожил он. — Что ж, вас можно понять, в семнадцать лет самое время грезить о подвигах и писать стихи по ночам. Но вам придется отнестись к жизни более серьезно, если вы собираетесь стать настоящим ученым. Не путайте беспристрастность с романтикой.

— Я вовсе этого не делаю! — вскипел я. — Романтика — это искать, на чьей стороне правда и прогресс в драке за кость!

Он прищурился и бледно снисходительно улыбнулся.

— Ах вот как. Что ж, может быть я ошибся, и это не романтика, а юношеский нигилизм? Оставим войны. Вот, скажем, возьмем одно из самых больших исторических уродств. Возьмем «смертную казнь». Это зло?

— Разумеется.

— В любом случае?

— Нет.

— Почему же нет?

— Потому что есть случаи, когда это всего лишь самозащита общества, обеспечение права на жизнь его членам. В случаях серийных убийств такой подход осуждать невозможно. Особенно в прошлом. Коррекция личности не всегда была доступна.

— Всегда была доступна изоляция источника опасности.

— Насколько эффективная? И проявление гуманизма в данном случае отказывает в гуманизме по отношению к жертвам убийств. А кроме того, какой смысл тогда не быть убийцей, если последнее не несет в себе совершенно никакого риска?

Он картинно сделал большие глаза и поджал губы.

— В каком веке вы учили юриспруденцию, мой дорогой?

— В нескольких, — почти огрызнулся я.

— Ну, если уж вы считаете подобное зло допустимым, то кто должен, по-вашему, решать, как и когда применить это зло?

— Те же, кто всегда готов осудить невиновного на пожизненное заключение или коррекцию личности. Потому что это «не страшно», и это можно решать серьезно не вдумываясь, не доискиваясь до истины и «не беря на себя ответственность». А разве это — не опасность? Как принести извинения человеку, чья личность была стерта? Если он не умер физически, это не значит, что его не убили. Даже не подумав, что убивают — просто на всякий случай. А чего стоит самооправдание, звучащее как: «лучше выпустить десять виновных, чем осудить одного невиновного». И выпущенный виновный, приканчивает еще несколько невиновных. Правосудие нивелируется, самоустраняется и теряет смысл, когда одинаково относится к виновным и невиновным. Хотя последние-то чем провинились, что их убийцы защищены гуманным законом, а они нет?

Он немного покачался на своем неудобном элегантном стуле из стороны в сторону. Должно быть, в таком фокусе надо было как следует попрактиковаться.

— Да, так я и полагал, юношеский нигилизм и беспринципность. Однако тут вы все же даете какие-то оценки, пусть и неправильные. Вы полагаете, что зло — это добро.

— Вовсе нет, только что оно «может быть» добром. А «добро» может им и не быть…

Он медленно покачал головой, сокрушенно поцокав языком.

— С общегуманистической и моральной точки зрения ваши суждения неверны. Полагаю, ваша беда в том, что вы слишком рано попали на Станцию и провели в общей сложности больше времени в вариациях прошлого, чем в нашем реальном мире. Вы атавистичны, вы человек прошлого, а не настоящего, и тем более, не будущего. Вы так привыкли к чужой дикости, что считаете ее нормой. В этом кроется огромная опасность, прежде всего, для вашего собственного рассудка. Вам следует проводить меньше времени в прошлом и заняться как следует упорядочиванием своих мыслей, приведением в порядок эмоций. Значит, вы полагаете что коррекция личности менее эффективна и нравственна, чем варварское умерщвление человека?

— Я просто не вижу между ними существенной разницы, особенно если применять их, не сознавая всей ответственности. Сколько бы ошибок можно было избежать, если бы судьи полагали, что «коррекция личности» на деле так же серьезна как смерть?

— Но тем не менее, она не пробуждает жажды крови в других, — ответил он веско и здраво. — И значит, на обществе в целом это сказывается более благотворно.

И я вдруг почувствовал острую неуверенность и подумал, что тут он прав. Если исключить всю его манерность и видимую неискренность, которая вывела меня из себя, возможно, безо всякой причины. И я действительно наговорил много лишнего, из чувства противоречия.

— Да. Наверное… — пробормотал я.

Он рассеянно улыбнулся.

— Я рад, что мы пришли к согласию. Но курсовую вам придется полностью переработать. Забудьте о низменных инстинктах. Абстрагируйтесь от времен, в которых вы побывали, поразмыслите, какой путь прошло человечество, и куда ему еще нужно идти. И делайте правильные выводы. Ради бога, учитесь их делать! Если идеала трудно достичь, к нему нужно всеми силами стремиться!

Я вышел из его кабинета как во сне. Но тут мне, пожалуй, полегчало. Коридор был узкий, но светлый, обшитый буковыми панелями, и при том теплый и отлично вентилируемый. Никого холода и запаха сухости и стали, как в том металлическом ящике, что я только что оставил, и в котором кто-то мог себя добровольно запереть. В ушах звенело. Я и правда слишком разозлился. И оттого, что я знал, что вскипел зря, злился еще больше, на самого себя. Быть может, я и правда повел себя слишком по-детски, да еще в отношении к таким скользким материям. Он ведь просто подловил меня, а я радостно попался. Зачем мне вообще было это нужно?!..

— Эй, Эрик! Что с тобой?

Резко свернув за угол, я чуть не налетел на Линор. Удивительно безмятежную, свеженькую и хрустящую в своем аккуратном мундирчике, с прозрачной папкой под мышкой, набитой тонкими пластиковыми распечатками — точь-в-точь как у меня. В коридоре повеяло легким цитрусовым ароматом.

— Ли?..

— У тебя из ушей пар валит — вот-вот взорвешься.

— Да ничего! Просто наш мистер Совершенство опять завалил мою работу. По-моему, у него на меня зуб!

— Не выдумывай, — самоуверенно усмехнулась сестренка. — Ей Линн всегда скорее нравился, чем нет. Кажется, ей очень импонировала его импозантная внешность, а он всегда крайне одобрительно относился к ее достижениям в технической стороне нашего дела. Техника внушала ему некоторый уважительный трепет. — Просто, уж прости, братец, у кое-кого из нас кое-какие проблемы с собственным эго!

— Да неужели?!

— Именно. — Похоже, она никуда не торопилась и была не прочь поболтать. — Эрвин, сколько лет нам было обоим, когда мы здесь появились впервые? Мы даже не помним времени, когда не говорили бы об истории, не знали о перемещениях во времени. Мы всегда жили среди всего этого, и потому нам кажется, что мы разбираемся во всем и знаем все лучше всех! Просто по праву рождения. Но это не так!

— Ох, конечно! Добро — это зло, потому что вызывает привыкание и зависимость!.. Но ты думаешь, он это знает? Что иногда добро бывает злом и наоборот?..

Она покачала головой, отмахнулась и продолжила:

— Мы тоже должны развиваться, не довольствуясь тем, что уже есть.

— Мы так и делаем!

— И кое-кто порой слишком задирает нос, — ласково сказала Линор, так что на нее даже не хотелось обижаться. — Если нам так много было дано, с нас и спрос больше. И это правильно!

— Я вздохнул.

— Да, конечно, знаю… Но этот поиск правды в каждой банальной драке…

— А ты попробуй, — мягко посоветовала сестренка.

— Но как?! Если я хочу оставаться объективным? Как можно принимать тут чью-то сторону и домысливать, что у нее могло получиться хорошего, если бы не помешали? Жизнь такая штука, что в ней всегда все всем мешают! Уж мы-то знаем достаточно, чтобы сказать, что мы знаем слишком мало для того, чтобы делать окончательные выводы и считать что-то бесспорным!

— Не кричи на меня.

— Я не кричу. И уж тем более, не на тебя. Это просто выплеск в пространство.

— Слишком много страсти для объективности, Эрвин, ты не находишь? Может быть, именно этому он тебя и учит?

— Чему? Принимать непременно чью-то сторону?

— Быть беспристрастным — не значит быть безразличным.

— О Господи, Линор! Уж ты-то меня знаешь!..

— Знаю, что ты избалованный мальчишка.

— Ну ты даешь!.. — поразился я.

— Ты хочешь, чтобы все получалось легко и просто? Чтобы все падали ниц перед твоими гениальными мыслями? Так не бывает.

— Ты несправедлива!

— У меня почему-то нет таких проблем. Почему же ты идешь на поводу своей игрек-хромосомы и бесишься вместо того, чтобы делать свое дело? А это значит, делать не только то, что ты хочешь, но и уметь выполнить поставленные требования. Понимаешь? Просто покажи, что ты это умеешь. А великие открытия будешь делать потом.

— Почему ты на его стороне? — проворчал я.

— Потому, что ты мой брат, а я должна оставаться объективной и беспристрастной.

Я рассмеялся. Этот разговор все же парадоксальным образом меня успокоил. Накопившийся пар понемногу улетучивался.

— Верно. И знаешь, я сам знаю, что он в чем-то прав, быть может, во многом. Но считать, что я путаю черное с белым только потому, что различаю и другие цвета — не слишком ли беспардонное преувеличение, очень далекое от идеальной точности, которую он якобы проповедует?

Линор с упреком фыркнула:

— Только послушай себя: «беспардонное»! И это, по-твоему, объективность и выдержка? Что ж, он доказал тебе, что ты не так уж беспристрастен как хочешь казаться.

— К дьяволу! — заявил я возмущенно.

— Ну и чем ты лучше него? Даже если все так плохо, как тебе мерещится?

— Видишь ли, в чем разница между нами?! Я считаю, что он отчасти прав. А он считает, что я неправ — абсолютно! Но где в этом или каком-нибудь другом мире ты видела что-нибудь абсолютное?! Ох, неважно! — я махнул рукой. — Пойду все переделывать!

— Удачи! — Линор рассмеялась мне вслед. — И помни — «ты смертен»!

III. «Лев рыкающий»

Внезапно что-то резко и сильно надавило мне на грудь, сплющив легкие. Протестующе встрепенувшись, я с напугавшим меня самого хрипом втянул воздух, когда тяжесть отпустила. Надо мной, очень близко, склонилась встревоженная Диана с дико горящими широко распахнутыми глазами. Как же ей, черт возьми, шел кружевной воротник!..

— Что ты делаешь? — прохрипел я оторопело.

— Непрямой массаж сердца, — выпалила она. — Только начала! Мне показалось, что ты не дышишь. Наверное, тебе нельзя было засыпать.

— Вы что, издеваетесь? — возмутился я.

Линор провела подрагивающей рукой по лбу. Я кашлянул.

— Сестренка. Это тебе надо заснуть. В следующий раз лучше пришли ко мне Мишеля!

— В следующий раз надаю тебе по щекам, чтобы быстрее прилила кровь к голове! — Кажется, она была не так уж плоха как мне показалось. Просто запаниковала.

— О боже, кажется я попал в лапы к живодеру? — пошутил я.

— Зато, может, в следующий раз будешь хоть немного осторожней!

— Ди! Знаешь, что такое несчастный случай? Они всегда происходят неожиданно!

— Ха! В драке, в одиночку, с сотней хранителей посреди Варфоломеевской ночи, с не полностью восстановленной памятью! Это ты называешь неожиданностью?!

— Ну… да!.. — Я огляделся. — А где Жанна?

— Спит. Имей совесть. Она просидела с тобой всю ночь.

Верно. Ночь давно кончилась. В окно лился гнусный бледный свет, в котором вся комната казалась несвежей. Кому, в конце концов, понравится, лежать в постели среди бела дня?

— Угу…

— И не строй мне глазки. Что ты хочешь сказать?

— Кто-нибудь вернулся? Что слышно? Где Клинор?

— Понятия не имею.

— Как это?

— С тех пор как Огюст отправился в Лувр, ни от кого никаких известий.

— О Господи…

— Лежи смирно, дурачок! Еще немного, и я сама за ними отправлюсь!

Я вздохнул.

— Не надо. Только не сегодня. Отправь Мишеля, он будет в большей безопасности. Мы знаем кто такой Линн, и ему, стоило только обратить на нас внимание, уже ясно, кто мы такие. Даже здесь можно ждать нападения.

— Мы знаем, — проворчала Диана. — Только поэтому мы здесь.

Я нахмурился.

— На что ты намекаешь? Я что, руки вам связываю? Верни мне Мишеля, и делайте, что считаете нужным!

— Заткнись!

— Черт возьми, вот это стиль светской беседы!..

— Помолчи хотя бы пять минут! Плохих известий пока тоже никто не принес. А если б были, не сомневайся, уже бы принесли. И не говори мне под руку, мне надо сделать тебе перевязку!

— Только не так как «непрямой массаж сердца»!

— Поль!..

Я рассмеялся. Диана тоже.

— Знаешь, — сказала она, — почему-то я, несмотря ни на что, чувствую себя счастливой. В нашем случае, все вспомнить, это то же самое, что выйти из небытия, очнуться от тяжелого сна. И такое ощущение… все это время мы все же считали именно этот мир и это время своим, хотя уже знали, что существуют другие — для нас самих существуют. Но это было какое-то условное знание. И чтобы выжить и не сойти с ума, нам было легче и удобней оставаться людьми этого времени. Только узнавшими что-то новое. А вот теперь все иначе! Ты тоже это чувствуешь?

— Еще бы… — пробормотал я. — Потому что, кажется, теперь именно это гораздо важнее для выживания.

Исключая только одно — Жанну. Она может провидеть будущее, но она не из будущего. И не даст мне забыть о настоящем.

— Прошлое, будущее, — Диана пожала плечами и наморщила лоб. — Мне немного жаль ту команду, что пришлось прихватить с собой из нейтрального времени. Такое потрясение, и почти никакой роли.

— Зато им наверняка интересно, — улыбнулся я. И их мы хотя бы спросили, согласны ли они нам помочь, хоть вопрос был очень условный. И разве это плохой способ скоротать небытие, в котором они должны были оказаться, как и все остальные?

— Мы говорим так, как будто их нет? — в голосе Дианы появилась вопросительно-коварная нотка.

— Это начал не я. И мы оба знаем, что это не так. Мы никогда не переносились в чужие мозги в полном сознании, и не только в своем. Если даже считать, что они отошли на второй план, им по меньшей мере остается роль наблюдателей, как нам когда-то. И вряд ли это им не интересно, раз они так на нас похожи, что только с ними у нас был шанс не потерять память окончательно.

— Раньше не хотелось с тобой об этом заговаривать, но наверное, это вызывает некоторую неловкость?

Я посмотрел на нее и улыбнулся.

— Только не зверей.

— Не буду, — пообещал я. — Знаешь, сколько бы я ни пытался предупредить Жанну, что я изменяюсь, и что я теперь другой человек, она мне не верит. Может, просто не хочет. А может, она понимает в чем-то больше нас.

— Ты думаешь, что тут может быть задействовано пресловутое переселение душ?

— Вряд ли. Скорее вот что — каждая вещь, каждое событие существуют почти в бесконечности вариаций. Как и мы сами. И что такое время? Движение в этих вариациях в определенном направлении. И в каком-то смысле мы одновременно существуем практически во всех временах, в разных видах. А если брать в самом крупном масштабе — мы всего лишь одно существо, существующее одновременно во множестве собственных проявлений. Всегда. Даже мы с тобой — единое целое!..

— У тебя бред! — решительно сказала Диана.

— Заговаривать о таком вообще точно уж бред, — согласился я, посмеиваясь. — Но для какой-то части меня это такая свежая мысль! «В одну и ту же реку мы входим и не входим, существуем и не существуем!..»

— У Гераклита тоже был бред!

— Еще какой! Этот бред у нас жизнью зовется! Ай!..

— Извини. — На этот раз Диана была серьезна.

— Ничего, я знаю, что ты не нарочно. Ну и что там?

— Довольно паршиво. Взгляни сам.

— Мда… ну что, будем ампутировать?

— Хорош уже смеяться!..

— Как там ваш госпиталь?

— Разбежался понемногу, или развезли. Помимо смертей на месте, тяжелораненых было мало. Спасибо.

— ?

— По твоему приказу многие хранители все же ушли сами, не обращая внимания на происходящее. Столкновение произошло по недоразумению.

— Я же говорил — несчастный случай.

— Ну хорошо. Тут я с тобой соглашусь.

— Конечно, если бы не пришло в голову посылать за подкреплением, ничего бы такого не случилось, но нужно же было подстраховаться…

— Может, хватит уже оправдываться?

— Ну разумеется…

— Как ты думаешь, сколько времени тут успел пробыть Линн?

— Должно быть, несколько лет. — Я мельком вспомнил, что мне снилось — нудные события пятилетней давности. Для нас — пятилетней. А фактически…

— А Нейт? С ним совершенно точно ясно, что не больше месяца, или тебя бы уже и в живых-то не было. Зарегистрированная точка перемещения относилась к нему. Но мы понятия не имели, что они могут перенестись в разное время. Линн, должно быть, подозревал, что мы все-таки можем найти способ отправиться за ними и таким образом спутывал следы.

— По-видимому. А то, что мы ничего не понимали и никак на него не реагировали в эти две недели, сбило с толку его самого. Он решил, что приманка не сработала за ненадобностью, и все в порядке. Если бы мы все помнили, мы должны были выдать себя раньше.

— И все же трудно назвать это везеньем.

— Можем и это назвать несчастным случаем. А ведь мы могли сразу понять, кто он. Да, теперь он втрое моложе, но ведь все равно похож чертовски, и если сложить все признаки…

Диана задумчиво нахмурила бровки.

— Как ты думаешь, это сходство — идеально подобранный двойник или, может быть, хуже?

— Хуже?

— Собственная генетическая копия. Самая настоящая.

— Может быть. От него такого вполне можно было ожидать.

Диана фыркнула, сердито покачав головой:

— Сам себе доктор Фауст!

— Ну а кто бы от такого отказался в его возрасте?

— Папа, — сказала Диана не раздумывая, хоть в этом времени он вовсе не был ей отцом, но это все равно была чистая права.

— Уверен что да, но дело в цене. Как бы ни была хороша копия, это только копия. Даже наше сознание. Для нас оно есть. Но фактически — его нет, как всего нашего времени. Как нет и самого Линна.

— Все относительно, — сказала Диана. — Мы мыслим, следовательно, существуем. Если нет ничего большего, значит, есть то, что есть, и оно реально.

— В любом случае, у нас не было другого выхода, кроме как использовать идеальных двойников, если такие найдутся. Нам все равно выбирать не приходилось, как бы даже ни было опасным сходство.

Диана не ответила. Я решил, что она сосредоточилась на том, что делала, и не стал мешать, но она вдруг сказала очень странным голосом:

— На самом деле, выбор был, по крайней мере, для него. Он мог бы быть тобой.

— Прошу прощенья, что?..

— Ты — почти настолько же идеальный двойник для него, как и для себя самого. Вы очень похожи, но тут еще и пограничный вариант… Теоретически, он мог занять твое место. Но разумеется, только теоретически.

— Но ведь то, что он старше, тоже дает ему свои преимущества. Его авторитет, то, что еще ничего не вспомнив, мы ждали, что руководить будет он…

— Это если все будет хорошо. А если не будет, то жить ему осталось не так долго, и разумеется, он предпочел, чтобы «лишние» годы достались тебе, а не ему.

— Подожди… но то, что ты сейчас сказала… — перед глазами у меня заплясали черные мушки. — Ведь если бы он был мной, это дало бы ему больше времени для маневра в случае неудачи!..

— По меньшей мере.

— Почему вы не сказали тогда этого сразу?!

— Потому что он так решил. Ты мог бы оказаться кем-то еще, и даже с продолжительностью жизни было бы все более-менее в порядке, хоть тут она все равно куда меньше чем там, но двойник мог быть не идеальным, и это в меньшей степени был бы ты. Меньше шансов все вспомнить.

— А может быть, и больше шансов оказаться в положении Нейта, которого двойник подмял под себя… Понятно…

— Так что постарайся в следующий раз сильно не рисковать, — снова напомнила Диана. — Чтобы это не оказалось зря. — И хоть, кажется, мы уже договорились, что это был несчастный случай, возразить я ей не смог. Я вообще ничего не мог сказать довольно долго.

Диана закончила перевязку и снова посмотрела мне в глаза.

— Извини, не надо было тебе этого говорить. Только сейчас — я как будто не могу сдержать того, что вспоминаю.

— Ничего. Но теперь я, кажется, понимаю…

— Понимаешь?..

— Я зверски хочу пить.

— Неудивительно.

— Только не вино!

— Есть лимонад. — Диана отошла на минутку к туалетному столику, налить воды из серебряного кувшина и отрезать ломтик предусмотрительно припасенного цитруса. — Воду хорошо прокипятили, я сама проследила!

По комнате разнесся свежий, будто похрустывающий запах, очень знакомое чувство, будто только что… и я ярко вспомнил сон, который не был сном — в последнее время их все чаще подменяли обрывки настоящих воспоминаний. То, что было пять лет назад, по счету, которого больше нет.

— Спасибо… — Я вернул ей бокал. В голове прояснилось. — Нейт вчера оговорился. Сперва он назвал меня «доктор Гелион», и только потом «Эрвин». Он знал меня лучше чем Линн, и вряд ли так бы ошибся, если бы у него не было причины. Клинор знал, что мы идеальные двойники для самих себя и наблюдал за нами. И вероятно, ожидал, что отец будет мной. Естественно, некоторые глупые поступки всего лишь уверили его, что он в безопасности и ничего не произошло. В моем облике он ждал именно его. Думал, что отец поступит так же как он — не станет рисковать своим временем.

— Почему же тогда он ничего против нас не предпринял?

— Наверное, он ждал, когда мы станем тем, что мы есть. Идеальные двойники — отличная приманка — значит, нас не нужно будет искать где-то еще. А выждав достаточно… возможно, он и предпринял — прислав сюда Дизака, чтобы стереть последнее воспоминание о нас, подвести черту. Быть может, это была не личная инициатива зарвавшегося помощника.

— Ох, черт… — вздохнула Диана.

— Изабелла ведь держит сейчас оборону?

— Да. На всякий случай.

— Хорошо. Хоть бы знать, как там остальные.

В дверь осторожно поскреблись. Довольно знакомо.

— Мишель, — сказал я, пристально взглянув на створку.

— Он давно сюда рвется.

— Так пусти его наконец. Все волнуются, а мы только множим поводы.

Диана посмотрела на меня задумчиво и пожала плечами.

— Думаешь, это ему поможет? Теперь все окончательно встало с ног на голову. Войдите! — сказала она громче.

Мишель несмело открыл дверь, покосился на Диану с подозрительным испугом и жадно уставился на меня, пытаясь определить, не грозит ли мне немедленная прискорбная погибель. Почти поспешно закрыв за собой дверь, он быстро поклонился и прошел вперед, будто теряя по дороге перья — вид у него был взъерошенный. Правда, вид у Мишеля всегда взъерошенный, но вот такой растерянный — далеко нет. Темные как у сурка глаза блеснули, перебегая с меня на Диану и обратно.

— Как вы себя чувствуете, ваша милость?! — выпалил он скороговоркой.

— Хорошо, Мишель, не беспокойся.

Вместо этого Мишель привстал на цыпочки, вытянул шею и плавно скользнул еще ближе.

— В самом деле? Вы уверены?..

Его глаза нехорошо загорелись, и я понял, что сейчас случится — не владея собой, он вцепится мне в руку, чтобы посмотреть, все ли там в порядке, и сделала ли Диана все так, как надо.

— Стой, Мишель! — прикрикнул я, и он остановился, вздрогнув. На его лице появилось беспомощное обиженное выражение. — Не пугай меня так, — сказал я куда мягче, — поверь, со мной все в порядке.

— Но… — он непонимающе моргнул. Еще бы. Прежде он у нас считался самым искусным медиком, а теперь его не подпускают к собственному хозяину на пушечный выстрел. Что тут подумаешь?

— Что ж, если хочешь, можешь, конечно, взглянуть. Только полегче.

Мишель посмотрел на свежую повязку и заколебался. Так я и думал.

— В следующий раз можешь сделать это сам.

— Правда?..

— Конечно.

Он почти улыбнулся, если только это была не судорога, и снова растерянно посмотрел на Диану.

— Простите, я не знал… — пробормотал он, покраснев. — Но я видел вчера… вы и правда весьма искусны. — И даже более чем он. Разве это не должно было оказаться для Мишеля ударом?

— Чему только не учат в монастыре, — праздно пофилософствовал я. — Просто прежде у нас не было шанса узнать, чему именно.

— Да, вероятно, — с некоторым скрипом согласился Мишель. Диана снисходительно улыбнулась. — И все-таки, мне кажется… — он замялся, стоит ли ему объявлять себя более опытным и сведущим, и я решил, что пора в некотором смысле разрубить «гордиев узел».

— Скажи, Мишель, ты не замечал за мной в последнее время каких-нибудь странностей?

— Э… — Мишель кряхтнул, его взгляд на мгновение стал паническим. Диана тоже повернулась к нам обеспокоенно.

— Ты прекрасно знаешь, о чем я. Ты не мог ничего не заметить, пусть не считал себя вправе об этом заговаривать.

— Ну, может быть… не знаю… Но ведь не какой-нибудь заговор, не приведи господи, верно?.. — пролепетал он.

Я засмеялся и покачал головой.

— Ты сам знаешь, что дело не в этом.

— Поль… — Диана попыталась меня остановить. Без особенной надежды.

— Может быть, тебя это напугает. А можешь назвать это озарением.

— Поль!..

— Одно могу тебе сказать, это не связано ни с одним из видов магии. — Диана в картинном отчаянии прикрыла глаза рукой. — И все же, если тебе будет не по себе, дружище, то, как тебе кажется, может быть, ты достоин чего-то большего, чем быть моим слугой? Почему бы тебе действительно не стать ученым?

— Вы хотите меня прогнать? — лицо Мишеля напоминало круг камамбера, что было ему несвойственно.

— Отнюдь нет, мне будет жаль с тобой расстаться. Но я не хочу мешать тебе получить то, чего ты заслуживаешь.

— Но мне интересно с вами!.. — вырвалось у Мишеля, и он тут же, словно мысленно заткнул себе рот кляпом.

— Интересно?

Он закивал с несчастным видом.

— Почему?

— Сам не знаю… Но что-то… ведь происходит очень необычное, правда?

— Правда…

— И если это не магия, то это как-то связано с наукой?..

— Совершенно верно.

— Но как?

— В том-то и дело, что не совсем с нашей наукой. Ты и сам прекрасно понимаешь.

— Но мне и прежде было интересно…

— Еще бы, столько материала для изучения после каждой дуэли… — пробормотала Диана, явно начиная веселиться.

— Но мы не можем обо всем рассказать, потому что это не принадлежит этому месту и времени, и то, что не ко времени, может очень многое разрушить, этого нельзя допустить.

— Наверное… — кивнул Мишель.

— Поэтому, нам придется все это сдерживать. И в себе и… в других.

Глаза Мишеля стали круглыми как блюдца. Потом он моргнул и стал вдруг выглядеть как обычно.

— Что-то из другого места и времени проникло в наш мир? И мы вчера боролись именно с ним?

— Браво, Мишель!

— А как вы об этом узнали?

— С нами, скажем так, поделились знаниями. Объяснить, как это произошло, мы не сможем, даже если захотим.

Диана в стороне сделала вид, что беззвучно аплодирует.

— Поделились? А!.. — Мишель соображал быстро. — Поэтому вы теперь можете драться сразу с дюжиной, а госпожа так искусна во врачевании?..

Диана нахмурилась, уперев руки в боки. «Не только во врачевании!» — с радостью заявила бы она, если бы хотела погрязать в этом безумном разговоре.

— Да, — я приподнял брови. — В частности. Только затем, чтобы это остановить.

— Понятно… — вид у Мишеля был ошарашенный, но не слишком. Возможно, на какую-то четверть он подозревал, что я его просто разыгрываю, это его бы тоже успокоило. — Что ж, хорошо, тогда я… — он вопросительно оглянулся на Диану.

— Мой брат вне опасности, — подтвердила она. — И в следующий раз ты можешь убедиться в этом сам. Но иногда нам нужно время переговорить в стороне от чужих ушей. Не думай, что ты не нужен, мы только хотим оградить от опасности как можно больше людей. И еще — я не всегда смогу быть рядом с ним. Ты ему еще понадобишься.

Мишель серьезно кивнул:

— Конечно, ваша милость!

— Вот и прекрасно, Мишель. Я должен поблагодарить тебя за то, что было ночью. Ты прекрасно сработал, особенно у дома адмирала!

Мишель искренне улыбнулся, почти лукаво сверкнул глазами, немного поплясал на месте, еще раз поклонился и выскользнул за дверь.

— Какого гомункулуса?!.. — раздалось оттуда через минуту. Дверь снова распахнулась, Мишель вскочил в комнату, закрыл дверь и, запыхавшись, прикрыл ее спиной.

— О боже мой… я забыл! Сержант Фортингем! Он желает видеть вас. Что мне ему сказать? — немного ошалев от всего происходящего, вел он себя потешно.

— Фортингем?.. — И похоже, не в настроении, судя по рыку за дверью. Ночью мы с ним оказались на одной стороне. Но друзьями мы не были никогда. Интересно, зачем это он пожаловал? Я поймал тревожный взгляд сестры. Но может быть, это известие, которого мы давно ждем? — Впусти его, — сказал я решительно.

Мишель открыл дверь, за которой преданный было забвению гость шумно переминался с ноги на ногу и сопел, верно, обдирая ненароком плечами стены в коридоре.

Диана чинно отошла за столбик кровати. Мишель остался в дверях, на всякий случай сверля затылок сержанта подозрительным взглядом, а Фортингем, бряцая амуницией, протопал на середину комнаты и остановился как вкопанный, озадаченно ощетинив усы и вытаращив глаза, будто у него кончился завод. Я поглядел на него выжидающе. Заодно прикидывая в уме сто один способ убить неосторожно подошедшего сукиного сына подушкой, если окажется часом, что это не мирный визит.

— Прекрасное утро, — приветствовал я, запоздало вспомнив, что вообще-то, давно уже день.

— Кхм! — энергично каркнул Фортингем, выразив одновременно согласие и сомнение, с отчетливым скрипом поклонился Диане, и как будто задумался, зачем он вообще явился. — Вот что… Утро, — снова некстати вставил Фортингем. — Гхм, — еще раз попробовал голос, проверив, не застряло ли у него чего-нибудь в горле. — Должен признать, между нами были некоторые разногласия.

— Э… верно, — осторожно признал я.

— Гхм!.. Думаю, имело место некоторое непонимание…

Я вопросительно поднял брови:

— А… вот как?

— Да… Да! — повторил он, уверенно рыкнув.

— А…

— Так вот. — Фортингем сделал последний шаг вперед и резко протянул руку. — Забудем старое? — спросил он хрипло, и на последней ноте его голос сел.

Я подавил рефлекторно-насмешливое желание спросить его: «не правда ли чудесен мир, сотворенный Господом?» В конце концов, я никогда не относился к нашей вражде серьезно. А теперь, для разнообразия, похоже, не относился и он. Стоило ли вести себя при этом как последняя сволочь?

— Хорошо… Почему бы нет. Конечно, — я изумленно оглядел его зависшую рядом угловатую и узловатую кисть, похожую на диковинный древесный корень, и пожал ее здоровой рукой. — Вы прибыли вчера… очень вовремя, — дипломатичное замечание, учитывая, что я думал об этом на самом деле, но это были мои проблемы.

— Уф! — исторг из себя Фортингем с заметным облегчением и даже довольно надулся в ответ на «вовремя», гордо зарумянившись и закрутив ус, чертовски напоминавший жесткую черную проволоку. Будь он покрыт радужными перьями как павлин, они бы распушились и начали вовсю переливаться… Зря я подумал про радугу, сразу вспомнилось, какого теперь цвета моя рука под повязкой. Впору пугать слабонервных.

— Гхм! — громогласно завершил обращение в павлина Форттингем и снова откашлялся, топчась на месте. — Вы его все-таки прищучили, мерзавца! А я-то грешным делом думал, вы того же поля ягода что он, а что от вас пока покойников поменьше, так только по молодости, а как в силу войдете… — Фортингем душевно понизил голос. — Так ведь вошли уж! Куда больше? А все ж не то. И славно. Славно, скажу я вам! Туда ему и дорога! — он еще раз хорошенько тряхнул мою руку, так что у меня слегка клацнули зубы, наконец отпустил ее, расшаркался и изобразил что-то вроде реверанса, повернувшись к Диане.

— Мм, скажите-ка, Фортингем! — переведя дух, я поймал его если не на слове, то на неожиданном дружелюбии. — Есть какие-нибудь известия из Лувра, и о том, что происходит сейчас в городе?

— Есть разумеется! — Фортингем воодушевленно воздел мохнатые брови. — Мы давим этих гадов! Знать бы еще, откуда они взялись. Это определенно заговор! — Экая проницательность. — Говорят, они пытались проникнуть в Лувр и похитить или убить короля и его братьев! Какая возмутительная наглость!..

— Чудовищная! — посочувствовал я. — Но никто не пострадал?

— Нет, хвала Господу! Хотя они и проникали тайными ходами! Король, слышно, немного занемог от таких волнений. Но теперь-то внезапность потеряна, и кто бы за этим ни стоял, ему трудно будет скрыться!

То есть, все еще ничего определенного, кроме одного — король занемог. Значило ли это, что он все-таки отведал адской смирны? На самом деле, не исключено, что он даже мертв. Пока ясно только, что он сам и был одним из заговорщиков. Но на каких условиях? Может, узнав об «истинных целях» своих соратников он и впрямь занемог от волнения — не исключено. Или огорчился, что его цель не достигнута, если исходил из иллюзии, что все это затеяно исключительно для укрепления его собственной власти в ущерб другим главам всех существующих партий.

— Благодарю вас, Фортингем!

Фортингем еще раз громко крякнул, посоветовал «так держать» и, бодро погромыхивая, затопал прочь. Я задумчиво посмотрел ему вслед.

— Вот стоит только всерьез кого-нибудь убить, и в тебе начинают видеть великого гуманиста и опору законопослушного общества.

Диана тихонько невесело рассмеялась, вернувшись из-за кроватного столбика.

— А на самом деле ведь и правда — одного поля ягоды. Бравому шотландцу и не снилось, насколько.

— Да уж.

— Правда, в последнем качестве он знал его не больше двух недель. И вряд ли знал хорошо. А в том смысле, в котором говорил — все верно. Все же относительно. Зато теперь и я думаю о нем лучше.

— О Дизаке?

— О Фортингеме! Не такой уж он и зануда, как ты рассказывал.

— Все относительно, — проговорил я рассеянно.

— О чем ты думаешь? — спросила Диана.

— Об этом препарате, который использует Линн. Судя по действию и еще смутным воспоминаниям Рауля, это же пресловутая «адская смирна». Смертельно опасная. Достаточно применить однажды, и то, что внушено человеку в первые минуты действия, уже не вытравить из него каленым железом. Никогда. В нашем тридцать шестом все мы были генетически защищены от нее, но здесь… Как он мог?

Диана покачала головой и присела на стульчик у туалетного столика.

— Не знаю… При его стремлении к идеальности… Просто невероятно.

— Прямо история Люцифера — светоносный идеальный ангел, который став одержимым собственной идеальностью, стал способен только на зло.

— И как только мы такое проморгали?..

Я поглядел на Диану молча. Отвечать что-то не захотелось. И не потому, что я мог бы сказать: «я знал». Моя неприязнь к нему была субъективной. И ни о какой настоящей опасности я не подозревал. Значит, говорить тут было не о чем.

— И ведь если в тридцать шестом веке у нас была генетическая защита, то — если он и правда собственная генетическая копия, эта защита есть и у него. А у нас нет, — продолжила Диана.

— Совершенно верно. Сколько замечательных перспектив сразу!.. — И окончательное подтверждение, что именно копия, а не двойник, последнее было бы слишком опасно, если что-то вдруг выйдет из-под контроля.

— Просто идеально, — буркнула Диана. — Что ж, пойду поделюсь стратегическими соображениями с Изабеллой.

Далеко она не ушла. В дверь снова постучали. Едва распахнув ее, Диана радостно вскрикнула, но вместо того, чтобы кинуться Раулю на шею, как ей, судя по ее движению, захотелось в первое мгновенье, она попятилась.

— Все в порядке, я еще не нахожу, что этот мир прекрасен, — меланхолично заявил Рауль, предваряя ее вопросы. — И я зверски устал, а хранители плохо понимают, что это такое.

Диана вздохнула с облегчением, впуская его в комнату.

— Рауль! — по его виду можно было заключить, что наши неприятности только начинаются, но я был рад видеть его, по крайней мере, живым и невредимым. Выглядел он так же как всегда — после ночи, проведенной то ли в разведке, то ли под чьими-то окнами и в темных переулках, в которых остались чьи-то недвижные тела, нарвавшиеся ненароком на свою Немезиду. — Как там все?

Он глянул на меня похоронным взглядом.

— Смотри-ка, а мне наврали, что ты при смерти.

— Иди ты к черту! Что происходит? Вы его не нашли. Но хоть живы все? — Мог бы и не выходить из себя — если Рауль еще способен острить, значит, живы. Хоть он у нас и мастер ложных впечатлений, есть и для него какие-то границы.

Рауль пожал плечами.

— Более-менее. Мы с Готье ненадолго вернулись, вас проведать.

— Спасибо, — сказала Диана с каким-то зловещим сомнением. — Если ты немедленно не скажешь, что с остальными, мы с Изабеллой сами отправимся их проведать!

— Все в порядке! — тоном самой невинности заверил Рауль, поискал глазами стул, нашел его, выволок в середину комнаты и сел на него верхом, с глубоким вздохом. Потом некоторое время переводил взгляд с одного из нас на другого. — Да, я все помню, — сказал он. — Потрясения сильно подстегивают память, не правда ли? Иногда. Бывает, что забываешь, чего не следует, но бывает, что вспоминаешь…

Диана согласно терпеливо вздохнула. Рауль улыбнулся ей и на мгновение прикрыл глаза, опершись всем весом на спинку стула. Потом тряхнул головой, будто проснувшись, и снова поглядел на нас. Взгляд его стал ясным, ничуть не сонным.

— Паршивые дела, на самом деле, — признался он. — Вы же поняли, что за штуку он использует?

— Да, — кивнул я.

Рауль, а вернее Фризиан, был у нас по ней самым большим специалистом. Теперь я знал, почему ему стало скверно в молельном доме хранителей, куда мы сунулись на разведку. Ему хорошо были знакомы и разлитый по всему дому запах и действие вещества, которое так пахло, хоть он еще этого не осознавал.

Когда-то он изучал период, в котором это вещество использовали направо и налево — в недоброй памяти двадцать седьмом веке. Сперва — для облегчения страданий безнадежно больных, ведь препарат вызывал невероятное чувство силы и легкости и избавлял от чувствительности к боли, без видимого затуманивания разума, если использовать его без внушения, хотя, может, уже тогда это было только прикрытием и разработчики преследовали свои цели. А потом средство очень быстро покинуло пределы клиник, его использовали в своих целях кто попало, превращая в безнадежно больных всех, до кого могли дотянуться. В интересах сугубо личных, в интересах большой политики, в интересах корпораций или в интересах ограбления ближайшего банка. Закончилось все истреблением чуть не половины человечества — другой половиной. В целях самозащиты. Лишь позже генетики нашли способ сделать людей невосприимчивыми к этому веществу. Последующим поколениям ничего не грозило — благодаря тотальным генетическим модификациям, в числе многих модификаций по другим случаям, давно превратившим нас в несколько иной биологический вид, нежели тот, что прежде. Что ж, эволюция и так никогда не стояла на месте, просто изменения стали происходить быстрее и искусственней.

Движимый научным любопытством, Фризиан некогда оценил действие препарата «на самом себе». В виде обычной психоматрицы захватить с собой нужные генетические модификации он был не в состоянии. На это он и рассчитывал. Но на что бы он ни рассчитывал, результат ему не понравился. Он не любил вспоминать об этом «бесславном прошлом» человечества, пребывавшем теперь в глубоко сомнительном будущем.

— И конечно, вы прекрасно знаете, как она действует на любого, неважно, как он к ней до этого относился…

— Да! — не выдержала Диана. — Так что с Линном? Вы знаете, где он и что предпринимает? Вижу, что нет! Но что вы сделали, чтобы это узнать? И что у нас с королем?! На нем использовали адскую смирну или нет?

— А, — сказал Рауль, подняв палец. — Именно к этому я и клоню… Полагаю, вам интересно все, что происходило со вчерашнего вечера? Лучше будет начать по порядку.

* * *

— Salutant! — выпалил встречавший нас в условленном месте Пуаре.

— Salute, — поправил я методично.

Теодор даже не отмахнулся. Он был взвинчен, хотя вряд ли догадывался, почему именно.

— Вас только двое? — озабоченно спросил он, будто пытаясь разглядеть кого-то за нашими спинами.

— Тонко подмечено, — с досадой проворчал Готье, перестав оглядываться.

— А где Шарди?

— Это мы тебя собирались спросить, — заметил Готье, прищурившись.

— Ты, конечно, имеешь в виду старшего? — догадался Пуаре.

— Разумеется.

— А-а… — вздохнул Теодор, поскучнев. — Я должен проводить вас к королеве. Он там.

К королеве… Я знал, что речь не о ней, но от самого слова в сердце что-то кольнуло. А потом — повеяло холодным безразличием. Все мы изменились, и мир вокруг изменился, все системы координат провалились к туркам. То, что казалось великим, стало мелким, то, что могло быть фантазией, одной из многих, бесследно растаявших поутру, стало вдруг реальностью, а реальность поутру — развеялась. То, что было верой, превратилось лишь в причудливый старинный казус, один из многих.

И положа руку на сердце — оно и к лучшему. От королев всегда одни неприятности. От каких бы то ни было.

Но к какой-то из них мы все равно попадем. И неприятности все равно неизбежно случатся.

— К королеве-матери? — уточнил я вкрадчиво.

— А к какой же еще? — простодушно удивился Теодор.

— К настоящей, к примеру, — предположил я риторически.

— Это к какой?.. — еще больше удивился он.

— К жене короля.

Теодор фыркнул, сообразив, что я над ним подшучиваю, и встряхнулся как пес, выбравшийся из осенней заводи.

— Я нынче сам не свой. И шуток не понимаю. Будто какой-то нарыв зреет. Вроде бы ничего, но все носятся с такими лицами, будто их застали за кражей казны.

Мы проходили по пустым, гулким, перекликающимся отголосками эха залам и тесным узким переходам, набитым хламом, что выкидывают из зал, делая вид, будто во дворце полно места.

— Да неужто? — иронично подначил Готье.

— Ни за что не поверю, что вы в этом не замешаны! Нет, ни о чем не спрашиваю, — добавил он сокрушенно. — Наверняка скоро все выяснится. И возможно, я не хочу знать этого раньше… но черт возьми, ни черта не разобрать, что творится! Позапирались все по углам и шушукаются! Хоть бы уж прирезали кого, может, легче бы стало.

— Погоди-погоди, — обманчиво добродушно пообещал Готье. — Кого-нибудь да прирежут. Скоренько. Еще не обрадуешься.

— А в чем штука? — быстро спросил Пуаре, цепко уловив будто бы обозначившееся желание Готье сказать нечто большее, как будто он проговорился, позволив себе намекнуть, что ему что-то известно.

— Думаю, что штука у королевы, — сдержанно ответил я, с самым благочинным видом, на какой был способен, так что заподозрить, что я имею в виду нечто неблаговидное, было решительно невозможно.

— Неважно, — проворчал Готье. В конце концов, он не имел ни малейшего намерения проговариваться. Многозначительные намеки звучали в последнее время на каждом углу. Сейчас все такие проницательные и глубокомысленные. Тем паче на словах.

Запущенный коридор, в котором мы оказались, что-то мне настойчиво напоминал. Кругом — ни души. Мы перемещались в пыльном и гулком пространстве как последние выжившие муравьи в вымершем муравейнике — в одном из тех катаклизмов, после которых в море находят целые суда без всяких признаков команды и пассажиров на борту.

— Припоминаю, — проговорил я, оглядываясь. — Однажды я припрятал тут парочку бездыханных тел. Любопытно, их нашли?

Готье покосился на меня с неодобрением. Пуаре и бровью не повел. Первое ничуть не значило, что мне поверили, а второе — что не поверили.

Лувр — один из известнейших «домов с привидениями». Завернув за угол, всегда рискуешь оказаться где-нибудь в Бермудском треугольнике. А какие твари могут ночью и средь бела дня вылезать из темных углов, и вовсе представить трудно. Если бы я однажды всерьез не перебрал, то мог бы поклясться, что видел блуждающий от стены к стене в полумраке черный мохнатый шар с человеческой рукой, держащей горящую свечку.

Но в кое-каких случаях я уверен точно. Как в том, что однажды в укромной пустующей комнате, куда забрел сугубо по личным делам, выискивая уголок для одной серьезной беседы, наткнулся на двух-трехдневный труп, восседающий в старом кресле у стены. Мертвые глаза поблескивали из щелок в почернелых веках как старый мрамор, губы распухли и напоминали откормленных синих червей, а в шее распахивался еще один неприглядный рот. Но когда я зашел снова примерно через час, его уже не было, остался только запах, да и тот невнятный — этакие запахи случаются в самых обычных местах. Разве что и эти места не так просты как кажутся и неподалеку от них время от времени испускают дух хотя бы крысы.

Мы остановились у неприметной двери, обитой так же как стена и почти сливающейся с ней. Пуаре толкнул слегка рассохшуюся створку.

— Так-так, — я едва удержался, чтобы не присвистнуть. Выходит, та самая комната. Я пристально глянул Теодору в спину. Будь покоен, друг мой, о том, как меняются времена и люди, мне известно. И если здесь происходит что-то не то и пойдет не так, как мне понравится, кому-то не останется времени насладиться произведенным впечатлением. Не останется времени даже на лишний вдох. Кое-какая власть над временем у нас все еще есть. Не все безраздельно принадлежит ему одному. Хотя бы и потому, что что-то неизвестное получило власть над нами, пусть мы еще и не понимаем, что оно такое. Зато мы знаем, как распорядиться малым временем, чтобы причинить множество разрушений и оставить множество жертв.

Украшенная черепами Кали, танцующая на мертвецах — мое темное подсознание только и ждало, чтобы вырваться на свободу, чтобы сплясать. В некотором смысле, это забавно — иметь возможность оценивать себя со стороны — насколько близко уже подходил когда-то к безумию, насколько подходишь сейчас. Есть в этом что-то умиротворяющее — безумие не только внутри тебя и не только снаружи.

В комнате было темно, тихо и пусто. Что ж, танцы откладываются. Хорошо. Ночь и так уже близко.

И чем ближе она была, при мысли о ней, я чувствовал странное раздвоение. К тому, что произойдет, я наполовину не испытывал никакого отвращения. Его ощущали, похоже, все кроме меня. Впрочем, не совсем «кроме». Да, я тоже его ощущал, но только — наполовину. А наполовину… идея казалась мне почти привлекательной и бодрящей. Все же, многие получили бы по заслугам. Конечно, как всегда, пострадает множество невинных. Но они и так всегда попадают под колесо, при каждом его обороте, а мир все продолжает вертеться, и только, когда рушатся все законы, бывает возможно дотянуться и до крупной дичи, до той, которая действительно всего этого заслуживает. Весь вопрос в цене.

А еще вопрос в том — что же именно важно. И ответ — то, что сиюминутное уже перестало быть важным. И лишние жертвы не нужны. И неважны сиюминутные счеты — важны только те, что затрагивают нечто большее.

То же, что я не чувствую отвращения… возможно лишь то, что я не верю в то, что это непременно произойдет. То, что это уже отодвинуто на второй план. И чрезмерная честность с самим собой. Все мы всегда ощущаем сразу множество противоречивых чувств и стремлений, которые тянут нас в разные стороны, порождая, в итоге, всего лишь обыденную стабильность. В чем-то ложную — жизнь далека от статики, все живет, движется, развивается, расширяется, как вселенная, подталкиваемая множеством самых различных сил, разрывающих целое изнутри.

У моих друзей, должно быть, проблемы не меньше. Если рассматривать с той точки зрения, что нам теперь доступна и несколько парадоксально естественна, они такие же профессиональные убийцы как я. Если убрать весь лоск и мишуру. Звучит, наверное, даже скучно. Можно подумать, весь наш мир не таков. Эта ночь только доказала бы, что именно таков. И еще докажет. Но вот в чем ирония — мы можем посмотреть на себя самих со стороны. Потому что мы уже были кем-то другим. Заслуженная шутка со стороны неведомых сил? Заслуженная расплата за грехи?

Я вернулся мыслями в обшарпанную темную комнату, в которой мы находились. Мало ли, от кого тут еще придется избавиться.

— Скажи-ка мне, Теодор, — проникновенно говорил Готье в потемках, сквозь короткие повизгивания кресала. — Почему мы плутаем вокруг да около такими странными маневрами?

— Нас должно видеть как можно меньше народа, — ответствовал Теодор. — Это приказ.

— Королевы? — полюбопытствовал я.

— Полагаю, да. — Он не стал уточнять, должно быть, в отместку за то, что и мы не расщедрились на ответы.

— А король? — как бы невзначай спросил Готье.

— Не уверен, что мне стоит это знать, — рассеянно ответил Пуаре, подобрав со старого кресла, того самого, в котором я некогда видел мертвеца, только что зажженную свечу, и энергичным толчком в стену открывая потайную дверцу, из-за которой потянуло гнилью и сыростью как из склепа.

— Надеюсь, привидений не боитесь? — хитро осведомился Пуаре, и первым нырнул в потайной ход. Мы последовали за ним в узкий тоннель. Теодор беспокойно топтался впереди, и Готье, понимающе кивнув, закрыл за нами дверцу, потянув за кольцо, вделанное в нее с этой стороны. Дверь закрылась с явственным щелчком. Итак, мы оказались в нутре каменного зверя. Нутро было обширным и разветвленным, круглые дыры вели в разные стороны. Пламя свечи колебалось в холодном сыром воздухе, а желтые блики плясали вокруг, отражаясь в потеющих вечной влагой низких сводах.

— Лепота… — сказал Готье.

— Чувствую себя крысой, — проворчал Пуаре, сворачивая влево. — Осторожнее, глядите под ноги. Тут в полу есть дырки.

Совет был хорош. По дороге мы обошли несколько черных провалов, как будто кто-то что-то здесь эксгумировал, по крайней мере, трудно придумать, почему еще могилы не засыпали и не накрыли надгробиями.

Наконец мы остановились в одном из тупиков. В стене было выбито углубление — ниша с полочкой, на которой лежал маленький серебряный молоточек, забытый здесь каким-то крошкой гномом. Теодор постучал молоточком в дальнюю стенку углубления, держа его двумя пальцами — не слишком-то ему было удобно обращаться с такой мелочью.

Он положил молоточек на место, и мы стали ждать. Ждали мы недолго. Вскоре часть стены медленно и почти бесшумно подалась нам навстречу, открывая проем в помещение, освещенное свечами. Мы вошли в небольшую комнату, убранную в богатых, но сдержанных тонах. Дверь закрылась за нами, став с этой стороны туалетным столиком с зеркалом в простой черной раме. Свет, проникавший сквозь толстые переплеты маленьких окон, был тусклым. Горящие в канделябре свечи бросали на все теплые янтарные блики.

Они были здесь: королева-мать, принц Генрих, он же герцог Анжуйский, командир дворцовой стражи Нансе, наш старый друг Фонтаж, нередко выполнявший поручения Таванна и, разумеется, граф Шарди. Оттого, что он был жив-здоров, мне как-то сразу полегчало. Таванн отсутствовал, и по тому, как Теодор принялся потерянно оглядываться, можно было заключить, что в последний раз он видел его в этой комнате. Но присутствовал тут еще и Медина, и пожалуй, из всех присутствующих он выглядел самым бледным и взволнованным, перещеголяв в этом даже смертельно серьезного, сосредоточенного Фонтажа, который невероятно светлым цветом кожи наделен от природы. Наверняка он задумывался, насколько далеко заходят его полномочия как посла, и признаться, я сам об этом задумался. Не был ли он тут лишним?

Фонтаж отошел от стены, должно быть, именно он открыл нам скрытую дверцу.

— В городе еще спокойно? — деловито спросил обернувшийся и окинувший нас пристальным взглядом принц.

— Совершеннейшим образом, — невозмутимо ответил Готье. — И все хранители исчезли с улиц, как и их зеленые ветки.

— Прекрасно, — кивнул герцог. Можно было подумать, что он понимает, что творится. У мадам тоже был чрезвычайно умудренный вид.

— Господа, возможно, для вас это новость, — ровно проговорила королева-мать, — но вы только что говорили с регентом Франции. Мой старший сын внезапно занемог сегодня днем. Весьма тяжело и прискорбно. Хотя об этом пока никому не известно.

Краем глаза я увидел, как Пуаре потрясенно открыл рот.

«Господи Боже!..» — было написано у него на лице. Можно было подумать, он услышал не «внезапно занемог», а «скоропостижно скончался». В конце концов, мне показалось, что я тоже услышал что-то подобное. Но мне удалось сдержать свои чувства. Разве что… «Теперь ее и впрямь не назовешь настоящей королевой», — подумал я и пристально оглядел лица присутствующих. За исключением растерянного Мендосы, все они были непроницаемы. «А кто же теперь поедет в Польшу?..» — промелькнул у меня в голове еще один праздный вопрос.

В передней звякнул колокольчик.

— Прошу вас, Нансе, — промолвила королева.

Нансе удалился, послышались знакомые голоса. Затем в дверях возник король. За ним со странным видом, крадучись, следовал Таванн, будто отрезал Карлу путь к отступлению. Медина нервно коснулся лба, будто смахивая выступивший пот. Для дипломата он был нынче что-то уж очень нервозен.

Все встали. Атмосфера накалилась и зазвенела как тысяча сигнальных нитей, будто вот-вот произойдет убийство. Но ведь тут были и мать и брат предполагаемой жертвы. И вообще, должен заметить, цареубийство чрезвычайно вредное для здоровья хобби. Но чертовски бодрящее!..

Король резко остановился на пороге. Он явно не ожидал, что здесь будет столько народу. На лице Таванна, напротив, возникло что-то похожее на улыбку — в самом краешке искривившихся губ. В глазах мелькнуло удовлетворение и пропало. Стало быть, он знал, когда мы здесь появимся. Каждый шаг был просчитан.

На лице короля неожиданно тоже возникла хитрая полуулыбка. У меня вдруг зачесался язык, но я удержал его за зубами. Единственное, что я вдруг почувствовал, это что на самом деле в комнате нас только трое. А все эти так называемые союзники на самом деле понятия не имеют, на чьей они стороне. Это было не откровение, всего лишь острое ощущение, как чувство опасной игры, плотное, которое можно резать ножом.

— Так что же, вы решились, матушка? — с усмешкой промолвил король. Его глаза, казалось, с удовлетворением отметили присутствовавшего здесь бледного Медину. Присутствие Таванна он ощущал как надежную стену за спиной. На которую можно опереться, а не на ту, что отрезает путь.

— Да, сын мой, — ласково отозвалась королева. — Признаю, что вы были совершенно правы. Мир — это дар божий.

На лице короля мелькнуло изумление, его глаза еще раз быстро обшарили комнату, останавливаясь на каждом из присутствующих кроме Таванна и Нансе, стоявших сзади, но король не счел еще нужным оглядываться.

— Что это значит?

— Что войны не будет, — хладнокровно произнесла его мать. — Ни с католиками во Фландрии (Медина при этих словах задышал ровнее), ни с протестантами во Франции.

Лицо короля потемнело от гнева.

— Какого дьявола?!..

— Не правда ли, чудесен мир, сотворенный Господом? — все так же спокойно осведомилась королева Екатерина.

— Что? — король вытаращил глаза. — Да какого черта?!..

Он был готов слышать эти слова из любых уст, и они прозвучали бы для него как желанный пароль. Но не из уст собственной матери, да еще заявившей только что, что войны не будет.

— Сын мой, — торжественно произнесла королева-мать. — Вы только что спасли свою душу, жизнь и корону. Вы все еще истинный король Франции…

* * *

— Не может быть! — воскликнул я. — Именно так она и сказала?.. И он сказал именно это?! Так значит, он в полном порядке?

— Совершенно верно, — кивнул Рауль невозмутимо. — Пока что.

— Отлично! И что же дальше?..

— Король был так ошарашен и выбит из колеи ее словами, и тем, как затем все его снова почтительно поприветствовали, что сел и принялся с тревогой и вниманием выслушивать ее доводы, перемежающиеся внушениями и предостережениями от черной магии. Она назвала пару имен, которые ничего не сказали нам, но должно быть, сказали ему, бросила несколько странных намеков, сослалась на некие обстоятельства, и он действительно ее слушал.

— И к этому-то ты вел, намекая все время о каком-то цареубийстве?.. Ну, знаешь!

— Извини, — откликнулся Рауль с легким ехидством, — у нас все было не так остросюжетно, как ваши уличные кавалерийские бои. Исключительно психологическое напряжение. Поначалу, по крайней мере.

— Но что же там происходило на самом деле?

— Приятель, для меня самого это тайна, покрытая семью мрачными печатями. Ты прекрасно понял, что все это — только верхушка айсберга. Но иногда хватает и воздействия на верхушку, чтобы перевернуть всю махину. Главное, правильное воздействие в нужной точке.

— Спасибо, очень вразумительно, — заметила Диана. — Если только ты не издеваешься.

— В мыслях не было, — как-то двусмысленно проронил Рауль. — Не знаю даже, рад я, что дело обошлось без дворцового переворота, или раздосадован. Герцог Анжуйский, похоже, не очень горюет. Все же его мать достаточно ясно дала понять, что на старшего ее сына можно рассчитывать лишь с оглядкой — с оглядкой на нее и на ее второго сына, который, если что, сразу же подхватит выпущенные бразды. Но это знание не для всех. Теперь, внешне, продолжает править король, но на самом деле, править будет операционный штаб, в составе герцога, королевы-матери, маршала Таванна, и вашего… то есть, твоего отца, — поправился Рауль, снова подметив своей оговоркой, что прекрасно помнит наше далекое будущее.

— Потрясающе, — пробормотал я, покачав головой, глядя в потолок. — Ну хорошо, не то, чтобы совсем непонятно, зачем и как его туда занесло, но только этого не хватало!..

— А Нансе? — уточнила Диана. — Он ведь тоже был там.

— Он всего лишь верный цепной пес, — сказал Рауль. — Но ясное дело, подтверждение, на чьей пока стороне гвардия — это дорогого стоило. В конце концов, мы с Готье тоже там присутствовали не более чем для моральной поддержки. И Медина — тоже ведь ясно, что он всего лишь свидетель. И он должен знать, с кем тут по настоящему нужно иметь дело.

— Эх… — сказал я.

— Разумеется, — кивнул Рауль.

— Но дело ведь этим не кончилось — что было дальше?

Рауль пожал плечами.

— А дальше Таванн взял на себя небольшую военную реформу в Лувре, с помощью Нансе и проверенных людей, в числе которых были мы с Готье, а также Пуаре с Фонтажем, которые совершенно честно почти ничего не понимали — только в общих чертах. Произошло несколько довольно кровавых эксцессов, пока мы выясняли, сколько хранителей находилось в составе дворцовой стражи. А пока мы их выявляли, особенности их поведения производили на нормальных пока еще людей столь неизгладимое впечатление, что никого не приходилось всерьез убеждать и уговаривать, все были достаточно напуганы и готовы действовать безо всяких подсказок. А техника была проста как мир, и вызвала сумасшедший охотничий азарт, захвативший участников целиком. Ведь было теперь так понятно, где свои, где чужие. Да еще настолько чужие! А потом чужаки стали пытаться проникнуть целыми отрядами. Но небольшими, менее ста человек каждый, и отрядов было не более четырех. Но их ведь уже ждали, все были подготовлены и взбудоражены. Теперь можно считать, что ночь все-таки удалась. Париж все равно завален мертвецами, и особенно Лувр. Пусть на этот раз это была совершенно честная самозащита.

— Славное Варфоломеевское утро, — протянул я. — Кругом «натюрморты»… Так что Клинор?

Рауль прищурился.

— Понятия не имею. Хотя есть основания полагать, что в Лувре он был и приглядывал за тем, что творилось, но улизнул незамеченным. Он понял, что не просто все пошло не так — мы здесь, и пришли вершить возмездие. А в каком плачевном состоянии наша память и насколько минимальны наши возможности, не знал. И не рискнул столкнуться в открытую. Предпочел отступить. Окажись он на виду… он знает, что мы бы ни перед чем не остановились.

Я кивнул.

— А потом?

— А потом мы навестили и разворошили его особняк… Но веришь ли? Кто-то постарался раньше нас. В доме почти ничего не было кроме стен. Видно, он послал целую армию все убрать до того, как мы туда вломимся.

— И вы не застали там никого и ничего?

— Никого. И ничего предосудительного кроме обычной мебели. По крайней мере, то, что можно было бы отыскать быстро, не простукивая все стены. А поутру дом и вовсе сгорел.

— Сгорел? — Я не был уверен, что понял правильно. Подожгли ли его «мы» или кто-то из хранителей по приказу самого Клинора.

— Да. Можно, конечно, списать на неумелое мародерство наших сторонников, но думаю, на самом деле Линн решил таким образом замести оставшиеся следы. Кстати, помнишь, как выглядел его дом?

— Достаточно обычно. Если не считать выпуклых стекол в переплетах — потрясающе смотрелось под лучами солнца.

— Верно. Но я имею в виду — внутри. Первый этаж с круговой анфиладой. Семь зал, убранных каждая в свой цвет радуги — расположенных как лепестки цветка, и еще одна, восьмая, в центре. Что-нибудь напоминает?

— Мм… Не совсем точно… «Маска Красной Смерти»? Дворец Просперо? — удивленно переспросила Диана.

— Именно. Хоть зал немного больше чем в той сказке — и в точности по семи цветам, обозначенным сэром Исааком Ньютоном.

— Кроме восьмой. Она черная? С эбеновыми часами? — поинтересовался я.

— Нет. Абсолютно белая. С люстрами, украшенными хрустальными подвесками.

— О…

— Но все равно ясно, откуда он взял мотив, правда?

— Да, в стиле ему не откажешь…

— Значит, все затягивается, — вслух высказала мою мысль Диана.

— Что ж, не все сразу. По крайней мере… Приятно, если не быть, то хотя бы чувствовать себя живым. И его грандиозное наступление мы все-таки сорвали, явно напугав его до колик. Уже неплохо.

В коридоре опять послышалась какая-то возня. Дверь распахнулась, и в комнату дружно ввалились Готье и Мишель, таща огромную корзину с цветами — пунцовыми розами и гвоздиками вперемешку с веточками лавра, перевитыми разноцветными лентами. Судя по тому, как Рауль вскочил со стула и остекленевшим взглядом уставился на композицию, он был еще не в курсе, что это за безобразие. Воздух в комнате стал резко сгущаться — кто-то для верности обильно полил цветы духами.

— Что это? — выдавили мы с Дианой в один голос.

— Угадайте с одного раза! — весело предложил Готье, которого в самом отдаленном будущем, которое мы могли припомнить, звали Олафом. — Горячий привет от Королевы Мая!

— Какой еще май? — возмутилась Диана, с ужасом созерцая чудовище современной флористики и выразительней некуда наморщив нос. — Август на дворе!

— А боярышник-то цветет… — зловеще заметил Готье.

— Герцогиня де Ла Гранж, — вздохнул я обреченно и невольно закашлялся.

— Она! — обрадовался Готье. — Говорил же — угадаешь с одного раза. Помнишь, как она ненавидела беднягу?

— А я здесь при чем? Я еще не умер, чтобы меня заваливать цветами.

— Помереть — дело нехитрое, — он небрежно пожал плечами, копаясь в корзинке с видом бывалого криминалиста. — Там есть еще кое-что кроме пышной ботаники. Во-первых, письмо… хотя, судя по толщине, скорее целый роман, во-вторых, вот эта коробочка — сейчас проверим, не бомба ли там…

Но сперва Готье снова сунул нос в розы и подозрительно принюхался.

— По крайней мере, никакого лампадного масла, — заметил он придушенно, протирая слезящиеся глаза.

— И на том спасибо…

— А нельзя было все это проверить в стороне от скопления народа? — сквозь зубы поинтересовался Рауль. — Не смешно. Теперь там и правда может быть бомба или даже что-нибудь похуже…

— Не дрейфь, на самом деле я уже все проверил, мин нет, — усмехнулся Готье и чихнул, затем извлек из цветочного стожка продолговатый футляр, обтянутый алым бархатом, и смахнул с него прилипший листик. — Поглядим теперь вместе?

— Давай уж…

Готье открыл фигурный, но не потайной, золотой замочек и поднял крышку.

— Та-дам! По-моему, вполне прелестно!.. — он бережно, как ценную бабочку, извлек из футляра изящный стилет в парчовых ножнах.

— Черт… — пробормотал я мрачно. — Она в курсе, что я убил его кинжалом?

— А какая разница? — удивился Готье, извлекая стилет из ножен и поворачивая его к свету. Отличная крепкая, чистая сталь. Действительно, просто хорошая вещь. Готье тихо хмыкнул, и сунул мне вещицу ближе мне под нос. — Посмотри на щиток.

На щитке под простой и изящной витой рукоятью был выгравирован герб — шесть безантов или шаров-пилюль, расположенных как кончики шестилучевой звезды. На верхнем — совсем мелкими штрихами, скорее угадывались, чем были видны, изображения лилий.

— Герб Медичи?

— Вот и я так подумал. К чему бы это?

Я едва удержался, чтобы не пожать плечами. Очень хотелось, но сейчас было бы неразумно.

— Она как-то рассказывала о своей бабушке, у которой был роман с Лоренцо Великолепным.

— Ах вот как… — загадочно проговорил Готье. — Стало быть, семейная реликвия. Ну, ты точно здорово ее обрадовал!

— Спасибо, — сказал я сдержанно.

— А письмо читать не будешь?

— Не сейчас.

— Ты, кажется, чем-то расстроен?

— Да нет, просто… — Может, мне следовало прыгать от радости и торжествующе потрясать головой врага? — Он был все-таки одним из нас.

Готье пожал плечами. Его серые глаза стали холодными и жесткими как северные фьорды.

— По-моему, вернее было бы сказать «одним из них».

— Смотря из кого это — «из них».

— Готье, — негромко и предупреждающе вмешалась Диана. — Думаю, он устал, пойдемте, я вам сама все объясню.

— Конечно, — кивнул Готье, положив стилет снова в футляр, а футляр рядом со мной.

— Не забудьте эту грядку, — напомнил я. — Лавры можете отправить на кухню. Диана, а с цветами, я думаю, вы разберетесь, с Изабеллой и с Жанной.

— Разумеется, — сказала Диана, — будем надеяться, что духи скоро выветрятся, в любом случае, если разделить на три охапки, концентрация будет не такой чудовищной.

И чудо современной флористики наконец покинуло мою комнату, вместе со всем обществом. Запах духов, к сожалению, остался, хотя Мишель предусмотрительно приоткрыл окно. Поразмыслив, я решил, что это было все-таки издевательство — я же никуда не могу отсюда уйти. По крайней мере, в ближайшее время, пока тут и висит этот, с позволения сказать, аромат. Вот и еще один повод призадуматься о том, как бы поскорее снова оказаться на ногах.

Даже если предполагалось, что я устал, это еще не означало, что меня можно не кормить.

Вскоре вернулся Мишель с блюдом, наполненным аппетитными кусочками мяса, запеченного в сыре со специями и яблочными ломтиками, и постарался впихнуть в меня как можно больше. Получилось у него совсем неплохо, и вот теперь меня действительно стало клонить в сон, несмотря на беспокойство. Но тут же выяснилось, что меня ждал еще один непредвиденный визит. И пожаловал ко мне ни много, ни мало, священник. Которого, к тому же, можно было смело назвать другом семьи. Отец Франциск из прихода Сен-Дени — славный плотный пожилой человек, похожий на гигантскую престарелую белку с забавными круглыми темными глазами и белесыми редкими волосами, давно не нуждавшимися в искусственной тонзуре. И сейчас его очень интересовало, отчего же, находясь уже больше недели в Париже, я еще ни разу не наведался к нему на исповедь. Нельзя сказать, чтобы когда-нибудь прежде я навещал его аккуратно, но похоже, отец Франциск беспокоился просто по-дружески. Когда-то мы имели с ним несколько весьма увлекательных долгих теософских бесед. Но на исповедь я был сегодня категорически не настроен. По счастью, отца Франциска быстро удалось убедить, что дело это несрочное, да и последние события интересовали его, как и меня, куда больше чем рутинные дела.

— Должен признать, — сокрушенно проговорил отец Франциск, немного картинно понурившись над стаканчиком с вином и тарелочкой с кусочками сладкого пирога, что то, что приходит мне на ум в последнее время, слишком сумбурно и вызывает смятение у меня самого. А пастырю это никак не пристало.

— Что же вызывает в вас такое смятение, отец мой? — вежливо полюбопытствовал я.

— Не правда ли, чудесен мир, сотворенный Господом?.. — поинтересовался отец Франциск, и я невольно глянул на дверь и мельком подумал о бархатном футляре со стилетом, припрятанном под углом подушки. Священник хитро поглядывал на меня искоса.

— Отрицать подобное, конечно же, глупо… — ответил я осторожно.

— Хвала Господу! — подхватил священник, энергично кивнув и закусив кивок кусочком пирога. — Вы не поверите, сын мой, сколько прихожан начинали подобными странными словами свою исповедь. И это вместо того, чтобы сказать прямо: «отпустите мне грехи мои, ибо я грешен!»

— Прошу прощенья, но как же тайна исповеди? — напомнил я.

Священник развел руками.

— Но что поделать, раз они затем не исповедовались и не каялись в грехах?

— Что же они делали, в таком случае?

— Проповедовали! Пытались проповедовать, по меньшей мере. А поскольку, как говорится, никто не ставит свечу под спудом… я не нахожу необходимым оставлять это в такой уж строгой тайне. Хвала Господу, они еще не были слишком назойливы! (Хотя слышал я от братьев и иное). Я принимал первых из них за чудаковатых нечестивцев, съехавшихся сюда в дни мира. Но когда стали приходить давно знакомые люди из моего же прихода, это сильно меня… обеспокоило.

— Я вас искренне и всецело понимаю.

— О, нисколько не сомневаюсь, что понимаете!.. — отец Франциск, волнуясь, отхлебнул вина. — Но все же, поначалу это казалось так безобидно!

Я поощряюще вздохнул.

Отец Франциск прожевал кусочек и проглотил.

— Насколько верно то, что я в сердце своем одобряю происходящее? — проговорил он вдруг тихо. — Не страх ли это перед неведомым? Не крик ли с иными: «распни его»? Не потакание ли львам на римской арене? Не правда ли, второе пришествие должно стать страшнее первого, и принести с собою Страшный суд?

Он, как будто, спрашивал всерьез.

— Все же, крайне сомнительно, что оно суждено нам в скором времени… — попытался я его утешить.

Отец Франциск неуверенно поводил пальцем по столу, расталкивая случайно оброненные крошки.

— Откуда вы знаете, сын мой?

— Его ждут уже слишком долго.

Не поднимая головы, священник, как будто, хитро улыбнулся в складочки своих щек.

— А что вселяет в вас такую веру? Не прорицатели ли и толкователи сновидений?

— Нет, — сказал я холодно. Подобный намек на Жанну меня взбесил.

— Мне вовсе не угодно испытывать… ваше терпение, — снова вздохнул священник, — уверяю вас, сын мой. Но поистине странные вещи творятся в мире. И я не раз слышал от этих людей ваше имя!

— Мое имя?

— Несомненно, ваше! И подумайте только, от чего меня предостерегали!..

— От чего же?

— От того, что вы не человек, сын мой.

— А кто же тогда? — поинтересовался я. — Единорог?

— Немного хуже, — признался отец Франциск не без смущения. Он прекрасно понимал, что мелет чепуху, но конечно, тревожился, в чем, собственно, и честно признавался.

— Если только немного, то это, кажется, не так уж страшно, — попробовал я свести все к шутке.

Отец Франциск горестно вздохнул, сложил вместе пухлые ладони, а потом поскреб в затылке.

— На самом деле, гораздо хуже. Эти люди ни много, ни мало, назвали вас князем тьмы, который явился на землю и ходит повсюду аки лев рыкающий… — он замолчал и перевел на меня пристальный взгляд своих проницательных водянистых глазок.

— В самом деле? — переспросил я, менее риторически, чем собирался.

— А в иной раз, один человек назвал вас, прости господи, сразу Люцифером.

Как Дизак вчера ночью. А я-то думал, что он импровизировал.

— Вы уверены, что не хотите исповедаться? — с фальшивой благожелательностью поинтересовался отец Франциск. И глядя мне в глаза, вдруг переменился в лице, побледнел и задергался.

— Абсолютно уверен, — сказал я, подумав, что мне совершенно неинтересно, что он там увидел в моих глазах. Мне всего лишь захотелось, чтобы он убрался прочь со своими глупостями. И вдруг понял, что бархатный футляр давно уже не под углом подушки, а у меня под рукой, и я даже успел отомкнуть замочек. Задергался священник не потому, что что-то увидел, а потому, что вопросительно нагнувшись вперед, вытащил из-под края сутаны пистолет и какая-то часть его личности еще пыталась осознать этот поступок. Крупные капли пота на его лбу выступили не оттого, что в комнате было жарко. Он поднял пистолет дрожащей рукой, но едва дуло поднялось на уровень моего сердца, дрожь прекратилась. Глаза омертвели. Скорее всего, отдачей пистолет отбросит вверх, и пуля попадет мне в голову. А может, он попадет и туда, куда целится — после адской смирны рука становится не в пример тверже…

«Какого черта?.. — подумал я. — Я же все равно не хочу его убивать».

И пока он взводил курок, не открывая футляр, швырнул его в ствол пистолета.

Любого легкого толчка в этот момент должно быть достаточно. Грохнул выстрел, перекошенное лицо священника заволокло дымом.

Послышались испуганные вскрики и топот за дверью. Она с треском распахнулась прежде, чем осатаневший отец Франциск кинулся меня душить. Готье и Мишель набросились на него сзади, схватив за руки, а подбежавший Рауль, подобрав валяющийся на полу пистолет, с размаху опустил его тяжелую рукоять священнику на макушку. Тут же столкнулись в дверях и подоспевшие Диана и Изабелла. Отец Франциск почти не заметил удара, и Рауль, плотно сжав губы, ударил еще несколько раз, прежде чем тот соизволил потерять сознание.

— Не скучно у тебя тут… — прохрипел Готье, опуская на пол грузное тело.

Рауль потрогал сонную артерию жертвы и, чертыхнувшись, с досадой вцепился себе в волосы, отшвырнув пистолет.

— Черт побери!..

Готье тут же понял, в чем дело, быстро отстранил Мишеля, выхватившего было бесполезный флакончик с нюхательной солью и, положив священника на пол ровнее, стал помогать Раулю предпринимать реанимационные меры. Хотя не думаю, что оба отлично себе представляли, что делать, если тот вдруг опомнится. Меня это тоже не слишком занимало и я пытался, как и Мишель, давать советы, но как бы то ни было, через несколько минут, Рауль сдался и сел на пол, переводя дух.

— Мертв!..

Кто бы мог подумать… В его-то возрасте и столько ударов по голове… Нет, что-то не так. После адской смирны отец Франциск должен был стать не только практически бесчувственным, но и более жизнеспособным.

— Сердце не выдержало, — сказал я. И Рауль и Готье уставились на меня так, будто у меня самого с головой было плохо. Рауль подобрал с пола и недоуменно поднял повыше злосчастный пистолет. Я нервно махнул здоровой рукой. В сон меня не клонило уже давным-давно. — Это было еще до вас. Что-то случилось. Его начало трясти, когда он только схватился за оружие. Какой-то внутренний конфликт.

— Какой еще конфликт? — буркнул Рауль. — Если ему было приказано тебя убить, у него бы уже не было никакого конфликта!

— А вы заподозрили, что с ним было что-то не так? Видимо, нет, раз пустили его сюда.

— Верно, — сказал Готье. со вздохом выпустив коченеющую руку. — Он был таким же как обычно.

— И на пароль не отозвался, так? — и сколько их еще может быть, не отзывающихся. И особенно, среди друзей, на которых теперь начнется настоящая охота…

— Никакой реакции.

— Он не похож на других хранителей. Индивидуальная тонкая программа, в которой могло быть какое-то внутреннее противоречие…

— Я знаю, какое противоречие! — Рауль, поморщился и ударил себя по лбу. — Он просто тебя не убил! И раз он не мог этого сделать — это ввело его в неразрешимый конфликт и убило. Вот, что случилось!

Все потрясенно замолчали, глядя на безжизненное тело добродушного священника. Мишель вдруг громко шмыгнул носом и по столбику кровати ополз на пол.

— Господи боже… — с ужасом прошептал он. — Он же был, был…

— Он был очень хорошим человеком, — глухо подтвердил Готье.

— Что же нам теперь делать?..

— Убрать тело… Наверное, доставить к нему домой. И никому лучше не знать, что произошло на самом деле. Как никому не стоит знать, во что его превратили…

Мишель сильно вздрогнул.

— Отец Франциск! Священник! Мы убили священника?..

Рауль мрачно и зловеще покачал головой.

— Если тебе так нравится считать, то все равно, не «мы», а я! — заявил он. — А теперь, давайте займемся делом.

Отца Франциска подхватили под мышки и поволокли прочь. Диана и Изабелла молча расступились, пропустив похоронную процессию, и вошли в комнату.

— Безумие! — пробормотала Диана, растерянно оглядываясь — на столе все еще стояли остатки недоеденного гостем сладкого пирога, на полу валялись опрокинутые стулья и распахнутый бархатный футляр с выпавшим стилетом.

Изабелла покачала головой, посмотрела на дыру в спинке кровати и, подойдя, смахнула с моей подушки выбитые щепки.

— Похоже, Линн все еще здорово заблуждается на мой счет, — заметил я.

Надо же было хоть как-то скрыть свое потрясение.

IV. Вечерний звон

Омерзительный липкий обморок едва ли походил на сон. Да и как можно было уснуть после того, что произошло? Что на самом деле сделали с бедным священником? Вынесли его отсюда отнюдь не завернув в ковер. Да и было бы странно, если бы он так и не вышел из дома. Объявили, что у него случился удар? Тем более что это правда?

Похоже, я действительно просто отключился через какое-то время, проведенное в относительном покое. «Наверное, тебе нельзя засыпать», — заметила «утром» Диана. Может быть, она права. В черепной коробке стояла, угрожающе побулькивая, тягучая трясина. Тонуть в ней, едва все поняв и вспомнив, было просто преступлением против человечества.

За окнами уже стемнело, но еще можно было обойтись без свечей. Я аккуратно сдвинул в сторону одеяло, напомнив себе тайно просыпающуюся в гробнице царскую мумию, и потихоньку сел. Прислушался к ощущениям. Кажется, все не так уж плохо. Подумаешь, голова кружится… И пока я так прислушивался, кто-то подобрался сзади с закутанной в войлок кувалдой и стукнул меня по голове. Мозги ухнули куда-то под пол, вместе с желудком и, отдуваясь, я опять пристроился поближе к подушкам и даже вернул на место одеяло — внезапно неприятно затрясло от внутреннего озноба.

«Ну уж нет… — подумал я все же через некоторое время. — С похмельем бывало и похуже…» Вру, конечно… Неважно… И не только с похмельем — ох, сколько я всего мог теперь припомнить по разным случаям своей и не своей жизни… душа бы радовалась — если б было, чему тут радоваться. И выждав немного, подкараулил момент, когда легкие перестали пытаться объявить войну до последней капли крови пульсу и взбесившейся центрифуге в мозжечке, и повторил попытку. Не то, чтобы все было радужно и гладко, но что-то получилось… Главное — осторожность. Система, последовательность, хладнокровие… и желательно не терять в ближайшем окружении предметы, на которые можно опереться — хорошо, что с правой рукой все было, в общем, в порядке.

Из собственной кровати я выбрался крадучись, как тать в нощи — не стоило будить чудовищ наполовину вгрызшихся в некоторые участки тела, или подстерегавших рядом с войлочной кувалдой.

Следующей проблемой было найти одежду — меньшая часть проблемы и влезть в нее — большая часть проблемы. Можно было, конечно, позвать Мишеля, но к черту — опять начнется кудахтанье, что мне следует лежать себе тихо как в деревянном ящике, а лишних сил с кем-то спорить у меня пока не было. И стоило еще проверить, были ли они на что-то другое, прежде чем кого-то в чем-то убеждать. Наконец я разыскал нечто подходящее, во что было бы нетрудно облачиться и что выглядело бы достаточно прилично. Осторожно провозившись не больше получаса, я оделся, умудрившись потревожить руку до сдавленного чертыхания всего полудюжину раз, и даже заботливо уложил ее в перевязь.

— Попалась, — пробормотал я злорадно, отправив ее в ловушку.

И переводя дух, мрачно уставился в пол. Вот тут он и умер. Совсем недавно. И кому после такого захочется оставаться в этой комнате?..

Я осторожно отцепился от кроватного столбика и пустился в свободное плавание к двери в кабинет. Что ж, качка была вполне терпимой. Вместе с дверью выпал в соседнюю комнату и совершил путешествие до письменного стола. Гениально! Получилось.

Можно было бы сделать здесь остановку. Но кто знает, не окажется ли она куда длиннее, чем хотелось бы? Я открыл маленький резной ящичек за позолоченным глобусом, в котором лежала крошечная шкатулка. Минуту я смотрел на нее, колеблясь, затем извлек из ящичка и забрал с собой. Выйдя из комнаты и закрыв за собой дверь, постоял немного в коридоре, прислушиваясь. Где-то раздавались приглушенные голоса. В целом, было тихо. Кто же теперь тут остался? Вдруг ощутив на этот счет беспокойство, я двинулся туда, откуда доносились голоса — это было недалеко. Похоже, в той маленькой гостиной, где мы частенько собирались на свои «военные» советы. И чем ближе я подбирался, не спеша и осторожно, но упорно, тем больше зрела уверенность, что я не ошибаюсь. Один из голосов принадлежал брату Жанны. Я тихонько вздохнул с облегчением. Они еще здесь. Если бы они нас покинули, сейчас это было бы слишком опасно. Пусть даже мы сами притягивали опасность.

— Это неразумно, — расслышал я усталый голос Рауля. — Вам все еще может грозить опасность. Будет лучше, если вы останетесь здесь.

Я еще немного взбодрился. По крайней мере, Рауль думал так же, как я.

— Но право же, я более не могу злоупотреблять вашим гостеприимством, — немного раздраженно ответил Бертран.

— Очень даже можете, Ранталь, — сказал я, появляясь в дверях. Получилось не очень чисто, пришлось кашлянуть, чтобы прочистить горло. — Простите… Не говоря уже о том, что мы чрезвычайно благодарны за то, что вам пришлось держать здесь вчера оборону.

Удивленно поднявший голову Ранталь скромно порозовел. Остальные, повернувшись, застыли с открытыми ртами. Да они, никак, призрак увидели? Лигоньяж рефлекторно подбросил свой любимый кожаный мячик, набитый конским волосом, и так же рефлекторно поймал. Судя по всему, и в частности, по его несколько отвисшей челюсти, это был жест крайней растерянности.

— Спокойно, господа, — заверил я. — Я только что подошел и не подслушивал под дверью.

Готье откашлялся.

— Э… что это ты?..

— Раскопался? — услужливо подсказал я. Готье отчаянно заглушил смех, снова закашлявшись.

Рауль вскочил, догадавшись, что я непринужденно придерживаюсь о косяк не потому, что надумал позировать воображаемому живописцу, но я уже перевел дух и, подмигнув ему, вошел в комнату самостоятельно. Рауль проводил меня скептически-бдительным взглядом, в любой момент готовый перехватить, как опрометчиво брошенный мяч на поле. Дам тут не было. Уже легче. В некотором смысле, можно было вести себя более непринужденно, чем в их присутствии и меньше задумываться, как выглядишь. А главное — некому слишком волноваться и не давать даже шагу сделать.

«Выпендрежник», — явственно читалось во взгляде Готье. Д’Авер воодушевленно вскочил, его разноцветные глаза смотрели, как обычно, будто в разные стороны.

А что, собственно говоря, все здесь делают? — подумал я, очень аккуратно садясь на свободный стул, чтобы не промахнуться мимо. Чтобы в такое время все сидели дома… Хотя, спору нет, всем иногда надо переводить дух, не только мне.

— Видите ли, — сказал Готье, снова повернувшись к Ранталю. — Вы ведь здесь не просто так. Мы очень надеемся, что вы продолжите некоторое время распоряжаться здесь как дома. Потому что мы не сможем быть здесь все время. Нам всем будет безопаснее некоторое время не разделяться. С вашим домом все в порядке, вы ведь уже знаете.

— Вы не сможете, но как же… — Бертран с сомнением посмотрел на меня. Собственно говоря, если и не смотреть на меня, Готье все равно преувеличивал. Диана или Изабелла могли чудесно распоряжаться здесь сами, реальная власть все равно принадлежала здесь им, как и бездна необходимых знаний. Разве что и им скоро придется переходить к самым, что ни на есть, активным действиям и некого будет оставить дома. — И все-таки, я ничего уже не понимаю… — проворчал Ранталь. — Какие-то страшные заговоры, какие-то никому не известные люди. Что происходит на самом деле?! Чем они опасны? Откуда они взялись? Как им удалось собрать такую силу, что все кругом так переполошились?

Неудивительный вопрос, и наверняка он волнует всех кругом. И чем дальше, будет волновать только больше. У Бертрана была еще сестра с необычными способностями, которой он мог верить. А что у других? У большинства других, впрочем, есть инерция и вера в авторитет вышестоящих.

Бертран чувствовал, что совсем рядом с ним есть люди, которым известно гораздо больше. И пытался прояснить как можно больше для себя самого. Вполне естественно.

Хорошо хоть, его и Лигоньяжа, как протестантов, похоже, совершенно не интересовала судьба сгинувшего в нашем доме священнослужителя. Д’Авер если и волновался, то помалкивал. А вот Жанна… Она наверняка все знает. Диана и Изабелла вряд ли могли что-то от нее утаить. И по дружбе, и потому, что такова уж она есть.

— И в конце концов, почему вы говорите о какой-то особой опасности, грозящей нам, — продолжал он, — если у нас нет ничего общего с этими людьми? Прежде, когда с ними был Дизак, конечно, это было опасно, но теперь…

— Прошу прощения, Бертран, но как вы думаете, почему Дизак преследовал вашу сестру?

— Э?.. — Бертран недоуменно и сердито покраснел. — Это же… Да бог мой… все же и так ясно!..

— Будь ваша сестра обычной прелестной юной особой, — Лигоньяж при этих словах приглушенно заворчал, будто мои слова прозвучали слишком близко к тому, чтобы быть оскорбительными, — возможно и было бы ясно. Но она необычна. Очень необычна.

Лигоньяж удовлетворенно тихо хрюкнул.

— Англоподобна… — пробормотал д’Авер, мечтательно положивший подбородок на кулаки и умильно глядевший в пространство.

— Она может предвидеть будущее.

— Ох, да прошу вас! — деланно и неловко усмехнулся Бертран. — Все это девичьи фантазии!

— Вы сами в это не верите. Вы верите в то, что это правда.

Последовавшую затем несколько напряженную паузу прервало тихое бульканье. Готье налил вина из графина в свободный стакан и подвинул ко мне поближе. Горка орехового печенья и так была мне вполне доступна. Я кивнул ему с признательностью. «Всегда пожалуйста» — кивнул в ответ Готье.

— Я не могу в это верить, — натянуто проговорил Бертран.

— И все же, вы верите.

— Это неправильно. Так не должно быть.

— Но никто из нас ничего не может с этим поделать.

Бертран помолчал, глядя в стол.

— Я так надеялся, что этот «божий дар» не искалечит ее жизнь.

— Я тоже, — сказал я.

Бертран бросил на меня быстрый взгляд, будто вдруг понял, что даже если это и не так, я имею полное право этого бояться, и сдавленно вздохнул.

— Почему вы думаете, что им нужно именно это? Вы что-то знаете о них. Вы знаете о них чертовски много, не правда ли? И вы не можете нам об этом рассказать? — в голосе Бертрана появилась сдержанная, давно накипавшая и наконец прорывающаяся злость. — Мы не имеем права знать то, что знаете вы?!

— Вы не имеете несчастья, а не права.

Бертран помолчал, прикрыв глаза.

— Но мы, кажется, имеем несчастье подвергаться опасности?

Я вздохнул.

— Верно. Вы ведь не спорили, что угроза существовала, пока был жив Дизак?

— Да, — вдруг мягко ответил Бертран и даже поднял голову. Все так, как я говорил — стоит кого-нибудь убить, и все будут рады. Впрочем, тут они в своем праве. В этом мире, в этих обстоятельствах, все могло быть только так и никак иначе. Это было правильно. В серых глазах Ранталя засветилась подсказка — готовность услышать то, что я должен был сказать.

— И пока он был жив, и был уверен, что победит, вы думаете, он считал нужным скрывать от меня некоторые вещи?

— О… — потрясенно выдохнул Ранталь. И не он один.

Пусть то, что я сказал, строго говоря, не было полной правдой. Но разве «не скрывать» и говорить вслух — непременно одно и то же? То, что Дизак «не сумел скрыть» — кем он был, откуда, и какова его цель, вполне подходило под это определение, и это был единственный способ сказать что-то похожее на правду.

— Каков мерзавец! — негодующе воскликнул Лигоньяж, так, что на столе задребезжали стаканы. Готье изумленно глянул на них, будто опомнившись, и решил подлить в них еще вина, видно, чтобы придать им устойчивости.

— И кроме того, он не главный мерзавец, который все это затеял, — продолжил я. — А тот, кто все это затеял, цел и невредим.

— Кто же это?! — нервно воскликнул тонким голосом д’Авер.

— Этого мы еще не знаем точно, — наконец окончательно солгал я. — Все еще требует проверки…

Рауль тихо выдохнул. В любом случае, эту информацию стоило если не придерживать при себе, то пока не раскрывать целиком.

— Что именно требует проверки? — нетерпеливо перебил Лигоньяж. — Значит, все же, есть что проверять?..

— Есть, — сказал я, глянув на него прямо. — Но поверьте, уж этого я не скажу, пока все не будет ясно.

— Почему это не скажете?! — вопросил он почти агрессивно.

— Потому что это небезопасно слышать, — ответил я, зловеще понизив голос.

Некоторое время мы мерялись с Лигоньяжем взглядами. Гасконец был возмущен и взбудоражен, но по понятным причинам я находился сейчас не в том состоянии, чтобы затевать со мной ссоры и выяснять отношения.

— Оставьте, Шарль, — мрачно проговорил Ранталь. — Кажется, я понимаю, в чем может быть дело.

Рауль едва слышно хмыкнул и философски захрустел ореховым печеньем.

— Но я полагаю, — добавил Бертран, — что если вам понадобится оставить нас здесь, вы все-таки скажете нам, кого нам следует опасаться более всего. Когда придет время и это будет необходимо.

— Разумеется, — искренне ответил Готье. Я кивнул. Так или иначе — когда и то, что будет необходимо.

Я еще раз задумчиво и сосредоточенно оглядел комнату. Все-таки шустро крутить головой пока еще не получалось. Возникало странное ощущение, что я никак не могу воспринять комнату целиком, только какими-то обрывками и ничего не значащими деталями, будто у меня на глазах шоры. Озерца свечей в муаровом сиянии, отдельные золотистые блики на стенах, темные и светлые клинья инкрустации на круглой столешнице.

— А где остальные? — спросил я. — Если только это не государственная тайна?

Ранталь даже смешливо фыркнул, расслабившись. Похоже, это подсказало ему, что все-таки все тут чего-нибудь да не знают. А складывать мозаику не то чтобы сложно, а просто долго, и еще неизвестно, какие фрагменты сойдутся.

— Для тебя это именно она, — промолвил Рауль, с удивившей меня угрюмой серьезностью. — Потому что если ты не проведешь пару дней в мире и покое, ничего путного из этого не выйдет, уж поверь.

Где-то негромко хлопнула дверь. Я инстинктивно навострил уши. Кажется, я догадывался, что это была за дверь… Через ничтожный срок уже в дверях гостиной возник Мишель с совершенно одичавшими глазами. Шевелюра у него, правда, всегда стояла дыбом — от природы, но почему-то я вдруг впервые задумался — а точно ли это у него от природы или просто по привычке, в силу характера службы?.. За то время, что ему понадобилось, чтобы перевести дух, Мишель мысленно пересчитал нас, затем, выдохнув, пробормотал «Прошу прощенья, сеньоры…», и успокоенно удалился на задний план.

Однако приближающееся шелковое шуршанье, заполнившее пространство коридора, подсказывало, что инцидент не исчерпан. Вместо Мишеля в дверях появилась Диана — золотая греза Эльдорадо. Золотисто-коричневый бархат платья, золоченые кружева, яркие топазы, золотистые локоны, как рама в стиле барокко — еще одно озерцо расплавленного муарового света, с голубыми глазами, ясными и опасными как карающие небеса.

— Прошу прощенья, господа, — тонкие, изящные ноздри моей сестрицы яростно раздувались, как у тигрицы. — Я явилась за моим братом!

Еще шорох, похожий на шорох ангельских крыльев, и рядом с Дианой возникли Изабелла и Жанна. Благородное серебро атласа, нежная шелковая зелень, теплая бронза и вороненая сталь, мерцающая в завитках галактик… это я, конечно, отвлекаюсь. Но почему бы и нет, если мы еще в силах наслаждаться каждым мгновеньем? При появлении дам все в гостиной встали и галантнейшим образом поклонились. Лигоньяж и вовсе как будто съежился при виде Дианы, несмотря на свои медвежьи габариты. А я ощутил легкий приступ паники — просто оттого что почувствовал, что так легко подняться не смогу. Это чудное виденье грозило оказаться страшным ударом по моему внезапно разыгравшемуся самолюбию. Если я не смогу подняться, мне никак не доказать, что я нахожусь здесь по праву, а не просто валяю дурака, выкидывая коленца.

Я улыбнулся, сделал вдох, стараясь ни о чем не думать, и все-таки поднялся. Это оказалось легче чем я думал — только казалось невозможным. И поклониться мне тоже удалось не хуже прочих.

— Дамы, — проговорил я мягко, — я весь к вашим услугам. — Собственно говоря, именно здесь меня уже действительно ничего не держало. Свои силы я проверил, говорить о чем-то важном тут пока никто не хотел, и еще, на самом деле, больше всего я хотел увидеть Жанну.

Диана недоверчиво приподняла четко-очерченные брови, похожие на тонкие перышки райской птицы. Чуть повернувшись на каблуке, я осторожно кивнул друзьям. «Пижон», — прочитал я категорический и ироничный диагноз в глазах Готье, и приблизился к двери, осторожно сжимая в пальцах крошечную шкатулочку, припрятанную до того в складках перевязи. Если дышать очень ровно и не делать лишних движений, все пойдет гладко, а раз приходится думать о дыхании, то волноваться всерьез о чем-то другом уже не получится.

— Мадемуазель дю Ранталь, — произнес я, глядя в ее удивленные зеленые глаза, в которых, как в живущих своей жизнью мирах танцевали огни и тени, яркий полдень и вечерние сумерки. — Я уважаю ваш траур и не прошу вас прервать его, но я хочу, чтобы это было у вас. — И я протянул ей вырезанную из красного дерева ажурную шкатулочку.

И все-таки, моя рука дрожала, хотя я точно знал, что был спокоен. Диана, кажется, улыбнулась.

Кольцо, лежавшее в шкатулке, принадлежало моей матери. И оно давно терпеливо дожидалось своего часа. В кольцо было вставлено четыре крупных изумруда, напоминавших расположеньем четырехлистный клевер, а между листками вкраплено по маленькому золотистому топазу — как чашелистики геральдической розы.

Жанна нерешительно взяла шкатулку, и я постарался плавно опустить руку, а не уронить ее. Пальцы Жанны тоже подрагивали. Она ласково и немного неловко открыла резную крышечку и мягко зарумянилась, глядя на вспыхнувшие внутри радужные искорки.

— Мой дом — ваш дом, — сказал я, не дожидаясь ответа, и оглянулся на Бертрана, смотревшего на нас и удивленно и благожелательно.

— Оно очень красивое, — сказала Жанна чуть скованно, не доставая кольцо из шкатулки. Я знал, что она его и не достанет. Не сейчас и не здесь.

— Оно принадлежало моей матери, — сказал я вслух. И на этот раз Жанна улыбнулась, подняв сияющий взгляд — весенняя зелень, пронзенная солнцем — изумруды и топазы чудесно подойдут ее глазам.

— Я знаю, — ответила она тихо.

И это знание тоже кружило мне голову.

— Я бы на вашем месте не торопился так говорить о доме, — с явно натянутым благодушием насмешливо проворчал Лигоньяж. — Пока еще он принадлежит вашему отцу, а не вам.

— Вы абсолютно правы, — признал я, переведя взгляд на него. И я тоже был прав, прежнее дружелюбное подшучивание, если оно когда-то было искренне-дружелюбным, с некоторых пор превратилось в ядовитое недоверие. Гасконцу я не нравился, как когда-то Фортингему, похоже, теперь они поменялись местами. Вероятно, потому, что в отношении шотландца было меньше личного. Он полагал меня опасным раньше, принципиально, но не для себя самого. Лигоньяж же после событий минувшей ночи, должно быть, считал меня опасным, прежде всего, в отношении себя. Не исключено, что это была лишь легкая нервозность, так как он не знал, что ему теперь делать с его обычным поддразниванием, возможно, не слишком безопасным, но избавляться от него так уж сразу он полагал обидной сдачей привычных позиций. — Но смею надеяться, что я постиг его волю, а он благосклонен к моей и она прекрасно ему известна.

— Надеюсь, — обронил Лигоньяж, явно надеясь на что-то совсем другое. С неделю назад я действительно сильно его огорошил. Следовало этого ожидать.

Снизу донесся шум. Двери гостиной выходили прямо на лестничную площадку над нижним залом, выстланным плитами в шахматную клетку и уставленным вдоль стен латами — так и не двинувшимися вперед шахматными фигурами.

С поразительным проворством я вслед за девушками кинулся к перилам.

— Наконец-то!

Отец глянул наверх, откуда расслышал шум, и приветственно кивнул нам. Он был не один, его сопровождал человек, показавшийся мне смутно знакомым. Общим образом, движениями, обманчиво грузным силуэтом…

— Не может быть, — сказал я, по-видимому, вслух. И опередив всех, двинулся к лестнице и вниз по ступенькам. Не слишком ли быстро?.. — задумался я запоздало, уже на спуске. Ничего, спускаться легче, чем подниматься, если не останавливаться… и не слишком разгоняться… Я явно разволновался. Этого человека я точно уже видел — хитроватый взгляд, черную бороду, топорщившуюся как щетка — в «Румяной пулярке», в компании погибшего в ту же ночь Моревеля. И предполагалось, что именно этот человек — его убийца. На чьей, собственно, стороне этот тип?

Чернобородый вскинул голову, бросив на меня, должно быть, такой же подозрительный взгляд, как и мой, и слегка поклонился.

— Мне кажется, мы уже знакомы.

— Мне тоже так кажется, — ответил я.

— Но едва ли под настоящим именем, — вставил отец. Он выглядел до крайней степени вымотанным, но не слишком угнетенным. Может быть, для этого он просто слишком устал. — Это господин де Жиро, человек большой храбрости и незаурядного ума. Он располагает сведениями, которые могут быть нам полезны. Полагаю, все мы сможем быть полезны друг другу.

— Вот как. Очень рад, — заверил я.

Отец снова перевел взгляд вверх. Мимо меня — я остановился на нижней ступеньке, придерживаясь за перила — спустился Готье, уже в плаще и шляпе, как будто возвращение отца было для него каким-то сигналом. Раскланявшись с Жиро, как если бы он видел его уже не впервые, Готье решительно поспешил прочь. Так, так, значит, я один был не в курсе насчет личности, исчезнувшей некогда из «Пулярки» при столь драматичных обстоятельствах?

— Прошу прощенья… — раздался за спиной голос Рауля. Я посторонился, пропустив и его.

— Принесите свечей в мои комнаты, — велел отец Антуану и оценивающе посмотрел на меня. — Полагаю, вам стоит к нам присоединиться, если вы, конечно, в состоянии.

— Разумеется, — подтвердил я и глянул вверх.

Дамы исчезли с площадки. Не дамы тоже, там попросту никого не было. У девушек тоже была разработана тактика? Например, немедленно увести всех, пока не посвященных? Я перевел взгляд на саму лестницу, и от одной мысли о ступеньках, ведущих вверх, на лбу выступила испарина. Ничего. Загадочный мсье де Жиро был слишком лакомым кусочком, чтобы его упускать. Я пропустил всех вперед и двинулся в кильватере. И снова все вышло куда лучше, чем можно было подумать. Впрочем… главное — не увлекаться. На верхних ступеньках у меня в глазах замелькали, бешено кружась, тучи черных мушек. Черных точек и клякс аннигиляции… Паршиво… кровь отлила от головы. Я остановился, глубоко вздохнув, и зажмурился. Так, что там надо сделать, чтобы поднять давление? Надо разозлиться… Черт возьми, я не хочу выпадать из событий, как будто меня стерли из истории. Еще раз!.. В голове что-то вспыхнуло… Прояснилось… Да. Сработало. Я все еще жив и намерен таковым и оставаться. Уж сколько получится. Я почти не отстал. В ушах у меня еще дразнящее звенело, но это была уже спасительная злость. Ничего не стоило ускорить шаг, оторвавшись от перил, на всякий случай, держась поближе к стенке.

В коридоре плясали огни и тени. Вот они пляшут уже в комнате. И мы тоже в ней. Как мыши в мышеловке. Хотя нет, виноват, кажется, это не совсем то сравнение, что хотелось бы, не то, что нужно. Совсем…

Жиро остановившись, озадаченно, украдкой, потянул носом. В кабинете отца, как обычно, пахло маслом и олифой. О его странном хобби, конечно, знали многие, но всегда бывает удивительно во всем удостовериться лично.

Антуан подвинул кресла для вящего удобства и мы наконец расселись. «Ну, отсюда я теперь уже точно не встану», — подумал я. Под ребрами согласно трепыхался издыхающий воробей.

Пока отец отдавал Антуану еще какие-то распоряжения, Жиро с каким-то странным выражением посмотрел на меня. Собственно говоря, выражение-то отсутствовало. Но глубоко посаженные темные глазки смотрели едва ли не вспугнуто.

— Я не убивал его, — заявил Жиро. — Это вы вчера убили того, кто это сделал.

Я удивленно моргнул. Просто рефлекторно.

— Простите?..

— Дизак.

— Он был там? — Глупый вопрос, не требующий ответа. — Но почему он убил его? Ведь он мог…

Жиро с полуслова схватил мою мысль и качнул головой.

— Моревель знал, что он мог. Он бы успел поднять шум.

— Но поднять шум могли и вы.

— Слишком поздно. Было лучше, чтобы хоть кто-то сохранил свое знание, а не унес собой в могилу.

— Весьма разумно, — признал я.

Жиро чуть-чуть склонил голову. Довольно печально. Он мало походил на того развеселого балагура, которым казался в тот день в «Пулярке».

— Вижу, вы уже кое-что прояснили, — заметил отец.

— Да, — ответил я, — Прошу прощенья, господин Жиро, мне никто не рассказал о вашей роли этом случае. Для меня все это несколько неожиданно.

Жиро снова чуть наклонил голову: «Я так и понял».

— Должно быть, никто не счел это минувшее дело достаточно важным, — сказал он вслух. Что ж, по сравненью с тем, что мы вспомнили и с последними событиями, это минувшее дело и впрямь было уже не так важно. Жиро расстегнул несколько пуговиц своего потертого кожаного дублета, извлек из-под него обернутый в коричневую промасленную бумагу пакет и протянул отцу: — Здесь все копии.

— Благодарю, — сказал отец. — И вы, и мадам весьма любезны.

Губы Жиро изогнулись в усмешке.

— Тут далеко до любезности.

Антуан появился вновь, с бутылкой хереса и стаканами. И он был настолько предусмотрителен, что захватил с собой и кувшин с водой, чему я обрадовался. Сейчас что угодно могло слишком быстро ударить мне в голову. Он налил херес отцу и Жиро и повернулся ко мне, выжидающе подняв брови. Я кивнул на кувшин и пристально посмотрел на дворецкого — он был поразительно безмятежен для человека, что-то знающего об убийстве священника под этой крышей. Куда же дели тело? И как? Мне пришло в голову, что останься я в своей комнате, об этом было бы легче спросить первого, кто туда бы вошел. Забавно, пожалуй…

Антуан деликатно спрятал одобрительную улыбку и налил мне сразу два стаканчика — в один воды, а в другой, не больше чем на два пальца… стойте-ка, да это был не херес, а арманьяк. Вот что значит туман в голове… Совсем замечательно. Судя по особо торжественному, хоть и молчаливому поведению, Антуан явно считал нас всех героями, чем страшно гордился. Что ж, это чертовски приятно иногда. Он вдруг начал здорово напоминать Ива, с его благоговейно-чопорной манерой ходить на цыпочках, только в глазах горели несвойственные тому, по крайней мере, в его теперешнем возрасте, задорные веселые искорки.

Отец развернул сверток, аккуратно разложил и просмотрел бумаги и кивнул:

— Великолепная работа.

— У вас будут какие-нибудь вопросы?

— Новых нет. Пожалуй, не сейчас.

— Хорошо, — вздохнул Жиро не без некоторого облегчения. — Но вы совершенно уверены, что возглавлял их другой человек, а не барон де Дизак?

— К сожалению, совершенно уверен.

Жиро кивнул.

— Очень похоже на то. Но тогда кто именно?

— Боюсь, что помимо нескольких имен тех, на кого падают подозрения, я еще не могу сказать этого со всей определенностью. Но полагаю, что все прояснится в самое ближайшее время, в том числе, благодаря вашим бумагам.

Жиро снова польщено наклонил голову.

— Что ж, тогда с вашего позволения, я удалюсь. День выдался весьма нелегкий.

— Это верно, — подтвердил отец и сам проводил гостя до дверей комнаты. Там, должно быть, инициативу перехватил Антуан.

— И все? — спросил я недоумевающе. — Что это было?

— Это был Жерар де Жиро, один из лучших шпионов нашей королевы Екатерины. Он уже следил некоторое время за хранителями. Понятное дело, что королева им не доверяла. А теперь, когда мы свели два и два, это помогло нам чуть не совершить переворот. Вернее, даже совершить. Только король об этом пока не в курсе. — Выглядел отец при этих словах одновременно утомленным, слегка мрачным, и как будто, неведомо чему, страшно веселящимся. Пахло от него немного копотью, немного оружейной смазкой и чем-то ароматно-экзотическим, должно быть, от курений в покоях королевы. — Надеюсь, хотя бы это тебе рассказали?

— Да, об этом Рауль все-таки рассказал. Но о Жиро и словом не обмолвился.

— Ну, это было не так уж важно, из части подробностей.

— А что еще было в этих подробностях? Может, конец света, только я еще не в курсе?

Отец глянул на меня насмешливо.

— Не ворчи. Не все сразу. Все важное ты знаешь, даже то, о котором вряд ли кто-то заговаривал тут вслух. По крайней мере, в подробностях.

— Но Жиро — в конце концов, зачем он приходил? Отдать сверток? Он мог это сделать в любом месте. Почему здесь? Вы даже не поговорили.

— Мы поговорили, но не здесь.

— Это чувствуется. — Отец хмыкнул. — А зачем мне надо было здесь присутствовать?

— А ты разве не догадался? Ты был одной из причин, по которой ему нужно было здесь появиться. Посмотреть на тебя. Заодно, ты посмотрел на него. О чем бы вы ни говорили или не говорили вообще, теперь вы оба знаете друг друга лучше.

— Еще бы знать, что мы такого знаем…

— Неважно, но это вам пригодится. Как ему все равно очень пригодилось бы и понадобилось побывать здесь, чтобы познакомиться с обстановкой. Потому я и пригласил его. Элементарная дипломатическая вежливость.

Я покачал головой.

— Конечно… Просто я так много упускаю в происходящем.

Он пристально глянул на меня.

— Но никто ничего не скрывает от тебя намеренно. А вот ты скрываешь — свою слабость. Ты уверен, что это необходимо?

— Не хочу совсем выключаться из событий. И из жизни… Ты уже знаешь, что меня чуть не пристрелили в собственной постели?

Он кивнул.

— Да, ребята мне уже сообщили. Еще днем. И что все хорошо кончилось.

— Хорошо? Со смертью бедного отца Франциска?

— Знаешь, при таких событиях очень много кто может умереть. И мы тоже.

— Да. Знаю. Диана мне кое-что рассказала… Я не думаю, что убить хотели именно меня.

Отец молча приподнял брови.

— И по-моему, это хорошо, что он так ошибается, хоть и не знаю, как ему это удается. Должно быть, у него всегда было так себе с логикой.

— Было немного, — сдержанно сказал отец. — Но я бы, на твоем месте, не слишком на это надеялся. Наличие и отсутствие логики наблюдается у него довольно бессистемно. Если он не проявляет ее в одних случаях, это не значит, что не проявит ее в других.

— И именно поэтому все надеялись, что он никогда не совершит такой глупости, какую совершил? Несмотря на то, сколько он знал, какой у него был доступ к информации, несмотря на то, что он знал, что риск вообще возможен.

Он качнул головой.

— Да, это сделало его несколько непредсказуемым. Но кто из нас предсказуем до конца?

— Да… Кстати, ты не сказал Жиро, что хранителей возглавляет Клинор. С какой целью мы это скрываем?

— Только с той, что у нас нет убедительных доказательств. Кто всерьез в это поверит? По-крайней мере, сразу? В то, что он действует самостоятельно уже несколько лет? «Парню» ведь не больше двадцати. Для того чтобы поверить, по крайней мере, нужно время.

— Угу, пожалуй…

— Но он один из первых в списке подозреваемых, как человек, который очень много знает, в том числе, точно знает, кто возглавляет хранителей.

— Ага… Хорошо, теперь буду знать, в каком статусе его можно упоминать.

— Странно, что мы не поняли раньше, кто он такой.

— Но как? Если мы ничего не помнили.

Он подавил вздох.

— Это вам почти нечего было вспомнить, глядя на него. Но я когда-то видел его таким. Просто я не обращал на него внимания. — В каком-то смысле — оборотная сторона заблуждений Клинора насчет того, кто он сам?

Мы немного помолчали.

— Значит, правда? Генетическая копия?

— Да. Это логично. Его отрава на него самого не действует. И он — это он — в наиболее полной мере, насколько можно представить. Идеальный вариант, чтобы прожить целиком еще одну, новую жизнь.

— Идеальный… Но теперь, когда он здесь, вряд ли он сможет это повторить. — Может быть, мы не бывали собой, отправляясь в прошлое, и все-таки, в этом было много от того, чтобы проживать множество жизней, и даже тем интересней, что не совсем своих. Здесь он мог прожить еще одну свою, практически целиком, от начала до конца, но только одну. Он должен очень дорожить собой. Потому, при первых признаках опасности, он затаился.

— Что ж, не всякому удается прожить даже одну жизнь в роли бога.

Верно. Совершенно. Ничего не скажешь…

— И Жанна его тоже не чувствовала, — добавил я озадаченно, опомнившись. — Она поняла, что что-то не так с нами, что-то не так с Дизаком, но о Клиноре даже не вспомнила. И ведь нельзя сказать, что они не встречались.

— Ну, это проще простого. Мы изменились. Дизак тоже. И случилось это совсем недавно. А Клинор таков изначально. Он не менялся, и она не ощутила никакой перемены. К тому же — ничего личного, он не подходил к ней близко, не преследовал, не проявлял интерес. И что еще она там говорила про «наши тени»? Что они черные? Что в них страх, растерянность, тревога? Вряд ли Клинор хоть раз попадался ей в подобном состоянии. А для нас, произошедшее почти без объяснений, было еще каким ударом.

«Как, выходит, и для Дизака…» — подумал я. Диана права, между нами куда больше общего, чем можно представить.

Снова вошел Антуан. Едва открылась дверь, по комнате разлился сочный и теплый, дразнящий аромат запеченных с яблоками цыплят в душистых специях и свежей выпечки. Антуан водрузил поднос на стол между нами и, еще раз торжественно поклонившись, вышел.

— Кажется, у меня пропал аппетит, — заявил я мрачно.

— С какой стати?

— Понятия не имею, что он сделал с Нейтом. Как он заставил его к нему присоединиться? Переместиться навсегда в сознание человека, который его старше — а продолжительность жизни тут поменьше нашей, и Дизак не был генетической копией Нейта. И вообще никакой. Как он это сделал? Просто обманул? Как? Как заставил играть ему на руку? И зачем ему вообще был нужен Нейт через столько лет — если предположить, что сам он тут очень давно. Разве что, ему был нужен кто-то на подхвате, обладающий нужными знаниями, и кто мог бы оценить размах идеи перед самым наступлением? Почему он был уверен, что все пойдет гладко? Почему Нейт перед самым концом словно очнулся и попросил прощения? Что с ним такое было?

— Накладка сознаний, — сказал отец, смочив усы в большом серебряном кубке.

— ?

— Рауль не сказал тебе? Когда он был в двадцать седьмом веке, он обнаружил, что его сознание, наложенное на чужое, помогло его носителю начать приходить в себя. Правда, не окончательно. Но он начал вести себя нетипично. Стал проявлять больше личностных черт, правда, довольно низменного характера, так, будто в его программе появилась ошибка. Со стороны он казался бы почти нормальным. Только… гм… последней сволочью, и на самом деле, он был по-прежнему управляем со стороны. Он не очень любит это вспоминать.

— Ты хочешь сказать, что он просто тоже был отравлен?

— Судя по всему.

— Что ж… Собственно говоря и отец Франциск вел себя довольно нетипично…

— Ну вот, и даже без всяких накладок.

— Тем более, зачем он ему понадобился? Если он тут же подавил его личность?

— Но ведь не знания. Он решил, что ему пригодится кто-то, кто будет знать, почти так же много как он, чтобы быть ему полноценным помощником. И Нейт сыграл еще одну роль — спутал следы. Отвлек наше внимание. И мы уже не застали Клинора в начале его пути.

За стеной реальности толщиной в молекулу притаилось нечто или, вернее, ничто — температуры абсолютного нуля.

* * *

— Не нужно, — мягко попросил Клинор. — Говоря о них, придавая им слишком много значения, вы придаете им силу.

— Кому это? — опешил я.

— Всей этой нечисти, — ответил он.

«Тьфу ты… — раздраженно подумал я, — вот уж заговаривать об этом всерьез — это точно значит придавать им силу…»

Уж не припомню, что нас потянуло тогда в эту авантюру — возвращаться вдвоем ночью через лес. Вероятно, у Клинора были свои причины для самоуверенности, не только неколебимая вера в небесную защиту. А мне показалось зазорным отставать от тихого благочестивого соседа, намеренного очертя голову двинуться в темную чащу. Но на полдороге я отпустил какую-то шуточку насчет нежити, в которую превращаются похороненные на перекрестках самоубийцы или испустившие дух в канаве неразумные путники — лучше ведь шутить о них, чем принимать всерьез, когда кругом ни души, почти кромешная тьма, над дорогой-то и дело замшелыми призраками проносятся совы, а сворачивать назад — слишком поздно..

— Бросьте! Это всего лишь шутка. Чтобы не заснуть в темноте.

— Шутка? Что же веселого в вашем страхе? — поинтересовался он кротко, и я с трудом подавил желание свернуть ему шею. — Только вера, спокойная и безмятежная, лишает нас страха.

— Разве что вера в крепкую сталь и неподмокший порох! — проворчал я уязвленно.

— Человек никогда не бывает избавлен от страха, — продолжал он после довольно-таки затянувшегося молчания, прерывающегося лишь перестуком копыт, конским фырканьем, душераздирающим скрипом ветвей, шумным хрустом веток по сторонам от дороги, тявканьем лисы или визгом какого-то мелкого зверька, угодившего кому-то в зубы. — Особенно, лишенный веры. Вам не кажется, что это очень печально?

— Очень печально, что на это, как правило, имеются причины, — ответил я недовольно. — Прекраснодушие — это чудесно, но чаще всего оно проистекает из обычной глупости.

Клинор тихо рассмеялся.

— Для вас обычен мир, в котором существует опасность. В котором все не доверяют друг другу и угрожают.

— Неужели вам знаком другой? Если да, то определенно это дивное царство обретается не на грешной земле.

— Верно, — вздохнул Клинор, подняв голову и взглянув на небо — над краешком сплетенных в черное кружево ветвей поднималась луна — лишь начавшая идти на убыль. Она посеребрила дорогу и ветви, залила все мерцающим молоком. Клинор подставил ее свету лицо, мечтательно, будто умываясь в призрачном светлом потоке и улыбнулся, зажмурившись, но когда он открыл глаза, они показались темными и жесткими, а в усмешке притаилось какое-то неприятное злорадство. — Это и есть истинное и верное Царство Небесное. Но скоро оно, наконец, настанет. На земле.

Он сказал это так твердо и уверенно, будто говорил о каком-то решенном и обычном деле.

— Когда-нибудь, несомненно.

Он даже не заметил иронии.

— Весь наш мир одержим дьяволом, — сказал он совершенно серьезно, чем чуть не насмешил меня. И кто тут говорит о нечисти? — Вы когда-нибудь задумывались об этом? Только подумайте, с начала и до конца история человечества — это история войн и братоубийства.

— Да. Что ж тут теперь поделаешь? — В его словах был странный оттенок, который я никак не мог распознать и определить. Слова были привычными и знакомыми, и в то же время, в них чудилось что-то чуждое, и только потому я не разозлился окончательно на эти банальности. — Полагаю, историю о Каине и Авеле вы знаете лучше меня. С начала времен и далее — навеки.

Он покачал головой.

— Все это можно исправить. — Ну разумеется, прекраснодушный недоумок…

Я и не подумал скрывать смешок.

— Знаете, что причиной всему злу, что есть в людях? — спросил он по-прежнему смертельно серьезно.

— И что же?

— Запретный плод. То, что зовут первородным грехом, и то, что не выполоть простым крещением. Плод познания добра и зла.

— Да неужели! Трудновато будет вернуть его опять на дерево. Слишком давно его съели.

— Глупости, — чопорно ответствовал Клинор. — Его можно вернуть иначе. Не спорю, это иносказание, но взяв однажды на себя право судить о добре и зле, всяк вершит этот суд как знает, скорый и неправый.

— Ушам своим не верю! Наконец вы говорите что-то здравое, Клинор. А как, по-вашему, не было ли главной бедой, что люди отведали всего лишь недозревший плод? Оттого и судят «скоро и неправо» обо всем, за что бы ни взялись? Им только кажется, что они что-то знают о добре и зле. А на самом деле — ничегошеньки!

— Верно. Они просто не умеют судить правильно. Но и это можно исправить, — заметил он с улыбкой.

— Да, и каким же образом?

— Людям следует избавиться от этого плода, — заявил он, будто это было обычнейшим делом. — Однажды они перестанут судить о добре и зле. Будут жить бесхитростно, веря друг другу, без сомнений, без страданий, полные веры, счастливые. Просто перестав судить обо всем кто во что горазд.

— Просто? По-вашему это, выходит, просто?

— Да, перестав. По крайней мере, так, как сейчас.

— Сперва этот мир начнет напоминать Эдем.

— Одно последует за другим, — произнес он терпеливо.

— И никак иначе. Но что — за чем?

— Дело в том, что творение еще не завершено…

— А вот это — пожалуй…

— И все однажды изменится, в нужное время, в нужном месте, нужным образом. Однажды мы вернемся к истокам. Второе пришествие принесет свет грядущего в прошлое, ближе к началу времен, мир станет чистым прежде, чем осквернится окончательно, а проклятые времена буду стерты, словно их никогда и не было!..

— Э… минутку, Клинор, вы не заговариваетесь?! Мир осквернится окончательно, и из этого-то грядущего должен прийти свет? Вы ничего не путаете?

— Тьма и свет разделятся. Прежде чем придет свет, будет слишком много тьмы. Но от нее можно избавиться. Избавить от нее многие, многие времена.

Кажется, я окончательно потерял нить и смысл разговора. Что же, ночь на дворе. Видно, у каждого свой способ спать на ходу.

— Что ж, надеюсь, это случится не при моей жизни, — пошутил я.

— Ошибаетесь. Это произойдет очень скоро. И вы увидите, как изменится мир.

— Не уверен, что хочу увидеть конец света.

— Конец света? Кто говорит о конце света?

— А разве это я говорил о втором пришествии?

— Оно не принесет погибели, оно принесет свет!

— Некий Иоанн был бы не совсем с вами согласен. Свет светом, но что будет перед тем?

— Ничего ужасного.

— Никаких труб и печатей? Никаких четырех всадников, никакого «зверя из моря»?

— Никаких.

— И откуда же вам это известно?

— Считайте, что это… откровение!

— Ну да, конечно!.. — рассмеялся я. — Что ж, раз все будет так прекрасно, то пускай случается! Тогда не жалко! И значит, никакой тьмы внешней?

— Никакой!

— Прекрасно! — и мы оба рассмеялись…

* * *

— Проклятье!.. — воскликнул я, неловко выронив вилку. — Как же я не вспомнил этот разговор раньше?!

— Какой еще разговор?

— С Клинором. Это было пару лет назад. И он сказал все… так ясно…

— Пару лет назад?

— Да, как раз тогда, когда, говорят, пытался наставить нашего местного буяна Дизака на путь истинный. — Это забавляло всю округу, но по крайней мере, Клинор остался жив-здоров и все этим удовлетворились. Впрочем, в те времена Дизак был еще не так опасен как потом, просто грубиян и забияка, не слишком склонный к честности. А вот потом он стал и опаснее и честнее — зачем плутовать, если достаточно возможностей убивать достаточно «честно». Вот чем его привлек Клинор — научил кое-чему из того, чему здесь было еще не время, и это дало ему преимущество еще до того, как он стал, частично, человеком из будущего.

Я рассказал обо всем в двух словах. Отец задумчиво повертел в руке вилку.

— Интересно, с чего бы ему вообще с тобой об этом заговаривать?

— Может быть, ностальгия? И если он уже тогда считал, что я могу быть тобой?

— Это возможно. Допущение превращает тот разговор прямо-таки в историю, леденящую кровь.

— Но раз он чувствовал, что ему еще ничего не грозит, то ничего не грозило и мне. Если он присматривал за нами, ему было удобней, чтобы однажды мы стали тем, кем стали, а не неизвестно кем, за кем он мог не уследить.

— И значит, только то, что мы ничего вовремя не вспомнили, в какой-то мере и сохранило нам жизнь. Стань все ясно раньше, у него наверняка был какой-то план, что ему делать. Но мы не обращали на него никакого внимания, и в какой-то момент он решил, что точно выиграл. А теперь — исчезновение, сгоревший дом, отец Франциск — все это явная импровизация. Должно быть, он давно уже не очень-то верил, что мы сможем сделать хоть что-то. Сперва — наверняка волновался, что мы все же разгадаем его трюк и пожалуем гораздо раньше. Но этого не случилось. Не случилось и сразу же после перемещения Карелла — а ведь, казалось бы, нам нельзя терять время в такой ситуации. И он наконец почувствовал себя в полной безопасности.

— И решил поставить точку, прислав сюда Дизака с компанией. Тоже ностальгия? Ему хотелось окружить себя старыми знакомыми или кем-то очень похожим на них. Это бы всю жизнь грело ему душу, свидетельствуя о его полной победе.

— Думаю, ты совершенно прав. Он не ожидал, что наше перемещение, если оно вообще состоится, будет настолько не идеальным. Но нас волновали какие-то мелочи, а главное мы старательно его игнорировали, значит, что бы мы ни делали, это были не мы.

— И все-таки, если он нас путает, то кто тогда, по его мнению, я? Неужели ты?

Отец скорчил довольно смешную рожицу и пожал плечами.

— Может, и так. В конце концов, если у нас все получится, это не имело бы никакого значения, а будь я тобой, я получил бы большую свободу действий. А возможно, он думает, что ты — Мишель. В конце концов, кто еще был с тобой во время самой Варфоломеевской ночи?

— Тогда ты был бы обычным человеком этого времени? Это слишком странно. Как бы мы собирались в таком случае действовать, по его мнению?

— Мало ли, может, примерно так же как он — опоив всех, кто может зачем-то понадобиться.

Теперь я ошалело уставился на него.

— А мы на такое способны?

Отец усмехнулся и пожал плечами, ехидно подмигнув.

— Поживем — увидим, — ответил он мрачновато и как-то очень устало.

Я вдруг вспомнил о времени и начал терзаться смутными угрызениями совести. В отличие от некоторых, я почти весь день проспал.

— Увидим… Да… думаю, мне пора, — проговорил я, неуверенно проведя рукой по подлокотнику. Покрепче оперся о него, приподнялся, и тут меня занесло в сторону, а кресло, как норовистый бычок на родео, резво скакнуло назад и вбок.

— Черт!.. — я приложился лбом о край стола и смирно сел на ковер. Из глаз сыпались звездочки и томно вальсирующие мушки. Отец как по волшебству очутился рядом, придерживая кресло, — похоже, оно еще намеревалось прихлопнуть меня спинкой по макушке, — ухмыляясь, он поставил его снова на резвые ножки, и осторожно подхватив меня под руку, помог подняться. Я почувствовал, что от досады у меня горят уши.

— Извини, — пробормотал я. — От меня одни неприятности…

— Знаешь, что, — ответил он посмеиваясь, выбери уж что-то одно — или ты геройствуешь, или валяешься в обмороке. — Он прав, одно и другое вместе — чрезвычайно неэффективно.

— Ладно, — согласился я. — Уж до завтра я точно в обмороке! Только не присылайте мне цветов и священников, и может быть, моя душа обретет покой.

V. Эликсиры

Все же забавно… когда-то Линн так желал научить меня судить резче и определенней, почти навязывая категоричность, а потом, уже в образе Клинора, сокрушался, что «всяк вершит суд скорый и неправый». Ключевое слово тут конечно «неправый». Все кругом судят обо всем неправильно. Как и я когда-то. Так что лучше бы и не судили, а просто слушали, что он говорит. Там, в будущем, я еще сходил за какое-то подобие равного, значит, я должен был просто научиться судить правильно. А здесь — незачем и стараться, здесь все априори этого не могут и никогда не научатся. Слишком низко на ступенях эволюции. Да и будущее Линна разочаровало — слишком невысоким процентом «правильности». И даже Нейту, которого он забрал с собой, только потому, что его оказалось легче всего обмануть — он был самым младшим из нас и доверчивым — не было оставлено никакого шанса «судить неправильно».

Изабелла пришла одна.

— Я знаю, долго ты так не выдержишь, — сказала она задумчиво.

Она что-то держала в руке, что-то маленькое. Разжав пальцы, она показала мне хрустальный флакончик с золотистой жидкостью.

— Что это? Я схожу с ума или знаю ответ?

Изабелла усмехнулась и встряхнула флакончиком чуть увереннее.

— Знаешь ответ. Это адская смирна. Но уже не совсем. Ее основной активный компонент я подавила. Но не все ее качества потеряны. Это по-прежнему прекрасный стимулятор и ранозаживляющее. Может быть, вполовину слабее чем оригинал, но зато куда безопаснее. Словом, если появится необходимость быстро придти в себя — прими это… — Я озадаченно уставился на флакончик, одолеваемый самыми противоречивыми чувствами. — Только на всякий случай запри дверь, чтобы в первые четверть часа никто случайно не вошел. Скорее всего, это совершенно безопасно, но просто на всякий случай.

Она протянула мне флакончик.

— Спасибо… — Я взял его с опаской. — А кто-нибудь знает об этом?

— Ну… — Изабелла замялась, забавно наморщив нос. — Я высказала теорию, но кажется, не встретила ответного энтузиазма.

— Скажи честно, на чьей ты стороне?! — засмеялся я.

Она пожала плечами.

— Я не говорю, что нужно непременно это попробовать. Просто делюсь соображениями. Потому что тебе это может быть интересно. В конце концов, после вчерашнего… хочется как-то уменьшить нашу уязвимость.

— Да… — Я уже знал, что сделали с бедным священником — вынесли его открыто, но так, будто он был еще жив и ему было нехорошо, доставили домой и вызвали священника к нему самому. Среди всего, что кругом творилось, никто ничего не понял. В конце концов, пусть был выстрел, в нем самом никаких огнестрельных ран не было. А стрелял, как выяснилось, я сам — чтобы скорей позвать на помощь, когда бедный отец Франциск внезапно упал. Может, звучало не слишком убедительно, но последние дни вообще казались совершенно невероятными. — А если опыт пройдет успешно, то мы сможем пользоваться им в дальнейшем… — Я снова пристально посмотрел на флакончик.

— Если мы сможем обратить зло в какое-то подобие добра, то почему бы нет? Помнишь, для забавы я решала эти задачки еще в далеком будущем — как обезвредить большинство самых известных в истории ядов. Все уже было просчитано раньше. Единственное, что вызывает какие-то сомнения — генетические различия в разных временах. Рассчитывала я тогда модель двадцать седьмого века. Но раз действие здесь сходно, то все должно сработать. И я… даже проверила на мышах. Хоть это слабенький показатель, но они реагировали совсем иначе, чем та мышь, на которой мы провели испытания в первый раз, неделю назад.

— Верю. А еще… Ты думаешь, что это может сработать как прививка? Если вдруг с нами что-то случится? — Она ведь не сказала, что основной компонент нейтрализован, она сказала, что он подавлен. С другой стороны — это же не вирус, но и к ядам, бывает, привыкают.

Изабелла нахмурилась, пожала плечами и вздохнула.

— Хотелось бы. Но одно дело — теория, а практика — совсем другое…

Поэтому она предложила мне стать подопытным кроликом. Она знала, к кому обращаться.

— Ты ведь любишь «опыты на людях», — сказала она с самым невинным видом.

— А точнее, на собственной шее, да? — улыбнулся я.

— Ну, это потому, что ты все-таки не живодер… И на самом деле, я знаю, что ты тоже все просчитываешь и бываешь осторожен!

— Как зловеще это звучит!

— Если сочтешь, что риск чрезмерен, не делай этого. Это просто страховка. Лучше пусть будет под рукой, никто не знает, как обернутся события.

— Это уж точно… Пусть будет. Спасибо еще раз.

Мы снова улыбнулись друг другу, и Изабелла выскользнула из комнаты, мягко прикрыв дверь. Я со вздохом посмотрел на флакончик, серьезно задумавшись. Риск все-таки был, и она это знала. Только какой? Какие еще могут быть побочные действия? Строго говоря, сама по себе, смирна не вызывала физической зависимости. Да и психологической тоже — по причине отсутствия критического отношения к собственному состоянию. Хорошее? Пусть. Плохое? Это для человека было уже совершенно безразлично. У него не было собственного побудительного мотива к тому, чтобы снова его улучшить. Он не осознавал, что за чем следует. А вот если будет осознавать… То это опасность номер раз… А номер два — даже при отсутствии какого бы то ни было внушения, можно потерять критическое отношение к своим поступкам. И тогда, пример мы уже знаем. Если «накладка сознаний» ослабляла действие смирны и в итоге превращала человека в «последнюю сволочь»… то это вполне может случиться. Неважно, внушит мне кто-нибудь что-то или нет. Не исключено, что это могу сделать я сам, думая о чем-то чуть более напряженно, чем следует — а как именно следует, никто не знает. И даже путь эти опасения не подтвердятся, я могу убить своего «внутреннего цензора». И если буду считать себя после этого гением мысли и истиной в последней инстанции, то это совсем не значит, что так будет на самом деле. Все что останется тогда сделать — пристрелить меня как бешеную собаку. В лучшем случае. Так как проводить остаток жизни взаперти или сея вокруг мор и разрушения, что-то не хотелось…

И все-таки, в этом был такой соблазн.

Даже в том, чтобы стать «последней сволочью». Чтобы поменьше беспокоиться о происходящем, о последствиях своих действий.

Именно потому я и медлил, глядя на пузырек — потому что это было так соблазнительно.

Но чем тянуть и чем ждать новых опасностей…

Притертая пробка оказалась скользкой, и открыть флакончик одной рукой, не вылив его содержимое, было не так-то просто. Эта мелочь меня разозлила — тем больше, чем сильнее я сомневался в правильности того, что делаю. Так, как дела обстояли сейчас, мне совсем не нравилось. Беспомощность и неизвестность — верный способ сойти с ума. Особенно, когда есть шанс легко от них избавиться. Эта легкость — уже сомнительного свойства. Но если можешь кому-то помочь и не делаешь этого, то это уже просто трусость. Какой выход тут ни выбери, всегда будет в чем себя обвинить. В том, что потакаешь соблазну или в том, что прячешь голову в песок. Лучше уж не в последнем. И так слишком много упущено, и действовать надо быстро, именно в то время, в которое иначе от тебя не будет никакого толка.

Наконец пробка была вынута. Пальцы сводило от напряжения, рука подрагивала, и лучше было перевести дух. Несмотря на злость, я был аккуратен и ювелирно осторожен. «Может быть, последний раз в жизни?» — подумал я ехидно, и усмехнулся.

Вряд ли я думаю, что это серьезно, если разыгрываю сам с собой такой театр.

Прищурившись, я примерился к открытому флакончику и осторожно отпил половину его содержимого. Дверь была незаперта. Но какого черта? Или все будет в порядке, или — уже неважно.

И все же, на всякий случай, я постарался ни о чем не думать, зажмурившись и крепко сжав пузырек в кулаке, чтобы не вылить остаток — пробку закрою потом…

Часа через два я сидел за столом в своем кабинете и пытался постигнуть логику Линна. Почему он наметил главное выступление на Варфоломеевскую ночь? Это имело для него какое-то практическое значение или только символическое? Да, конечно, чем время смутнее, тем «мутнее вода», но при его возможностях все можно было сделать исподволь, не зацикливаясь на датах и исторических событиях, которые легко отменить. Так может, для него это имело какое-то иное значение? Попустительство до нужной поры, а затем — картинная кара грешникам, докатившимся до подлого братоубийства? Роль Немезиды, божьего гнева, небесного правосудия? И как с этим вяжется то, что он сам готов был развязать это братоубийство, если бы что-то пошло не так? Его люди должны были убить Колиньи, если этого по какой-то причине не сделает Гиз. Просто потому, что он знал, что так должно быть. Он знал о «намерении согрешить», а кто «согрешил в сердце своем», тот все равно, что согрешил на деле. Остальное — декорации и воля провидения. Он ждал, когда род людской достигнет вершины скверны в выбранном им клочке времени и пространства. Это будет «правильно» и «идеально», назидательно в своей основе, пусть даже никто не сумеет оценить урока и не будет подозревать, что должно было происходить на самом деле.

Прежде чем наслать казни египетские, надо ведь не забыть ожесточить сердце фараона, чтобы он не прислушался к Моисею. А потом за это наказать весь Египет. Вполне божественно, на чей-то взгляд.

И только поэтому король и его семейство еще в порядке. Они должны находиться в своем первозданном грешном состоянии. Если, конечно, они на самом деле в порядке. Ведь ясно, что к ним должен быть «индивидуальный подход», как к отцу Франциску. Они не должны походить на обычных хранителей. Не обязаны обладать теми же установками.

Но будь я Линном и стремясь к «совершенству», я бы и впрямь отложил нисхождение благодати до эффектного часа в своей пьесе. Тут есть только одна тонкость — я не Линн. И многое допуская, я могу упускать какие-то мелочи, которыми он руководствуется.

Одно ясно. Готовиться столько лет и теперь отступить — невозможно. Кажущееся затишье не может быть долгим. Оценив ситуацию, он пустит в ход запасной план. Быть может, найдя в этом свои «совершенные» стороны. Он ведь, в какой-то степени, ждал нас. И вот, мы здесь. Он дождался.

Я сделал глубокий вдох, закрыл глаза и задержал дыхание. Удивительно. Легче. Хотя действие было почти незаметным. На меня по-прежнему то и дело накатывали приступы головокружения, и довольно сильные, но тяжесть и разбитость понемногу отступали. Других серьезных изменений я в себе не замечал. Кроме того, что сидел уже не в надоевшей мне постели, а в кресле, не чувствуя при этом, что скоро умру от усталости. Если все пойдет хорошо, через день-другой я уже сумею выйти из дома не только подышать в сад. Вот только неясно, нужно ли будет повторить… или все же крепко садиться на этот крючок не стоит. Первый пузырек опустел. Легко и незаметно. Когда мне показалось, что ничего особенного не происходит, я допил остаток. Теперь было бы неплохо переговорить с Изабеллой, поделиться впечатлениями, но ее в доме не было. Как не оставалось никого из наших. Все отправились куда-то, куда я пока не мог за ними последовать.

Раздался знакомый стук в дверь, вызвавший у меня мгновенный всплеск раздражения.

— Войдите! — немедленно отреагировал я, чуть удивившись этому раздражению.

Заглянувший в приоткрытую дверь Мишель был бледен и серьезен. И я тут же подумал, что странная вспышка, возможно, вызвана его нервозностью, с которой он постучал. Он нервничал, и это передалось мне — я уловил его настроение. На него самого у меня не было причин сердиться. И это лучшее объяснение происходящему.

Его взгляд остановился на мне довольно ошарашенно. Затем Мишель, проскользнув в дверь, плотно прикрыл ее за собой. Растерянно кашлянул, и то отводя взгляд, то тревожно меня им окидывая, приблизился.

— П-простите… — пробормотал он, намеренно стараясь говорить как можно тише. — Но как вы себя чувствуете, ваша милость? Т-там — господин П-пуаре… Он к вам…

Я изумленно посмотрел на Мишеля. «С каких пор ты заикаешься, дружище?» И тут же сам себе ответил — наверное, с тех самых, с каких моих гостей выносят из дома бездыханными.

— Ты думаешь с ним что-то не так?

— Э, нет… не знаю, не думаю, что с ним…

Про отца Франциска тоже никто ничего плохого не думал. Я выдвинул ящик стола. Сверху на бумагах лежал заряженный пистолет, положенный туда совсем недавно. А прямо на столе, как обычно, всегда можно было отыскать парочку стилетов. Правда, один из них протыкал пачку исписанных листков бумаги, а другой покоился в футляре. Тот самый. Вчерашний.

Еще один вздох, для проверки. Все неплохо. Если не накатит очередной приступ, врасплох меня не застать.

— Ну что ж — впусти его.

— Я… — Мишель снова начал заикаться, даже толком ничего не сказав.

— В чем дело, Мишель? Ты ведь на самом деле не боишься меня?..

Возможно, вчера мы все же напугали его до полусмерти. Мишель посмотрел на меня с протестующим отчаянием, и наконец заговорил открыто:

— Нет, сударь, не вас! За вас. У него такой вид, будто… будто… Он пришел за вами. И он приехал в карете!..

— О, вот как…

— Думаю, мы можем не впустить его. Ведь вы же больны.

И я не узнаю сразу, зачем он приходил? Вернее, приезжал? Или дело сразу же дойдет до драки?

— Ладно, Мишель, впускай, каков бы ни был. Я разберусь.

— Вы правда… Я не знаю…

— Давай, Мишель. Все хорошо.

Мишель помотал головой, и все еще отчаянно беспокоясь, вышел из комнаты. Через минуту я услышал тяжелые шаги, и дверь широко распахнулась.

Пуаре, с трагической серьезностью и в позолоченной кирасе, вошел, едва не печатая шаг. На бледном, явно не выспавшемся, лице застыло выражение строгой отрешенной скорби.

Я пристально посмотрел на него и, не пошевельнувшись — если понадобится пистолет, его лучше будет схватить внезапно, беспечно улыбнулся:

— Приветствую, Теодор!

Пуаре в ответ резко, почти официально наклонил голову. Брови сдвинуты к переносице, на лбу залегли складки — он всем своим видом пытался выразить, как ему жаль. Осталось выяснить, чего именно.

— Что-то стряслось? — Я продолжал ободряюще улыбаться.

— Тебя желает видеть король, — мрачно ответствовал Теодор. — Как можно скорее.

— Король Карл? — уточнил я, выдержав короткую паузу.

Серьезность Пуаре наконец подернулась удивлением.

— Разумеется!.. — Стало быть, такое лицо у него не потому, что король скоропостижно скончался.

— Никто не умер? Тогда что у тебя с лицом? — спросил я напрямик. — Это арест?

По лицу Пуаре тенью прошла мучительная судорога:

— Не знаю! — ответил он хрипло. Поистине историческая фраза!

— Покушение? — предположил я весело.

Он лишь с еще более горестным видом развел руками и пожал плечами. Он не был ни в чем уверен и подозревал худшее. А может быть, все-таки, скрывал правду?

— Так может, еще обойдется. Зачем ты пугаешь слуг?

Пуаре вздохнул и посмотрел на меня неуверенно и оценивающе.

— А может, ты еще не в состоянии? — он слегка, намекающе, подмигнул. — Ну правда?..

Как интересно… Прямо до чертиков.

— Теодор, что ты подозреваешь? Честное слово, я никому не скажу!

— Не знаю! — упрямо и даже раздраженно повторил Теодор.

— И тем не менее, считаешь, что у меня есть выбор?

— Ну… да… — он удивленно оглядел меня, пытаясь сообразить, в каком я состоянии на самом деле, и снова озадаченно нахмурился. Должно быть, вид у меня был не по срокам цветущий.

— То есть, ты бы просто вернулся и сказал, что я при смерти или что-то в этом роде?

Теодор, как-то воровато оглядевшись, кивнул.

— Интересно, — сказал я вслух.

— А мне, честно говоря, нет, — сумрачно буркнул Пуаре.

— У тебя есть какие-то основания полагать, что все обернется скверно?

— У короля есть причины тебя не любить, — напомнил он. — Кому нравится признавать свои ошибки? А у тебя есть причины ему не доверять. И сейчас, когда ты не здоров, кто знает, какую шутку он вздумает выкинуть, и чем это для тебя может кончиться.

Я понимающе кивнул.

— Выходит, тебя больше всего беспокоит, что я нездоров, а он в это время топает ножкой? Что ж, но он ведь до сих пор наш король.

Подумаешь — ошибки. В последний раз, когда мы с ним разговаривали, он начал с гнева, а потом спас мою жизнь. Он никогда не был стабилен. Правда, тогда я произнес одну фразу, которая теперь совсем не в чести, не в пример тому, что тогда. Неизвестно, с каким настроением ему захочется узнать, что все это значило. И не смеюсь ли я над ним до сих пор. Должно быть, Теодор имеет в виду как раз это.

Пуаре промолчал.

— Я поеду, — сказал я. В каком бы состоянии я ни находился, во мне еще достаточно сюрпризов для любого человека этого времени. И если даже не этого, то благодаря Изабелле — отчасти тоже… По крайней мере, это повод снова войти в игру. Я могу узнать что-то важное. — Не вижу причины для обмана.

Пуаре вздохнул. И обреченно, и не без облегчения. Он выполнял приказ с чистой совестью.

— Хорошо. Я подожду тебя в карете.

— Вот видишь — тем более, ты захватил с собой карету.

Теодор вышел, озабоченно качая головой. Будто без слов сказав на прощанье: «Как хочешь, но я предупреждал». Если, конечно, это можно было назвать предупреждением.

Вернувшийся Мишель подобрал мне для вылазки подходящий костюм. Правда, взглянув на него, когда он, чтобы мне было удобнее, вынес одежду из спальни в кабинет, я на мгновение остолбенел:

— Мишель, что это?.. Черное? Я кто, по-твоему, кающийся грешник?!.. — Может, конечно, и грешник, только не кающийся. И не кальвинист, чтобы питать пристрастие к «отсутствию цвета».

Мишель, похоже, пребывал в легком ступоре.

— Просто… подумал…

— Что должно выглядеть строго и торжественно, — продолжил я за него. — И подобающе горам трупов на улицах. — Не говоря уж о трауре по безвременно ушедшему священнику. А с горами могло быть гораздо хуже, сейчас я выражался почти что фигурально. Мишель ответил потерянным взглядом. Я кивнул. — Хорошо, пойдет.

Тем более, выглядело все на самом деле не так уж траурно. Черное с золотом — в чопорном испанском духе. Скорее эффектно, чем мрачно. Пожалуй, Мишель был прав — что-нибудь зеленое или синее придало бы довольно смешной оттенок моей романтической бледности. Что-нибудь более яркое тоже внесло бы дисгармонию. Пуаре, едва завидев меня, одобрительно кивнул, видно, полагая, что подобная серьезность, почти надменная, не должна вызывать ни малейшего желания шутить даже у короля.

— И все же странно, — пробормотал он, помогая мне усесться в карету. — Не думал, что застану тебя на ногах.

— Слишком много всего происходит… — проговорил я отдышавшись. И в этот момент я даже не играл. На меня напал один из тех приступов слабости, что после принятия эликсира Изабеллы оказывались едва ли не сильнее, чем если бы все шло естественным путем. Впрочем, с чем я сравниваю? Иди все естественным путем, я вряд ли выбрался бы из дома при всем желании. А теперь, пусть меня и трясло, так что зуб на зуб не попадал, я даже куда-то ехал, причем до зубов вооруженный. Помимо обычного оружия при мне был очень маленький пистолет, который можно спрятать в ладони — в наше время таких почти не делают, разве что на очень особый заказ и, можно сказать, для развлечения — толку от него немного, но иногда не повредит любая неожиданность. Также, не на виду, в левом рукаве, помимо повязки, был припрятан стилет с гербом Медичи на щитке у рукояти. Если придется оставить его у кого-нибудь в глазнице, этот герб еще наделает шума — будет славная шутка. — Не хочу надолго выбывать из строя…

— Да… — Пуаре продолжал заботливо придерживать меня за плечи, усадив на обитую бархатную скамейку и вглядываясь мне в лицо с более искренней тревогой чем прежде, пока я, сволочь такая, исподтишка следил за ним, не забывая просчитывать в уме, что с ним можно будет сделать при малейших признаках опасности. — Послушай, у тебя же лихорадка! Знаешь, так бывает — становится лучше, а потом… Надо вернуться?!

— Ничего… Пройдет.

Круги перед глазами стали выцветать, теряя ядовитую яркость и вращаясь все медленнее. На самом деле, я и сам уже немного тревожился, что переоценил себя и недооценил возможное побочное действие непроверенного лекарства. Ох уж… проверять так с музыкой… А если мы с Изабеллой ошиблись и все испортили, то так быстрее закончится. Тоже, по-своему, неплохо.

А в следующее мгновение я перестал беспокоиться. Самочувствие стремительно улучшалось, а сознание прояснилось, став чистым как стеклышко. Периоды слабости сменялись ощущением почти полного восстановления, будто мой организм, то и дело расклеиваясь, тут же «склеивался» снова, и с каждым разом у него это получалось лучше и лучше. Интересный эффект, но не то, чтобы какой-то уникальный. К тому же, благодаря этим приступам я даже все еще походил на нормального человека. Пуаре на самом деле разволновался, увидев меня в таком состоянии, тогда как будь все гладко, на его месте я перестал бы верить самому себе и на ломаный грош.

Теодор наконец спокойно уселся на сиденье напротив и посмотрел на меня с глубокой укоризной, если не с осуждением.

— Что происходит, Поль? И как ты только во все это вмешался?

— Расскажу, когда узнаю получше. — Это была шутка. Есть вещи, о которых не рассказывают.

Он насупленно покосился в окно.

— Это ведь ты расспрашивал меня о хранителях, когда еще ничего не было ясно. Ты что-то знал или подозревал.

— Я бы не расспрашивал, если бы все знал.

Пуаре кивнул и снова молча уставился в окно.

Что ж, и он никогда не был склонен откровенничать о вещах, которые казались ему государственными.

— Я думал, ты не любишь политику, — пробормотал он, спустя какое-то время.

— Ненавижу, — подтвердил я.

Воздух, проникавший в окно, был не так уж свеж. Прохладный ветерок приносил с собой не только запахи палой листвы, речной влаги и сточных канав. Мертвецов убрали, но всю пролитую кровь так просто не соберешь. И не в теплые августовские дни. Перестук копыт, поскрипывание ремней, на которых покачивался короб кареты, отдавались чем-то безмятежно-будничным. Как синее небо и тепло дня — которому все равно, что происходит. Время течет своей дорогой, и ему нет дела, какие события его наполняют, даже если кто-то вздумает поставить запруду и переменить русло. Воде все равно, куда течь.

— А куда, собственно, девают трупы? — поинтересовался я.

— За городскими стенами выкопали ямы, — ответил Пуаре. — Главным образом — туда. Некоторых сбрасывают в реку. Но зачем ее травить? — он пожал плечами. — А некоторых, кого повезет, доставляют в катакомбы.

Лувр тоже был пропитан смешанными миазмами. Заметив, как я украдкой повожу носом, Теодор тихо усмехнулся:

— Приходится жечь благовония.

— Неблагодарное занятие, — посочувствовал я. И подумал, уж не из подобных ли соображений неунывающая герцогиня де Ла Гранж вылила на корзинку с цветами столько духов. Может быть, мы зря над ней потешались.

Пуаре свернул в неприметный переход.

— Куда это мы?

— Тс… — прошипел он ныряя за занавеску и сворачивая в следующий коридорчик. — Надо, чтобы тебя видели как можно меньше. Хотя бы пока что…

Это при том, с какой помпой мы приехали в карете? Правда, после этого мы сразу двинулись к одному из боковых входов, а не к главному, будто на встречу к какой-нибудь фрейлине или для каких-то сугубо казарменных дел.

То, как мы передвигались, живо напоминало рассказ Рауля. Должно быть, теперь это обычное дело. Один запущенный коридор сменялся другим, и наконец мы остановились у неприметной двери, невыразительной и рассохшейся.

— Вот и все, — отрешенно сказал Теодор. — Дальше ты пойдешь один. Там тебя должен кто-то встретить и проводить. Я подожду тут неподалеку. Удачи.

Я окинул его заинтересованным взглядом. В меру похоронен, но не слишком.

— И долго будешь ждать?

Он пожал плечами.

— Мне еще везти тебя обратно. — Прозвучало с каким-то сомнением.

— Что ж, ладно. — Я положил руку на дверь.

— Постой… Оружие ты должен оставить здесь.

Я обернулся и посмотрел на него в упор:

— Точно должен?

Перевязь, поддерживающую левую руку, я снял еще в карете, под предлогом обычной вежливости — а на самом деле, чтобы не мешала. Теодор, разумеется, предупреждал, как мог.

А ведь мог бы поведать, каким путем мы должны пройти. Одно это показало бы, почему он беспокоился. Но он этого не сделал. Катакомбы, стало быть?..

— Ладно. — Одой рукой я отстегнул пряжку и Пуаре сам подхватил портупею с пристегнутой рапирой и дагой.

На мой пристальный вопросительный взгляд он кивнул.

— Теперь все.

Давно меня зная, он мог хотя бы спросить, нет ли при мне чего-нибудь еще. Но он не спросил. По его глазам я видел — он знает, что есть. Но тут уж он готов был рискнуть.

Косвенно это говорило о том, что он не уверен в том, что это действительно опасно. Если бы ему дали знать точно и дали прямое указание, то обнаружься потом при мне что-то, ему не сносить головы. Но он только подозревал и не собирался лишать меня всех шансов, уповая все же на то, что все обойдется само собой.

Пуаре неуловимо подмигнул, я слегка кивнул ему в ответ и толкнул рассохшуюся створку. Шагнув за порог с показной беспечностью, я переместил ушки на макушку и приготовился к сюрпризам. Бисер перед свиньями. Комната была пуста, если не считать развернутого ко мне спинкой старого кресла. Все в точности как рассказывал Рауль. В замызганное, а вернее еще и в забитое наполовину доской окошко сочился тусклый свет. Я плавно прикрыл за собой дверцу, хоть глаза еще не совсем привыкли к полумраку, и не очень удивился, расслышав тихий смешок. В кресле кто-то прятался. Но судя по звуку, кто-то нестрашный.

— Всегда мечтал увидеть привидение, — сказал я вслух, поощряя последнее появиться на сцене.

Из-за высокой спинки старого кресла, в котором, по слухам, некогда нашел себе пристанище мертвец, выглянула симпатичная маленькая фрейлина в хрустящем кремовом платье со стоячим кружевным воротничком и с лукавой улыбкой присела в реверансе. Очень хорошенькая и совсем молоденькая — лет пятнадцати, не больше. Ее глаза блестели в сумраке как большие яркие бусины.

Определенно, подобный сюрприз был куда приятней того, что подвернулся тут Раулю.

— Очарован, мадемуазель, — признался я, с удовольствием галантно поклонившись в ответ.

— Виконт де Ла Рош-Шарди? — уточнила маленькая фрейлина веселым голоском, напоминающим щебет певчей птички. Я подтвердил это предположение дружелюбным кивком. — А меня зовут Анжелика де Ла Кур, — она мило качнула аккуратной головкой в жемчужном уборе, стягивающем плотно уложенные косы. — Надеюсь, по пути сюда у вас не возникло никаких затруднений?

— Абсолютно никаких, мадемуазель де Ла Кур, — заверил я.

Она легонько пожала плечами и как бы по секрету добавила с извиняющейся улыбкой:

— Мадам немного беспокоилась.

Мадам — ясное дело, кому она служит, стоит лишь взглянуть на посланницу. Я был совершенно уверен, что она не имела в виду ни мадам Елизавету, ни мадам Маргариту… И уж тем более, она не имела в виду короля. Что ж, никто не обещал, что он непременно должен быть у себя. Почему бы ему не быть в этот момент у матушки? Или она просто хочет перехватить меня раньше?

— Она ждет вас, и я вас провожу, — заключила фрейлина, как нечто само собой разумеющееся.

Анжелика де Ла Кур подошла к стене, завешенной выцветшей тканью, приподняла тяжелую пыльную материю, и просунув внутрь свою детскую ручку, нажала на рычаг. Восхитительно… совсем не таясь. Или это уже не такой уж секрет? Часть стены ушла вглубь, пахнуло сыростью.

Здесь пахло прелою листвой,

И безмятежностью сырой,

Сквозь мох, едомый слизняком,

Тянуло в склепе сквозняком… —

едва не пробормотал я вслух. Эх, сколько же времени прошло с тех пор, как мы занимались археологией и сочиняли по этому поводу дурацкие стишки на замогильные темы?..

Анжелика деловито просеменила обратно к креслу и взяла оставленную там свечу. Зажечь ее ей удалось не сразу. Пришлось прийти на помощь. Потом я забрал у нее подсвечник, достаточно увесистый, чтобы подобный жест казался элементарной вежливостью, и подал руку, заранее предупредив, чтобы она не слишком в нее вцеплялась. Она проявила понимание. Поначалу. Но когда мы вошли в тоннель, ее хватка вдруг стала ощутимой. Впрочем, она поспешила исправиться, виновато пробормотав:

— Простите. Я немного боюсь привидений.

— Серьезно? — спросил я, решив, что несерьезность ее развеселит. — А они тут есть?

Это была ошибка. Анжелика сильно содрогнулась, снова дернув меня за руку.

— Вы шутите?!

— Да… надо полагать, — осторожно выдохнул я, отпустив прикушенную губу. Сам виноват.

Колеблющееся пламя свечи мало спасало от мрака, хотя блики разливались, мерцая, по тонкому слою влаги, покрывавшей своды. Под ноги нам попалась черная яма. Мы аккуратно ее обошли, пол ведь был довольно скользким.

— Осторожнее, — прошептала фрейлина. — Тут есть еще и ловушки и лучше их не задевать.

Я заглянул в черную пустоту очередной ямы.

— Да, жутковато.

На ее месте я бы определенно боялся тут не привидений.

— Ничего, я знаю, где тут безопасно, — ободряюще отозвалась Анжелика. От нее исходило приятное тепло, как от свернувшегося комочком котенка.

Но вот наконец и тупичок с нишей… А в нише — молоточек. Я едва удержался, чтобы не потянуться к нему, уже зная, куда надо постучать этим легендарным гномьим орудием.

Анжелика сама постучала молоточком в дальнюю стенку углубления и отступила назад. Мы подождали немного, и вскоре часть стены сдвинулась, плавно отъезжая в нашу сторону, а за ней открылась комната, освещенная множеством маленьких свечей, хотя был еще день. Анжелика забрала у меня свечу, погасила ее и, вся подтянувшись и посерьезнев, на цыпочках вошла в комнату, я последовал за ней. Стена за нами бесшумно закрылась, став лишь зеркалом в черной раме.

Прямо перед нами стоял темный резной стол, на котором громоздились среди теней книги и свитки. За столом, над книгой, лицом к нам, сидела пожилая женщина (кто же открыл дверь? — подумал я, — или ближе к столу находился еще один рычаг?) Тяжелые неподвижные складки темного платья окутывали ее как каменные драпировки плакальщиц работы Микеланджело. Веки ее были полуопущены, спокойное лицо светилось легкой желтизной слоновой кости, оно казалось неожиданно гладким и все еще красивым, хотя, как известно, южная красота увядает рано.

Екатерина Медичи мягко подняла голову, посмотрев на нас со странной едва уловимой улыбкой. А ведь с нее вполне можно было писать загадочную Джоконду. Движение развеяло иллюзию ее «каменности». Мы поклонились. Короля тут не было и в помине. Хотя кто знает, кто еще мог нас здесь видеть и слышать, оставаясь невидимым и неслышимым.

— Мадам, — смиренным чистым голоском произнесла фрейлина, приседая в реверансе и продолжая сжимать тяжелый подсвечник обеими руками. — Все исполнено.

— Хорошо, милая, оставь нас, — отрешенно-ласково сказала старая королева.

Анжелика будто на цыпочках удалилась в переднюю.

— Итак, вы здесь, виконт, — мягким, шелковым тоном произнесла Екатерина Медичи, ее взгляд проскользил по мне, отметив и скованность левой руки и видимое отсутствие оружия, ее брови чуть дернулись вверх, то ли одобрительно, то ли нет, то ли иронично. — Вы, должно быть, удивлены?

— Нисколько, мадам, — заверил я.

— Ой ли, — проговорила она с фамильярностью «добросердечной тетушки». — Разве вас известили, что вы должны прибыть ко мне?

— Нет, мадам. Но с тех пор как я увидел вашу посланницу, я вовсе не удивлен.

— Это ясно, — она кивнула, и как-то украдкой кольнула меня быстрым взглядом. — Однако когда за вами посылали, сказано было иное.

Я кивнул, превратив кивок в полупоклон.

— Да, мадам.

— И все же вы осмелились явиться, хотя у вас был выбор? — казалось, она просто подшучивает. Но куда же деть такие тонкие расчеты? Раз ей было в точности известно все — как и что будет передано…

— Разве могло быть иначе, мадам? — я удивился так же мягко, как она.

Она тихонько усмехнулась. Ее глаза были темны, как два твердых орешка.

— Или вы умнее, чем кажетесь, или напротив…

И повела рукой, указав на место напротив себя.

— Подойдите, виконт, Сядьте здесь. Прошу вас. Мне не нравится смотреть снизу вверх. Я хочу с вами кое о чем поговорить.

Как правило, беседы с пожилыми дамами у меня выходят неплохо… Готье уверяет, что все «старые перечницы» от меня без ума. Осталось только выяснить, все ли королевы входят в разряд обычных пожилых дам, не говоря уж о «старых перечницах».

Некоторое время она молчала, перевернув лицевой стороной вниз какие-то бумаги и рассеянно их разглаживая.

— Вам никогда не представлялось любопытным… время вашего рождения? — спросила затем она.

— Нет, мадам, — ответил я, удивившись лишь на мгновение. О ее любви ко всякого рода гороскопам было известно. Может быть, с ее точки зрения, она вовсе не начинала разговор издали, а брала быка за рога.

— Назовите его, — попросила она, пристально глядя мне в глаза. В чем мог бы быть подвох? Сомнительно, чтобы она могла подозревать, что я помню очень даже разные времена своего рождения, хотя к такому подозрению великолепно подошел бы этот ее взгляд.

— Это был вечер, мадам.

— Год и день, — подсказала она без выражения.

— Год тысяча пятьсот пятьдесят первый, пятнадцатое января, — ответил я уже без всяких шуток.

Она удовлетворенно кивнула. Затем быстро выхватила из чернильницы перо и быстро набросала на листке перед собой семь цифр, используя арабские символы.

— Одни лишь единицы и пятерки, вы не находите?

— В самом деле, — вежливо согласился я, прибавив мысленно: по юлианскому календарю. А через десять лет, с введением григорианского (если, конечно, все тут пойдет как надо) придется исправить одну единицу на двойку, так как это будет уже двадцать пятое января. А если еще и годы сосчитать от сотворения мира или по исчислению какой-нибудь египетской династии, то будет совсем весело… Я поймал себя на том, что неудержимо отвлекаюсь, пока мы говорим об отвлеченных вещах. Что было тому причиной — то, что я впервые вышел из дома с тех пор, как все вспомнил, или у меня кружилась голова по самым банальным физическим причинам? Оттого, что мне было скверно? Или оттого, что было куда лучше чем следовало? Неважно. Кстати, это ведь наверняка было одной из главных причин, почему ей захотелось поговорить со мной сейчас, пока я нахожусь «не в самой лучшей форме». По чистой случайности я могу высказать или просто выказать нечто, что может оказаться ей для чего-то полезным, утвердить или рассеять ее подозрения. Все это может быть совсем не плохо, но лучше бы избежать случайностей. Я украдкой вздохнул поглубже и постарался сосредоточиться.

— Единица, как вам, должно быть, известно, это число Солнца, а пять… — она опять сделала заминку, — число Люцифера.

А это она с чего взяла?.. Я посмотрел на нее почти ошеломленно. Но только почти. Цифры — всего лишь предлог. Она уже наслышана о том же, о чем и бедный отец Франциск.

— Простите… — пробормотал я, будто усомнился, что хорошо ее расслышал. Что ж, именно изумленным я и должен был бы выглядеть, если только не был сумасшедшим.

— Венера, — сказала она вкрадчиво. — Это число Венеры, звезды вечерней и утренней, которую зовут также Люцифером.

С этим я не счел нужным соглашаться. Не то, чтобы полная чепуха, если подходить с мифологической точки зрения, но на этот счет есть бездна разных мнений.

— Прошу прощенья, мадам, — возразил я. — Но я слышал, что пять — число Марса. — А по некоторым сведениям — Меркурия, и это еще не все разногласия на этот счет. — И я бы предпочел, чтобы это было так!

— Ну разумеется, вы бы предпочли, — она тонко улыбнулась, не сводя с меня внимательных глаз. — Вам бы, молодым людям, только и думать, что о сражениях, не правда ли?! — Она выдержала паузу и продолжила: — Тот человек… от которого вы избавили моего сына, — произнесла она значительно и вместе с тем предостерегающе, — его силу многие почитали дьявольской. Но мне доводилось слышать и еще кое-что…

Я глядел на нее выжидающе.

— Те, кто видел вас в бою, остерегаются как-либо это расценивать. Но они рады тому, что находятся на одной с вами стороне. Что вы на это скажете?

— Польщен, мадам, — сказал я невинно. — Право же…

— И полагаете, что это именно влияние Марса?

— Отчего же нет? И Фортуны, конечно.

— Что любит храбрых? — продолжила она с каким-то затаенным весельем.

Я осторожно улыбнулся. На что именно она пыталась сейчас намекнуть? На что бы ни намекала, в этом было предостережение. Но не стану кривить душой, будто за минуту до этой мысли я чувствовал себя куда уютней.

— Если умение вашего врага называли дьявольским, то и ваше почитают таковым же. — А как же еще тут объяснить умения, некогда вживленные в мозг искусственно, а затем развитые в разных временах? — Уж не продали ли вы душу дьяволу, чтобы одолеть его? Его же время, быть может, вышло, и настала пора расплаты?

— Для наших врагов, мадам, все мы исчадья преисподней, как и они для нас.

— И это еще не все, — добавила она. — Насколько мне известно, вы порой руководствовались особого рода предсказаниями.

Я ждал, что до этого дойдет, и все-таки удержать себя в руках оказалось нелегко.

— Вы не хотите поделиться со мной этой благодатью? — вкрадчиво вопросила королева.

Я со странной рассеянностью посмотрел в глаза.

— Мадам, неважно, что говорят другие, но я не верю предсказаниям. Мне предсказывали, что я погибну, если столкнусь со своим врагом. Но этого не случилось. И я рад, что не поверил предсказанию.

Она впилась в меня цепким взглядом, в котором сквозило удивление. И в какой-то момент поняла, что это не ложь. Я не просто ненавидел предопределение. Если мы сами изменяли историю и если она движется одновременно во множестве потоков — какие могут быть предсказания? И в то же время, глядя мне в глаза, королева будто чего-то испугалась. Совсем неразумно было ее пугать, и я не собирался этого делать. Но ей отчего-то вдруг стало не по себе. Она отвела взгляд и некоторое время мы сидели в звенящем молчании. Затем она снова взяла перо.

— Единиц у вас больше чем пятерок, — заметила она и быстро сложила все цифры, получив новое число — девятнадцать. — Первое и последнее из простых чисел, альфа и омега, — сказала она, и тут же вывела новую сумму — десять. — Единица — знак божественного творения, — бормотала она себе под нос, — ноль — знак небытия и смерти. А в итоге — снова единица. И во всей цепи цифр их семь — божественное число.

Она отложила перо и закрыла глаза. Я ждал. Похоже, в целом, случайные цифры были на моей стороне.

— Сатурн, — проговорила она, не открывая глаз. — Ваш покровитель в зодиаке. И покровитель мрачный, он сливается с Хроносом, всепоглощающим временем, пожирающим своих детей. Знак его — серп или коса. Это коса смерти. Имена Сатурн и Сатана — не слишком ли созвучны?

— Я знаю, что он правил Золотым веком, мадам. Когда люди, по преданию, были счастливы.

— Равны и счастливы, — подчеркнула она. — И в этом равенстве есть знак анархии и разрушения. Ведь смерть уравнивает всех.

— Если есть рай и ад, то смерть не для всех одно и то же, — сказал я, и королева открыла глаза. — И у меня есть еще один покровитель, мадам. Мой месяц посвящен Янусу — богу всякого начала.

— Чей храм всегда закрыт в дни мира, — заметила она. — И этот бог — двулик.

— Для мира и войны. Для друзей и для врагов. Ведь у каждой вещи есть две стороны.

— Когда говорят об обоюдоостром оружии, это призыв к осторожности, — сказала королева.

— Вы правы, мадам. Именно потому, то, что делает меня сильным, делает меня слабым.

Она пристально посмотрела на меня, и похоже, мы друг друга поняли. Она поняла, что я осознаю свою уязвимость, это ей понравилось и это ее успокоило.

Она отодвинула в сторону книги и свитки и поставила на свободное место две небольших шкатулки из полированного черного дерева, инкрустированные перламутром и слоновой костью.

— Не смотрите, — велела она. — Закройте глаза, протяните руку, и выньте из шкатулки наугад один из камней. Потом взгляните на него и скажите мне, что это.

Я сделал, как она просила, потом открыл глаза, и мы вместе посмотрели на камень, вспыхнувший в полумраке малиновым светом.

— Рубин.

— Камень огня, войны и победы. И власти, — прибавила она полувопросительно и почти подозрительно. — Второй?

Я повторил маневр. В моей руке оказался гладкий темный камешек, отливающий металлическим блеском.

— Кровавик.

— Камень магов, — протянула она не то чтобы недружелюбно, но едва ли ее голос мне понравился. — Которым вычерчивают заклинания и круги — ловушки для демонов. Можете ли вы прочесть «Отче наш», виконт?

Вряд ли стоило отвечать: «да хоть задом-наперед»…

— Разумеется, — слегка улыбнулся я, в ответ на ее наполовину наигранную иронию. — Разве вам не говорили, мадам, что когда швейцарцы герцога Гиза атаковали хранителей, я читал эту молитву во весь голос, пробивая бреши в рядах врага? — И не дожидаясь, пока она повторит свою просьбу, спокойно прочел молитву, держа камень в руке — она не вычерчивала им ловушки, но если это для нее что-то значит…

— Хорошо. — Она выдержала паузу, которая, быть может, должна была подействовать мне на нервы. — И наконец, третий?

— Агат, — сказал я, вынув полосатый камешек.

Королева забрала у меня камешек и поднесла его ближе к свету.

— Сардоникс, — сказала она мягко и удовлетворенно. — Это хорошо, — и посмотрела на меня с одобрением, будто этот камень говорил обо мне больше или лучше чем предыдущие и вся история моей жизни. — Талисман верности и защиты от злых чар. Sardius, — назвала она его на латыни, — и с вашим именем созвучно…

Все три камня она отложила в сторонку, маленькой кучкой, и придвинула к себе меньшую шкатулку. В ней оказалась колода гадальных карт. Она перемешала их, дала мне снять, потом выложила на стол рубашкой вверх, усеянной золотыми лилиями по темно-синему полю, четыре карты.

— Что ж, первая карта означает начало, — изрекла королева и, перевернув ее, красноречиво приподняла бровь. Это был «Дьявол». Весьма изящная гравюра, в стиле, напоминающем Дюрера. Кажется, везение мне изменило? — «Это знак фатальности, замечаемой в жизни некоторых лиц как извержение вулкана, уничтожающее высших и низших, сильных и слабых, сведущих и невежд — в равенстве сокрушения», — назидательно произнесла она цитату, приписываемую Гермесу Трисмегисту.

Второй картой открылась двойка треф. Королева улыбнулась:

— Двойка палиц означает неожиданное благотворное вмешательство. Принято говорить — божественное. Надеюсь, Бог на нашей стороне.

«Всего лишь двойка, — подумал я критически, — ну и мелюзга…»

Она открыла третью карту, которая называлась «Луна».

— Это то, с чем придется столкнуться. «Луна» предвещает сильных тайных врагов. — Может быть, даже буквально с Луны, — мысленно предположил я. Королева привела еще одну цитату из трудов знаменитого алхимика: — «Помни, сын Земли, что тот, кто дерзко относится к неведомому, близок к гибели!»

Судя по всему, это было личным мне наставлением. Хотя как раз с неведомым мы дела уже не имели.

Королева помедлила, глядя на последнюю карту.

— Откройте последнюю карту сами. Она скажет нам, чем все кончится.

Я перевернул карту, и она, гладкая как пластинка из слоновой кости, выскользнула у меня из пальцев и легла на стол с отчетливым негромким щелчком. Я едва подавил желание рассмеяться — конечно, именно этим все всегда и кончается, — ну не подло ли такое со стороны карт?! И над кем это они вздумали подшутить, надо мной или над королевой?

— А вот и Хронос! — не удержавшись, сказал я.

На последней карте красовалась «Смерть» — как водится, усмехающаяся во все зубы, с косой и со скошенными головами под костлявыми ногами.

Королева бросила на меня такой быстрый взгляд, будто выстрелила им. Но увидев, что я улыбаюсь, будто задумалась, она явно ожидала, что я испугаюсь.

— Это не всегда дурное предзнаменование, — медленно проговорила она, будто хотела убедить в этом себя. Это была правда. Но уверен, она не отказалась бы от чего-нибудь более определенно обнадеживающего.

— Я знаю, мадам. «Символ уничтожения и вечного возрождения всех форм сущего в царстве времени», — процитировал я, продемонстрировав некоторую осведомленность все в том же труде Трисмегиста. — И разве вы не назвали уже Хроноса моим покровителем? Должно быть, в свой час все свершится своим чередом, так, как нужно.

Королева посмотрела на остаток колоды с подозрением, будто под ней могли таиться змеи, и решившись на еще одну попытку, вытащила наугад из середины еще одну карту. Посмотрела на нее, не показывая мне, и испустив тихий вздох то ли облегчения, то ли обреченный, положила на стол. Теперь уже я мог ее увидеть.

— «Звезда», — сказала она, подводя итог. — Она символизирует надежду.

Или звезду утреннюю… — подумал я с невольным ехидством.

И вдруг меня осенило — ей сплошь попадались «старшие» карты, и среди них только одна «младшая». Взглянув на колоду, я наконец обратил внимание, что она извлекла из шкатулки только ее часть, меньшую, со «старшими» картами, как же туда затесалась двойка треф? Случайно? Но королева не выказала удивления, увидев ее, только удовлетворение. Да и сейчас, — я бросил на нее изучающий взгляд, несмотря на прочие выпавшие карты, казалась если и удивленной и заинтригованной, то не слишком расстроенной или подавленной или зловещей. Она что-то загадала на эту двойку? И довольна уже тем, что та ей подвернулась?

— Как бы то ни было, мадам, — заверил я вслух, я не суеверен.

Она ответила загадочным взглядом, без тени гнева или раздражения.

— Вы ведь всего лишь человек, не правда ли? Вы даже не представляете себе, сколько неведомых и невидимых сил окружает нас и управляет нами. Или все-таки представляете? Не спешите отвечать, — предупредила она. — Вы солжете. Сейчас — солжете. Но может быть, не потом.

И позвонила в колокольчик.

Я невольно насторожился, но из передней всего лишь появилась Анжелика. С большой золотой чашей в руках, украшенной самоцветами и эмалью. Будто видение Грааля.

Церемонно приблизившись, она торжественно водрузила чашу на стол между нами, посмотрела на свою повелительницу и снова, не говоря ни слова, просеменила к выходу. Заколыхались, сомкнувшиеся за ней, тяжелые занавеси.

Королева подняла вычурно-украшенную крышку, и по комнате разлился знакомый запах, обманчиво напоминающий ваниль. Чаша была наполнена адской смирной.

— Выпейте это, — ласково сказала королева.

VI. Дом Франкенштейна

— Нет.

— Нет? — с ноткой почти фальшивой угрозы.

— Нет, — повторил я почти с удовольствием и перевел пристальный взгляд с чаши снова на нее. — И это именно тот ответ, которого вы ждете. Да, я знаю, что это такое. Тот, кто это выпьет и тот, кто предложит другому — тот навеки погубит свою душу.

Мне почудилось или она и впрямь поежилась?

— Вот как?

— Да. Разумеется, тот, кто предложит всерьез. Это то, что лишает человека собственной воли, и это великий грех.

— С каких это пор?

— С тех самых, с каких человек волен сам спасти или погубить свою душу. Кальвинисты могут думать иначе. Но мы ведь не кальвинисты.

Она приподняла брови и испустила едва заметный смешок.

— А вам бы проповеди читать! Нет. Мы не кальвинисты. Но разве тот, кто выпьет это — не будет мне верен?

— Не будет. Он не сможет мыслить и не сумеет хорошо вас защитить.

— Но не сумеет и предать.

— Править неодушевленными предметами не так похвально, как одушевленными, мадам.

Она изумленно улыбнулась, почувствовав себя польщенной.

— Вы позволите? — я протянул руку и она машинально отдала мне крышку от чаши. Но спохватившись, схватила меня за запястье.

— Разве от этой вещи не может быть никакой пользы?

— Что пользы человеку от всех благ мира, если свою душу он потеряет? — Я посмотрел на маленький крест из какого-то черного камня на ее груди — обсидиана или гагата, и слегка кивнул на него: — С сим победите, мадам.

Она поняла. Подняла левую руку, чтобы коснуться креста, правой продолжая судорожно вцепляться в мою кисть.

— Не ждала от вас таких слов.

— Есть границы и нашему неверию.

Она немного помолчала.

— Я вам верю. Вы бы не говорили так, если бы нечто не снизошло на вас. — Она наконец перестала в меня вцепляться, но положила ладонь поверх, будто умоляя не отнимать руку слишком рано. — Вы явились, чтобы спасти нас?

— Я всегда был здесь. Как и многие другие.

Ее глаза начали расширяться. Огоньки свечей заплескались в них как солнце в озерах.

— Божьи искры есть божьи искры, мадам, их нужно защищать.

— И вы поможете мне?.. — она замолкла, напряженно думая о чем-то своем, вряд ли касающемся стоящей на столе чаши. Быть может, о своих детях. Насколько счастливо они будут править. Разве не об этом она всегда думала? Ища предсказаний будущего и страшась их.

— С Божьей помощью, — сказал я, глядя ей в глаза. И мягко убрав руку, закрыл чашу.

— Помогите мне, — повторила она.

Анжелика проводила меня тем же тайным ходом, ни о чем не спрашивая, и смущенно ретировавшись лишь когда завидевший ее Пуаре враз потерял свой хмурый вид и радостно встрепенулся. Он застал ее врасплох, ведь ждал уже не там, где я его оставил, а в комнате с потайной дверцей — перебравшись в пресловутое «кресло мертвеца», где сидел, пригорюнившись, с моей рапирой поперек коленей. На полу рядом стояла зажженная свеча.

Выглядело трогательно. И прямо-таки просилось на картину.

— Ну, я тут уже совсем осовел, — признался он со скрытым упреком. — Где ты был? Это же пташка старой королевы?

— Так и есть.

— А король?..

— Его там не было. Судя по всему. — Я пристально посмотрел на Пуаре. — Идем еще куда-нибудь?

— Нет, мне было велено привести тебя только сюда. И раз эта пташка вернула тебя обратно…

— А от кого, собственно, ты получил приказ? От короля лично?

— Нет, — Теодор покачал головой. — На самом деле, от Нансе. Он отчего-то жутко беспокоился и был уверен, что за тобой должен отправиться я, потому что я твой друг.

— Ага, — усмехнулся я. — И шпагу мою сохранишь лучше всех в целости и сохранности! Ну-ка, отдавай!

Пуаре засмеялся, немедленно выполняя требование.

— А что понадобилось от тебя королеве? — поинтересовался он. — И что за срочность?

— Ее заинтересовал мой гороскоп.

— А… — Теодор чуть было не зевнул со скорбным видом. — Это с ней бывает… Ну так как, домой или, может, пойдем куда-нибудь выпьем?

— К последнему я еще не готов.

— Смотришься зеленовато, — подтвердил Пуаре. — Собственно, потому и предложил, но нет, так нет. Поехали.

Кажется, я был у королевы не так уж долго, если только в ее покоях или в луврских потайных ходах не наблюдалось искривления пространства. Но на улице уже стемнело. Должно быть, счет времени я потерял еще дома.

В темноте тянуло уже почти осенней сыростью, в сочетании с бог знает чем еще. Заблудившийся в переулках ветер старательно смешивал газовый коктейль, но некоторые нотки ему никогда не сделать неузнаваемыми, пока они окончательно не превратятся во что-нибудь другое. Редкие фонари, покачиваясь в мутном воздухе, светились как манки глубоководных хищных рыб-удильщиков. Было пустынно — обычное дело для темного времени суток — если не считать толстых крыс, то и дело проносящихся поперек дороги как упругие резиновые мячики, когда их спугивала наша карета, такая же бесшумная, как жестянка, привязанная к кошачьему хвосту. Где-то в отдалении выли и лаяли грызущиеся собаки. Пуаре мирно клевал носом.

Карета вдруг дернулась и замедлила ход. Возница пробормотал какое-то проклятье.

— Стой! — приказал чей-то вдохновенно-уверенный голос впереди.

— Черт! — пробормотал я, очнувшись от раздумий, и резко пнул задремавшего Пуаре в сапог. — Проснись! Вон отсюда!

Я был уверен — если мы останемся внутри, то окажемся в карете как в ловушке. Распахнув дверцу, я выскочил наружу, чуть поскользнулся на булыжнике, но быстро восстановил равновесие и, оглядываясь, сунул руку в маленький кармашек в подкладке плаща.

Недоумевающий Пуаре выпал следом за мной.

— Ты что, рехнулся? — спросил он, протирая глаза. Но проморгавшись, со свистом втянул воздух сквозь зубы. Кучер на козлах, бросив поводья, испуганно съежился. Впереди дорогу перегораживало не меньше дюжины мрачных фигур, двое из них схватили лошадей под уздцы, еще человека по четыре караулили три других стороны света, на всякий случай.

— Эй, чего вам надо, болваны? — грозно осведомился Пуаре. — Как смеете вы задерживать этот экипаж? Вы не видели герба?..

В темноте, может, и не видели. Но вряд ли.

Фигуры приблизились на несколько шагов, четко как на плацу. Впечатляло. Темные силуэты во тьме, приглушенное звяканье, скрежет шагов по песчинкам мостовой, поблескивание металла, и пока больше — ни слова, ни шумного вздоха, ни смешков, ни случайного кашля. Само воплощение неотвратимости рока, если не думать просто о заводных игрушках.

Пуаре обнажил шпагу и храбро шагнул вперед.

— Постарайся сбежать, — негромко сказал я ему в спину.

Теодор изумленно замер на месте, не оборачиваясь.

— Ты им не нужен. Расскажи нашим, что произошло. Даже если я вернусь.

Клинок Пуаре в темноте неуверенно качнулся. Что означало «даже если я вернусь», он уже себе примерно представлял.

Последний приступ миновал уже давно. Одно из двух. Или все будет в порядке, хоть неизвестно, много ли от этого выйдет толку, или очередной нагрянет в самый неподходящий момент.

Ближайшая из фигур подняла руку и ровно, бесстрастно заговорила:

— Мир вам. Мы никому не желаем зла. Мы служим Богу и делу святому, — в темноте, отразив пламя фонаря, сверкнул начищенный морион. — Один у нас враг — князь мира сего. Никому из вас не будет причинен вред, если вы последуете с нами. Если вы не служите Дьяволу, вам нечего страшиться.

— Мертвецам всегда нечего страшиться, — заметил я. Даже живым.

— Идите с нами!

— Какого черта! — взорвался Пуаре. — Вы же не инквизиция! Какой церкви вы принадлежите?!

— Единственной истинной, — последовал ответ.

— Минутку! — подал голос я. — Вы всех подряд тут останавливаете?

Пауза продлилась секунду.

— Нет, — ответил предводитель.

— Кого еще вы остановили?

— Никого.

— Кого остановите?

— Того, кого прикажут.

— Значит, вы знаете, кого ищете.

Полсекунды.

— Да. Мы знаем.

— И кого же?

— Тебя. Ведь ты — князь тьмы.

— Так вам было сказано?

— Да.

— И вы точно знаете, кто я?

— Знаем. В этом мире ты носишь имя Ла Рош-Шарди. Ты не станешь этого отрицать.

— Так зачем вам остальные?

— Мы заберем их с собой. Пока они не с нами, они служат тебе.

— Они мне не служат.

— Ты так говоришь.

— Вы так говорите!

Пуаре изумленно выдохнул. Наверное, это был чертовски вдохновляющий диалог.

— Черт побери, — едва слышно пробормотал он. — Где хоть один патруль в этом чертовом городе?..

— Довольно! Ты тянешь время. Идем с нами, мы все равно заберем тебя!..

Предводитель сделал два угрожающих шага вперед, кольцо стало смыкаться, клинки всех были обнажены. Но я не видел никаких пистолетов. Похоже, на этот раз они не были настроены убивать. И Линн не хотел, чтобы его плану помешала какая-то шальная пуля.

— Стой! — сказал я, так же уверенно сделав два шага ему навстречу, чуть толкнув Пуаре в сторону, будто убирая с дороги. Предводитель рефлекторно остановился. Я вскинул руку с миниатюрным пистолетом и выстрелил ему прямо между глаз. Хранитель рухнул наземь. Только в упор и можно было кому-то повредить из этой детской игрушки. Наверное, в темноте это выглядело так, словно я выстрелил из пустой ладони. Раздались вскрики. Даже хранители на мгновение сбились с толку. И уж конечно, они отвлеклись от других. А у меня появились нужные доли секунды, чтобы обнажить рапиру. Вот о даге можно было пока не задумываться. Как бы я себя ни чувствовал благодаря Изабелле, все на свете имеет предел. Левая рука еще надолго останется балластом.

Пуаре сработал молодцом. Он отскочил к карете, хлестнул одну из лошадей по крупу клинком плашмя — державшие животных хранители потеряли бдительность, увидев своего рухнувшего предводителя и не смогли противостоять неожиданному рывку, — вскочил на подножку, придерживаясь рукой за дверцу, и судя по звукам, карета погрохотала прочь — я уже отвернулся, пробивая брешь в самой отдаленной от нее точке окружности.

«Спасибо, Изабелла!»

Я даже домчался до ближайшей каменной стенки, увитой плетями дикого винограда и встал к ней спиной, обернувшись к атакующим. Кареты с Пуаре уже и след простыл.

И их осталось… двадцать два? Нет, больше — должен же был кто-то оставаться и по ту сторону кареты. Предположим, их было ровное число. Скажем, тридцать? Навскидку было очень похоже. Если он и правда хотел заполучить отца, скупиться на людей не стоило.

Тупица… И все же жаль, что с его заблуждению так быстро придет конец. В этом все же было какое-то преимущество.

Первыми до меня добежали шестеро. С ними было еще нетрудно. И они загораживали дорогу остальным. Я несколько раз кого-то ранил. Этого было недостаточно. Избавиться от них можно только одним образом — убив. Но какой смысл? Мне все равно не перебить всех. А когда они заберут меня с собой, мне придется убивать кого-то другого. Оставалось надеяться на немыслимое везение, что кто-то из них все же по ошибке убьет меня в свалке, и на этом все кончится.

Но небольшое напряжение не прошло даром. По всему телу прокатилась дрожь, в глазах все поплыло, будто меня накрыло душной мутной волной. Я прижался к стенке позади и попробовал перевести дух. Если я просто свалюсь наземь, то рассчитывать на везение точно будет нечего…

— Поль, держись! — услышал я вдруг азартный возглас Пуаре. И этот дружеский голос чуть не добил меня на месте — я все-таки надеялся, что хотя бы ему удастся спастись.

— Давай, еще немного! Поддай жару! — еще один знакомый, ёрнический, почти веселый клич. Готье?!.. Если он тут не один, то может все же повезти — и совсем в другом смысле!..

Темноту прорвали две вспышки — пистолетные выстрелы, что-то тяжело упало. Лязг, звон, оживленный топот, знакомые возбужденные голоса, разогнавшие тяжелое молчание хранителей. «Эй, стража!» — крикнул чей-то тонкий голосок — да кто же здесь еще?.. И молчаливые тени по какому-то угрюмому возгласу вдруг отступили и рассеялись. Исчезли куда-то в ночь. Не меньше половины… Все уцелевшие!

Я шумно выдохнул, оторвался от стенки позади, и тут же поскользнувшись и потеряв равновесие, больно всей тяжестью, упал на одно колено. Лучше было, конечно, сразу перекатиться или подставить руку, но свободных рук не нашлось, а на левую падать и вовсе не хотелось.

— Ч-черт… — сказал я с чувством.

Кто-то подхватил меня под правый локоть — очень разумно, и помог подняться на ноги.

— Уф… Откуда вы все?!..

В буквальном смысле — все!.. Если только у меня не двоилось и не троилось в глазах, и не было галлюцинаций.

— Да так, есть одна светлая идея… — туманно ответил Готье, надежно придерживая меня за плечи. — Ты как, живой?

— Более-менее…

— Поразительно! — воскликнул Теодор. — Две дюжины…

— Три десятка… — поправил я.

— Как ты смог? Что в тебя вселилось?

Вопрос на миллион.

— Когда-нибудь бывало по-другому? — спросил я невинно.

— Да не так, чтоб очень… — усомнился Пуаре.

— Вовремя подоспели, — сказал Готье.

— Точно, — подхватил я.

— А все же, как вы все?.. Их же было больше…

— У них не было цели сталкиваться со столькими, только и всего, — пояснил я.

Теодор кивнул.

— И похоже, они вас всех почему-то боятся?

— Есть такое, — небрежно подтвердил Готье, оглянувшись. — А еще, они не пожелали встречаться с мифической стражей.

Пока он объяснял, я получше присмотрелся к остальным. Тут были и Готье, и Рауль, и отец, и Огюст, оставивший своего адмирала, и еще трое, державшиеся в сторонке. Трое?..

— Ну, что дальше? — спросил я. — Куда направляемся?

— Мы — никуда, — поправил Рауль. — Карета ждет за углом. Теодор, ты ведь отвезешь его домой?

— Конечно!..

— Никуда он меня не отвезет.

— Не хотелось бы это обсуждать, — довольно холодно отрезал Рауль.

— А я и не собираюсь.

В темноте он посмотрел на меня то ли озадаченно, то ли насмешливо.

— И что это в тебя вселилось?

— Угадай.

— Что ж, хорошо… Теодор, тогда, ты доставишь карету обратно, а мы доставим его домой сами. Может быть, так?

— Конечно, — изумленно повторил Пуаре.

— Тогда пойдемте-ка посмотрим, все ли там в порядке, — наконец сказал отец, прежде все державшийся поближе к трем молчаливым фигуркам.

— Сейчас посмотрю, — вызвался Огюст, тоже прежде помалкивавший и только нетерпеливо помахивавший разряженным пистолетом.

Если не всем хотелось прямо сейчас избавиться от меня, то избавиться от Теодора хотелось всем — ради его же, разумеется, блага.

— Ну что ж, тогда — прощайте, — проговорил Пуаре, оглядываясь. Трудно было сказать, понимает ли он, что происходит, и раздосадован ли тем, что его отсылают. Вполне вероятно, его радовала мысль поскорее отправиться спать, и оттого он не стал слишком вникать во все тонкости.

— Погоди, — сказал Рауль небрежно, — я тоже тебя провожу, мало ли кто тут еще попадется, хоть думаю, теперь все будет безопасно, если только мы все тут надолго не задержимся…

И они втроем направились к тому углу, о котором говорили.

— Ну и что происходит? — поинтересовались мы с отцом одновременно.

— Сперва ты, — сказал он.

— Только что от королевы. Она считает, что мы что-то вроде ангелов. Не стал ее сильно разубеждать. Альтернативы хуже.

— Поправка, — заметил он со смешком. — Она считает, что ангел — ты.

— А ты, конечно, в курсе. И кто подал ей эту светлую идею?

— Мы все, конечно, и все последние события.

— И как это сочетается с тем, что я выключился из последних событий?

— А ты выключился? Ты только что доказал ей обратное. И она убедилась, что если сталь тебя и берет, то не иначе как заговоренная, да и та ненадолго. А держишься в тени ты только из скромности.

— Ага…

— Но как ты только что заметил — альтернатива могла быть только хуже.

— А как насчет всех остальных?

— Дай срок, заподозрит. Ты только отправная точка и средоточие.

— А ты?

— Это дает нам время для некоторых маневров.

— Ладно, согласен. Но!.. как вы могли взять сюда с собой Жанну?! — я понизил голос как мог, и то вышло громко, но хоть не так, чтобы нас услышал кто-то посторонний.

«Загадочная троица» мило мне помахала.

— Видишь ли, именно она знала, что тебе грозит опасность, и где тебя надо сейчас искать.

— О Господи, только этого не хватало…

Готье заботливо потряс меня за шиворот, будто приводя в чувство.

— Необычные обстоятельства требуют необычных поступков.

— Ну конечно…

— А кто из нас выпил адскую смирну?

— Э…

— Все знают, — сказала Изабелла.

— О Господи… — повторил я.

— А как иначе можно было объяснить, что ты исчез из дома, стоило только оставить тебя одного? Я ждала любого эффекта, но не такого.

— Пуаре очень вовремя приехал.

— И очень странно, что ты не смог ему отказать.

— Мне просто было интересно. Как я мог усидеть на месте?

— На мой взгляд, — назидательно вставила Диана, — у вас не все дома. Но насколько я могу судить по химической формуле, худшего не должно было случиться, если только не произошло никаких ошибок.

— Нельзя же было оставлять его одного в том состоянии, в каком он был, — возразила Изабелла.

— Но вдруг ошибка?..

— Или вдруг что-то еще непредвиденное…

— И это должно быть очень нестабильно.

— Только поначалу.

— Жанна, прости пожалуйста, — сказал я. — Надеюсь, ты не сойдешь с нами с ума. И лучше бы тебе все же держаться от нас чуть подальше…

— Поздно, — спокойно ответила Жанна. — Я уже знаю слишком много, и самое безопасное место теперь для меня — среди вас.

— Ох…

— Безопасных мест просто нет, — отец покачал головой и обернулся — где-то щелкнул бич и загрохотали колеса. А Огюст и Рауль возвращались к нам.

— Давайте уйдем отсюда, — наконец опомнился я. Кругом полно мертвых тел. Что тут делать бедным девушкам?

— И что это с тобой было? — поинтересовался Рауль, приблизившись.

— О чем это ты?

— Ты зацепил, наверное, только троих или четверых, а отбивался довольно долго. — Не совсем верно, задел я все же куда больше, чем троих. И об этом, конечно, тоже надо говорить при Жанне? Впрочем, что запирать конюшню, если лошади уже разбежались? Да и держались девушки благоразумно чуть особняком — опять же, исключительно ради Жанны, а в словах Рауля было что-то подозрительное. Скорее отвечавшее моим мыслям, чем действиям. Он знал, что я чувствовал? Возможно, и сам чувствовал подобное?

— Рука не поднималась, — ответил я.

Рауль медленно кивнул, не сводя с меня пристального взгляда.

— Бывало. И тогда, в другом времени, когда все происходило, тоже. Многие просто не могли защищаться. И становились легкой добычей. Казалось, что это причинение зла ни за что. Мозг с трудом воспринимает угрозой то, что не мгновенная смерть и то, что не больно. Сражаться за собственную жизнь людям казалось преступным превышением самообороны. Еще одна подлость адской смирны.

— Мне удалось с ней справиться. — В конце концов, я всего лишь был не в форме.

— Это хорошо, — туманно обронил Рауль.

— Легко же вам удалось избавиться от Теодора, — почти весело заметил Готье.

— Думаешь, легко? — сумрачно переспросил Рауль. — Сперва мне пришлось сказать ему правду — что мы сопровождаем дам на прогулке, и вот тут-то он как приличный человек проявил такт и, не споря, удалился.

Дам на прогулке? Ну-ну.

— Но что вы задумали теперь? — повторил я. — Не только же спасать меня полным составом. Вы собрались куда-то еще.

— Совершенно справедливо, — согласился отец. — Надо проверить одну теорию. И надеюсь, ты нам не сильно помешаешь со своим вечно пошатнувшимся здоровьем. — Он явно меня дразнил.

Мы направились к дому, в котором Готье и Рауль, несмотря на общее затишье, накануне приметили признаки кое-какой неправедной жизни.

Рауль уже пару минут возился с замком задней двери скучной двухэтажной коробки с невыразительными пилястрами, так же недалеко от кладбища, как и несколько других, что были уже разгромлены.

Ночная улица была пустынной. Но поблизости обитала, похоже, целая армия кошек. Вскоре они крутились заинтересованными тенями вокруг, прокрадываясь и прошмыгивая мимо, шурша в кучах мусора, вспыхивая фонариками глаз и подавая отовсюду разнообразные звуковые сигналы. Жанна присела, погладить подкравшегося к ее ноге маленького чертенка, таращившего из темноты свои золотистые глазки. Фонари были видны только в отдалении, светящиеся так же призрачно и печально как огни святого Эльма.

— Да что ты там копаешься? — раздраженно пробормотал Огюст. — Выломай этот замок и дело с концом!

Рауль со щелчком извлек отмычку и отступил.

— Давай. Выдирание замков — это по твоей части…

— Не получилось? — удивленно спросил Готье.

Рауль неопределенно пожал плечами. Огюст пренебрежительно фыркнул, схватился за безобразного вида бронзовую ручку, рванул, и с приглушенным воплем ударился в стену, когда створка подалась без малейшего сопротивления.

— Да она была открыта!..

Рауль поднял отмычку.

— Просто я только что ее открыл.

— Мальчишки… — проворчала Диана.

— Отлично, — сказал отец, выпустив из рук большую серую кошку и подняв стоявший наготове на земле фонарь, направил широкий луч в открывшийся проем. — Заходим, осматриваем все, без надобности ничего не трогаем, не это главное — ищем ходы, не ведущие к обычным выходам.

Сперва мы поднялись по лестнице, осмотреть верхние этажи и чердак, на случай, если здесь кто-нибудь вдруг находился. Там все было пусто, если не считать разбросанных мешков и того, что вполне могло служить походными постелями. По крайней мере иногда люди здесь останавливались и жили. Но раз никого здесь теперь не было, мы снова спустились, осмотрели обычное святилище, мало чем отличающееся от такого же, какое мы впервые увидели неделю назад при довольно схожих обстоятельствах. В воздухе стоял въевшийся во все сладковатый запах.

— Напоминает больницу, — сказала Изабелла, оглядывая голые стены «святилища». — Слишком все вылизано. До ненормальности.

— Ненормальности у Линна хоть отбавляй, — согласилась Диана.

Первый этаж со святилищем располагался в полуподвальном помещении, утопленном в землю. Но наверняка тут должен быть и настоящий подвал.

— Как ты? — мягко спросил я Жанну, видя, что она вся дрожит. — Тебе холодно?

Она помотала головой и двинулась прямо к маленькой ризнице за алтарем, где висели на крючках серебристо-белые балахоны, стоял сундук, набитый пахучими свечами и неизменный большой сосуд с изображением на нем ветви оливы. И так как я впервые увидел это изображение после того как узнал о Клиноре, оно задело меня только сейчас — это была часть его герба — со скрещенными пальмовой и оливковой ветвями. Но Жанна не обратила на них внимания, она подошла к стене в глубине ризницы, затянутой грубой тканью, и остановилась перед ней. Медленно подняла руку, будто больше всего ей хотелось ее отдернуть, и потянулась к стене.

— Интересно, — пробормотал подошедший сзади Готье и бросил на меня выразительный взгляд.

— Жанна, — позвал я и, осторожно взяв ее за руку, отвел в сторону. От прикосновения она вздрогнула, будто очнувшись, и казалось с облегчением, вздохнула.

Готье отдернул ткань — она оказалась натянутой вверху на чем-то вроде струны, как обычная занавесь.

— Дверь, — буркнул он удовлетворенно.

Приблизившийся Огюст навел луч фонаря на металлическую дверь, снабженную двумя массивными поворачивающимися ключами-засовами.

— Вход в катакомбы? — спросил он дрожащим от нетерпения голосом.

— Возможно, — с сомнением пропыхтел Готье. — Пока все просто…

Он схватился за верхний ключ и попытался его повернуть. Ключ не поддался. Некоторое время он пыхтел, сражаясь с засовом, потом отступил. Попробовал нижний — с тем же результатом.

— Что-то там их держит…

— Ну-ка, — сказал Огюст, ставя фонарь на пол, и тоже шагнул к двери. Вцепился в верхний ключ обеими руками и почти повис. Метал глухо заскрежетал, постанывая, но ключ поворачиваться не желал, болтаясь лишь в пределах нескольких градусов.

— Заблокировано, — заключил Готье уверенно. — Изнутри.

— Я бы так не сделала, — усомнилась Изабелла. — Тут должен быть какой-то секрет.

Я готов был согласиться с Изабеллой. Ведь если бы кому-то понадобилось срочно убраться отсюда, он должен был открыть дверь с этой стороны. Хотя, конечно, зачем держать дверь открытой, если внутри, предположительно, никого нет и этот выход заперт как обычные входные двери в доме — кто ушел этим путем, тот ее и запер, но…

Фонарь стоял на полу с поднятой шторкой и светил в самый низ двери. И там, у самого пола со стороны петель торчал маленький кривой гвоздик. Гвоздик? В металлической двери? зачем бы это? А может, какой-то предохранитель?

Я шагнул поближе, нагнулся, подцепил крохотный загнутый стерженек пальцем и потянул. Он мягко поддался, вылез на полсантиметра наружу и застрял, за что-то зацепившись. Да нет, чепуха, скорее всего…

— Ну, можно, конечно, попробовать теперь… — начал я выпрямившись, но мои слова заглушил скрежет. Я отскочил и попробовал вытолкнуть Жанну и Изабеллу из ризницы. Черт его знает, что за механизм я запустил, возможно, ловушку, возможно, бомбу…

— Ух ты! — воскликнул Готье — похоже, не слишком испуганно. Я обернулся. Оба ключа с глухим лязгом сами собой выскочили из пазов. Изабелла засмеялась и азартно хлопнула в ладоши. Я шумно выдохнул. Огюст поднял фонарь.

Готье с любопытством ткнул дверь пальцем. Она слегка приоткрылась.

— Молодец, Шерлок, — одобрил он, как обычно, анахронично. — Что ты сделал?

— Нажал на первую попавшуюся кнопку. Хорошо, что это было не какое-нибудь самоуничтожение…

— Благородный метод тыка, всегда работает! — Готье усмехнулся и распахнул дверь пошире, и на нас повеяло подземельем. Жанна тихо ахнула. Ее колотило.

— Там опасно? — тихо спросил я.

— Нет… Не знаю… Но я не могу…

Я осторожно вывел ее обратно в святилище.

— Нашли? — спросил отец, с которым мы столкнулись на пороге.

— Похоже, что да…

Он посмотрел на Жанну и кивнул.

— Если это то, что мы думаем, лучше ей туда не заглядывать. Не самое здоровое место для девушек. Диана? Будет лучше, если ты пока побудешь тут с ней.

— Мы будем меняться, — заверил я Диану, и вместо того чтобы протестовать, она улыбнулась. Обняв Жанну за плечи, она повела ее к скамьям. А где-то впереди Готье, не сдержавшись, издал хоть и полусдавленный, но громкий воинственный клич.

— Проводка! Глазам своим не верю!..

Уже спустившись на несколько ступеней по узкой лестнице, ведущей от двери, Готье перевел луч фонаря на потолок.

— Я сплю иль брежу? — вопросил он, и в его голосе прозвучало веселье, смешанное с ужасом.

Под потолком тянулась связка изолированных проводов. На самом потолке, но не сначала, а где-то с середины лестницы, через равные, довольно большие промежутки, были укреплены маленькие матовые стеклянные трубки. Электричество? В шестнадцатом веке? В этом точно было что-то жуткое. Нечто от чистейшего святотатства. Забавно… для меня еще что-то значит это слово?

— Раз есть лампочки, должен быть и выключатель, — рассудила Изабелла, и пошарив по стене сразу за дверью, нашла небольшую выемку, в которой прятался маленький рычажок. Спуск и коридор внизу, круглый, будто прорытый гигантским червем, залил бледный, мертвенный электрический свет.

— Уф… — Готье встряхнулся и, подавив дрожь в голосе, поцокал языком, опустив шторку фонаря: — Как все запущено…

— Судя по всему, раньше вы с таким не сталкивались, — я поглядел на Рауля, который в электрическом свете не походил сам на себя. Давно не видел его таким растерянным, если только это не был оптический эффект от необычного освещения.

Он покачал головой.

— Нет… с таким мы пока не сталкивались.

— Но ожидали, что столкнетесь. И угадали. С первого раза. Как вам удалось?

— К нам поступили донесения, что в этом доме кто-то появляется и бывает, здесь загорается свет и раздаются песнопения, но никто не входит и не выходит через обычные двери. Мы наблюдали за этим домом, и когда в нем кто-то появлялся, и когда никого не было. Это и навело на мысль, что тут точно есть ходы.

— А во всех прочих домах — таких дверей не было?

— Может и было…

— Что значит, может? Вы же их осматривали, когда «разоряли гнезда».

— На виду не было, но это не значит, что мы обшаривали все как следует. Кроме того, мы были не одни. Когда кругом топчется целый отряд, многое отвлекает внимание… А кое-кому просто не хочется сразу показывать все.

Оказавшись в тоннеле мы перестали отвлекаться, здесь тоже было чисто, как и в святилище, хотя и попахивало каменной пылью.

— Пройдем немного вперед, — нетерпеливо сказала Изабелла. — Посмотрим, какие там сюрпризы.

— Не уверен, что хочу тащиться до самого кладбища… — проворчал Готье.

— Может и зря, — походя бросил Рауль.

Тоннель уходил вглубь и разветвлялся, туда, где уже не светили лампы. Но еще прежде, чем мы добрались до неосвещенных коридоров, слева открылся широкий неосвещенный провал.

Готье посветил туда фонарем и чуть не отпрянул, потом осторожно двинулся вперед.

— Это еще что за дьявольщина?

Воображение уже рисовало мне аккуратные или неаккуратные груды костей и черепов, но непонятно, почему они должны вызывать тут изумление?

— У-ух! — восхищенно выдохнула Изаблла, и заглянув поверх ее плеча я тоже увидев жутковатый фрагмент чего-то, что вскоре, когда Готье отыскал выключатель и здесь, предстало залитым бледным голубоватым светом. Короткий перешеек коридора расширялся в комнату, почти все пространство которой заполняла большая цилиндрическая капсула из листового металла, с круглым окошком в герметично прилегающей двери.

— НЛО? — недоверчиво осведомился Готье, по рассеянности продолжая светить на эту штуковину фонарем, несмотря на электрический свет.

— Вряд ли эта штука летает, разве что ползает, — глубокомысленно заметил Огюст, до того все больше сдержанно молчавший. — Интересно, как открывается этот гроб?

Изабелла внимательно обследовала дверь капсулы, ласково и заинтересованно касаясь кончиками пальцев стыков металла, поглядывая на несколько выходящих из капсулы кабелей и попробовала обойти ее, протиснувшись между ней и стеной, но вскоре выбралась обратно.

— Если я тут не прохожу, значит никто не пройдет… А чтобы открыть, тут есть несколько вариантов. Например, — она коснулась рукой заплаты у двери, с тонкой щелью у края, — надо специальным ключом открыть эту шторку, а потом набрать на открывшейся панели какой-то код. Или открыть эту же шторку отмычкой, выломать панель и замкнуть пару проводков. Не думаю, что будет сложно. Линну здесь толком не от кого было прятаться, пока мы не появились.

Она быстрым движением выдернула из под берета черепаховый гребешок с длинными и тонкими как вязальные спицы зубчиками и, отогнув один, сосредоточенно нахмурившись, без промедления ткнула им в щель.

— Без изоляции? — нервно спросил Готье. — Ты уверена?

— Теперь уверена, — весело откликнулась она.

— Поздравляю… — буркнул ее переволновавшийся брат.

Изабелла ойкнула и отдернула руку, но это всего лишь отскочила шторка. Под шторкой обнаружилась панель с кнопками. Изабелла поглядела на нее со смешком.

— Может и не придется ничего ломать.

— Почему? — спросил Рауль.

— Если только Линн использовал тот же код, что на всех своих программах на «Янусе». Дата его рождения, набранная дважды задом наперед.

— Дата которого рождения? — полюбопытствовал я. — Того, или этого?

— Не знаю, попробуем.

— Надеюсь, не взорвется, — вслух пожелал Огюст.

— И уничтожить такую ценную штуку? — усомнился Готье. — Ну, это вряд ли…

— А ты знаешь точную дату его нынешнего рождения? — спросил я Изабеллу.

— Нет. Но я, пожалуй, неточно выразилась. Нужен только год. Если сейчас ему двадцать, в каком году он родился? В… минуточку, что-то не соображу…

— В пятьдесят втором, — подсказал я. Зря мы, что ли, сегодня с королевой упражнялись во всяких глупостях…

— Спасибо. Хорошее число. Пробуем? Два, пять, пять, один… — Изабелла набрала код. Ничего не случилось. — Тогда попробуем другой год рождения…

Опять ничего.

— Давай-ка я ее сломаю, — нетерпеливо предложил Готье.

— Погодите, — остановил отец. — Взгляните — какие кнопки стерты больше всего?

— Мм… — протянул Готье, вглядываясь, и снова подсвечивая кнопки фонарем. — Похоже, единица, пятерка, шестерка и… семерка.

— И какие могут быть комбинации с этими цифрами?

— Тысяча пятьсот шестьдесят седьмой? — проговорил я неуверенно. Просто повторив вслед за Готье.

— Именно, — спокойно подтвердил отец. — Теперь мы, возможно, знаем, сколько лет он тут находится. Пять лет. Немало, но и не так уж много. Это неплохо.

— Ого… — выдохнул Огюст почти радостно. — Это было бы здорово… То есть, просто то, что мы это знаем…

— Итак, — пробормотала Изабелла, — значит, семь, шесть, пять, один… дважды… Ура!.. — дверь капсулы открылась с легким щелчком. — Как же здорово, что люди следуют своим привычкам!..

Готье открыл дверь пошире, осветил содержимое капсулы и забрался внутрь, пренебрежительно комментируя вслух то, что видели мы и что видел он сам:

— Довольно примитивно. Судя по всему, это генератор для всей этой иллюминации и для чего-нибудь еще, что бы ему понадобилось, а заодно — маленькая химическая лаборатория по производству этой замечательной дряни. Именно то, что мы искали. Он действительно производит ее на месте. Вряд ли, конечно, это единственная лаборатория.

— Что будем делать? — Рауль окинул капсулу нехорошим взглядом.

— Выдернем провода и устроим замыкание, — ответил отец. — Готье, ты ведь у нас в этом мастер? Только погодите немного.

Он забрал у Готье фонарь и пошел по тоннелю дальше, освещая то голые стены, то пол и потолок. Сперва он остановился совсем недалеко, потом направился дальше. Немного поколебавшись, я последовал за ним, пока все осматривали капсулу как занятную игрушку. Похоже, он мог уйти далеко.

Мы прошли мимо двух пустых ниш, заглянули в уходящие прочь коридоры. Потом отец свернул в тот коридор, в конце которого приметил что-то лежащее. Это были кости. Их было немного, будто кто-то убирал их прочь для собственного удобства. Но дальше открывались, как им и положено, упорядоченные склады костей. Отец задумчиво кивнул, и мы двинулись в другое ответвление. За поворотом также обнаружилось царство мертвых, но и в первом и в другом случае мимо нагромождений свободно можно было пройти в тоннели дальше.

— Дальше мы сегодня не пойдем, — сказал отец. — Это уже не так важно.

— Почему? — спросил я. Хотя какая-то часть меня была очень этому рада.

Он посветил на потолок.

— Здесь нет никакой проводки, и в других тоннелях тоже. А лабиринт слишком разветвлен, ходить по нему можно долго и без толку. Сюда уже, если очень захочется, можно идти и с отрядами.

— Если кто-то порадуется идее осквернять кладбище.

Он тихо фыркнул.

— Оно давно уже осквернено. Но то, что сюда многие пойдут с охотой действительно сомнительно. А кроме того, все это не так важно, потому что все здесь брошено.

— Но «признаки жизни» тут наблюдались совсем недавно.

— В доме, — уточнил он. — Где теперь не будет ни «лампадного масла», ни лаборатории с генератором поблизости — а уж последней и вовсе тут сейчас пользоваться некому, Клинор бы никому такое не доверил. И вряд ли он сам ходил по катакомбам, по крайней мере, часто. Иначе, он провел бы себе свет и здесь. А он лишь заботливо обжил один участок, от двери до капсулы. Значит, это уже неважно. Что же касается того, кто тут еще был, пожалуй, мы уже видели их сегодня.

— Но минимум половина их ушла. Не сюда?

— Как видишь. — Мы повернули и пошли по тоннелю обратно — к электрическому свету и голосам. — Они получили задание и постарались его выполнить. Удалось оно или нет, они присоединились затем к своему хозяину. Которого здесь нет. Они еще могут ему понадобиться. Какое-то время он не станет разбрасываться людьми.

— Но ты предполагал, что он может прятаться здесь.

— Маловероятно, но шанс на это был.

И они могли взять с собой Жанну? Должно быть, это было очень маловероятно…

— Но куколка пуста, — снова заговорил он. — Бабочка вылетела.

И судя по его интонации, это было плохо. Я кивнул.

— Знаешь… — я огляделся и, помня о громоздящихся рядом костях, подумал о четвертой выпавшей сегодня карте. Царство времени — царство смерти. Великая уравнительница, адская смирна, сглаживающая личности. — Возможно, это совпадение, просто потому, что я сегодня уже это видел… Но не может ли быть какой-то связи между ходами, которыми в утилитарных целях пользуется Клинор, и ходами в Лувре. Может быть, они где-то сообщаются, и их он тоже может использовать?

Отец кивнул:

— Разумеется, — согласился он с легкостью. — Ничуть не исключено. А теперь, почему бы тебе не сходить за Дианой? Кажется, ты обещал с ней поменяться. Ей будет обидно не увидеть здесь такое чудо. А может, даже Жанне будет интересно. И неплохо бы вообще убедиться, что у них там наверху ничего не произошло, пока мы здесь.

— Верно… — согласился я.

— И поторопись! Пора учинять замыкание!

В святилище было спокойно. Жанна сидела, съежившись, на ближайшей скамье и большими глазами смотрела на ризницу, из которой, конечно же, пробивалось наружу жутковатое мертвенное искусственное свечение, а Диана что-то негромко ей объясняла.

— На это стоит взглянуть, — заверил я.

— Догадываюсь, — проворчала Диана, с готовностью поднимаясь. — Я заглядывала сверху и видела лампы.

— Ну а ты? — спросил я Жанну. — Если хочешь взглянуть, там нет сейчас ничего опасного. И может быть, ты никогда уже такого не увидишь. — Диана улыбнулась, иронично склонив голову: «Оптимист…». — Но это самые обычные вещи для будущего.

Жанна жалобно посмотрела на меня и помотала головой.

— Посмотри хоть на лампы. Тебе понравится.

— А кости там есть? — поинтересовалась Диана, остановившись у входа в ризницу.

— Нет, — заверил я. — До них еще далеко. А это, можно сказать, просто подвал.

— Пойдем, — сказала Диана, протягивая ей руку. — Ты только посмотришь на светильники и сразу вернешься. А Поль подождет тебя здесь. Не забывай следить за входом, — напомнила она мне.

— Ну разумеется! — я сел на скамью, кивнул и шутливо отсалютовал ей.

Жанна неуверенно оглянулась на меня, я подбодрил ее улыбкой, и она, тоже улыбнувшись, пошла вместе с Дианой, взяв ее за руку.

Я посмотрел, как они входят в этот неестественный свет, прислушался к отдаленным гулким голосам, представил капсулу с генератором и, пользуясь тем, что никого рядом не было, пробормотал под нос старую, хоть еще не написанную готическую сказочку из других времен:

Слышишь странный звук случайный?

Это жизнь стучится в чане —

Воплощенье светлых чайний

В недрах медных гнезд.

Этим синим чуждым светом

Стены стылые согреты,

Затаившие секреты —

В вечность хрупкий мост.

В тишине пустого дома

Средь частей людского лома

Украду у неба громы —

Путь рожденья прост.

И создам я тварь из праха.

Прочь, унылый голос страха!

Что ж боишься ты не краха,

А твердишь как раз:

«Если б бог был человеком,

С уязвимым кратким веком —

Долго ль прожил бы бедняга,

Сотворивши нас?..»

Жанна вскрикнула, и я подскочил как ошпаренный, тут же бросившись к ризнице и к железной двери. Для кого-то все это и впрямь было сказкой ужасов, а не реальностью. Но едва посмотрев на лестницу, я понял, что ошибаюсь. Жанна весело подпрыгивала, с изумлением рассматривая лампочки. Завидев меня, она радостно помахала рукой.

«Уф!.. — подумал я. — А ведь только что ей было страшно…» Но похоже, вместо мрачной готики, тут была бы уместней сказка про Алису в Стране чудес. Чем не кроличья нора? И с лампочками. А вот из всяких пузырьков лучше не пить.

Готье вывел из строя генератор, позаботившись о том, чтобы все заблаговременно эвакуировались из тоннеля, и выскочил вслед за нами, прежде чем лампы начали взрываться, рассыпаясь фейерверками искр и маленьких молний. Рауль и Огюст подтащили к железной двери сундук со свечами и опрокинули прямо на ступени сосуд с «маслом», чтобы оно как следует выгорело. «Зачем устраивать безвинным кошкам такую масленицу?» — одобрительно заметил Готье. Правда, кошек никто не собирался гипнотизировать, но кто знает, как бы им это аукнулось.

Я успел забыть и о том, что чувствовал себя плохо, и о том, что забыл что-то чувствовать. На выходе из святилища я наконец-то ощущал себя так, будто меня переехал паровой каток или прожевал и выплюнул комбайн. Жанна была под впечатлением от заключительного фейерверка, а мне пришлось спасаться от превращения во всеобщую обузу парой глотков арманьяка из запасов Огюста еще прежде, чем мы вышли на свежий воздух.

На свежем воздухе уже не было кошек. Под землей что-то сотрясалось и погромыхивало. До рассвета было еще очень далеко и улицы были пустынны и почти тихи. Я чувствовал, будто возвращаюсь домой на автопилоте — ночной полет, огоньки, натянутые стропы, крылья, покачивающиеся в воздушных потоках, трассирующие снаряды как разноцветные облачка, зенитки… брр!.. Какая каша. А на Первую мировую я ехал в первом классе… И подворотни Белфаста были особенно темны…

Откуда-то донесся душераздирающий крик. Потом еще. Мы остановились. В одном из домов неподалеку горели огни. Оттуда?

— Я бы сказал, что это не наше дело… — начал было Рауль, с беспокойством поглядывая на хмурящихся девушек.

— А к черту, наше или не наше!.. — вдруг яростно огрызнулся Огюст и бросился в сторону дома, со свистом на ходу обнажив шпагу. Что-то у него накипело. Еще с тех пор, когда он не был уверен, что Варфоломеевская ночь будет совсем не такой, как должна быть.

— Я прослежу за ним, — бросил я неожиданно для себя. Оцепенение, в которое я начал было впадать, от этой встряски куда-то слетело, и оттого, что я встрепенулся, мне вдруг стало легче. — Мы быстро! — и не дожидаясь ответа, погнался за Огюстом. Тот уже на всех парах пересек улицу — толкнул дверь, тут же распахнувшуюся, и споткнулся на пороге. Уж не нарвался ли на что-нибудь? Но он только посмотрел вниз, через что-то перешагнул и исчез внутри.

Очень скоро я понял, обо что он споткнулся — у самого порога лежал пожилой мужчина, полуодетый, крепко вцепившийся скрюченными руками в перламутрово-поблескивающий клубок собственных внутренностей, торчащих из большой рваной раны в животе. В ноздри ударил одуряющий запах, но этот труп уже коченел, а что-то еще происходило наверху, и от звуков оттуда доносившихся, кровь стыла в жилах, превращаясь в колкие и ломкие льдинки.

— Какого черта!.. — пробормотал я, перескакивая через труп и догоняя Огюста по лестнице. Тот пинком выбил дверь наверху и замер на месте. Я остановился, влетев в его спину и нечаянно втолкнув на один шаг в комнату.

— Мардук огненноликий! — тихо воскликнул Огюст. И только через минуту до меня дошло, что сказал он это вовсе не по-французски. А может быть, прошло и меньше минуты, но мне показалось, что застыли мы, глядя на происходящее, надолго.

Потом Огюст вскинул пистолет и выстрелил. Крики прекратились. И мы очнулись. Первой мыслью, прозвучавшей в моей голове, было: «Теодор, мы их нашли!» Хотя, кажется, у меня были к этим ребятам какие-то личные претензии. Но то, что мы увидели, настолько повергало в шок, что мне и в голову не пришло как-то связать это с личными счетами. Это казалось настолько чуждым, что от него хотелось лишь отгородиться. Несмотря на то, что такое я уже видел. И не раз. Но самым ярким впечатлением, наиболее совпадающим в мелочах, была одна деревушка под Сен-Ури.

Все кругом было в крови. Посреди комнаты раскачивался кошмарный маятник — подвешенная за ноги старая женщина с отрезанными руками и огромными содранными клочьями кожи, свисающими дряблыми лоскутами. Уже мертва. Как и человек, привязанный к стулу собственными жилами, с вогнанными в глаза обожженными лучинами. А крики издавал мальчик лет десяти, истыканный ножами и насаженный на раскаленную кочергу. Его-то и застрелил Огюст первым делом, понимая, что ничего больше для него сделать нельзя.

— Не правда ли, чудесен мир, сотворенный Господом? — с глумливым смешком вопросил один из хозяйничавших здесь сволочей, мне незнакомый, смуглый и щербатый. Всего же их было пятеро. Прибавился еще некто седоватый, похожий на спаниеля с красными испитыми глазами и обрюзгшими щеками и восторженно-тупо ухмыляющийся здоровенный молодой балбес. Гамельнец и Дышло тоже были здесь.

— Неправда! — отрезал Огюст, делая шаг вперед.

— Так мы на одной стороне! Присоединяйтесь! — радушно засмеялся Гамельнец, бросивший кочергу, когда дверь была выбита, и покачивавший тяжелым, заляпанным кровью палашом, сменившим его прежний спадон. Мечтательная холодная улыбка, почти сияющий, расплавленный, плывущий от запаха крови взгляд, трепещущие в явном восторге ноздри. И все тот же знакомый почти бархатный голос, с едва уловимым акцентом и металлическим призвуком, дернувший в моем мозгу какие-то извилины будто струны. — Это ж все проклятые еретики!

— От проклятого еретика слышу, — заметил я, входя следом за Огюстом — как-то непринужденно мы заняли позиции по обе стороны двери.

Гамельнец посмотрел на меня с недоверчивым, пренебрежительным недоумением, явно не узнав. Зато впечатлительный Дышло задрожал, смешно замахав руками, в одной из которых беспорядочно заплясал пистолет.

— Я говорил тебе, говорил!.. — истерически вскрикнул он. — Это он!.. Вернулся!.. Опять!.. — Лишь дюжину дней назад я гнался за ним по ночным переулкам и не догнал. Теперь ему бежать было некуда. Он верно все почувствовал.

Гамельнец без выражения перевел взгляд с меня на Огюста и обратно.

— Турак! — воскликнул он с хладнокровным презрением, но и с каким-то проскользнувшим сомнением. — Они же просто заодно!..

— Ты прав, — улыбнулся я мягко. — Брат мой Вельзевул, бери тех, что слева, а я возьму тех, что справа!..

Вместо ответа Огюст сделал еще один шаг вперед и молниеносно взмахнул шпагой. Я его понимал, но он явно немного перестарался — из горла его первой, похожей на спаниеля, жертвы кровь брызнула фонтаном. Все дружно отшатнулись, чтобы не попасть под брызги. Огюст разъяренной пантерой скользнул под последние задержавшиеся наверху капли, вогнал второму, щербатому, шпагу в живот и резко дернул поперек, заодно помогая себе кинжалом, исторгнув из застигнутой на месте преступления сволочи уже собственный вопль боли и ужаса, а также лавину хлынувших наружу внутренностей.

Дикий вой Дышло слился с грохнувшим рядом выстрелом, но выстрелил он только оттого, что был в панике и у него тряслись руки — попал он точнехонько в потолок. А больше ему ничего делать и не пришлось. Остолбеневшему балбесу я вонзил рапиру в левый глаз, выдернув ее прежде, чем клинок застрял в кости черепа, а Дышло следующим же движением пронзил мозг через ухо. «Мои» еще легко отделались.

— Teufel! — выдохнул Гамельнец, наконец вытаращив глаза. Мы почти одновременно шагнули к нему, нацелив на него клинки. — Да кто вы?!..

— Ты знаешь, — сказал я угрожающе ласково, и он вдруг позеленел. Как ни крути, фантазия у него работала, пусть извращенная. — Пора!

— Оставь его мне! — кровожадно прохрипел Огюст.

— Ну уж нет! — не согласился я.

— Этот гад смел утверждать, что он с нами на одной стороне!

Воспользовавшись заминкой, Гамельнец, с ревом рубанув палашом воздух, очертя голову бросился между нами, надеясь проскочить к двери. Мы, развернувшись, проткнули его с двух сторон, судя по всему, проколов ему оба легких. Выскочившие с другой стороны острия скрестились, «перекрывая» Гамельнцу дорогу. Но этого нам показалось мало, мы оба повернули клинки. Кашляя, хрипя и захлебываясь собственной кровью, Гамельнец рухнул на колени. Раскачивающийся посреди комнаты «маятник», как раз качнувшись навстречу, ударил его в лицо, поцеловав своим застывшим оскалом. Огюст, вконец осатанев, схватил с пола кочергу и изо всех сил врезал ему по шее. Что-то хрустнуло, и бывший рейтар окончательно ткнулся носом в окровавленный пол.

— Это тебе привет от капитана Таннеберга! — прорычал Огюст. — И от меня! — еще удар. — И тебе тоже!.. — он хватил по голове еще живого, бившегося и скулившего на полу бандита с развороченным животом.

Все наконец стихло. Огюст выронил кочергу, с запоздалой брезгливостью нервно вытер руки о плащ и с жалобным стоном покачнулся. Я обеспокоенно поддержал его за плечо — вот только не надо падать в эту кровавую кашу.

— Гадость какая!.. — пробормотал он. И я был с ним совершенно согласен. Если бы он не повел себя как сумасшедший, таким сумасшедшим мог бы оказаться я. С легкостью и даже с удовольствием. — И все кончилось… Слишком легко для них! Чересчур!

— Не будешь же ты долго возиться с бешеной собакой, — утешил его я.

— А стоило бы! — буркнул Огюст. — Раз это как бы не собаки!..

— Понимаю, — кивнул я. — Чего-то такого хочется. Очень даже. Может, мы сами маньяки?

— Черта с два! — вскинулся Огюст. — Мы убиваем, хотя не хотим убивать! — его передернуло, он беспомощно махнул обеими руками в сторону парнишки, которого ему пришлось пристрелить. — А они — потому что хотят! Мы же… Именно потому что не хотим! Не хотим, чтобы бедные хранители еще до кого-то добрались. Или чтобы эти сволочи еще кого-то калечили и убивали, — он злобно пнул труп Гамельнца, еле сдерживаясь, чтобы не вскочить на него и не втоптать в пол. — И ведь во все времена полно таких сволочей!

— Вот за этим и придумали ад, — сказал я.

— Так вот вы какие. — Услышав шорох за спиной и незнакомый голос, я резко обернулся и чуть не натолкнулся на темноволосую девушку в белой ночной сорочке, стоявшую рядом совершенно прямо и глядевшую на нас широко открытыми черными глазами.

— Мм… — только и выговорил я нервно. Ей совершенно не стоило находиться здесь. Но она не проявляла ни малейшего страха, хотя в ее глазах блестели слезы. Целые озера. За ее спиной чернела раскрытая в стене потайная дверца.

— О боже… — пробормотал Огюст потрясенно. — Она все это видела…

Гамельнец был прав, говоря о еретиках. Только хранительница могла оставаться такой отстраненной, почти спокойной, холодной. И все-таки в ее слезах мерцало что-то очень живое. Она была существом другого мира, воспринимающим все иначе и все же воспринимающим. Не стану скрывать, что, столкнувшись с ней, мы сильно растерялись.

— Я знаю, кто вы, — сказала она. — Вы убили моего брата и убийц моих родителей. Вы и меня убьете?

— Нет. Ни за что! — с жаром воскликнул Огюст, может быть, слишком поспешно.

— Но эти люди, которых вы убили, разве они не служили вам?

— Нет, они служили только себе, — возразил я.

Она перевела на меня немигающий взгляд.

— Я знаю, кто ты, — повторила она. — Князь тьмы. И ты тоже, — сказала она Огюсту. — Но вы не плохие. Учитель прав, он говорит, что однажды вы к нам присоединитесь, получите прощение и благодать. Не правда ли, чудесен мир сотворенный Господом?

— Нет, — сказали мы с Огюстом в один голос.

— Так значит, вы меня убьете?

— Нет, — повторили мы.

— Эй! — раздался снизу крик Готье. — Елки-палки, что там? Поль? Огюст? Вы разобрались, или помощь нужна?..

Девушка чуть вздрогнула, услышав новый голос, и решительно попятилась.

— Идемте с нами! — опомнился Огюст. — Вам нельзя тут оставаться!

— Нет! — твердо сказала она, отступая к потайной двери. — С вами я не пойду! Нельзя верить демонам.

— О Господи! — в сердцах воскликнул Огюст, осторожно двинувшись за ней, боясь спугнуть. — Да пойдемте же, никакие мы не демоны, клянусь! Никто вас не обидит!

Она сделала еще шаг назад и схватилась за дверцу.

— Вы хорошие, — сказала она. — Я этого не забуду. Я буду ждать того часа, когда вы будете с нами!

И сделав последний шаг в чернеющий проем, она захлопнула за собой дверцу.

Огюст бросился за ней и попытался открыть дверь снова. У него ничего не вышло.

— Черт возьми! — проворчал он. — Ну кто тебя просил нести эту ахинею про демонов!..

— Ну извини, на живых свидетелей я не рассчитывал. И уверен, что для нее давно не новость кто мы такие.

— Да что тут!.. — Готье, прогрохотав по лестнице, резко остановился в дверях, осекшись и вытаращив глаза. Через секунду он повернулся, и его стошнило.

— Правильная реакция, — откомментировал я. Мы с Огюстом сделали бы то же самое, если бы не пришлось отвлекаться на тех, кто был тогда еще жив.

— Да кончайте уже загаживать этот дом! — рефлекторно возмутился Огюст, хотя этому дому уже мало что могло повредить, разве что пожар. Он все еще пытался найти способ открыть дверцу. И явно уже наладился ее выломать.

— Оставь ее в покое, — сказал я.

— Что значит — «оставь»! — не понял он.

— То и значит. Что ты будешь с ней делать? Пусть возвращается к своим.

— Каким своим?! — Огюст ошарашенно оглянулся на трупы.

— К хранителям. Они и есть для нее настоящая семья, и ее она еще не потеряла. Она разберется, что делать.

— Да как ты можешь быть таким черствым мерзавцем?!

Я вздохнул, чувствуя на этот раз уже совершенно смертельную усталость.

— Даже если ты ее оттуда выцарапаешь, лучше ей не будет. Она с тобой не пойдет. Силой потащишь? Лучшее, что ты можешь с ней сделать, это оставить ее в покое.

— А как же все эти трупы в доме?..

— Хранители разберутся.

— О чем это вы тут говорите, мать вашу? — грубовато осведомился Готье, слегка придя в себя.

— Тут осталась девушка, живая, — заявил Огюст, пробуя дверцу плечом на прочность.

— О, — сказал Готье. — Конечно, нельзя ее тут оставлять…

— Она хранительница, — дополнил я.

— Э… — озадаченно проговорил Готье.

— Именно. Вы что, опыты на ней ставить собрались?

— Нет. — Огюст, нацелившийся снова на дверь, остановился и, окаменев, уставился на нее. — Нет, конечно.

— Поэтому, — сказал я, — оставь ее в покое.

— Но все эти трупы?

— Предлагаешь вытащить их на улицу?

— Не знаю…

— Давайте их чем-нибудь накроем! — сообразил Готье.

— Отличная мысль! — я вяло улыбнулся. — Только вы уж меня извините, кажется, помочь вам уже не смогу.

— Еще бы! — одобрил Готье. — Иди-ка ты уже вниз и скажи, что мы скоро будем, минут через пять. Народ-то беспокоится.

Так я и сделал, подумав только, попытаются они тут еще вдвоем, передумав, выбить дверь или нет. Судя по всему, не пытались. Оставаться там долго явно никому не хотелось. Так что, после того как я потихоньку, как в тумане, выбрался наружу, я успел лишь в общих чертах помягче описать ситуацию и объяснить, почему в дом лучше больше никому не входить, и на то, что там осталось, не смотреть.

— Я ведь когда-то рассказывал вам о Гамельнце. Там же был и еще один тип. Он был среди нападающих в тот вечер, когда мы возвращались от Ранталей.

— За ним ты тогда и погнался? — вспомнив, спросили Диана и Изабелла почти в один голос.

— Он самый. — Я посмотрел на побледневшую Жанну и решил, что говорить о подробностях не следует. Ни в коем случае.

Через пару минут к нам присоединились мрачные Огюст и Готье.

— Подумать только! — продолжал угрюмо бубнить Огюст. — И такая мразь еще воображает, что она с нами на одной стороне…

— Вот так и начнешь ненавидеть собственную сторону, — согласился я.

— Ну уж не настолько… — усомнился Огюст.

— Хоть это хорошо. Рауль, скажи-ка нам лучше как эксперт. Есть для хранителей хоть какой-то шанс вернуться к нормальной жизни, если некоторые из них еще сохраняют какую-то способность рассуждать?

— А с чего это вы взяли, что они сохраняют? — поинтересовался Рауль.

— Может и нет, но очень на то похоже. — И даже не потому, что незнакомка решила, что демоны бывают «хорошими», потому что покончили с нехорошими людьми — которые ведь при этом совершенно точно использовали пароль хранителей, отчего их и впустили в дом и, по крайней мере, когда это еще имело значение, не оказали сопротивления. И наверняка это был не первый дом, разоренный ими подобным образом. Нет, не потому, что демоны хороши — ведь о возможности подобного она уже слышала от своего учителя, как она и сказала, а потому, что она все-таки спряталась, проявила какую-то хитрость и рассудительность. Но может быть, я был неправ, и в этом тоже не было ничего особенного и странного. Просто почему-то очень хотелось так думать. Вряд ли я когда-нибудь смогу забыть ее прямой немигающий взгляд. И может быть, все-таки именно потому, что она по-своему выразила нам благодарность, выказала какие-то очень человеческие чувства. И эти слезы в ее глазах… Они были настоящими.

— Это только кажется, — возможно, слишком категорично сказал Рауль. — У людей этого времени нет никакой защиты. — В его взгляде, которым он нас окинул с ног до головы, сквозило беспокойство.

— И все-таки, у них ведь и по сравненью с тем, что будет тысячу лет спустя, другие гены.

— Мне бы тоже хотелось быть оптимистом, но разве ты или я, или кто-нибудь, можем себе это позволить, если настоящих оснований для оптимизма у нас нет?

— Но теоретически?

— Рауль прав, — сказал отец. — И все же, к этой возможности мы еще вернемся — потом. Чтобы избежать слишком многих жертв. Когда главный источник опасности будет устранен.

— И как все же отвратительно! — снова воскликнул Огюст. — Они врывались… нет, просто входили в дома, где им даже не сопротивлялись!..

— Потеря инстинкта самосохранения до добра не доводит, — почти равнодушно пожал плечами Рауль.

— А если не полная потеря? — поинтересовался я.

— Тогда — кто знает, на какой приказ это реакция или на отсутствие какого приказа.

Оставалось разве что кивнуть. И еще оставалось дойти до дома, в городе, где то и дело еще раздавались то в одной стороне, то в другой, какие-то крики. С кем бы мы там ни покончили, это были лишь очень немногие. Как я там когда-то сказал Гамельнцу? — «Такого сброда — как грязи»?

— А ведь если бы Варфоломеевская ночь была настоящей, они бы тоже были на стороне сильнейшего, — помолчав, сказал Огюст.

— Когда-то они были на вашей стороне, — припомнил я.

— Когда мы были победителями, — проворчал Огюст. — А ведь они и тебя когда-то чуть не убили.

— Я помню, — оборвал я сухо. Все мы знаем, что такое «чуть» в мире, состоящем из множества вероятностей.

— А хранители на такое все-таки неспособны, — негромко задумчиво проговорил Огюст где-то в середине дороги. — Физически. Совсем. То есть, если даже способны, они так же неразумны как стихия, как волны, как скалы, как пески. На них невозможно разгневаться. Просто не за что…

Головная боль все туже затягивала свои тиски, улочки, казалось, все больше забирали в гору. Яды и карты, засада хранителей и риск Жанны, катакомбы с костями и электрический свет, ублюдок Гамельнец и слезы хранительницы.

Над нами светили колкие и холодные неразумные звезды.

Может быть — неразумные. А вот что не холодные — мы знаем точно.

VII. «И одно золотое с рубином кольцо»

— С этим уродом я больше не работаю! — запальчиво выкрикнул Гамлет, выскакивая из зала, будто его выбросило оттуда катапультой, и столкнувшись со мной в коридоре — я как раз собирался войти, подкорректировать с Линор расчет одной программы. — Он меня убил! Представляешь?!

— А что ты затеял? — бросил Фризиан ему вдогонку. — Ты подставил и себя и других! Да я оказал тебе услугу, убив быстро. Альтернатива могла быть куда хуже!

— У меня все было под контролем, бестолочь! — Гамлет застрял в дверях и едва не дымился. — Все бы получилось!

— Неоправданный оптимизм — недостаточная замена логическому мышлению!

— Логическому?!.. Да ты только и делаешь, что лезешь в авантюры и зовешь это расчетом. А другим не даешь сделать шагу, как всадишь стилет в спину! Да еще под предлогом всеобщего блага!..

— Эй, стоп! В чем дело? — спросил я примиряюще. К тому же мне надоело стоять в коридоре. — Вы что, контролировали носителей?

Такое, конечно, бывает. Но крайне редко, по спецзаданиям, во время обучения или особых экспериментов. Но кажется, ничего подобного у них на сегодня назначено не было.

— Нет! — сказал Гамлет. Фризиан покачал головой.

— Тогда при чем тут вы? Все сделали они сами. А вы только наблюдали.

— Думаю, что не только! — пыхтел Гамлет, сверкая глазами. — По прогнозам такого не должно было случиться. Все изменилось оттого, что мы создали новый поток! В истории ничего подобного не было!

— Да бросьте. Можно подумать, вы никогда не слышали про «эффект бабочки». Оттого, что вы создали новый поток, просто изменилось очень многое, необязательно потому, что это были именно вы — подключился новый электромагнитный заряд — это очень тонкое вмешательство, но все равно вмешательство, и оно все равно искажает буквально все, другой вопрос — насколько велики бывают погрешности и где и как именно проявляются. Иногда и не заметишь, а иногда — еще как. Но они есть в любом случае.

— Это были наши двойники! — обвиняюще сказал Гамлет. — А значит, то, на что способны они…

— Но они же не делали этого до вашего вмешательства. Значит, это просто несчастный случай. Гм, ребята, у вас головы после экспедиции не раскалываются? Может, кофе? Как обычно?

— Кофе — это отрава! — проворчал Гамлет, но мы все дружно вернулись в зал. Линор, сидевшая за пультом с мрачным видом, поглядела на нас и, встав с кресла, отправилась вместе с нами в наш светский уголок с удобными диванчиками и живыми пальмами.

Мы сделали заказ, поднявшийся к нам из глубин раздвижного столика, и разобрали квадратные чашки цвета топленого молока с толстыми стенками.

— Кажется, вы уже немного успокоились? — поинтересовалась Линор. И Гамлет и Фризиан были на «Янусе» достаточно давно, но не по сравненью с нами. На их плечах пока посверкивали лейтенантские серебряные уголки, уже выпрямившиеся у нас в капитанские прямые линии, и мы все еще старались их опекать, хотя в текущем времени они были немного старше.

— Еще чего! — буркнул Гамлет, и тут же обварился первым глотком горячего напитка.

— Осторожней, — посоветовала Линор. — Впрочем, ты потрясающий молодец! Пережить такой стресс и только ворчать, это надо иметь железные нервы.

Я кивнул, поддерживая сестренку. Мало того, что это всех успокаивало, это была правда.

— Знаете что, никакие двойники не бывают полностью идеальными, — сказал я. Конечно, все это они и сами отлично знали, но после происшедшего были слегка не в себе и стоило им кое-что напомнить. — Будь у вас возможность вселиться в себя самих, в своем прошлом или в будущем, все равно будет разница. Мы все постоянно меняемся. Взрослеем, стареем, узнаем, забываем, с нами все время что-то происходит, производит цепные реакции. Даже оставаясь самими собой, мы не можем предсказать со стопроцентной точностью, что мы сделаем при тех или иных обстоятельствах. Каков шанс у вас здесь попасть в подобные обстоятельства?

Они мрачно переглянулись.

— Мало ли… — проговорил Фризиан, пожав плечами.

— В точности вы этого повторить не сможете. Иное общество, иное воспитание, религия, знания, которыми вы там не обладали. Еще неизвестно, как все может перевернуться на самом деле. Быть может — и повторится, да только с точностью до наоборот.

— Неплохо бы, — кровожадно проворчал Гамлет.

— А зачем?

— Ради восстановления исторической справедливости!

— Нет такой.

— А должна бы быть!

— Ну знаешь, тогда наступит полное равновесие, история остановится и все на свете впадет в коллапс! — я поставил чашку и с радостным видом хлопнул в ладоши.

Гамлет изумленно на меня вытаращился.

— Бредятина! — буркнул он.

— Может и нет. Полное равновесие — и все, весы застынут, движение прекратится, все придет к общему знаменателю — а что у нас общий знаменатель для всего? Ничто.

— Бред! — повторил Гамлет.

— И все-таки, — задумчиво проговорил Фризиан, глянув на него то ли скептически, то ли с глубоким сочувствием, — типы личности есть типы личности, и в соответствующих ситуациях люди ведут себя соответственно своей природе. И все время наступают на одни и те же грабли. И последствия логичны.

— Это обобщение, — сказал я. — Так бывает «чаще всего», но не «абсолютно всегда». Даже дурные привычки — склоняют, но не обязывают. Двойники или нет — вы не можете ассоциировать себя с этими людьми. Переселение душ — это не научно, да и неинтересно, во времени, которое движется бесчисленным множеством потоков. Хотя, конечно, очень романтично, и в прошлом еще не такой ментальной окрошки наберешься от совершенно посторонних людей, со всеми их любимыми заблуждениями, за которые они готовы друг друга поубивать. Но вы же не готовы? Вы отличаетесь от них. Вы их изучаете. Вы можете посмотреть на все происходящее со стороны и даже свысока, если хотите. А если начнете считать, что они — это вы — то очень быстро сойдете с ума и с дистанции, во всех смыслах. Но потоков потому и множество, что никто — абсолютно никто не обязан наступать всегда на одни и те же грабли всегда одинаково. В самых одинаковых вещах всегда есть погрешности. То, чего не должно было случиться, в каком-то мире должно было случиться именно так.

— Крышка моей голове, — промурлыкал Фризиан рассеянно. — Давно она так не трещала. Да еще и на пустом месте…

— Ах на пустом месте?.. — снова вскипел Гамлет.

— Конечно, — вставила Линор. — Вас ведь там никогда не было.

На секунду повисла тишина.

— В каком смысле? — переспросил Гамлет.

— Электромагнитная матрица — только слепок с вашей личности, со своими погрешностями. Вам кажется, что вы где-то бываете. Да, какая-то часть поля, создаваемого мозговыми импульсами действительно отправляется в прошлое, но только какая-то часть поля, как воздух, который вы выдыхаете, и это вовсе не душа.

— Не все бы с этим согласились, — нахмурился Гамлет, вертя в руке чашку. Он всегда тяготел к чему-то материальному, а не абстрактному. — Профессор Линн считает, что эти слепки достаточно полноценны. В них заключается все рациональное, что есть в нас и все нерациональное. И почему-то, пока «слепок» где-то путешествует, мы находимся в глубокой коме…

Последний довод был явно неудачен.

— Потому что наш мозг в этот момент готовится к тому к тому, чтобы принять в себя огромный объем информации, и потому что приборам нужно время для совершения нужных операций, — ответил я прозаически.

Фризиан тихо хмыкнул.

— Получается, он все-таки верит в настоящее и будничное переселение душ?

— А ведь вполне достаточно настоящего и будничного переселения информации, — пожала плечами Линор. — С носителя на носитель. И ничего больше. А в остальном приходится полагаться на «двойников» — живые и настоящие в своем мире только они, даже если полностью подавить их память.

— Если мы можем обитать в теле, разве мы не можем обитать в информации и электромагнитном слепке? — туманно вопросил Гамлет. — Тот же «грубый костыль». Разве мы сами не воплощение неких идей, носящихся в воздухе?

— Тогда стоило бы обозначить точно, что считать личностью, — Фризиан откинулся на спинку дивана и, запрокинув голову, поставил чашку себе на лоб. — Кому-то достаточно голой идеи, кому-то набора качеств, кому-то чего-то большего — и до какой именно крайности? До той, что мы сами, вчерашние, давно покойники. И не только вчерашние, но те, что были любую произвольную единицу времени назад — секунду, наносекунду — и это все еще будет очень грубый и условный подсчет.

— Знаете что, — сказал я. — Вам просто надо отдохнуть. С дезориентацией вам поможет только время.

— «Каждая — ранит, последняя — убивает», — заявил Фризиан. — Вот что такое твое время!

— Линейное, — напомнил я. — Но мы-то знаем, что оно не линейное.

— Ага! — Гамлет издал смешок и постучал пальцем по эмблеме золотой спирали на груди.

— И это тоже не вся правда! — воскликнула Линор.

— А где же вся?

— В знаменателе, — ответил Фризиан. — Который суть — ничто. — Он торжественно поднял чашку в воздух. — За знаменатель!

— К дьяволу! — сказал Гамлет. И допил кофе.

Мы сидели в кабинете, где пахло застоявшейся краской, не свежей, до которой отцу сейчас не было дела. Вместо обычного кофе я потягивал из керамического сосуда, покрытого яркой глазурью, адскую смесь из ивовой коры с какими-то травами, которые добавил Мишель, и лишь с небольшой примесью любимого напитка. Я только догадывался, что глазурь была яркой. Как на следующий день после абсента, мир казался выцветшим и вялым. Горечь с едва уловимым кофейным ароматом отдаленно напоминала ирландский стаут. Может, это был вовсе не кофе, а жженый ячмень? Голова после вчерашних похождений и экспериментов уже не трещала так как утром — и потолок не норовил расплыться по стенам — но была еще не в порядке и не на месте. А повторять вчерашний опыт без нужды я остерегался, хотя все шло к тому, что придется, по меньшей мере еще один раз…

Отец делал вид, что не происходит ничего особенного, но я знал, что он беспокоится. Время от времени он внимательно на меня поглядывал, когда думал, что я не вижу. И все же, и он считал риск оправданным. Необходимым для самозащиты. А на долгий срок пока загадывать не приходилось.

— Удивительно, как тебе удалось с ней договориться? Почему она так нам верит? Вчера пришлось немного намудрить с мистикой, но ты уже давно имеешь с ней дело.

Отец пожал плечами:

— Когда-то мы были с ней друзьями.

— В каком смысле? — спросил я настороженно.

— Во вполне невинном, — усмехнулся он почти озорно, его усы встопорщились, как иголки ежа. — Она считает, что когда-то я спас жизнь ей и ее тогда еще нерожденному ребенку. Ты же знаешь, в королевском семействе не все было гладко. Был момент, когда кое-кто из придворных решил, что король действительно хочет от нее избавиться. Ну, разумеется, этого хотел не совсем он…

— А некая прекрасная дама в немалых летах… — продолжил я.

— Даже не она, хотя кое-кто подумал, что она этого хочет. Потому что могла же она этого хотеть, и может быть, могла даже надеяться стать королевой. И тогда пустили слух, будто королева носит ублюдка.

— А на самом деле?

— Полная чепуха. Она любила своего мужа почти фанатично. Если не сердцем, то уверенностью, что должна его любить. Король, конечно, разгневался, но убить ее он все-таки не собирался. С другой стороны, произойди что-то в этот момент, он вряд ли бы всерьез огорчился.

— И что же ты сделал?

— Ничего особенного, не верил слухам, и королю не советовал. Почему-то в тот момент это стало для меня почти личным делом. Вот-вот и ты должен был родиться, и это как-то на меня действовало. В какой-то момент я не позволил лишить ее охраны и всячески оберегал. Тогда произошло несколько покушений, все неудачные. Когда о них узнал король, он разгневался снова. И принял нашу сторону. Королева до сих пор мне благодарна, просто за то, что я ей поверил и не позволил оставить ее без защиты.

— Ты никогда об этом не рассказывал.

— А о чем тут рассказывать. Всего лишь эпизод, объяснение, почему она, в свою очередь, мне поверила. Мы привыкли относиться друг к другу по-доброму, пусть и на расстоянии. Ей кажется, что звездами было предопределено, что я могу ее защитить в самый трудный момент. К тому же, она очень хотела избежать гражданской войны и уцепилась за такую возможность.

— Да-а?

— Да. Если ты узнаешь ее поближе, то убедишься, что она довольно забавная дама. И не лишена идеализма. Хоть ей не всегда хватает силы его придерживаться и осуществлять. Остается порой только удерживать образ этакой черной вдовы, из страха, что если она не будет вызывать трепета, то ей, ее детям и всей стране придет конец.

— Трогательно, — заметил я.

— А главное — так оно и есть. Хоть и работает порой не так хорошо, как ей бы хотелось. Но кто из нас совершенен? У кого получается все задуманное?

— Хорошо бы, у Линна не получилось… Впрочем, задуманное и так в точности не получится, а все разрушить по дороге он еще сумеет… Значит, ты подсказал ей способ избежать кровопролития, как ей и хотелось, хотя без другого будет и не обойтись. Но это сила темная и неизвестная, странная и эпизодическая, вряд ли выражающая устремления значительной части населения, так что ее не жалко.

— Да, примерно так. И все получилось, они прекрасно всех отвлекли. И показали, что настроены именно на нападение. Насторожили и напугали. И еще продолжат пугать. Это затишье не вечно. Клинор не выдержит и начнет действовать. Он слишком много потратил сил и времени, чтобы начать все заново где-то еще, хоть, если мы всерьез его спугнем, может сильно затянуть время и заставить нас гоняться за ним по всему свету.

— Поэтому мы даем ему возможность снова проявить инициативу?

— Потому что момент, когда мы могли с ним справиться быстро, уже упущен. Из-за того, что память к нам вернулась слишком поздно. Теперь гоняться за ним, все равно что искать иголку в стоге сена. А пока у него есть шанс нанести ответный удар, он останется где-то рядом, где будет для нас доступен. Хотя есть у меня один план — как подстегнуть события и переместить их туда, где это будет более тихо и безболезненно… Но ему не хватает буквально одного штриха. Пока что. Чтобы он не стал слишком очевидным и менее действенным. Между прочим, — спросил он выжидающе, хоть тон его был небрежен, я почувствовал его заинтересованность. — Как ты себя чувствуешь? Вчера ты проявил, прямо скажем, гиперактивность. — В последних словах ощущался упрек. Наверняка ему хотелось, чтобы я проявил больше осмотрительности и был бы на что-то годен дольше одного дня, вместо того, чтобы сразу насмерть тратить все силы.

Я на минуту затруднился с ответом.

— Сейчас не очень, — признал я наконец, — но думаю, это ненадолго. В конце концов, ведь эта штука не только стимулятор, но и восстановитель.

— Особенно, если в это верить, — добавил он странным голосом. Мне показалось, что он забрасывает удочку.

— Верить? — я нахмурился. В руках невольно появилась дрожь. Я с усилием, стараясь не ударить сильно по столешнице, поставил на нее расписанный глазурью стакан, чтобы это не было так заметно. — Может быть, ты хочешь сказать, что на самом деле Изабелла ничего не сделала с «этой штукой», только сказала, что она не должна действовать как обычно?

— Да нет, — проговорил он мягко. — Сделала. Иначе никто не позволил бы тебе до нее дотронуться, Изабелла — в первую очередь. Она относится ко всему очень серьезно. Но вещь малоиспытанная. Единственный «хороший опыт» — твой. Просто все сильнодействующие средства опасны.

— Я это знаю!..

В дверь тихо постучал и заглянул Антуан. Вездесущий господин Пуаре пожаловал к нам снова. На этот раз, кажется, без кареты. И снова хотел видеть именно меня. Отец приподнял брови и выразил надежду, что это только рутинный визит. Но если будет что-нибудь еще, то на этот раз он хочет быть предупрежден заранее. Пусть и уверен в изначальной не злонамеренности наших союзников.

Я вернулся к себе, где и застал Пуаре сидевшим за моим столом и уже с бокалом вина.

— Приветствую… — получилось отрывисто и вряд ли так дружелюбно, как я хотел. Я все еще был довольно взвинчен и ничего не мог с этим поделать. Должно быть, просто оттого, что чувствовал себя преомерзительно и одновременно очень желал это исправить и протестовал против собственного желания, а также против нежелания, придумывая оправдания — и называя их всего лишь оправданиями. Непроходящая тряска бесила меня самого.

— Салют! — Теодор торжественно поднял бокал и посмотрел на меня оценивающе. — Если бы спросили мое мнение, сегодня ты выглядишь похуже, чем вчера.

— Скажешь, не было причин?! — Я сел в кресло и почти с ненавистью посмотрел на еще один бокал на столе. Пуаре сидел в обнимку с какими-то бумагами. Он их достал и приготовил, но пока не выпускал из рук.

— Я бы сказал, что надо было возвращаться в карете, — проницательно и назидательно сказал Пуаре. — Тебе пока вредно переутомляться.

— Спасибо, — вяло отозвался я. — А что сегодня? Куда придется ехать?

— Радуйся! Сегодня никуда не придется, я только должен тебе кое-что отдать, чтобы это всегда было у тебя под рукой.

— Любопытно, — сказал я с подозрением.

Он подал мне первым делом топорщащийся пергаментный конверт, запечатанный печатью королевы. Я сломал печать и вытряхнул на стол единственный находившийся там предмет. Это был довольно изящный золотой перстень. С рубином.

Неужели тот самый, из шкатулки? Или его двойник…

— И что это значит? — спросил я.

— Видимо, талисман, — пошутил Пуаре. — А вообще, я думал, что ты знаешь больше меня — почему и зачем это может тебе понадобиться. Это пропуск к ней, в любое время.

— О Боже, не пугай меня!..

— Иди ты к черту, — миролюбиво усмехнулся Теодор. — Ты прекрасно понимаешь, о чем речь.

Памятуя вчерашнее, насчет талисмана Пуаре тоже вряд ли ошибся.

— Значит, талисман, — кивнул я.

— Судя по всему, он тебе пригодится, капитан, — небрежно мимоходом заметил Пуаре и протянул мне свернутую в свиток бумагу с печатями.

— Почему ты меня так назвал?

— Разверни и увидишь. Королевская рота шеволежеров теперь твоя. Ты ею командуешь.

— Вот как. — Я взял бумагу, но не спешил ее разворачивать. — А куда дели Мержи?

Пуаре как-то неопределенно склонил голову набок и пожал одним, ближайшим к ней плечом.

— С ним-то все в порядке. Даже более чем… Только он решил оставить эту службу.

— Его к этому вынудили?

— Нет. Судя по всему, он женится.

— Женится? Ничего не слышал… на ком же?

— На герцогине де ла Гранж.

— Что-о?

Я уставился на Пуаре с недоверием.

— Да, ты прав, он славный парень, но это все же мезальянс! Она же герцогиня, как-никак. Несмотря на это, принц Генрих дал ему разрешение, а заодно и разрешение оставить службу. Мержи давно этого желал, а теперь…

— А теперь — особенно? Ему не нравится то, что происходит?

Пуаре снова пожал плечами.

— Спроси как-нибудь его самого при случае. Одно могу тебе сказать — это какая-то запутанная игра, но все счастливы, можешь мне поверить. Ты же знаешь, ему давно опротивела война. А теперь… не то, чтобы ему было противней чем всегда, он как-то почувствовал себя свободнее, вот и все. И воспользовался случаем.

— Потому что мы воюем с кем-то, с кем у нас нет ни счетов, ни каких-то давних связей. Что ж, может быть… И какой идиот решил, что мне все это нужно?.. — проворчал я под нос. Я говорил не о патенте, это был вздох в пространство, риторический, как вопрос о смысле жизни.

— Дорогой мой, кто же задает такие вопросы? — Пуаре с упреком хмыкнул.

— Я задаю, — решил я не отпираться, и не объяснять.

— Ну да. К этому я уже привык, — заявил Теодор. — Между прочим, поздравляю! За это стоит выпить.

— Ладно, черт с тобой, — вздохнул я, и мы выпили. — На похоронах тоже пьют.

— А ну тебя… говорить с тобой, даже чертыхаться устанешь. — Пуаре отчего-то, похоже, страшно веселился. Правда, вдруг перестал и тоже тяжко вздохнул, переменив тему — должно быть, вдохновленный мыслью о желании чертыхаться: — Недавно я тебе говаривал про распутных девок — их всегда резали, но чтоб так… — Не поднимая головы, я навострил уши. — Помнишь, как под Сен-Ури? Какая, однако, мерзость… — он допил бокал одним глотком и, покачав головой, враждебно уставился в сторону. — С тех пор, как тут эти беспорядки… еще хуже. Убивать-то люди всегда убивали и всякое такое, дело понятное… куда деться. Но тут всякое нехорошее старье поминается.

— Да? — спросил я неопределенно.

— А может, действительно кто-то из тех же, а? Может, одни и те же сволочи? — Даже не сомневайся, дорогой Теодор… — Дело уже не только в девках — целые семьи вырезают так, что смотреть тошно. Сам не все видел — рассказывали. А сегодня было нечто и вовсе несусветное.

— Сегодня?

— Да, не спрашивай, как меня туда занесло. Много кого занесло, было много крику. Сам понимаешь, дверь распахнута, крыльцо в крови. Первый же патруль туда и сунулся.

Ага. Дверь Огюст и Готье оставляли закрытой. А вот тот, кто вышел после…

— Они-то и подняли крик — зашедшие выскочили наружу, прихватили с собой приятелей, заскочили обратно, а тут уж, пока они метались, собрался народ, понеслись слухи, в какой-то момент не так далеко оттуда оказался я и поинтересовался, что за суматоха и беспорядок. Да и ребята там были знакомые — Париж же большая деревня… Так вот, крови в доме было море, даже толком не высохла… трупы лежали кто где, но говорят, все были накрытые — так что вошедшие сперва заглянули под покрывала, а потом уж стали выскакивать на улицу глотнуть воздуха. Хотя некоторые были и ничего — просто трупы, а вот некоторые… — Пуаре передернуло, — прямо жуть. Но вот что странно. Раньше никого не накрывали. Это, должно быть, кто-то другой. Верно, кто-то нашел мертвецов раньше и накрыл. Или где-то прятался кто-то выживший. Ну и выдержка у него, должно быть!.. И знаешь, что я подумал? Если он был так чертовски хладнокровен и аккуратен, может, он из них? Из хранителей? Или из них и убийцы, и пришли теперь с кем-то из соратников, с другим пунктиком? Методичные такие скоты?

Я поставил бокал на стол.

— Теодор, в целом — ведь таких, именно похожих убийств было не так уж много, верно? Можно допустить, что это была одна банда? Сен-Ури ты помнишь и можешь сравнивать, чтобы не спутать — похоже или нет?

— Ну… да. Пожалуй. Я же говорил — видно, какие-то одни и те же сволочи. Только вот эти покрывала озадачили… И еще — дом же не был ограблен. То есть, все перевернуто, рассыпано, разбросано, но грабители бы этого не оставили, унесли бы с собой. А тут не унесли. Много чего не унесли.

— Ну, тогда есть надежда, что в точности таких же убийств больше не будет! — я снова поднял бокал, подмигнул Теодору и, усмехнувшись, допил остатки вина.

— Почему? — озадаченно спросил Пуаре.

— Потому что это значит, что злодеев застигли на месте преступления и перебили. А затем всех накрыли, потому что людям приличным смотреть на такое не хотелось, да и чужие взгляды хотелось поберечь. И грабить они, уж конечно, никого не собирались.

— Думаешь?

— Уверен.

— С чего бы, ты же этого не видел своими глазами?..

— Кто тебе это сказал?

Мгновение Теодор сидел неподвижно, затем глаза у него полезли на лоб и сам он стал медленно приподниматься над креслом. — Ты хочешь сказать?!.. Пресвятая богородица!.. — Его усы, как будто, встали дыбом. И в глазах почему-то, вместо радости, стоял священный ужас.

— Что на тебя нашло? — теперь уже озадачился я.

Дрожащая рука взмыла в воздух и застыла, как если бы он желал перекреститься, но что-то ему мешало, не то страх, не то смущение. Я посмотрел на его руку, на него самого и подначил:

— Ну давай же, перекрестись наконец и успокойся, я не обижусь.

Пуаре машинально перекрестился и снова сел, но посмотрел на меня как-то не успокоенно.

— Все же с тобой что-то неладно, верно говорят, — он резко замолчал, но чуть позже продолжил. — Ты точно никому не продал душу, чтобы расквитаться со всеми своими врагами?

— Фортингема я пока еще не тронул.

— Да ладно! Какой из него враг? Ты, конечно, не злодей, но со всеми твоими шутками и сказками…

— А что с моими шутками и сказками? Так не шутит только ленивый. К тому же, я ведь был там не один…

— Уф! — Пуаре неуверенно выдохнул. — Уже легче.

— Не смешно, — заметил я.

— После того, что я вчера видел… — Я вдруг понял, что Пуаре все это время старался как можно меньше думать о вчерашнем. А теперь, когда не вышло, принялся нервничать. В конце концов, он и сам пережил далеко не самые приятные минуты.

— Тогда, должно быть, ты видел, сколько нас было.

— Но как вы там оказались? Ничего себе прогулка с дамами!.. — он запнулся и пораженно потряс головой.

— А я и не говорил, что это было здорово и приятно!

Пуаре еще какое-то время потаращился на меня.

— Так вот почему ты так выглядишь… Но как вы узнали, что они там?

— Мы не знали. Просто услышали крики.

— Значит, еще было кому кричать?..

— Пока дошли, было уже некому.

Пуаре с мрачным видом потер лоб.

— И все-таки, их больше нет… Этих мерзавцев!.. — он стукнул кулаком по ладони и покачал головой. — Эх! Поверить не могу!.. Прямо какие-то арабские сказки. Расскажи, как все было!

Я рассказал, умолчав только об электрических лампах, капсулах из листового металла и девушке-хранительнице. А ведь мертвецов, на самом деле, закрыли именно для нее. Пуаре кивал, успокаиваясь на глазах — рассказ лишил наши похождения части зловещей таинственности и его собственного подавленного ощущения, будто его, образно выражаясь, злонамеренно выставили за дверь, да еще после того, как вчера он проявил себя таким молодцом. Все же, кто-то должен был проследить, чтобы карета была благополучно возвращена на место. А мы хотели только проникнуть в заведомо пустой дом и посмотреть, есть ли там выход в катакомбы.

— О, ну если вас было пятеро, то конечно… — Я не стал уточнять, что мы не все сразу кинулись за Огюстом карать неведомых грешников.

— Разумеется, а как еще ты мог подумать?!..

— Ох, да ладно, после бессонной ночи глаза велики! — Теодор добродушно замахал руками. Пожалуй, уже все вчерашнее он начал воспринимать именно так — что все было не так уж страшно, хранителей выскочило из тьмы не так много, как ему помстилось, случилось все гораздо быстрее, и нападающие оказались всего лишь вовремя вспугнуты — замечательная удача и везение, ничего загадочного и тревожного сверх меры. И мое выражение признательности за то, как ловко он действовал, и беспокойство из-за того, что он подвергся опасности, пришлись ему по душе. Его не забыли. — А де Флёррн — славный малый! — воскликнул он воодушевленно, узнав о его решающей роли первого, кто бросился на крики. — Хоть и гугенот!

— Не буду спорить, — согласился я.

— Эх… а ведь чуть было снова с ними не перерезались…

Я кинул на Теодора пристальный взгляд. Что он знал об этих серьезных намерениях? Или это лишь его собственные ощущения и опасения? Теперь уже неважно. Но по этой самой несостоявшейся причине Огюст бросился в тот дом и воспринимал все так болезненно, и Пуаре это каким-то образом понял, пусть, может, только инстинктивно. Как бы то ни было, Теодор наконец совершенно обрадовался и отправился дальше по своим делам в приподнятом состоянии духа, оставив мне еще несколько бумаг, а я остался глядеть на золотое кольцо, как на заколдованную свернувшуюся змейку, и на казалось бы ничего не выражающие свитки. Было в них что-то неуютное и угнетающее. И будто недосказанное. С мрачными обещаниями и пророчествами.

И что это за чепуха о странной, никем не предвиденной женитьбе?

Я еще немного с сомнением помедитировал на свиток и решил убедиться лично в том, что прежний обладатель патента еще жив. За час-другой тут ничего не случится, раз теперь «затишье», а заодно проверим «в каком я состоянии»… Открыв ящик стола, я колеблясь посмотрел на маленький флакончик, наполненный загадкой. Еще не время, но лучше, если он просто будет под рукой… Я позвал Мишеля и велел седлать Танкреда.

День стоял тихий и ясный, безмятежный, убаюкивающий и идиллический. Этот благостный обман уже входил в привычку.

То, что я с первого же раза, наугад, застал Мержи дома, заставило меня еще больше усомниться в его якобы скорой свадьбе. Слуга немедленно проводил меня к нему.

— Выглядишь изумленным, — злорадно сказал он сразу же, вместо приветствия.

— А я и впрямь изумлен до чертиков, — ответил я, и мы пожали друг другу руки. Он кивнул мне на кресло, обитое алым бархатом, и сам уселся в такое же. Вид у него был одновременно загадочный, насмешливый и горький.

— Выходит, это правда, что ты ничего не знал?

— Ничегошеньки. Если бы знал, принял бы какие-то меры, чтобы увернуться.

Он засмеялся, но как-то отстраненно и отчужденно. Похоже, на самом деле он был уязвлен происшедшим. По крайней мере, я так думал, и это вызывало у меня отчаянную неловкость, с которой хотелось разделаться как с гордиевым узлом, для этого я сюда и приехал.

— Я не совсем о том, — промолвил он мягко. — Я о том, что я намерен вернуться, как говорится, в веру моих отцов.

Я уставился на него молча.

— Боже правый! — сказал я наконец. — Ты не серьезно.

— Серьезно, — сказал он.

— Но почему? — воскликнул я.

— Потому, что это вдруг потеряло значение.

Я машинально покачал головой.

— Не потеряло. Все еще вернется…

— Так вот пока не вернулось…

Мы снова помолчали.

— Ты думаешь, я не знаю, чем все чуть было не кончилось? — снова заговорил он негромко. При любом удобном случае все снова сорвется и вернется на круги своя.

— Может быть и нет… — пробормотал я.

— Хорошо, если нет, — в его голосе прозвучала угрюмая твердость.

— Никогда не думал, что ты захочешь вернуться. Для такого человека как ты, мне казалось, это как шагнуть в пропасть — один раз и навсегда.

— Я и сам так думал. Только отчего-то земля перевернулась. Ты часом, не знаешь, отчего?

— Нет… — И хотел бы знать, к чему это «нет» относилось. — Но послушай, что это за слухи о твоей свадьбе? Как-то это не очень вяжется с тем, о чем ты мне сейчас говоришь.

— Ах, это… — он засмеялся, небрежно отмахнувшись. — Это один из удобных предлогов. Ты же знаешь, какая она взбалмошная особа! Она все и придумала.

— Один из предлогов. — Я внимательно посмотрел в его черные глаза. — Ты ведь все еще не уверен, правда? И раздумываешь.

— Никакой свадьбы, я уверен, не будет.

— Я не о свадьбе.

Он помрачнел, поигрывая золотой кисточкой на бархатной подушке.

— Это неважно. Выслушай меня. Мне очень жаль. Но я не понимаю, что происходит. И мне не нравится не то, что воевать против того, чего я не понимаю, сколько за то, чего я не понимаю. Это какой-то дурной сон, погоня за призраками. Эти люди призывали прежде к примирению. Как они оказались вдруг всеобщими врагами? Во всем этом слишком много странного и темного. Ты же не веришь сам в эту чепуху об украденных душах? — спросил он насмешливо. Я посмотрел на него в изумлении.

— Может, еще не стоит верить в то, что вино затуманивает рассудок?

— Кстати, о вине, — Мержи махнул на столик с забытыми бокалами, мы к ним и не притронулись. «И довольно с меня на сегодня», — подумал я с досадой и покачал головой.

— Неужели ты веришь, что все это было так благостно? — спросил уже я.

Он усмехнулся.

— Только не думай, что я не ценю того, что не случилось то, что могло бы случиться. Я понимаю, что дело пахло новой войной. Что политически выгодно расправиться с теми, у кого еще нет толком ни армий, ни связей с другими государствами. Как бы неблагостны они ни были. Бросить между жерновами. Но что будет потом? Все то же самое. Эта малая кровь не избавит от большой.

— Так вот как ты думаешь. — Я помолчал. — Да, конечно, все дело лишь в том, что с ними у всех еще слишком мало счетов. Мало кто видел их истинное лицо и мало кто знает, на что они способны.

— А откуда это знаешь ты? — обвинения в его голосе не было, только сочувствие и сожаление, будто ему горько видеть мое недомыслие или будто ниоткуда взявшийся религиозный фанатизм.

Ничего странного. Черт возьми, ничего странного в этом не было.

— Неважно, — сказал я спокойно. — Наверное, как оно все повернулось, это к лучшему.

— Конечно, — ответил он. — Если ты знаешь, что делаешь.

— К сожалению, знаю.

— Так мне и сказали. Не беспокойся, я ничего не потерял. Уж в этом ты точно можешь быть уверен. А во что ты там ввязался и почему, надеюсь еще как-нибудь узнать, и надеюсь, что ты будешь при этом в полном здравии.

Я кивнул и бросил на него пристальный взгляд.

— Хорошо. Пообещаешь мне одну вещь?

— Какую?

— Не считай свою жизнь бесповоротно конченой, даже если кругом творится что-то непонятное. И не надо изменять себе самому — изменяй кому угодно, только не себе. Ты этого никогда не делал, и сейчас начинать не повод и не время. И еще вот что…

— Кажется, это будет уже не одна вещь…

— Я как раз подбираюсь к главному. Женись.

— Что?..

— По-моему, это отличная сумасбродная идея. Не на герцогине, так на ком-нибудь еще.

— Да ты шутишь!

— Даже не начинал, — я улыбнулся. — Пообещай хоть подумать об этом. Обо всем подумать хорошенько. Не делай никаких глупостей. Ну, кроме женитьбы, конечно. Тем более… я не думаю, что еще долго будет непонятно, что происходит. Все будет очень понятно, рано или поздно. Единственное, чего я не могу сделать — это доказать все на одних словах, сейчас, когда воцарилось затишье. Но оно не вечно. Что-то произойдет. Очень скоро. И все станет куда яснее, чем нам бы всем хотелось. И вовсе не потому, что кого-то надо бросить в жернова. А потому, что именно это надо будет остановить, независимо от того, кому это на руку, и кончится ли все большой или малой кровью. В одном счастье — что пока они между жерновами, но не дай бог выскочат. Если продлится эта тишина. Но она не продлится долго. Будет какой-то внезапный удар.

— Погоди-ка, — он поднял палец. — Может, и ты мне кое-что пообещаешь?

— Что?

— Не освобождай это место по глупой причине собственной безвременной кончины.

Я рассмеялся:

— Ну, насколько это будет от меня зависеть… Обещаю!

— Ну что ж, тогда и я обещаю… подождать и подумать!

— Только этого я и прошу.

— И все-таки, я совсем не хочу, чтобы ты думал, что меня намеренно потеснили. Вот ведь черт, даже толком и не объяснишь ничего — все кажется какими-то отговорками и хорошей миной при дурной игре! Я заколебался куда раньше. Еще когда приехал Жак-Анри.

— Понимаю. Братские и прочие родственные чувства…

— И тогда, когда мы не отвергли друг друга, мне уже не хотелось думать, что все может быть иначе. Пусть никто другой не примет меня за честного человека, но хотя бы не мой брат, и я не хочу быть ему врагом. Все остальное для меня ничего больше не значит. Ты понимаешь? Я искал предлога изменить мою жизнь. Сам подал эту мысль Генриху, найти кого-то другого. Чтобы, если вдруг что-то случится, я был свободен в своем выборе. А что это ты — я только рад, разве что меня беспокоит, что в затеянной интриге тебе может достаться не лучшая роль и тебя используют. Насколько я тебя знаю, тебе ведь все это совсем не нужно. Стоит пожелать, и ты можешь достигнуть гораздо большего, и способностями и происхождением. Так что знаю — тебе это может понадобиться разве что временно. Главное, чтобы ты не был нужен кому-то лишь временно.

— Мы все существуем во времени, — странно медленно сказал я, как во сне.

В его глазах мелькнула тревога.

— Вот даже как… — он замолчал. Потом внезапно поднялся на ноги и наигранно нахмурился. — Ну знаешь, если ты сейчас же со мной не выпьешь, — воскликнул он грозно, — я никуда тебя не отпущу и не дам моего благословения!

Мы рассмеялись, обнялись и подняли бокалы. Как и в прошлый раз, это было токайское. Мержи питал к нему странное пристрастие, и у меня вдруг зачесался язык рассказать ему о гусарской рулетке. Вот только как объяснить, что это за штука, когда тут еще нет револьверов? Рассказать что-то о сумасшедшей игре с несколькими пистолетами, один из которых заряжен? — только надо непременно не знать, какой из них. А чтобы непременно не знать, лучше будет поручить зарядить его кому-то другому — но если поручить это кому-то другому, то никогда не знаешь, зарядит ли он хоть один и не зарядит ли все подряд. Тоже, конечно — чем не сумасшедшая игра? Но все ж не та.

— Генрих все же тоже хочет, чтобы ты еще подумал? — заключил я.

— Да, — согласился Мержи. — Он такой.

На лестнице послышался топот, а с ним и знакомые голоса. Мы выжидающе обернулись к двери. Когда она распахнулась, в комнату сразу же заскочил лейтенант Каррико, а за ним воодушевленный Фонтаж.

— Ого! — выпалил Каррико, замерев на месте. Фонтаж едва успел ухватиться за косяк и остановиться, чтобы не толкнуть его в спину.

Глаза у Каррико были голубые и невинно-распахнутые, как у котенка, а волосы вечно торчали веселыми вихрами, но сейчас, посмотрев на него, я и сам замер, и чуть было не выпалил: «ого!» Разрозненные кусочки мозаики вдруг совпали. Я наконец понял, кого он мне напоминал все последнее время. Он же был почти точной копией Нейта Карелла. Именно он, а вовсе никакой не Дизак. Здесь поблизости находился его явный двойник, но его так и не использовали. В чем-то — к лучшему. Жаль было бы такого славного парня как Каррико. Но в чем-то… быть может, было бы проще до него достучаться, и сам бы он лучше владел собой. Но на это расчета не было, вот в чем все дело. И теперь я смотрел на жизнерадостного лейтенанта как на привет с того света. «Хорошо, что он жив», — подумал я со странным облегчением, будто жив был не только он. Каррико и не подозревал, что тут за драма разыгралась с его двойником, и в ус не дул по этому поводу. Хотя и усов-то у него толком не было.

— Капитан! — воскликнул Каррико и снова замялся, переводя взгляд с меня на Мержи и обратно. — Э… гм…

— Мы тебя внимательно слушаем, — ехидно сказал Мержи. — Оба.

— Похоже, все всё узнали раньше меня, — проговорил я со смешком.

— А как же иначе? — живо откликнулся Каррико, радостно отвлекаясь, стоило только дать предлог. Фонтаж пробрался мимо него к стене с саблями и потихоньку снял одну с крючков. Заходя сюда, он всегда так делал, так что Мержи и бровью не повел. Фонтаж не способен спокойно видеть сабли, но обращался он с ними всегда аккуратно, с пиететом. «Вот бы кого стоило отправить с Генрихом в Польшу, — невольно подумал я, — и Мержи туда же… а может и меня, да жаль, Генрих теперь туда точно не поедет». Фонтаж нетерпеливо поглядывал то на саблю в своей руке, возбужденно, но коротко ею взмахивая, будто выписывая острием мелкие буковки, то на Каррико, ожидая, когда же он наконец скажет то, зачем они сюда пришли.

— Ну давай же! — воскликнул он, словно тихо иронично-угрожающе промурлыкав. — Или я все скажу. Ты же знал, куда мы идем и что их тут двое. Что на тебя вдруг напало? Задумался, как к кому обращаться?

Каррико всем корпусом повернулся к нему и энергично кивнул.

— Ну да! — воскликнул он с потешной ноткой отчаяния.

— Прекрати паясничать, — сказал я с напускной суровостью. — Все свои! Так что случилось и к кому ты, собственно?

— Вот-вот, — подхватил Мержи. — Ты к старому капитану или к новому?

— Давайте сделаем вид, что пока мы здесь все вместе, ничего не изменилось, — предложил я. — Для меня Мержи тоже навсегда останется капитаном. Давай, дружище, выкладывай, что у тебя там! Не просто же так ты примчался сюда пулей.

Каррико шумно выдохнул и с трагическим видом нам поклонился:

— Реймс и Труа захвачены! Я привез приказ выступать в поход.

— Что?.. — выпалил я изумленно.

— Захвачены? — переспросил Мержи. — Кем это захвачены? Как?

— Хранителями, — нетерпеливо сказал Фонтаж. — Так они себя называют! Власть в городах захвачена ими, города объявлены независимыми республиками!

— Ох ты черт! — Мержи восхищенно прищелкнул языком.

— Да тебя расстрелять мало, Каррико! — воскликнул я полушутя, но наполовину уже всерьез. — И ты молчал?..

— Я запыхался, — невинно пояснил лейтенант.

— Выступать в поход! — выдохнул я. — Блестяще!..

— Ну не прямо же сейчас… — вставил Каррико.

— Что значит — не сейчас?

— Буквально… Командует походом генерал де Ла Рош-Шарди. Так что как он скажет, так и будет пора.

— Ясно, — я кивнул. — То есть, мне срочно надо домой…

— Зрите в корень! — обрадованно кивнул в ответ Каррико. — Мы только что оттуда. А я тем временем всех подниму, и все будут готовы. Теперь уже ждем приказа от вас. И выступаем, как только, так сразу!

— Я выступаю с вами! — вставил Фонтаж.

— Славно, — сказал я.

— Быстро все… — заметил Мержи, повернувшись ко мне со странным волнением. Разве не именно об этом мы говорили лишь несколько минут назад.

— Не то слово.

— А вы не с нами? — почти жалобно спросил его Каррико.

— Может быть, позже, — ответил тот сдержанно.

Каррико перевел жалобный взгляд на меня.

— Бросил он нас! — вздохнул он печально. — Одних! На произвол судьбы!

— Справимся, — ответил я. — И тогда он, может, даже вернется. Ну что ж, пора так пора!

Каррико, похоже, повеселел от моих последних слов и отвесил мне картинный поклон. Все мы пожали друг другу руки, Мержи пожелал нам удачи. Вид у него был задумчивый и колеблющийся, но проводил он нас с улыбкой.

Едва скатившись с лестницы и выскочив на улицу, Каррико птицей взлетел в седло и, бодро помахав нам шляпой, умчался вскачь, высекая искры из мостовой. Не то, чтобы в этом была какая-то особенная необходимость — судя по его словам, пока еще не было, но Каррико всегда легко воодушевлялся.

— Ну что ж… — пробормотал Фонтаж меланхолично и в то же время как-то просветленно. — Как мы там шутили про «пару деревень»? Не ожидал, что «деревнями» будут Труа и Реймс!

Я расстался и с Фонтажем, и почти так же быстро как Каррико понесся к дому, раздумывая, когда же про эти новоявленные республики стало известно на самом деле. Верно ли, что отец ничего не знал утром, когда мы с ним разговаривали?

Ощущение повисания в воздухе и неведения в последнее время не было случайностью и иллюзией. Я думал, что во всем повинен сам — не понимая чего-то или не желая вникать. Это, отчасти, тоже… Я пытался это исправить. И только сейчас осознал, что наверняка со всеми сейчас происходит то же, не только со мной, не только потому, что я был на время выведен из строя. Никто из нас не видит полной картины того, что мы делаем. Может быть, кроме одного — для кого картина наиболее полна. Но должно быть, каждому он что-то недоговаривал. Почему? Потому что с каждым может случиться то, что вчера чуть не случилось со мной. В таком случае любая мелкая недоговоренность может стать спасительной. А узнаем мы о чем-то чуть раньше или чуть позже — не имеет большого значения. И все же, от этой мысли коробило. Если мы не знаем всего, как же не наделать ошибок? Наверняка не предвиделось, что я спонтанно уеду из дома, предполагалось, что буду дожидаться приказа на месте, чего я делать не стал. Может быть, я сейчас позарез там нужен, а вместо этого отправился на прогулку и еще ждал, пока Каррико соизволит что-то сказать толком. А ведь если бы Каррико все знал и понимал, он бы тянуть не стал. Хотя в дороге он и не тянул, по нему было видно, и по лестнице мчался пулей. А незнание — что уж там… Если есть такая необходимость, значит, есть. Как для всех прочих, так и для нас, но для всех в разной степени…

Первой в доме мне встретилась бледная и встревоженная, с горящими глазами, Диана.

— Привет!.. — пробормотал я, пытаясь проскочить мимо к кабинету отца.

— Поль, погоди!

Диана была в доме. Отец тоже. Сомнительно, чтобы она не знала, важна сейчас скорость или не важна. И если нет… да и похоже, что и ей не терпится сказать что-то важное, что мне знать необходимо.

— Что такое? — спросил я настороженно.

— Не знаю толком, но ничего хорошего, — сказала она. — Рауль пропал.

— Что значит, пропал? — не понял я. — Когда он успел пропасть? Когда мы возвращались, было почти утро. Он был с нами. Ушел наверняка не так давно и просто не успел вернуться. Может, и не знает, что надо возвращаться. Что за горячка?..

— Ты не понял! — мрачно сказала Диана.

— То есть, известно, что с ним что-то случилось?

— Нет…

— Тогда?..

— Нет!

— Что?!

— Он оставил записку!

— Записку?

— Всего четыре слова: «Простите, я должен попробовать». Его слуга передал ее отцу совсем недавно, когда его стали искать, чтобы передать новости, все думали, что он еще дома.

— Ох ты черт… — я тяжело оперся на лестничные перила. И вдруг с изумлением и ужасом почувствовал, что вряд ли у меня достанет сил от них оторваться и сделать еще хоть шаг.

— Отец в ярости. Знаешь, как это у него бывает — холодное бешенство. Смял записку и ушел к себе. Мебель, конечно, не ломает, но у него подозрительно тихо.

— Понятно, — я кивнул.

— И он тебя ждет.

— Понятно… — повторил я. — Я как раз шел к нему. — Видно, чтобы выслушать все о том, куда это я делся, почти так же как Рауль.

Отец был в комнате один и сидел за столом, сжимая ладонями виски. На меня он посмотрел устало.

— Входи.

Я вошел.

— Когда в поход? — спросил я.

— Позже, — ответил он. — Садись.

Похоже, не время было спрашивать, когда он об этом узнал. Смятая записка была разглажена и лежала у него на столе. Увидев, что я смотрю на нее, отец коротко вздохнул.

— Ты знал об этом? — он задавал этот вопрос мне.

— О том, что он ушел — нет.

— А о том, что он собирался сделать, он говорил?

— Нет.

— А мне — да.

— Ты знал, — констатировал я. — Как и многое другое.

Он помолчал. Атмосфера была предгрозовой. Но ни грома, ни молний пока не было. Может, и не будет.

— Он делился своими мыслями. Очень осторожно. Очень условно. О том, что быстрее и легче всего было бы подобраться к Клинору в одиночку, не узнанным.

Мы помолчали.

— Ты тоже так думаешь? — спросил он напрямик.

— Конечно, — признал я.

— И?

— Он наш единственный настоящий специалист по «смирне». Лучше бы это был кто-то другой.

— Понятно, — сказал он холодновато. — Ты тоже собирался.

— Конечно, нет, — возразил я. — Разве что подвернулся бы удобный случай… — Он слегка дернулся, будто я его чем-то уколол, но сдержался. — Может быть, у него и получится. Это ведь Рауль. Никто никогда не знает, что у него на уме.

— Иногда на уме у него совершенно сумасшедшие вещи. Он знает, что Клинор отлично защищен. Шансы подобраться к нему незамеченным он сам оценивал невысоко. Но если и пойти на это, он считал, что это должен быть только он сам.

— Почему? — вырвалось у меня, хотя этот вопрос стоило бы задать самому Раулю.

— Именно потому, что он знает больше остальных о «смирне» и значит, это его моральный долг, потому что он может попытаться в том случае, если все провалится, заблокировать некоторые сведения в собственной памяти самогипнозом.

— О господи, бред какой… — пробормотал я. — Неужели эти безумные непроверенные теории повод выдавать себя на блюдечке? И какой еще моральный долг? Он сам это сказал?

— Да, сам. И конечно, услышал в ответ, что это бред. После чего о подобном уже не заговаривал.

— Да с такими мыслями он точно не подойдет к нему незамеченным!..

— Что-то мне подсказывает, что он и не собирался.

От этих слов по моей спине прошел мороз.

— Ты что же, думаешь?..

— Что он любитель экспериментов. В том числе, на себе.

— Этого у него всегда было не отнять… — Я подумал об отце Франциске. Тот случай не мог не повлиять на Рауля. Как и все прочие, за которые он чувствовал себя в ответе. В этом веке, или в двадцать седьмом, или в бог знает каком еще.

— Думаю, тот эксперимент, что он когда-то на себе поставил, не прошел для него даром. Что-то у него в голове осталось еще с тех пор.

Я только вздохнул.

— Все эти его предостережения о том, что не чувствуешь опасности, не можешь принять все всерьез — он говорил о том, что чувствовал сам, сам прекрасно понимал. Я думал, он предостерегал потому, что знал, в чем опасность, а на деле, все это действовало на него куда сильнее, чем на всех нас. Он действительно знал, что это, и на что может стать похоже. Тот ужас он не забыл. Но он ведь сам говорил, что бороться со смирной невозможно!.. Так какой еще самогипноз?

Мы минуту молча смотрели друг на друга.

— Похоже, он его уже применил, — сказал отец.

Я опустил голову.

— Опасная штука.

— Верно.

— И именно поэтому ты стараешься всем хоть что-то недоговаривать. Может быть, всем в разной степени? — Он промолчал, только тихо вздохнув. — Ну что ж, пусть так и будет. Но и растерянность и «подвешенность в воздухе» толкнули Рауля на риск.

Я поднял голову и посмотрел ему в глаза, его взгляд стал жестче.

— Это не тот фактор, который должен толкать на риск.

— Но не зная точно, не строить догадки и не импровизировать невозможно.

— Не заблуждайся, — сказал он. — В точности я не знаю ничего. А на то, что вы будете строить догадки и импровизировать, я могу только надеяться.

— Как импровизирует Рауль?

— Может быть, даже так, — он мрачно и уверенно кивнул. — То, чего я не знаю, может быть очень плохо, а может быть неожиданностью не только для нас. Даже если это очень плохо, это не значит, что в какой-то момент все еще не может обернуться к лучшему.

— Но пока — их снова может стать двое.

— Именно так. А нас уже шестеро.

— И Рауль знает гораздо больше наших уязвимых мест, чем Клинор может себе вообразить.

— Совершенно верно.

— Но ты знал, зачем сегодня приезжал Пуаре.

— Знал.

— И знал точно, где я вчера был. Встречать меня — это была вовсе не идея Жанны, а твоя.

— Но она лучше знала, что тебе действительно грозит опасность и где именно лучше тебя искать.

Я только вздохнул.

— Так когда выступаем? И надеюсь, ты не будешь скрывать — куда?

— Немного позже, — сказал он. — Выпей пока кофе, у тебя такой вид, будто ты скоро упадешь.

— Папа! — воскликнул я.

— ? — Он поднял взгляд и посмотрел на меня почти так же кротко и невинно как Каррико.

— Я прекрасно все понимаю, но давай не будем считать заранее, что все кончено!

В его глазах отразилось почти потрясение. И я уверен, что искреннее. Сознательно — конечно, искреннее.

— С чего это ты взял?..

— Ни с чего. — Я поднялся и оперся рукой о спинку стула. — Ни с чего… — повторил я. — Просто с одним таким человеком я сегодня уже виделся. Ты пытаешься все удержать в одиночку. Я знаю — почему. Потому что так надо. Приходится. Но это еще не отделяет тебя от нас. Я верю в то, что ты знаешь, что делаешь, и рассчитываешь все правильно. И не требую, чтобы ты поступал иначе и даже что-то объяснял — надо будет, докопаюсь сам. Надеюсь на это! Оттого, что ты пытаешься все удержать в одиночку, ты сам одиночкой еще не становишься!

Он тихо усмехнулся в усы. В глазах искорками заплясало веселье.

— Я мог бы сказать тебе то же самое, — сказал он. — Или Раулю, или любому из нас. Даже Клинору. Все делают что-то, о чем приходится только догадываться. Потому что все очень ненадежно. И в каждом плане есть бездна слабых мест.

— Ты знаешь, о чем я! Ни к кому другому этого нельзя отнести в такой мере.

— Знаю, — спокойно признал он.

— Но насчет Труа и Реймса…

— О них можешь всерьез не беспокоиться. — Я посмотрел на него с изумлением. — Это только отвлекающий маневр. Но он позволит нам выдвинуть войска ближе к его замку. Он провел там много времени в последние годы, и сколько бы баз в Париже он ни ликвидировал, ту, что в собственном доме, он не захочет потерять. Следя за нами здесь, ее он пока не тронул. Если мы двинемся туда прямо, то спровоцируем его на спешку и рассредоточение, но если войска будут небольшими, с которыми, как бы ему казалось, он мог справиться, и выйдем мы не все, это будет идеально, какое-то время он будет только присматриваться и выжидать. Завтра вы выйдете по дороге прямиком на Труа, но затем, не входя в город, двинетесь дальше — не в его замок, а в наш собственный. Это поблизости, и нам тоже стоит укрепить тылы. А кроме того — было бы и впрямь неплохо увести сейчас несколько отрядов из города и вообще перенести действие в другое место, чтобы разрядить обстановку.

— Разрядить обстановку?

— Пока не поздно. Иначе Клинор может снова использовать ее против нас, устроив любую удобную диверсию, чтобы всем стало не до него. Тем более теперь — если он узнает то, что знает Рауль и поймет, что мы здесь практически безопасны и ничем серьезным грозить ему не можем. Париж пока не останется в безопасности. Тебе будет лучше забрать с собой наших девушек.

— Ты думаешь, там им будет безопасней, чем в городе?

Он склонил голову.

— Вполне возможно. Кроме того, их исчезновение вызовет у него меньше опасений. И вопрос даже не в этом — если действия переместятся туда, они больше будут нужны там, чем здесь, а чем дальше, тем передвижения станут опаснее — когда он будет лучше понимать, что происходит. Но когда он станет лучше это понимать — он постарается удержать свои позиции, и нам не придется гоняться за ним по всему миру.

— Понятно…

— И тебе пока, возможно придется продолжать быть мной.

Я посмотрел на него вопросительно.

— По некоторым признакам, Клинор продолжает считать, что ты это я. Ему так удобнее.

— Хотел бы я знать, кто тогда я, по его мнению… — усмехнулся я.

Отец пожал плечами.

— Кажется, у вас с Фонтажем всегда было что-то общее, — обронил он небрежно.

И я вдруг снова запнулся, пораженно на него глядя… «Я выступаю с вами», — сказал сегодня Фонтаж. Это что же, тоже было подстроено? Отец тихо рассмеялся, глядя на меня, похоже, он был искренне позабавлен.

— Нет, — ответил он напрямик. — Я этого не подстраивал. Пришло в голову, когда он вызвался ехать с вами. Клинор и впрямь может подумать и такое.

— А как же Рауль? От него-то он все узнает.

— Если Рауль действительно попадется. Но вдруг ему повезет или он, подумав хорошенько, еще вернется. А если нет… он может узнать о его попытках самогипноза и не поверить ему в таких мелочах. Человеческая способность постигать истину — очень избирательная вещь.

— Не выйдет, — сказал я решительно, — ведь это ты у нас командуешь парадом и походом. Он не может не понимать, что это означает.

— Он может убедить себя, что мы с тобой поменялись ролями для пользы дела. Вряд ли он поверит, что мы никак не пытались спутать следы.

— Да, это вряд ли…

— Ну что ж, сегодняшний день уйдет на подготовку, — продолжил он. — А выступите вы завтра на рассвете. Чуть позже выйдет Огюст с отрядом Таннеберга. Затем и я…

— А с кем отправится Готье? Или — должен же будет кто-то остаться на всякий случай в Париже?

— Я бы предпочел, чтобы он вышел с Огюстом, последнему требуется некий стабилизатор. Но возможно, к нам еще кое-кто присоединится. В Париже останусь я. По крайней мере, до какого-то момента. Возможно, Готье понадобится мне здесь. Посмотрим. Может быть, еще вернется Рауль, если услышит новости.

— А если он не вернется и если справится, тогда, надеюсь, наши масштабные действия будут ни к чему…

— Ты забываешь про Реймс и Труа. А может быть и другие города. Пороху накоплено достаточно, запалы подведены. И даже обезглавленное чудовище умрет не сразу.

— Да, разумеется…

— И еще будет много скверных последствий, что бы мы ни делали. Но если мы не будем этого делать, будет хуже.

— Знаю.

— Ничуть не сомневаюсь, что знаешь.

— Ну что ж, тогда пойду поприветствую «вверенную мне часть», надо же посмотреть, как там теперь обстоят дела!..

— Стой.

— ?..

— Сперва тебе придется отдохнуть. Способности Изабеллы к химии чудеса творят, но я не хочу, чтобы ты слишком привыкал к этим чудесам. Отправишься туда вечером. Каррико отлично справится сам, насколько мне известно, все войска в городе пока еще в полной боевой готовности.

— Да, конечно… — Именно в этом я и убедился вечером.

Дела в отряде перед гипотетической войной во Фландрии обстояли неплохо. Много было новых солдат, мне незнакомых, но многие еще отлично меня помнили и хоть сожалели, должно быть, в глубине души, о старом командире, приняли меня «на ура», с немалой подачи, конечно, бойкого Каррико и просто наслышавшись о моих последних подвигах во время Варфоломеевской ночи. Даже и впрямь разгулявшиеся обо мне скверные слухи моих старых и новых сослуживцев только радовали и придавали их радости веселую остроту. Все ведь относительно, и пусть для врагов мы будем самым ужасным злом. Кое-что, конечно, понадобилось уладить перед отъездом, но ничего трудного или серьезного, все было готово заранее.

Рауль, разумеется, не вернулся.

VIII. Поправка на ветер

— Ого! Потрясающе! — воскликнул Нейт, восхищенно тараща глаза. — Значит, мы можем делать в прошлом абсолютно все, что нам заблагорассудится, а здесь, в настоящем, ничего не изменится и ничего плохого не произойдет?!..

Он появился у нас лишь месяц назад, и хоть отлично все это знал, свежие впечатления «вживую» заставляли его эмоции перехлестывать через край. С ним бывало забавно, как с любопытным, полным энергии, резвящимся щенком.

— Ну, положим, «абсолютно что угодно» мы делать не можем и не должны, — строго возразила Линор. — Как бы тебе понравился чей-нибудь произвол в нашем мире?

— Но ведь те миры ненастоящие, — примирительно пожал плечами Нейт. — Они появляются только когда мы туда попадаем. И потому, что мы туда попадаем…

— Это не делает их менее настоящими. Просто мы входим в число созидающих их обстоятельств.

— Но ведь это не то самое прошлое…

— Нет, это не то самое прошлое. Оно только похоже на наше. В нашем тоже наверняка есть элементы непоследовательности и привнесения влияния извне, так или иначе. Фактически, мир более запутанная вещь, чем нечто, развивающееся шаг за шагом, постепенно, по своим внутренним естественным причинам. Наверняка не лишены оснований некоторые сказания о богах и пришельцах из других миров или измерений. Все, что произошло, сплетается в единую ткань, приводящую к настоящему времени и настоящему миру. Все наши вмешательства вовне — создают новые полотна.

— Не настоящие… — почти смеясь вставил Нейт.

— А сейчас кто-то получит в лоб, — рассмеялся я. — Ты хочешь, чтобы объяснения были в десять раз длиннее, или хочешь что-то понять? Или уже все понял и просто валяешь дурака? Ты играешь смыслом слов, как тебе захочется, не воспринимая контекст.

— Ну вот, уже и пошутить нельзя!.. Просто забавно — настоящее, в смысле — «это текущее время», или настоящее как «настоящее» — «материальное и реальное». Да тут в два счета потеряешь чувство реальности!

— Некоторые как раз теряют, — заверил я и снова уставился в распечатку с отчетом — оттуда следовало бы убрать ненужные повторы…

— Многие, — поправила Линор. — Так что смотри, Нейт! Все это очень весело, если об этом только слышать. Но рано или поздно ты начнешь сомневаться в том, насколько реален твой собственный мир. Скорей всего и ты, дружок, не настоящий! Так, фантазия и мыльный пузырь мироздания!

Карелл пренебрежительно геройски ухмыльнулся, но отчего-то слегка побледнел.

— Но прежде всего, нас, конечно, интересует реальная, наша собственная история, — продолжила Линор. — Мы должны знать о ней как можно больше, прежде чем дополнять эти знания собственным опытом — потому что черпаем мы его все-таки в других мирах. Очень похожих, но других, с почти незаметными погрешностями или, может быть, очень даже заметными, и нужно уметь все это сравнивать, приблизительно оценивать степень допущений и выводить общие закономерности.

Нейт задумчиво нахмурил лоб, посопел и подвигал бровями.

— А может быть, это не имеет такого уж значения?

— Что именно? — спросил я.

— Ну — наша реальная история. Какая разница, что там было на самом деле? А вот другие миры — похожие и непохожие — это так интересно!..

— В какой-то степени, так оно и есть. — Линор посмотрела на меня пораженно и возмущенно. — Видишь ли, во многом, интересно просто как работают исторические механизмы. Ты можешь посмотреть, как это происходит в разных мирах, при разных обстоятельствах, и потом применить это, быть может, на практике — в своем собственном мире. Полная точность, пожалуй, и правда не имеет значения. Течение времени — это тоже постоянные вариации настоящего, все повторяется и не повторяется — «одновременно». А понимать, как и что происходит — стоит. Чтобы лучше ориентироваться в пространстве и времени. Чем больше знаешь о множестве аналогичных случаев, тем больше понимаешь, что происходит, когда в очередной раз с этим сталкиваешься.

— И что, правда? Это работает? — спросил Нейт с подозрением.

— Более или менее, — усмехнулся я. — Все-таки, наше дело — прежде всего история…

— Почему?

Я пожал плечами.

— Потому что — кто не ведает прошлого, тот постоянно совершает те же самые ошибки. Его судьба — вечно ходить по кругу.

— Но ведь на самом деле — так и происходит.

— По большей части. Люди все время рождаются новые. И у каждого из них нет того прошлого, что есть у них всех вместе.

— Где все то же движение по кругу…

— По спирали, — почти агрессивно вставила Линор. — Обстоятельства тоже видоизменяются! Всегда есть отличия — «погрешности», новые маски, новые воплощения, новые открытия, новые вирусы, наконец! Еще немного, дадим тебе каменный топор, отправим в измерение подальше — и резвись!..

— Да ладно, я же несерьезно, — вздохнул он. — Это скорей то, о чем думают другие. Тем, в реальном мире, из которого я пришел. Зачем это все нужно? То, чем мы занимаемся?

— А зачем нужно все остальное?

— Ну… для насущных потребностей.

— Человек — нечто большее, чем его насущные потребности. Иначе зачем затевать такую сложную игру как цивилизация? Если довольно просто ощущения жизни, возможности урвать пару съедобных кусков, пока жив.

— Но ведь есть еще вопрос безопасности — то есть, продления этой самой жизни, — вставил я.

— То есть, мы узнаем что-то, для того, чтобы это продлило нашу жизнь? — тут же вцепился в это Нейт.

— И улучшило ее, сделало приятнее. Насколько возможно, — продолжила Линор. — И потом…

— Да?

— Что ты там сказал про то, что другие измерения — это так интересно? От них ведь тоже может исходить опасность. Чем больше мы о них знаем и о том, как все это работает, тем лучше.

— И мы будем постоянно узнавать что-то новое, тоже несущее в себе опасность…

— Однозначно, — поддержал я.

— Мальчики, вы пессимисты! — решительно заявила Линор.

— Почему это? — удивился я.

— Потому что вы не стараетесь смотреть на эту жизнь как-то приятнее!

— Что-то в этом есть, — засмеялся Нейт. — Но я смотрю! И говорю, что все это интересно! А как раз ты говоришь мне, что скоро я потеряю чувство реальности собственной жизни.

— И говорю, что чем агрессивнее мы будем вторгаться в чужие миры, тем больше шансов очень быстро узнать, что этому мешает.

— Э… мешает?

— Ведь наш мир более или менее логичен и все в нем более или менее последовательно и закономерно?

— Да, пожалуй…

— А почему именно?

— В каком смысле?

— В самом прямом. Почему этот мир кажется нам закономерным, если на самом деле, все это легко может быть не так. Возникает вопрос — может ли это быть не так. И насколько серьезно это может быть не так?

— Э?..

— Постоянно имея дело со схожими и смежными измерениями, действительно начинаешь выражаться странно, — кивнул я. — Всё прямо здесь давным-давно может идти кувырком, но если что-то такое происходило, то очень-очень давно, куда даже нам заглянуть сложно. А почему? Потому, что такое происходит только либо в самом-самом начале цивилизации, либо в самом ее конце — формация, если не может поглотить и «переварить» все неестественности, получается столь нежизненной и нестабильной, что рушится и начинать приходится с нуля, или с состояния, близкого к нулю.

Нейт помолчал.

— Что-то в этом есть… Тогда это действительно… даже страшно.

— Есть немного, — согласился я.

— То есть, мы можем рушить целые миры…

— Очень похожие на наш. Смежные. Находящиеся, если можно так выразиться, очень близко, текущие с нами в одном и том же русле.

— И если мы будем слишком неосторожны, мы можем нарушить все течение реки? И однажды, может быть, уничтожить вместе с этим собственный мир?..

— Возможно. Не исключено.

— Все бы тебе пугать новеньких, — проворчала Линор. — Теоретически, это все-таки невозможно. Что случилось, случилось!

— Может быть, и нет.

— Может быть, — подхватил Нейт, — и наше прошлое все время меняется, только мы этого не знаем? Не чувствуем? Настоящее — это вещь в себе…

— Может быть, хватит допущений?!

— Да полно, — улыбнулся я. — Каждый же из нас начинал с таких вопросов. Быть может, пока меняются мелочи, это не имеет никакого значения, это естественные дыхание и пульсация вселенной.

— Уф! — Карелл шумно выдохнул и оттянул стоячий воротничок. Его глаза блестели и искрились. — Это просто завораживает. Живое и дышащее прошлое, неведомое подвижное чудовище!..

— Сказки, — хладнокровно сказала Линор. — Пусть и красивые!

— Страшноватые.

— А бывают другие сказки? — поинтересовался я.

— Но теперь я хотя бы знаю!.. — воскликнул Нейт, экспрессивно взмахнув рукой, будто что-то поймал в воздухе.

— Что именно? — скептически спросила Линор.

— Почему надо быть осторожней! Это стоит того. Хоть, наверное, это не так интересно, как мысль, что возможно все, — заключил он уныло, впрочем, тут же снова воспрянув духом: — Но опасность — это тоже что-то! Она делает этот мир настоящим!

Задавался Нейт порой и такими вопросами, о которых мы уже и думать забыли:

— Послушайте-ка, а почему, если мы можем переместиться в любую точку времени и пространства в прошлом, мы не можем сделать этого в настоящем?

— Потому, — терпеливо объяснила Антея, — что главным условием такого перемещения является сдвиг измерений, смещающихся друг относительно друга пространств. Проще всего это представить с плоскостями, хоть это будет грубо и несовершенно. Сколи булавкой две плоскости и начинай поворачивать их в разные стороны вокруг этой оси. Просто? Просто. А в одной и той же плоскости, между двумя точками придется проделать длинный путь. С пространствами одновременно и сложней и еще проще — в «сколотых плоскостях» удобно добраться лишь до разных точек на одной окружности, а здесь такой скованности нет.

— Но все же, в настоящем мы этого сделать не можем?

— Нет, не можем, — кивнула Антея почти со странным удовольствием сытой кошки. — Есть такая вещь как «буферное время». С одной стороны, это все-таки та самая «булавка», обеспечивающая сцепление пространств, с другой, если сможешь себе это представить, это пространственно-временной аккумулятор…

— Но если каким-то образом все изменить, принципиально это было бы возможно?

Антея немного помолчала.

— Думаю, да. Рано или поздно…

— Но мы до сих пор этого не можем. Почему?

— Мы можем перемещаться в гиперпространстве, — сказала Антея, — и очень давно. А ведь это тоже практически игра с другими измерениями.

— Но мы не можем переместиться из одного места в другое мгновенно.

— Нет.

— Потому что таковы законы природы, или потому что мы чего-то не знаем?

— Потому что чего-то не знаем, конечно, — снисходительно ответила Антея.

— А нематериальное перемещение? Если мы можем переместить себя в прошлое нематериально, ну, или что-то, что можем так назвать, то почему мы не можем сделать этого в настоящем? Совершенно ли исключена возможность того, что можно направить свое сознание в сознание другого человека.

— Нет, не исключена. — Антея мягко наклонила голову. — Но как бы ни интересна была эта возможность, надеюсь, до практического применения не дойдет при моей жизни. Это все как-то очень… нехорошо. Кроме того, сколько ты обычно находишься в капсуле, пока твое «сознание» блуждает в прошлом? На самом деле, несколько минут. А сколько придется проводить времени в настоящем? Очень много. Это бессмысленно. И кроме того, практически все-таки пока невозможно, с теми методами, какими мы пользуемся.

— А если переменить методы?

— Я понимаю, что тебя беспокоит. Все это действительно не очень замечательно, но рано или поздно, это будет вполне возможно. И единственное, что будет этому мешать — соображения морали, что, прямо скажем, не очень надежная вещь… Ну и, какое-то время — дорогое оборудование, оправданность, соответствие ценностей цели и средств.

— Но это пока и правда невозможно? Нет, я сам этому рад. Но то, что это невозможно… А «Янус» — очень большая станция. Как же его сделали когда-то? Конечно, рано или поздно, его бы все равно создали. Но он такой один. И он очень мощный. И в нем изначально есть какие-то странные ограничения, которые кажутся необъяснимыми до конца. Его действительно создали без некоего вмешательства извне? Хотя бы толчок? Хотя бы что-то?

Антея рассмеялась.

— Видишь ли, обычно, когда что-то открываешь, это бывает что-то очень большое, в котором ты еще не все понимаешь. Видишь огромную скалу, используешь в ней несколько удобных ходов, знаешь несколько замечательных пещер, протаптываешь тропки, с которых открываются отличные виды, знаешь, для чего можно использовать некоторые камешки и жилы. А очень многое — еще не знаешь, ни зачем, ни что это такое. Просто вещь в себе. Но ты знаешь, что нужно быть осторожным, чтобы не обрушить эту скалу, и ты не знаешь, что под ней. И не узнаешь, если не будешь ее изучать, прокладывать новые ходы и тропки. А это очень интересно… — Антея улыбнулась. — Поэтому я думаю, что все было открыто в нашем настоящем прошлом вполне естественным образом.

Нейт тоже улыбнулся.

— Хорошо бы. Хорошо думать, что мы, люди, все-таки умные. Сами по себе, сейчас, а не в далеком будущем.

— Никто не знает, будем ли мы умнее в далеком будущем, — пожала плечами Антея. — И будем ли вообще.

Немного уныло покивав, Нейт сбежал от нее и принялся увлеченно мне рассказывать про одного, по его собственному мнению, психопата, в сознание которого он недавно заглядывал, и о его странной манере фехтовать, неизменно первым делом ослепляя противника.

— Ужасно, правда?.. И если задуматься, сколько в людях безумия — это еще такая мелочь. Но действует на нервы, честно!..

— Верю. А хочешь, покажу, как эти приемы запросто блокируются?

— Хочу… А откуда ты знаешь, какие именно приемы?

— Потому что знаю, в кого ты недавно заглядывал, Я был в том же месте, в другой раз и чуть позже, и как раз отправил его на тот свет. Ну так как, показать?

— Ну конечно! — обрадовался Нейт, и мы дружно отправились в зал тренировочных симуляций, укреплять свою веру в возможности человечества.

* * *

Для разнообразия, поутру, когда рота королевской легкой кавалерии выехала из Парижа на восток, к вящему восторгу уже проснувшихся в городе детей и собак, шел дождь — к полудню превратившийся в ливень. И было как-то бесполезно слушать бодрые рассуждения Фьери о том, что дождь в дорогу — хорошая примета. Вспоминалась волей-неволей совсем другая народная мудрость — о беспримерном везении утопленников.

Струи шпарили по дороге, превращая ее в поток жидкой и вязкой грязи. Плотные плащи ничуть не спасали. Вода благополучно катилась всем за шиворот и в сапоги, пропитав уже, казалось, все на свете. А ведь кричала какая-то старуха вслед, что зря мы выходим и дождь будет сильный, лучше бы нам обождать. Ну что ж, война, как говорится, дело не только грязное, но и «мокрое»…

Вообще-то, ничего не имею против хорошего ливня, когда в конце пути, который непременно должен находиться неподалеку, ждет теплый дом с уютным камином и сколько угодно стаканчиков горячего терпкого глинтвейна. А так, вспоминалось, как еще совсем недавно… а недавно ли? Уже года три назад, но раз все еще в этом веке, значит, недавно, да и примерно в той же компании, было у нас несколько совершенно жутких рейдов, которые так и вошли в историю отряда под названием «мокрых» или «мокрейших». В последнем «мокрейшем» мы проклинали все на свете. Вся армия отсырела до последней нитки и пороховой пылинки. Лошади увязали в бурой глинистой почве почти по колено. Липкая грязь всюду летела комьями и брызгами. Местность была холмистая, что делало все предприятие еще веселее. Вскарабкиваться на пригорок по скользкой жиже — удовольствие сомнительное, но еще остросюжетнее было скатываться по другую сторону по крутому предательскому склону, рискуя переломать себе шеи и ноги лошадям. Пару животных пришлось из-за этого действительно пристрелить. Вокруг только стены дождя и ничего толком не видно в отсыревшем сумраке. «Поехали!» — скомандовал Мержи и канул куда-то вниз. И уже снизу донесся дополнительный, чрезвычайно важный приказ: «Налево не падать — там болото!»

Но такие сравнительно мелкие неприятности вспоминать потом даже весело. Поэтому на удивление весело было мне и теперь. Тем более что уж по сравнению с тем походом, поток жидкой грязи под копытами был довольно широким и ровным, лишенным многих неожиданностей, и вряд ли появится необходимость хоть кого-то пристрелить из милосердия. И веселился не я один. То и дело слышалось бодрое фырканье не только лошадей, но и кавалеристов, смешливые выкрики, а кто-то даже пытался на редкость фальшиво петь. Контуры предметов были нереально размыты — по дороге сквозь хлещущие струи упрямо двигалась вперед причудливая армия неунывающих тритонов, оседлавших гигантских морских коньков.

Небеса озарила яркая вспышка, кто-то опасливо вскрикнул, гром прокатился дробной канонадой, так что заложило уши.

— Ого!.. — крикнул Фьери. — Салют! — и ему ответили приветственные выкрики и смех, под замелькавшие новые вспышки и торжествующие раскаты.

Настроение, несмотря ни на что, у всех было чертовски хорошее.

«А как же суеверия?» — праздно припомнил я. Хотя, на то они суетны, что то ли они есть, то ли их нет. Если призадуматься, даже всеобщее религиозное чувство, которое мы относим к людям прошлого, в достаточной мере преувеличено. Политика, обычаи и привычки, поэтические преувеличения и переносный смысл — вполне обыденные вещи. Людей ни во что не верующих всегда было куда больше, чем это потом стало представляться. «Мы» относим к людям прошлого? Гм, и кто это «мы»?..

— Ваша милость!.. — Мишель подскакал ближе и наклонился, сгорбившись, пытаясь одновременно заслонить лицо полями шляпы от потоков, низвергавшихся из хлябей небесных, и перекричать их. — Вам бы лучше сесть в карету.

— Да? — переспросил я и, задрав голову, посмотрел на небо, глаза пришлось закрыть — их тут же залило водой. Я рассмеялся, опустил голову и встряхнулся. — Что-то не хочется!

Слишком много в последние дни было солнца, тягостного и утомительного. Да и вырваться наконец из города было просто великолепно! Все равно, что выбраться из стоячих вод. В конце концов, разве мы уже не победили? Остается только немного прибраться, навести порядок, расставить точки над «и» и довести кое-что до конца. И чтобы почувствовать это, надо было только вырваться на вольный воздух… или в вольные воды!..

— Ваша милость! — снова озабоченно выкрикнул Мишель. Кажется, он начал беспокоиться еще и за состояние моего рассудка, со странными перепадами настроения. Может быть, он был не так уж неправ.

— Дождь скоро кончится, — крикнул я ему в ответ, не без сожаления. Будет, пожалуй, даже солнце. С одной стороны — «увы», а с другой, все-таки, не мешало бы и просушиться. — Нескольких минут не пройдет.

— Не думаю! — скептически заметил Мишель.

— Увидишь, — сказал я. Гроза всегда вызывала у меня приступы легкого пьянящего умопомрачения и по собственному состоянию и настроению я порой мог назвать точно, что с погодой будет твориться дальше. Уж по крайней мере, в ближайшие четверть часа. За ясновидение не сойдет, только за внутренний барометр, какой есть у каждого и иногда вдруг включается в полную силу. Вот как сейчас — эйфория принялась отчетливо спадать и сменяться сытой легкой сонливостью. А небеса посветлели, понемногу превращаясь в роняющее капли расплавленное серебро.

Мишель снова замаячил рядом, когда падали последние редкие капли из до донышка выжатых небес.

Но приходят в овечьих шкурах

Стаи туч — хищно алчных волков,

Вырывая клыками хмуро

Теплый ливень из горл облаков…

Приходили в голову всякие рассеянные глупости. Разве облака и тучи одно и то же? Не-ет, облака — это овцы, а тучи — волки. Иногда одни получаются из других, совсем как люди.

— Гм… — сказал Мишель.

— Что я говорил? — поинтересовался я.

Мишель воззрился на меня из-под своей промокшей шляпы с подозрением. Люди и лошади повсюду шумно фыркали и отряхивались. Гром еще гремел то и дело, но уже в стороне, уходя от нас все дальше и дальше вправо.

— Теперь будет ветер, — сказал Мишель.

— Быстрее высохнем, — заключил я.

Мишель неодобрительно покачал полями шляпы. Наливаясь влажным паром, засияло изрядно поднадоевшее солнце. Галопом, выбрасывая из-под копыт огромные комья мокрой земли, подскакал Каррико — его вороной недовольно скалил зубы, страшно выпучивал глаза и мотал головой, стряхивая с себя оставшуюся влагу — скакать по травяному супу ему не нравилось. Теперь, когда все прояснилось, Каррико бдительно промчался вдоль всего строя, покричал на отстающих, подтянул поближе обоз, чтобы никто не потерялся, и вернулся гордо сообщить, что все в полном порядке, и никто пока нигде не увяз.

Как раз в этот момент сзади послышались ржание и крики. Одна из телег умудрилась угодить колесом в глубокую выбоину и встала. Впрочем, заминка была недолгой, колеса оказались не повреждены, телегу быстро вытащили и мы двинулись дальше. От лошадей клубами валил пар. Кстати, а как там чувствуют себя наши дамы?

Дамы ехали в карете, сопровождаемые небольшой свитой из не отрывающихся от окошек Ранталя с друзьями и Фонтажа, беспрестанно рассеянно подкручивающего свои светлые усы. Так с кем это, говоря откровенно, Фонтаж вызвался ехать? Обогнув петлей возок с прислугой, я подскакал к нему сзади, чтобы застать врасплох.

— Кажется, погода нам ничуть не мешает?

Этьен вскинул всполошенный взгляд и немного порозовел.

— Ты меня почти напугал…

— Да ну, — удивился я, — с чего бы это? Едем с целым табуном со всадниками и тебя еще беспокоит стук копыт?

— А вдруг копыта стучат козлиные? — едко вставил Лигоньяж, подозрительно выглядывающий с другой стороны кареты. Фонтаж с неопределенным выражением на лице приподнял почти бесцветную бровь.

Я ответил Лигоньяжу сочувственным взглядом и сокрушенно поцокал языком.

— Стало быть, за вами уже стучат?

Лигоньяж немедленно отвел взгляд, буквально отдернул, и пустил коня вперед, отъехав на несколько шагов подальше. Фонтаж тихо усмехнулся, будто мурлыкнув.

— Забавные эти кальвинисты… — заметил он.

— Я требую мою лошадь! — заявила Диана, высунувшись в окошко. — Мы давно уже не в городе. Тут слишком тесно и душно! И уже не дождь!

Я посмотрел на ее раскрасневшееся сердитое лицо, с мечущими молнии глазами цвета грозовых туч под полями серебристо-серой шляпки и кивнул, хоть и несколько озадаченно — с чего бы ей так сердиться?

— Разумеется, — ответил я. — Сейчас отдам распоряжения. А кто-нибудь еще желает?..

Рядом с Дианой вдруг появилась головка Жанны, как будто такой же раскрасневшейся и сердитой.

— Да! — воскликнула она страстно.

Я едва удержался, чтобы не присвистнуть. Стремление дам к свежему воздуху было естественно и понятно, как и у всех нас, но в данный момент отдавало настоящей воинственностью. Это было бы обычным для Дианы, но для Жанны?.. Что у них там происходит, не ссорятся же они там на самом деле? Но вслух, конечно, спрашивать я их об этом не стал.

— Мишель! — позвал я. — Проследи, чтобы у дам было все, чего они пожелают. Этьен, надеюсь, и ты со своей стороны присмотришь, чтобы у них ни в чем не было недостатка?

— Конечно! — с готовностью кивнул Фонтаж.

— Надеюсь на вас, — я улыбнулся Жанне, махнул всем рукой и отправился восвояси, в голову колонны, все еще немного озадаченный — что могло так разозлить девушек? Но похоже, не они сами и не Фонтаж.

Через минуту меня нагнал запыхавшийся и нахмуренный Бертран дю Ранталь.

— Шарди! Я не думаю, что это хорошая мысль… — он мотнул головой куда-то назад. А, так вот оно что… — подумал я.

— Что вы имеете в виду? — спросил я, подозревая, что спрашиваю уже просто для проформы.

— Не стоит позволять им выходить!

— Почему это? — поинтересовался я, опять же, совершенно академически.

— Это же колонна, тут полно солдат.

— Полно вам, Ранталь! Они прекрасно знают как себя вести даже во дворце.

— Но тут ведь не дворец!..

Я с интересом посмотрел на хлюпающую под копытами грязь.

— Вы совершенно правы, Бертран. Как это вы так тонко заметили?

Бертран сердито выдохнул.

— Кажется, вы меня не понимаете…

— Кажется, и вы меня не понимаете. Я говорю вам о том, что дамам здесь совершенно ничего не грозит. И я не вижу причины устраивать драмы по пустякам. Какая муха вас укусила?

— Ваши кузины могут делать что хотят, но своей сестре я этого не позволю! — заартачился Ранталь, и на его щеках отчетливо проступили два ярких пятна.

Я пристально посмотрел ему в глаза, отчего в них вдруг появились неуверенность и растерянность.

— Что это вам вдруг пришло в голову разыгрывать семейного тирана? — полюбопытствовал я. — Раньше за вами такого, кажется, не водилось.

Бертран нервно дернул поводьями.

— Ну а теперь… — он как-то неопределенно взмахнул рукой, будто собираясь отъехать, но я перехватил его поводья.

— Бертран, что происходит? — спросил я.

— Ничего… — огрызнулся он. — Да отпустите же меня!

— Вот и дамы хотят именно этого, — сказал я, выпуская его поводья. — Отчего вы так расстроены? Что происходит не так?

Он какое-то время созерцал меня то растерянным, то яростным взглядом.

— Что не так?.. Соловья не кормят баснями!

— Так спрашивайте. О чем угодно. Обо всем, что не дает вам покоя.

Он отвернулся на мгновение, подумал и спросил:

— Что вы намерены с нами делать?

— Простите?.. — не понял я.

Он понял, что я действительно не понял, и по его губам скользнула улыбка.

— У меня такое чувство, будто мы ваши заложники! Я, мои друзья, моя сестра… — последнее он все-таки произнес с сомнением.

— Постойте-ка, Ранталь… А вы намеренно поставили упоминание о своих друзьях прежде чем о вашей сестре?.. — Он резко вскинул голову — ему не понравилась моя интонация. Но промолчал. Я сделал ошибку — не стоило говорить вслух то, что само рвалось с языка, хоть это и было верно. А может, это и не было ошибкой, он запомнит, что его задело и задумается. — Ваши чувства вас обманывают, — проговорил я спокойно и ровно. — Вы всегда совершенно вольны отправиться куда вам вздумается, и поступать как вздумается. Вы никому не обязаны даже сейчас ехать с нами. Но будьте благоразумны — сейчас безопаснее ехать с отрядом, а не одним со слугами. Разве не таково было ваше желание — оставить Париж и вернуться домой?

— Именно вернуться домой! — тихо вырвалось у него. — Но…

И он снова резко замолчал.

— Мы едем не в Труа, — заметил я.

— Я знаю, — сказал он отрывисто. — Послушайте, вы действительно преследуете свои неведомые цели? Чего вы хотите достичь?

— А Жанне вы уже не верите? — спросил я тихо.

— Как я могу!.. — Ранталь прикусил губу. — Это она мне не верит! Ничего не скажет толком. А где она пропадала третьего дня вечером? И ночью? Служанка лгала, что она уже спит. Но ведь никого из вас в доме не было. С утра она выглядела бледной и уставшей. Чем вы все, черт побери, занимались? Может, резали черного козла?..

— Резали, — резко сказал я. Бертран поперхнулся и начал судорожно ловить ртом воздух. — Только не козла. Людей, к сожалению. — Утверждение спорное, если вспомнить не хранителей, а команду Гамельнца.

— И Жанна? — его хриплый потрясенный шепот дал петуха.

— О нет, — возразил я. — Ее совершенно не в чем упрекнуть. Она всего лишь нас спасала.

— Простите?..

— Как путеводная звезда.

— Ах, ясно! — свою сестру он все же немного знал. — Но не могли бы вы все же не держать нас в неведении?

— Вас или вас, Бертран? Ваших друзей или вас лично?

— А что не так с моими друзьями? Дались они вам!..

— Вы говорите о заложниках потому, что так думаете, или потому, что так думает кто-то другой?

— Довольно, — холодно сказал Бертран.

— Давайте начистоту. Я уже привыкаю слышать о том, что чуть ли не лично поднес яблоко праматери Еве. Если Дизаку это показалось забавным — ладно, мы всегда были врагами. Но теперь это кажется забавным и вам — прислушиваться к сказкам умалишенных хранителей? Может быть, вы прежде всю жизнь знались со мной только потому, что боялись?

— Боже, что за чушь вы городите?!

— Именно чушь. Или она не похожа на то, о чем вы думаете? Намеки на что я постоянно вижу, даже сейчас, в вашем взгляде?

Взгляд его дрогнул. Бертран стушевался.

— Все это не так, — сказал он фальшиво.

— Пытаетесь оставаться честным, хоть вам все труднее. И все время размышляете, когда именно заключаете сделку с совестью, когда верите мне, или когда не верите. Делайте что хотите, только не прячьтесь в раковине как улитка, тогда вы точно правды не узнаете.

— Я прячусь в раковине как улитка? — изумился он.

— Именно это вы и делаете. Но признаю, в этом и наша вина — в том, что мы пытались оградить вас от всего, ради Жанны. Но что касается ее самой, ваша власть над ней заканчивается не там, где начинается моя, а там, где пожелает она сама. — Он уставился на меня в полнейшем изумлении. — Что вас так удивляет? — поинтересовался я. — Она разбирается в некоторых вещах куда лучше нас с вам, но вряд ли сможет нам их объяснить.

Бертран тряхнул головой.

— Но в конце концов, она же всего лишь женщина, она не может поступать так, как захочет! Она слабое существо. — И это не его слова, он никогда не говорил так прежде.

— Может, еще и неразумное?

— И подверженное смятению чувств…

— Ранталь.

— Что?

— По-моему, вы сейчас чрезвычайно неразумны и подвержены смятению чувств. К тому же, это даже не ваши слова.

Он посмотрел мне в глаза, и мне показалось, что он ищет у меня поддержки.

— Тогда чьи?

— Неразумного существа, подверженного смятению чувств, — ответил я. — Жанна ваша сестра, ваша плоть и кровь, в ней спят частицы всех ваших предков. И я вовсе не говорил, что она мужчина. Но предвидеть будущее, пусть зыбко, неясно и отчасти, здесь способны вовсе не мы с вами. Ее предвидение меня уже спасало, и потому я ей верю.

— Я тоже, — вдруг машинально выдохнул Бертран, как будто с его плеч внезапно свалилась тяжесть. Подумав о чем-то своем, почти непоследовательно, он развернул коня и протянул мне руку. — Простите.

— И вы меня тоже, Бертран. Ведь вы и мой брат.

Он улыбнулся и, придержав коня, стал отставать.

Оглянувшись через некоторое время ему вслед, я убедился, что он совершенно спокоен и не препятствует маленькой красочной кавалькаде дам гарцевать у подсыхающей дороги. Заодно я увидел и Лигоньяжа, подъехавшего почти вплотную к Каррико и что-то ему втолковывающего. Лейтенант то осаживал коня, отодвигаясь от собеседника, то пытался проехать вперед, чтобы тот на него не наседал, но все-таки слушал, так что, похоже, разговор его одновременно и раздражал и забавлял. Я сделал знак продолжать движение в том же темпе, отметил важный кивок Фьери, а также корнета Жерне, и повернул коня. С корнетом история была особая, когда-то я знал его старшего брата, также бывшего корнетом королевских шеволежеров и погибшего примерно в том же возрасте. Может, братья и не походили друг на друга как две капли воды, но прошедшие, хоть и не многие, годы уже не давали этого четко вспомнить. Приходилось напоминать себе, что это другой человек. А так как еще и Каррико напоминал мне Нейта, то отряд походил на шальную компанию призраков, будто в нем самом были как-то сдвинуты времена и пространства, без прямой помощи настоящей машины времени. Да и то, что я в него вернулся, тоже отдавало чем-то призрачным.

— О чем беседуем, господа? — светски поинтересовался я, приблизившись к Каррико и Лигоньяжу.

Лигоньяж одарил меня еще одним неприятным взглядом.

— У нас приватная беседа, Шарди…

— Неужели? — оборвал я насмешливо. — О чем же у вас может быть приватная беседа с моим лейтенантом?

Каррико сделал страшные глаза, с заговорщицкой усмешкой кивнув на Лигоньяжа, и бесшабашно выпалил во весь голос:

— О чем же, как не о моем капитане!

Лигоньяж сердито вздрогнул, и глянул на него с превеликим возмущением.

— Да и стоит ли дивиться, — доверительно продолжал Каррико, — разве для господ-протестантов не у всех папистов валит из ушей серный дым. А кстати, из моих еще не валит? — Каррико с любознательной готовностью покрутил головой, чтобы дым легче было увидеть, если бы он действительно валил. Но пока повсюду лишь валил влажный пар.

— Лейтенант! — гневно засопел Лигоньяж, оскорбленный в каких-то своих лучших чувствах.

— Истина, — с веселой мстительностью заявил Каррико, — прежде всего! Это не я сказал, а еще Аристотель! И нет ничего явного, что не стало бы тайным… э… виноват!.. Нет ничего тайного, что не стало бы явным! Воистину! Как Бог свят! Вовеки веков, да славится Матерь Божья! Во имя Отца и Сына и Святого Духа! Аминь!

Лигоньяж рефлекторно от него шарахнулся, чего Каррико, забавы ради, и добивался.

— Боже мой! — воскликнул он с мальчишеским восхищением. — А что б было, если б я вздумал сказать: «Изыди!»

Лигоньяж раздраженно пришпорил коня и помчался прочь, к концу колонны.

— Получилось! — сказал я Каррико.

Но если Лигоньяж опять, судя по всему, намерен докучать дамам… И я отправился вслед за ним.

— Стойте, Лигоньяж!

Тот с неохотой придержал коня, и, набычившись, поджидал меня.

— Что вам от меня надо?

— Да нет, Лигоньяж, это вы скажите, что вам нужно.

— От вас — ничего!

— Лжете, — сказал я резко. Он содрогнулся от возмущения и, засопев, вздернул голову. — Что это было с моим лейтенантом — подстрекательство к неповиновению?

— Вот его и спросите!

— Кажется, он уже ответил, и довольно ясно.

— Он ненавидит протестантов! — напыщенно заявил гасконец.

— Похоже, вы долго этого не замечали, что-то упорно ему втолковывая. И не ему одному.

— Что вы имеете в виду?

— Куда интереснее, что вы имеете в виду, Лигоньяж. Сейчас совсем не время сводить счеты, даже если они у нас есть.

— Даже если есть… — он похватал ртом воздух, как будто не знал, что сказать, потому что, по-видимому, по его мнению, счетов было предостаточно.

— Может вам станет легче, если я вам скажу, что по крайней мере по одному поводу спорить больше не из-за чего? Мадам де Ла Гранж собирается под венец. И вовсе не со мной.

Лицо Лигоньяжа побагровело.

— И вы еще смеете издеваться, зная, что я ничем не могу вам ответить?

— Во-первых, я не издеваюсь, а во-вторых — это отчего же не можете? Тем более что вы уже это делаете. По крайней мере, я еще никого против вас не настраивал…

— Да к дьяволу мадам де Ла Гранж! — выпалил Лигоньяж.

— Прошу прощенья, что вы сказали? — переспросил я довольно зловеще.

— К дьяволу мадам де Ла Гранж! — заорал Лигоньяж во весь голос, дрожа от ярости. На нас принялись озадаченно оборачиваться.

— Вы понимаете, что не оставляете мне выбора? — осведомился я, понизив голос. — Как бы то ни было, мадам де Ла Гранж хороший друг, и она, как-никак, дама. Возьмите свои слова обратно.

Лигоньяж набрал в грудь побольше воздуха, и взял себя в руки. По крайней мере, так казалось.

— Что ж… пожалуй, я погорячился. — Но это вы виноваты, вы меня разозлили! Я вовсе не собирался оскорблять даму. Разумеется, я не желаю ей ничего дурного.

— Хорошо, — согласился я.

— И это все? — спросил он, прищурившись, с ноткой прежней язвительности.

Я приподнял бровь.

— Вы хотите еще что-то сказать?

— Нет, вовсе не хочу! Но вам что же, довольно этого? И все?..

— Возможно, — сказал я сдержанно.

— Так я был прав! — воскликнул он торжествующе. — Вы испугались!

— Помилуй бог, чего бы это? — заинтересовался я.

— Вы не можете меня задеть! — заявил он. — Как бы ни грозились! А вы еще смеете грозиться! Хватает подлости! — Что ж, в какой-то степени он был прав. Как-то, в сердцах, я чуть не пообещал ему убить его, если он будет путаться под ногами, дал ему это понять. И впрямь, сорвался. Хоть нельзя сказать, что у меня не было причины. Этого он никогда не сможет забыть. — Вы прекрасно знаете, что моя кровь ляжет между вами и…

— И? — с холодной вежливостью продолжил я.

— Мадемуазель дю Ранталь! — завершил он, то ли мстительно, то ли с каким-то еще неведомым мне выражением.

— А-ха… — пробормотал я задумчиво, еще раз окинув его оценивающим взглядом. — Долго же пришлось ждать, чтобы вы признались.

Лигоньяж непонимающе нахмурился:

— Что значит, долго?..

— Пока Дизак не умер. С ним вы уж точно не взялись бы спорить, верно?

— Опять вы меня оскорбляете!.. — возмутился Лигоньяж.

— А вы других ни-ни, никоим образом. Даже пушинкой не заденете. Вы вообще когда-нибудь представляли себе последствия своих слов? Может быть, вот почему вам так хотелось, чтобы мы сцепились с Дизаком как можно скорее, хотя и так было ясно, что рано или поздно сцепимся. А что бы вы делали, если бы победил он?

— Бертран был бы на моей стороне!.. — выпалил он, и тут же замолчал, выпучив глаза и вскинув руки, будто хотел зажать себе рот. Теперь-то он и впрямь проговорился слишком явно. — Ах ты, дьявол рыжий!.. — прорычал он, и в этом рыке прозвучали истерические визгливые нотки.

— И что же дальше? — подначил я, пока он бесился. — Обвенчались бы и сбежали на край света? И думали бы, что он вас там не найдет? Или придумали бы что-нибудь еще, чтобы от него избавиться? Что бы, интересно, вам в голову пришло? Даже жаль, что так не вышло, интересно было бы взглянуть!.. — разумеется, взглянуть бы у меня вряд ли получилось, но моему веселью это никак не мешало, чувство юмора у нас в семействе всегда было несколько сомнительное.

Не говоря больше ни слова, Лигоньяж сдернул с трясущейся руки перчатку и швырнул ее мне в лицо. Разумеется, не попал. Я поймал ее, подумав, что прежде не раз ловил так его любимый мячик. И вообще, во всем этом было слишком много абсурдного. Я начал терять чувство реальности.

— Сдается мне, что вы в отчаянии, — заметил я любезно. — А в отчаянии люди способны на совершенно безумные поступки. Еще не поздно сделать вид, что ничего не произошло, все это просто глупо. Давайте прекратим, — я кинул его перчатку обратно, точно тем же движением, что некогда мячик, и Лигоньяж рефлекторно поймал ее.

— Ну уж нет! — опомнившись, он кинул перчатку обратно. Я снова поймал ее и опять отбросил тем же манером.

— Подумайте хорошенько. Здесь мой отряд. Что вы будете делать, если победите?

— Боитесь перед всеми опозориться?

Я снова поймал перчатку.

— Ну что ж… Вы хоть сознаете, что самоубийство — грех?

Лигоньяж насмешливо задрал нос, гордо топорща усы.

— Я не собираюсь пресекать свою жизнь собственными руками!

— А перчатку вы тоже не собственными руками бросаете?

— Я дерусь за то, во что верую, и не страшусь погибнуть! — И бросил при этом украдкой взгляд пониже моего левого плеча.

— Во что ж вы верите, позвольте спросить?

— А это уже только мое дело!

— Ну что ж, — сказал я. — Ваше, так ваше. Тогда на ближайшем привале…

— Сейчас же! — задыхаясь, выпалил разгоряченный гасконец. — Немедленно!

— Это вы меня вызвали. Стало быть, выбор за мной. Пришлите мне своих секундантов.

Лигоньяж пришпорил коня и помчался прочь. Я проследил за ним взглядом. На этот раз он поскакал вдоль дороги вперед, просто срывая на коне злость и пока не пытаясь ни к кому прибиться, даже чтобы позвать в секунданты. Его перчатка осталась у меня в руке как сувенир.

И все-таки скверно. Я почувствовал себя злодеем. Если я хотел расставить все по своим местам, следовало поступить как-то иначе. Но я не мог сдержать раздражения, понимая, что именно он делает, и желая, чтобы он прекратил. Или мне стоило быть откровенно злее — влепить ему прямым и честнейшим образом пощечину, а потом и рапиру в грудь по рукоять — это было бы нормально, совершенно в порядке вещей в наши времена — адекватная и ясная реакция на провокацию. А я сбивал его с толку на каждом шагу, и выходило, будто я и впрямь над ним издеваюсь? Изящно и изощренно? Прямо ужас… Я невесело усмехнулся своим мыслям. Все же мы и впрямь живем с тройным стандартом в голове? Что в одной моей жизни нормально и естественно, для других может быть неприемлемо. А на что похоже нечто среднее — остается разве что пожимать плечами. Как, возможно, и на саму мысль о «тройном стандарте». Может, и им я только оправдываюсь, а на самом деле всегда был такой коварной сволочью, как он думает? Впрочем, что касается «коварных сволочей», вся горячность и прямота гасконца не мешали ему пускаться на явные «военные хитрости». Кто из нас первым отвечал на провокацию? Лучше, похоже, не думать. Можно запутаться как в паутине.

Я снова взглянул на красочную дамскую кавалькаду. Фонтаж и д’Авер самоотверженно не отъезжали от нее и, судя по оживленным жестам, даже пытались поднять дамам настроение. Каррико, носившийся взад-вперед вдоль колонны, охотно помогал им в этом всем, чем мог. Я даже услышал смех.

Ко мне снова подъехал хмурящийся в сомнениях Ранталь:

— Что произошло у вас с Шарлем?

— Мечтает подраться, — ответил я меланхолично.

— Только он и мечтает? — уточнил Ранталь.

— И должно быть, не первый день, — сказал я и пристально посмотрел на него. Ранталь чуть было понимающе не кивнул, потом спохватился и только чуть покраснел.

— Да, пожалуй… — пробормотал он. — Не могу сказать, что я вас не понимаю. Должно быть, к этому все шло…

— Конечно, не совсем по правилам говорить вам это. Но по-видимому, вам придется быть его секундантом. — Я разжал руку и задумчиво посмотрел на оставленный сувенир.

— Ох ты господи… — в сердцах проговорил Бертран, забирая у меня перчатку. А в следующее мгновение пораженно застыл. — Что же это?.. Что я делаю? Почему-то это показалось мне таким естественным, но… — он замялся, не зная, что теперь делать, отдавать мне ее или нет, и на что это будет похоже.

— Не берите в голову, Бертран. Отдайте ему, еще руку поводьями натрет. А его намерение и так достаточно ясно. На первой же остановке я весь к его услугам.

— О нет… — простонал Бертран. — Это уже слишком далеко заходит.

Я только пожал плечами. Конечно, я мог бы его заверить, что насколько это будет зависеть от меня, никто не умрет. Но уже и это попахивало бы пренебрежением. Так зачем же расстраивать заранее? И все-таки я не выдержал:

— Если он будет продолжать настаивать.

— Вы не в равных условиях! — я приподнял бровь, но оказалось, Бертран беспокоился обо мне: — Вы совсем недавно были ранены, должен же он понимать…

— Но по мне ведь не скажешь, верно?

Диана помахала нам издали и вся сказочная дамская кавалькада, гарцуя, направилась в нашу сторону. Смотреть на них было любо-дорого — просто дух захватывало. И в колонне, конечно, прокатилось некоторое оживление, кавалеристы подтянулись, забыв о скуке мерного движения, и даже кони, как будто, приободрились. Диана царственно помахала и колонне.

— Отстаете, — заметила она, подскакав к нам и красиво осадив ладную серую лошадку. — Что-то случилось?

— Да нет, ничего особенного…

— Вижу, — перебила Диана, кивнув на скомканную перчатку в руке Бертрана.

— Это не мое… — сказали мы с ним хором. Фонтаж, а за ним и все остальные невольно рассмеялись.

Через некоторое время мы нагнали Лигоньяжа, всклокоченного, плетущегося по дороге на взмыленном коне, еле передвигающем ноги. Бертран отдал ему его перчатку и принялся что-то упорно внушать. Уж не знаю, о чем они там говорили, но секундантов гасконца я так и не дождался. Тем временем, пора уже было сделать остановку, тем более что земля уже основательно подсохла.

И вот на этой-то остановке дамы и затеяли шуточный «турнир». Почему шуточный? Потому что «рыцарем-зачинщиком» выступала Диана, грозно помахивающая деревянной рапирой. А рапиры на турнире использовались только такие — в обозе хватало всякого учебного скарба. Сперва дамы затеяли сражаться друг с другом, совсем весело и несерьезно, затем заманили ничего не подозревающих д’Авера, Фонтажа, Жерне и Каррико, смеющихся и недоумевающих по поводу собственной странной неловкости, впрочем, не вызывающей у них пока подозрений, а только удивление, они ведь и не пытались подходить к «турниру» серьезно и полагали свою неудачливость лишь естественным следствием собственного эмоционального размягчения мозгов. А потом, подойдя уже с предложением заканчивать и продолжать путь, как-то и я опомниться не успел, как у меня в руках оказалась деревянная рапира с шариком на конце, а напротив — лукаво улыбающаяся Жанна. И хоть начали мы с ней также в шутку, после первых же секунд и некоторых странных маневров, я понял, что что-то здесь не так. Конечно, Жанна держала рапиру как начинающая, не очень ловко и не очень правильно, но «не очень», это далеко не означает «совсем». Не переставая отбивать ее настойчивые выпады, я стал озадаченно оглядываться. И Диана и Изабелла смотрели на нас и коварно посмеивались. Оставалось только сдаться. Картинно поскользнувшись на влажной траве, я рухнул на одно колено и, чуть-чуть направив движение рапиры Жанны собственным клинком, дал ей ударить меня прямо в грудь деревянным шариком.

— Вы поразили меня в самое сердце! — провозгласил я, смеясь, под всеобщее бурное веселье.

Жанна восторженно и смущенно раскраснелась, казалось, если бы не столько людей вокруг, она бы бросилась мне на шею. Да я бы и сам с удовольствием подхватил ее на руки, забыв, что полагаться бы пришлось пока только на одну руку. Как сияли ее глаза!

Но тут что-то рядом изменилось. К нам поближе протолкался Лигоньяж. В его руках была деревянная рапира, а в глазах горел зловещий огонек.

Поймав мой взгляд, он взял свою деревянную рапиру двумя руками и, с треском сломав ее, швырнул обломки на землю.

Все кругом притихли.

Я поднялся на ноги, глядя на гасконца так же пристально, как он буравил взглядом меня, и небрежно махнул деревянным клинком:

— Выходите!

Лигоньяж вышел вперед и извлек из ножен настоящий клинок.

— Теперь вы! — сказал он.

— К дьяволу, — презрительно улыбнулся я. — Вы так и не прислали мне своих секундантов.

— Шарль!.. — устало, сквозь зубы, воскликнул Ранталь.

— Оставьте, Бертран, — попросил я, не глядя на него.

— Так я не буду с вами драться, — фыркнул Лигоньяж. — Вы не хотите доставать оружие, потому что боитесь!

— Шарль!.. — гневно воскликнула Жанна.

— Простите, мадемуазель дю Ранталь. Диана, — мягко сказал я, не оборачиваясь, — пожалуйста, отведи всех подальше.

Каррико и Фонтаж, оглядываясь, поспешили помочь Диане. Изабелла отвела в сторону Жанну.

— Ну?! — воскликнул разошедшийся Лигоньяж.

— Я вас жду, — заверил я. — Сколько можно лаять и не кусаться?

— Не на этом оружии! — сказал он с презрением.

— Вы опять забыли, что оружие выбираю я, — напомнил я не без издевки. — Но так как свое вы сломали, пусть будет это. А я останусь при своем. Или вы испугались деревянной шпильки с шариком на конце?

— Браво! — услышал я авторитетный снисходительно-одобрительный возглас вездесущего Фьери и кругом засмеялись. Это для гасконца было уже слишком.

— Негодяй! — выкрикнул он оскорбленно. — Значит, думаешь, я оставлю это безнаказанным?!.. — и как я того и ожидал, наконец ринулся вперед, чаша его печалей и терпения была переполнена.

Но пострадала от этого наскока одна лишь его коленная чашечка. Я увернулся и слегка подсек ему ногу. Возможно, это были не совсем оправданные и благородные действия, но, в конце концов, я тоже был рассержен и не собирался ни под кого подлаживаться.

Лигоньяж растянулся на траве под всеобщий хохот.

— Поднимайтесь, — велел я безжалостно.

Лигоньяж перекатился на бок и молча воззрился на меня. Однако тут же вскочил, похоже, до странности собравшись и взяв себя в руки. Он и сам понял, что эмоции ему тут не помогут. И я с интересом, отстраненно, отметил, что он может быть куда опасней чем кажется. И может быть, не стоило бы относиться к нему как к клиническому идиоту. Впрочем, так уж вышло, что я все же мог себе это позволить.

— Прошу вас, продолжим, — приглашающе позвал я.

Лигоньяж размеренно и на удивление спокойно снова атаковал. Из чего я заключил, что не так уж он и горюет из-за того, что рапира у меня деревянная. Это и впрямь было любопытно. Как и то, что он, будто, не очень-то старался. Что можно было бы объяснить и тем, что ему зазорно проявлять чрезмерную серьезность, раз я ему в ней отказываю. Или тем, что он пытался еще крепче усыпить мою бдительность.

Стоп… — подумал я. — Да ведь это, кажется, уже запущенная глухая паранойя. Я побывал когда-то в сознаниях очень многих людей, все вариации их мыслей наложили свой отпечаток на мое мышление. Но теперь — это что-то вроде взрыва? Приступа? Я перестаю воспринимать предметы такими, какие они есть, они становятся абстрактными, такими, какими только могли бы быть, теряют конкретность. Сколько в этом от естественного стечения обстоятельств, а сколько от искусственности моего состояния? — от физической потери адекватности и чуткости до психической? Или я зря этого боюсь и на самом деле все оправданно?.. По крайней мере, неуверенность лишь все ухудшает, и я начинаю еще меньше обращать внимание на реальность.

Я позволил ему сделать выпад мимо, описал небольшой пируэт, оказавшись сзади, и окликнул, предлагая развернуться, что он и сделал, даже не раздражаясь по пустякам. Странно все же… Неужели, на поверку, мы оба оказались такими хладнокровными расчетливыми тварями?

Как бы то ни было, гасконец снова нападал, задумчиво и выжидающе. И погасить мерцающий у меня в голове сигнал тревоги я не мог.

Следующим шагом я выбил у него рапиру. И разумеется, любезно посторонился. Лигоньяж терпеливо ее поднял, не обращая внимания на царящее кругом оживление.

Это чертовски настораживало. Будет ли странным, если в итоге таких насмешек у него вдруг действительно что-то получится? И можно ли будет его при этом в чем-то обвинить?

Выходит, он рассчитывает на такое мое насмешничество. И на то, что оно, по-видимому, будет долгим? Пока я не устану?

И что оно будет безопасным для него? Он ведь верно заметил, что его труп для меня крайне нежелателен. И это правда, как бы то ни было. Даже если правда и то, что мой труп ему ни в чем не поможет, если только не считать его самолюбия.

Но долго это не продлится.

Я дождался новой атаки, уклонился и, отбросив свою деревянную игрушку, от чего по сбившейся толпе зрителей прокатились испуганные и изумленные вскрики, тут же поймал рапиру Лигоньяжа за дужку. Используя инерцию, выдернул ее у него из руки, и приставил его же клинок к его шее.

— Довольно, закончим на этом игру, — сказал я холодно, с нажимом.

— Игру? — прохрипел Лигоньяж, бледнея. Я не совсем уловил, было ли больше в его голосе гнева или облегчения и затаенного злорадства. На лбу его выступили капельки пота. Значит, он все-таки опасался, что все может оказаться не игрой. И тем не менее, настаивал?

Я сделал шаг ближе, не надавливая на острие, но гасконец попятился. Еще не уверенный в том, что я делаю, я рванулся вперед и схватил его за шиворот. Ощущение от чего-то под тканью было жестким. Впрочем, все эти детали костюма, и с китовым усом, и с проволокой, и просто плотно прошитые, в любом случае были бы жесткими. Но глаза Лигоньяжа вдруг раскрылись в таком испуге, что, прекратив сомневаться, я ухватил его за воротник и резко сорвал его, потом дернул за ворот колета, под изумленные возгласы, и увидел то, что уже и ожидал увидеть. На солнце под колетом Лигоньяжа блеснула кольчуга. Вот и еще одна причина «вдумчивости» его движений. Гасконцу было тяжеловато, и пот с него катился по самой элементарной причине.

— Разумеется. Вам повезло, что это была игра.

Лигоньяж чуть презрительно скривился и снова было задрал нос, в очередной раз убеждаясь в своей священной неприкосновенности.

— Потому что мы в походе, — продолжил я. — В походе дуэли запрещены. И тот, кто ищет удовлетворения, тот его не получит. Тот, кто намеренно затеет ссору, будет расстрелян. По моему приказу. Это ясно? — Мне ответила потрясенная гробовая тишина.

— Вы этого не сделаете! — тихо прохрипел Лигоньяж.

— Посмотрите мне в глаза, Шарль, и сами решите, сделаю, или нет, — так же тихо ответил я.

Он посмотрел мне в глаза и отчего-то отчетливо содрогнулся. Отведя взгляд, он принялся лихорадочно оглядываться и трясти головой.

— Нет, вы этого не сделаете… Он же этого не сделает, верно?! — его голос немного окреп. Вопрос он задавал подошедшим ближе Каррико и Фонтажу.

— Сделает, — безмятежно-равнодушным голосом ответил Фонтаж. — А вы, кстати, никогда не читали «Сказание о Дракуле воеводе»?..

Сомневаюсь, чтобы Лигоньяж его читал, но снова экспрессивно дернулся. Я и сам изумился, в какой момент Фонтаж решил продемонстрировать свой интерес к Восточной Европе, по крайней мере, более восточной, чем та, в которой мы находились.

— Сделает. Как Бог свят, — прибавил Каррико мрачновато, еще ссылаясь на недавние свои шутки, но тон его был уже не шутлив, а предостерегающ, возможно, даже с ноткой христианского сочувствия.

Не сводя с гасконца взгляда, я взял его рапиру за клинок и протянул ему, эфесом вперед.

— Вложите ее в ножны, — приказал я.

Рука Лигоньяжа дрожала, будто он пытался изо всех сил удержать ее, но что-то неуклонно ею двигало, следуя приказу. Медленно, неловко, со скрипом, с огромным усилием, он вложил в ножны свой клинок. И только после этого что-то его отпустило, дав перевести дыхание:

— И все-таки, своего я добился! — негромко пробормотал он. — Я показал всем, что вы — не человек! — За это он даже готов был умереть. Только не в первые же мгновения, и не от пули.

— Трогаемся! — сказал я, равнодушно отвернувшись.

— А знаешь что… — запыхавшись, проговорила догнавшая меня Диана. Бегать в длинных юбках было куда неудобней, чем сражаться. — Это было жестоко! Мы ведь все-таки не совсем люди этого времени!..

— Именно, — отозвался я. — Разные времена — разные глубины безнравственности! Только поэтому он еще жив.

Диана фыркнула, похоже, не поверив. Даже странно. Каррико и Фонтаж, в то, что все могло кончиться куда хуже, определенно верили.

— И как ты собираешься понять, что может быть придется возвращаться? — шутливо спросил ехавший рядом Фонтаж.

— Достаточно будет увидеть багровое зарево над Парижем и мы все поймем, — пошутил я в ответ, и он рассмеялся и покачал головой, рассеянно теребя светлую гриву своего коня. Его глаза в сумерках сдержанно-азартно поблескивали, он с удовольствием вдыхал запах влажных вечерних трав и доносящегося откуда-то мирного дыма.

— А что мы будем делать в Труа? Не спалим же его, в самом деле? Да и хотел бы я посмотреть, как мы с этим справимся.

— Сперва посмотрим, а там разберемся.

— Придем, увидим, победим?

— Поживем — увидим. Все может обстоять на самом деле совсем не так, как кажется.

— Донесения могли быть ложными?

— Вполне возможно.

На самом деле — практически исключено. Чтобы защититься, Линну необходим хаос. И если отбросить мою утреннюю эйфорию, я знал, что сейчас он может все. Или почти все. Каково бы ни было противостояние естественной среды — отравление и переориентация нескольких ключевых фигур в любом выбранном месте, затем, в момент растерянности и паники, отравленным оказывается уже большинство жителей, еще не понимающих толком, чего нужно опасаться, пока не становится поздно, и теперь уже они сами угрожают всему естественному порядку вещей. Как в смешных триллерах с зомби. Лучший способ тут, конечно, затеряться среди заразы, проникнуть к ее источнику и быстро его уничтожить. Чем, собственно, и занят Рауль. И чем, может быть, стоило бы заняться нам всем. Но если мы все это сделаем, то слишком откроем «тылы». Не свои собственные. Этого времени. Пока еще мы просто отпугиваем угрозу от локальных «ключевых фигур», внешне, не допуская паники. Сокращая возможные потери? Если фактически, то, пожалуй, увеличивая — раз войну создает не нападение, а сопротивление. А морально — да. Создавая некий иммунитет, со всеми сопровождающими — с воспалением и жаром. Что тоже само по себе опасно. Но без иммунитета — еще хуже.

До заката дорога оставалась легкой и приятной, без каких бы то ни было осложнений. После заката — тоже, но это была уже не дорога. Огни, окруженные радужными ореолами, переместились с небес на землю. И то ли после слов Дианы о других временах, то ли само по себе, мне мерещилось… Бородино. Совершенно анахронично. И нельзя ведь считать настоящей ассоциацией потрескивание хвороста в кострах или фырканье лошадей или полязгивание металла, запах дыма, ночной сырости и размятой кожи. Если уж на то пошло, могло бы вспоминаться любое другое время, мне было из чего выбирать.

Но вспоминалось именно Бородино. И вовсе не тысяча восемьсот двенадцатого года, а конца двадцатого века. То, что я вспоминал, было безобидной игрой. Нечто совершенно безмятежное. Но тогда тоже думалось о совсем других временах, а не о «настоящем». Мечталось о том, что для других нас, в другом времени, было реальностью. Над теми чувствами хотелось улыбнуться. Но ведь и они были реальностью. И в каком-то смысле ближе всего в другом времени к ощущениям, которые мы испытывали сейчас. Поэтому и приходили те безмятежные воспоминания вместо других, более ярких, волнующих и грубых, из которых можно было бы сложить чудовищную пирамиду, будто из отрезанных голов. История человечества — история войн…

Особенно, если путешествовать, в основном, по войнам.

Подсознательно, хотелось какой-то передышки.

Я махнул Каррико и Фонтажу и, откинув плотный полог, вошел в палатку, доверху наполненную теплым светом лампы на складном столе. Каррико и Фонтаж вошли следом, когда я уже разворачивал карту.

— В Труа мы пока идти не намерены, — уточнил я, делая на карте пометку, где мы остановились, — но подходим все ближе. Чем дальше, придется быть все осторожнее.

— Посты проверены, — отчитался Каррико, слегка отчеканивая слова. — Все предупреждены, что смотреть надо в оба.

— Местным жителям доверия никакого, — меланхолично заметил Фонтаж. — Я понимаю, почему мы стоит отдельным лагерем. Проще отделить своих от чужих.

— Как зерна от плевел, — добавил Каррико, с неким значением приподняв бровь. — Хотя довольны, конечно, не все…

— Люди всегда недовольны, когда думают, что у них есть выбор.

— Уже не думаю, капитан, — усмехнулся Каррико.

Я улыбнулся в ответ и поднял маленькую чарочку с хересом, из тех, что заранее подготовил Мишель. Каррико и Фонтаж сделали то же самое.

— Гнусная история в миниатюре, — негромко и словно бы нехотя проговорил Каррико, потрепав и поперекладывав из стороны в сторону вихор надо лбом.

— В миниатюре? — прищурился, разглядывая пляску теней в своем хересе, Фонтаж. Чарочку он держал в левой руке, с мизинцем на отлете, а говорил тихо, почти не разжимая губ, по своему задумчивому обыкновению.

— В ней, — подтвердил Каррико, печально кивнув для убедительности. — Вот так вот все для виду — мир да любовь, а чуть тряхнешь, и омерзительная правда лезет наружу. Не правда ль?

Я пожал плечами.

— Что дело пахло и все еще пахнет новой войной с кальвинистами, когда уж все надумали мириться, ни для кого не секрет. Но есть пока проблема и помимо них. Союзы всегда заключаются против кого-то.

— А бывает, что просто кто-то один завоевывает другого, — заметил Фонтаж.

— Бывает, если тот другой не найдет, с кем удачно соединиться.

— Лишь бы удачно…

— Главное, держать в узде всякую мелочь, — добавил Каррико.

— Лейтенант, — сказал я прохладно. — Я не желаю более слышать ничего подобного. И не желаю, чтобы вы выражали явно свое отношение. Надеюсь, это ясно? Все помнят, с кем мы воюем или придется напоминать каждый раз заново?

— Совершенно ясно, капитан, — кивнул Каррико, чуть оторопело, но покладисто, не особенно горюя из-за отповеди. Несмотря на болтовню, он не умел испытывать ни к кому настоящей ненависти.

Я перевел взгляд с одного из них на другого, и в который раз почувствовал себя странно. Самое странное в этом было то, что еще неделю назад я куда больше понимал себя и окружающих, по крайней мере, относился с большей терпимостью, готов был мириться с разными стандартами, разными отношениями к миру, считая это неизбежностью. А теперь, внутренне, я отчего-то ощущал, что стал куда меньшим философом чем был, хотя, казалось бы, стоило ожидать обратного. Однако теперь я не относился к ситуации так, будто она была чересчур уж чрезвычайной. Да и в сравнении со всеми временами, что я знал… и с теми различиями, что есть в каждом из них, я уже не был склонен, с одной стороны, все списывать на естественность и неизбежность, а с другой, раздражался оттого, что это меня раздражает. И ведь казалось бы, сущие мелочи, на которые и внимания обращать не стоило. Возможно, я и трактовал их неверно, искаженно, со «смещенным центром тяжести», опираясь на другие вещи, другие знания, другие времена… Я сам остро чувствовал, что реагирую неадекватно. И постарался подавить свои реакции. Хоть может быть, все дело было в том, что я слишком уж старался следить за собой. Это лишь приводило к обратному результату.

Мы дообсудили наши планы и уже собирались расстаться, когда за пологом раздался какой-то шум, складки раздвинулись, и в них появился, будто только что пробивший скорлупу всполошенный цыпленок, Мишель.

— Ваша милость, к вам посланец! — Мишель был явно изумлен и встревожен до глубины души. — От королевы! — понизил он голос до хриплого шепота.

— Здесь? В чистом поле? — удивился я.

— Прикажете пристрелить? — серьезно уточнил Мишель. Но все же, надеюсь, его серьезность была напускной.

— Потом, — ответил я в том же духе, взглянув на него с укором. — Приведи его. Вы меня простите, господа?

— А что еще нам делать, капитан? — весело удивился Каррико. И они исчезли вслед за Мишелем, который тут же вернулся, чтобы приподнять полог и впустить сутулящегося человека в темном плаще и опущенной чуть не до самой бороды шляпе, его сопровождал, а вернее, бдительно конвоировал идущий за ним по пятам вездесущий Фьери.

Человек поднял голову, задержавшись на пороге, и над бородой, под полями шляпы, бодро сверкнули два черных, близко посаженных глаза.

— Жиро! — воскликнул я дружелюбно.

— Ваш покорный слуга, господин капитан. Не могли бы мы поговорить с глазу на глаз?

— Ну разумеется, — я жестом отпустил Фьери и Мишеля, неуверенно потоптавшихся у входа еще мгновение, и тихо удалившихся. Опустившийся за ними полог мирно заколыхался. Жиро даже не посмотрел им вслед. — Вы что же, пустились в путь сразу за нами, что так быстро нас нагнали? Или пытались перехватить нас еще в Париже, да не успели?

Жиро, несмотря на проделанный немалый и скорый путь, судя, в том числе и по тому, как остро пахнуло от него потом при движении, выглядел более отдохнувшим и спокойным чем при нашей последней встрече, и больше походил на давнишнего весельчака из «Пулярки». Даже глаза его так же задорно блестели. Только теперь я знал, что это вовсе не праздный весельчак с большой дороги, а агент тайной службы ее величества, Джеймс Бонд нашего времени.

— Не то, чтобы… — он усмехнулся и его темные глаза забегали по палатке, цепко выхватывая мелочи. Нельзя сказать, чтобы мне это понравилось, хотя, конечно же, это был только профессиональный рефлекс. — Но если бы я не выехал вскоре за вами, я или загнал бы лошадь, или нагнал бы вас только завтра.

— Разумеется. Дурные новости? — Взамен багровому зареву над городом?

— О, вовсе нет… — и он загадочно замолк, пристально глядя куда-то в потолок палатки. Может, он вздумал увлечься на досуге энтомологией и разглядел жука или бабочку?

— Не желаете ли сесть? — я указал ему на складной стул с чувством, будто предлагал поиграть в какую-то игру. Его взгляд цепко метнулся вслед за этим движением. Сравнение при этом пришло в голову неприятное — его глаза напоминали ринувшихся подальше от света шустрых черных тараканов. Я сморгнул, чтобы избавиться от впечатления.

— Пожалуй, да… — кивнул он, садясь, и наконец перевел взгляд на меня — знакомо тревожный и выжидающий. — Я вижу, вы быстро поправляетесь, — отметил он.

— Благодарю. Да и вы выглядите не столь усталым, как тогда в Париже.

— Ох уж эти города… жизнь в них дьявольски утомительна, это вы подметили верно… — и снова повисла пауза.

Я подлил ему хереса.

— Но ведь вы ехали так быстро не для того, чтобы порассуждать о городах?

— Разумеется, нет… Но видите ли… Мне довольно трудно начать. Предмет, который я должен с вами обсудить, довольно скользкий…

— Скользкий? — переспросил я. — Насколько?

— Невероятно скользкий, — заверил он. — Скользкий как лампадное масло. — Он произнес это с неким значением, будто ждал от меня какой-то ответной реакции.

— Хорошо, — сказал я беспечно. — Другого я и не ждал. Вы радуете меня хотя бы тем, что предмет, похоже, не столь далек от того, чем мы и так заняты. Так в чем же дело?

— Мадам послала меня к вам потому, что ранее она не сказала вам всего.

И теперь собирается передать нечто важное через третье лицо?

— Чего же именно?

— Что вы не должны уничтожать это масло.

— О. И что же с ним следует делать?

— Доставлять его к ней. Как можно больше. Столько, сколько его удастся захватить.

Кончики его губ задрожали в неприятной нетерпеливой улыбке. Я еще немного отпил из чарочки.

— Признаться, Жиро, вы меня не удивили. А письменного приказа у вас, случайно, с собой нет?

Жиро помедлил, приглядываясь ко мне, затем принялся расстегивать воротник. Я с рассеянным видом внимательно следил за каждым его движением. Но он действительно вынул из-за пазухи только запечатанный пакет и протянул мне. Я осмотрел его, не притрагиваясь, на расстоянии, особенно печать.

— Вскройте, — сказал я.

Не выказывая удивления, Жиро вскрыл письмо, развернул и, не взглянув на написанное, снова протянул мне.

«Оно отравлено, но не ядом». Я взял письмо, но не спешил в него заглядывать.

— Вы отчего-то думали, что этот приказ может меня расстроить?

По его лицу пробежала тень — несколько быстро сменившихся выражений.

— Видите ли, виконт, вы все-таки не политик. Вы видите в этом зелье одну лишь опасность. И не представляете, какая от него может быть польза. Польза для государства, польза для истинной веры. Для заблудших душ, для тех, кого больше никогда не придется приговаривать к смерти, потому что это будет не нужно.

— Отчего же. Представляю лучше, чем вы думаете.

Не глядя, я сунул письмо в пламя лампы.

— Что вы делаете?! — воскликнул Жиро, вскочив на ноги, но, кажется, не очень экспрессивно? И застыл — пламя уже весело пожирало листок. Жиро, в свою очередь, пожирал пламя своими черными немигающими глазами.

— Королева не писала этого письма.

— Она… — Жиро зачарованно смотрел на огонь.

— Нет, — я бросил скукоженную пепельную шкурку в медную тарелочку, на которой Мишель до того выставил чарочки.

— Оттого, что вы сожгли письмо, ничего не изменится.

— Оттого, что вы принесли его сюда — тоже, — заверил я.

— Вы еще пожалеете об этом! О своем преступном легкомыслии…

Нельзя сказать, чтобы он брызгал слюной от ярости, похоже, только пытался меня убедить, что все действительно так, как он говорит. Но что-то такое прорывалось… Будто в нем боролись две маски. Одна хотела, чтобы я поверил, что письмо от королевы, а вторая желала, чтобы это меня расстроило. Чтобы я не желал с этим мириться и топал ногами. И в этот момент трудно было решить — идет ли все так как надо или нет. Не верю ли я на самом деле или только на словах. Жиро разрывал тяжелый внутренний конфликт. И он никак не мог с ним справиться, как и хоть в чем-нибудь разобраться самостоятельно.

— Спасибо за попытку вбить между нами клин, Жиро, но кто же делает это так очевидно? Разве только наш наивный, идеалистичный и глупый маркиз де Клинор?

На лбу Жиро вздулись темные жилы, будто пошли трещины по обжигаемому глиняному сосуду, в следующее мгновение он кинулся на меня как развернувшаяся из тугого клубка разъяренная кошка. Я без труда перехватил его руку с кинжалом, вывернул, и бросил несчастного шпиона на землю, придавив коленом. И тут же осознал, что пока он брыкается, долго мне его так не продержать. Так что, пока левая рука не онемела, я надавил ему на пару точек на запястье, чтобы его рука отнялась первой. Из груди Жиро вырвался вопль — не от боли, которой он теперь практически не чувствовал, а просто оттого, что ему было до меня не добраться. За полотняными стенами палатки тоже кто-то крикнул, и Мишель, Фьери и еще несколько солдат ворвались внутрь так стремительно, что ткань полога затрещала и все сооружение закачалось.

— Как ты узнал, дьявол тебя побери! — яростно прохрипел Жиро, безуспешно пытаясь вырваться.

— Ты только что признался сам… — ответил я. — Фьери!

— Да, господин капитан!

— Помогите мне его связать и обыскать.

— Так он, стало быть, не от королевы? — уточнил Фьери, делая знак остальным приблизиться. Мишель кинулся искать веревку.

Солдаты схватили Жиро покрепче, и я смог отпустить его и перевести дух.

— Нет.

Фьери решительно кивнул и от души пнул Жиро под ребра.

— Поганый предатель!..

Тот даже не поморщился, продолжая с черной ненавистью прожигать меня своими глазами-буравчиками.

— Прекратить! — прикрикнул я. — Он не отвечает за свои действия. И вы бы на его месте не отвечали.

Фьери посмотрел на меня совершенно круглыми глазами.

— Так что ж ему теперь, и предавать можно?..

— Нельзя. Поэтому и придется его связать. Чтобы он не натворил дел.

— Этот дьявол вам всем задурил голову!.. — возвысив голос, убежденно провозгласил Жиро.

— Не правда ли, чудесен мир, сотворенный господом? — полюбопытствовал я меланхолично.

— Не тебе говорить об этом, враг человеческий!..

— Индивидуальный подход, — вздохнул я. — И все-таки, недостаточно тонко. Будь вы настоящим, Жиро, вы бы так просто и глупо не попались…

— Не вечна тьма, придет рассвет божий и разгонит ее!..

— Заткнуть ему глотку? — поинтересовался Фьери, так и лучась энтузиазмом.

Я покачал головой.

— Позже. Мне еще надо с ним поговорить.

— Я ничего тебе не скажу!.. — огрызнулся Жиро, брызжа слюной.

Мишель наконец принес хороший моток веревки и солдаты быстро упаковали Жиро будто ценную посылку. В палатку вошел Каррико, а тут же за ним и Фонтаж.

— Что деется-то, черт возьми?!.. — выпалил изумленный лейтенант.

— Становится чертовски тесно, — заметил я, как бы между прочим. Каррико взглянул на меня с хорошо разыгранной детской обидой. — Господа, не могли бы вы пока оставить нас наедине? Я позову вас после.

Но у «порога» раздались еще голоса, и в палатку решительно заглянула… моя сестрица Диана.

— Что происходит?.. — спросила она совсем по-хозяйски.

— После! — выдавил я сквозь зубы, вскакивая со стула, на который присел отдохнуть после короткой, но бурной схватки. — Господа и… дамы! Прошу вас удалиться!

Диана оскорбленно задрала нос и исчезла. Вышли за ней с необычной готовностью и Каррико с Фонтажем, не иначе как затем, чтобы теперь дружно перемыть мне косточки, из сочувствия к неправедно притесняемой тираном деве. Ох, отольются мне еще эти мышкины слезки…

Я посмотрел на Жиро. Тот хмуро сидел на полу, не пытаясь уже ни рваться, ни что-либо сотворить с веревками. Мне показалось, что он засыпает. Странная реакция.

— Так зачем вас сюда послали? — спросил я, внимательно к нему приглядываясь. — Только передать это письмо? Или, быть может, еще что-нибудь? Клинор ничего не велел вам сказать мне, на тот случай, если все обернется так, как обернулось?

— Кто? — с сомнением, будто туповато переспросил Жиро. И похоже, он меня не разыгрывал.

— Маркиз де Клинор, — повторил я, невольно ощутив неуверенность.

— Зачем ты зовешь мессию суетным человеческим именем?

— А каким же еще его нужно звать?

— Он посланец божий. Его следует называть Учителем.

— Он не мой учитель. — Хотя и был когда-то. — И мне его так звать ни к чему. Чему же он учит?

— Добру и свету, — твердо ответил Жиро. Я взял со стола лампу и поднес ее поближе к его лицу — приблизил к одному глазу, затем к другому. Реакция зрачков была совершенно нормальная, разве что чуть гипертрофированная — чуть быстрее, чем у нормального человека, а вот рефлекторное дрожание век отсутствовало, будто Жиро было абсолютно все равно, где находится лампа, и светит ли она ему прямо в глаза. Я поставил лампу на место.

— Стремление «к добру и свету» заложено в человеческой природе. Обращаясь к нему, всякий обращается к тайным желаниям каждого — к жажде безопасности и благополучия, к желанию избавиться от темных углов, в которых могут таиться чудовища, к желанию простоты и легкости, к желанию наслаждения…

— Тебе никогда этого не постигнуть, пока не снизойдет на тебя благодать.

— Если у каждого свое представление добра, то да, будет трудновато.

Говорить ему это было совершенно бессмысленно. Разумеется. Просто хотелось понаблюдать, как он станет на это реагировать, так же как я сделал это с лампой, так же, как когда-то мы с Изабеллой следили за мышью. Посмотреть, что именно в него вложили.

— Люди не должны понимать, — уверенно, но как-то медленно сказал Жиро. — Они должны чувствовать. Их должен вести чистый восторг в сердце. Тогда они будут знать, что правильно, а что нет.

— И чистый восторг в сердце ведет их убивать?

— Мы никого не хотим убивать, — еще медленней, будто засыпая. А это еще что за реакция?.. Я наклонился к нему поближе.

— А меня ты не хотел убить?

Жиро моргнул, будто у него внутри сменилась программа.

— Я хотел доставить тебе письмо. От королевы.

— Оно было не от королевы. — Хотя на самом деле, конечно, могло быть и от нее.

— Оно было от королевы.

— Лжешь, потому что так велит тебе «чистый восторг в сердце».

Глаза Жиро потускнели, затем без всякого интереса, безжизненно и вяло он ответил:

— Да.

— Моревель был тебе другом?

— Нет, — ровно ответил Жиро.

— Испытал ли ты чистый восторг, когда он умер?

— Нет. Тогда нет…

Я пристально присматривался к нему и раздумывал. Глаза у него теперь были будто стеклянные. Казалось, после провала, он все больше впадает в транс. И впрямь, как сломанная игрушка. Я нагнулся и резко щелкнул пальцами у него перед носом. Его глаза быстро отреагировали на движение, но тут же взгляд снова стал отрешенным. Он не пошевельнулся.

— Тебе было велено убить меня, если я пойму, что письмо не от королевы?

Жиро промолчал, глядя в никуда.

— Представь себе, что тебе бы это удалось.

Жиро моргнул. И снова окаменел.

— Я верю тебе, — сказал я, решив вернуться еще больше назад. Будто еще больше назад во времени — для Жиро, похоже, так оно и было. — Письмо было от королевы. И она хочет, чтобы «лампадное масло» досталось ей.

Жиро тихо вздохнул, повернул голову, посмотрев на меня искоса, и задышал как-то живее… Не то, чтобы мне был как-то близок Жиро. Но ведь были и будут другие. Много других. И некоторые из них могут быть нам очень близки и дороги.

— Значит, вы верите мне. — Его голос, движения, он сам — все преобразилось и будто задышало.

— Конечно, верю, Жиро. Я знаю, кто вы, и что вам можно доверять. Вы ведь превосходный шпион, умнейший человек, проницательный, неуловимый, и вдруг бы такая глупость. Нет, вы бы никогда ее не сделали. Все правда. Но вы ведь сами понимаете, что я никак не могу сказать этого остальным.

— Так значит, вы исполните ее просьбу? — его голос был полон появившейся неведомо откуда будто бы искренней настороженности.

— Нет. Не могу.

Он чуть-чуть прищурился и улыбнулся. Полная иллюзия сохранившегося интеллекта, но после того, как он выглядел и говорил всего несколько минут назад, это вызывало лишь меланхолию.

— Так что же мне ей ответить? — спросил Жиро.

— Вы ничего ей не ответите, это не в моих интересах.

— Вы не можете так просто от нее отмахнуться.

— Конечно, не могу. И это очень жаль. Это действительно очень жаль… Скажите-ка, Жиро, когда вы в последний раз виделись с д’Эмико-Левером? — спросил я, будто бы невзначай переменив тему, пока он был «в сознании», или в его подобии.

— Недавно… — Жиро задумчиво поджал губы.

— До того, как на него снизошла благодать, или после?..

Глаза Жиро ярко сверкнули. Будто в них перелилось все пламя стоящей неподалеку лампы.

— Уже?..

— Ну конечно… — проговорил я мягко и вкрадчиво. Если «уже», то видимо, все-таки «до». И это обнадеживало.

— Значит, и ты тоже?!..

— Разумеется. Ты должен это знать. Не правда ли, чудесен мир, сотворенный Господом?

— И сохранится в мире, — ответил он на этот раз, как завороженный. — Да. Вы должны быть вместе! Учитель сказал, что этот час настанет!

— Но об этом здесь никто не должен знать.

— О да, ангел господень!..

— Ангел?..

— Посланник Учителя, Господа нашего!..

Я выдавил из себя улыбку и кивнул, но повторить эти слова в ответ язык так и не повернулся.

— Да. Но никто не должен знать об этом. Ты мне поможешь. Все это касается только тебя, меня, Учителя и — будущего человечества. Грандиозного, великого и светлого будущего, без войн и потрясений, без преступлений и несчастий, в мире, где все будут добры и исполнены чистой радости.

— Да! Да!.. — тихо, восторженно, захлебываясь, проговорил Жиро.

Грубая работа. Проклятое «светлое будущее»… Хотя, как же без него?

Поднявшись, я выволок из угла палатки, из-под других вещей небольшой квадратный ларец из сандалового дерева, с потайным замком. Сладковатый запах самого ларца разлился раньше, чем я его открыл. Это был не запах его содержимого, просто предупреждение. Тревожный сигнал.

«Главное — не перепутать как-нибудь невзначай флаконы…» — рассеянно подумал я, извлекая один, который мне самому никогда бы не пригодился.

Я выглянул из палатки. Перед глазами, напоминанием о свете лампы, заплясали в темноте огненные змейки. Я моргнул несколько раз и различил неподалеку отчетливые силуэты. Ближе всех сидел на каком-то чурбачке, в ожидании, Фьери с остекленевшим взором, в котором отражались блики от света из-под приподнятого мной полога.

— Фьери, — позвал я вполголоса.

Солдат встрепенулся, бодро завертел головой, будто филин — только не на все сто восемьдесят градусов, разве что на девяносто, и вскочил:

— Господин капитан…

— Где лейтенант и де Фонтаж?

— Должно быть, спят, господин капитан.

— Спят? — изумился я, и невольно посмотрел на небо — не начало ли уже светать, но никаких признаков этого пока не было. В небе дрожали крупные звезды. В лагере, правда, и впрямь стало значительно тише, чем было, но чтобы они и впрямь заснули, после того, что тут происходило, даже не верилось. — Как это — спят?

— Одну минуту, господин капитан… — Судя по всему, именно спросонья Фьери превратился в этакого заводного болванчика. Но он и впрямь изготовился рвануть куда-то в темноту — всегда был таким бодрячком, чем и гордился, подавая пример молодым.

— Стой. «Господин капитан» передумал.

Я вдохнул поглубже свежий ночной воздух и подумал было — да к черту все, забыть и отправиться бы тоже спать…

— Заберите этого человека. Не обижайте, но и ни в коем случае не развязывайте. И не заговаривайте с ним. Если будет много говорить сам, заткните ему рот, только аккуратно. Помните — собой он не владеет. И отправляйтесь уже спать сами.

— Будет исполнено! — с искренним энтузиазмом пообещал Фьери.

Подбежал и Мишель. Я пропустил его внутрь, а сам вышел и пригляделся издали к палаткам, которые сейчас интересовали меня больше всего. Обе испускали сквозь стенки слабое свечение. Это необязательно значило, что там никто не спал, но свет там горел, и в любом случае заглянуть туда стоило.

Я заколебался над трудным выбором — куда отправиться в первую очередь. Совесть требовала заглянуть сперва к девушкам, они более всех имели право быть в курсе всего, что и как происходит. Но откуда у меня совесть?.. И я отправился к палатке Ранталя и его друзей.

По сторонам горели костры, под ногами шмыгала какая-то живая мелочь. Уже подходя к палатке, я окончательно убедился, что там не спят — изнутри доносились голоса, и довольно отчетливые. Слуг поблизости и снаружи не было — кто-то устроился позади в своем маленьком шатерке, кто-то, возможно, был внутри.

— Ты настоящий нечестивец, Бертран… — раздраженно говорил Лигоньяж.

— Да сами-то вы кто!.. — неожиданно многословно возражал д’Авер, но на него явно обращали мало внимания.

— Как вы можете во все это верить? Это же чудовищный папистский заговор! Чтобы не отвечать за свои преступления, за покушение на адмирала, раз дело не выгорело, они придумали каких-то хранителей! Нашли козлов отпущения — какую-то несчастную общину, да еще ту, что хочет только мира, и свалили на нее все грехи, будто все подлости, что они творят, творят вовсе не они, а все это одно подстрекательство тех бедолаг, чтобы посеять меж нами смуту. Да меж нами смута была от века! И навеки! Ибо все в них — одна неправда! И как только тебя угораздило влезть в самое змеиное гнездо?!

Послышался вздох.

— Может, ты и прав, Шарль…

— Да как он может быть прав? — горячился д’Авер.

— Гиасинт, ты у нас душа невинная и незамутненная, это нам хорошо известно…

— Но твои единоверцы, знаешь ли… — пробормотал Бертран.

— Вот!.. — со зловещим торжеством воскликнул, будто припечатал, Лигоньяж.

— Что «вот», что «вот»?!.. — кипятился д’Авер.

— А не была бы она католичкой, — приглушенно и искренне печально проговорил Лигоньяж, — нечистый бы к ней не подступился, чтобы смущать какими-то видениями. — Вот увидишь, Бертран, едва примет она нашу благую веру, все эти ее страхи как рукой снимет.

— Не могу, — после паузы, вызванной каким-то замешательством, сказал Бертран. — По завещанию родителей я не могу ее к этому принуждать.

— Тебе нужно разрешение родителей, чтобы спасти невинную душу? — довольно ядовито поразился Лигоньяж.

— Все это неправильно, — снова распетушился в мрачной тишине д’Авер. — Мы веруем в одного Бога, в одного Иисуса Христа…

— Церковь никогда не была ему близка, — уверенно возразил Лигоньяж. — Верьте в кого хотите, а церковь ваша дьявольская, настоящий князь мира сего.

«И опиум для народа», — машинально прибавил я мысленно и даже не без одобрения. — И не она одна. Если не правит одна сволочь, то ее место занимает другая, остается только выбрать меньшее из зол, или знакомое — и смягчать последствия.

— Знаете что, Лигоньяж… — обиженно заговорил д’Авер. — Вы… вы… заблуждаетесь! И как заблуждаетесь! Множество чудес подтверждает истинность нашей веры! Только слепец этого не увидит!

— Да ты сам как слепой кутенок, — сердясь, но и с жалостью ответил Лигоньяж. — Тычешься носом и не знаешь толком, откуда молоко берется…

— Да что там говорить! Не правы вы, вот и все!

— Да ради Бога… — проворчал Лигоньяж. — Когда оно не далеко заходит, то и Бог с вами. Но ты на бедняжечку-то посмотри, она же с ума сходит! Надо что-то делать.

И воцарилось тягостное задумчивое молчание.

Замерев в двух шагах от входа, я едва не отступил назад.

В каком-то смысле, услышанная перепалка уже сама по себе была ответом на вопрос, не могло ли и тут быть замешано что-то искусственное — поведение Лигоньяжа днем показалось мне все-таки весьма странным. Но ведь люди ведут себя неразумно и непоследовательно не по какой-то одной искусственной причине, это вполне в их природе, и не надо их для этого заставлять так поступать какими-то изощренными методами. Последние больше имеют смысл, когда нужно заставить кого-то вести себя правильно. Жиро вел себя вполне пристойно, пока все не сорвалось, а то, что было после — выходило за рамки его программы.

Неполная обработка давала Жиро некоторую свободу и достоверный внешний вид, но стоило коснуться каких-то вещей, как он стал вести себя совершенно неадекватно, а после и вовсе начал отключаться, когда что-то в его извилинах вступило в неразрешимый конфликт.

То ли дело та девушка, которую мы повстречали с Огюстом в том жутком доме… по-своему она была великолепна… и так хотелось верить, что у нее есть шанс на возвращение, а не на гибель по приказу или впадение в полную бессмысленность.

Но в любом случае, появление Жиро с этим письмом было напоминанием о себе, и о том, чем все кончится даже в том случае, если все кончится хорошо. Тук-тук. Помните, вы смертны. Хоть никто и не заблуждается на этот счет, все равно мерзко.

И эти мысли приводили к тому, что какими бы идеями ни руководствовался Лигоньяж, во многом он был искренен, это чувствовалось, и он был прав. Жанна сильно рисковала рассудком, оставаясь рядом с нами. И жизнью тоже. Почему бы ей не выбрать такого, как он, полного простых глупостей, от худших из которых ей было бы легко его удержать? И он был бы для нее лучшей защитой — непроницаемой, глухой, вязкой, беспечной и прозаической стенкой между ее необычностью и миром.

В этом было что-то похожее на темное самоубийственное искушение. Отойти в сторону. Чтобы я не пожалел об этом после, когда все кончится. Со мной она никогда не будет в безопасности, в самом лучшем случае.

— Но уж вера тут совершенно ни при чем! — сердито сказал д’Авер.

— А что же тогда «при чем»? — вопросил Лигоньяж. И добавил, зловеще понизив голос: — Или, вернее, кто?

— Да бросьте уже, Шарль… — с досадой проворчал Бертран дю Ранталь. — Все это выдумки.

— Да такие ли выдумки?.. С какой стати он здоров как бык, если только три дня назад мы чуть не собрались его хоронить?!..

— Вам так только кажется. Да, приемы он использует нечестные. Оттого что нездоров, и оттого, что не желает по-настоящему навредить. Одно то, что он бывает не в себе, говорит о том, что до здоровья далеко!

— Мне, конечно, только мерещится, как же! А откуда берутся все эти разговоры?..

Отчетливый вздох Ранталя перебил возмущенный театральный шепот Лигоньяжа:

— Да оттуда, Шарль, что не только вам нужен козел отпущения!

Воцарилась тишина. Но пожалуй, это все равно разговор был бесконечный и зацикленный, как движение планеты по орбите. Я громко кашлянул. Внутри раздался всполошенный шорох.

— Ранталь! — позвал я. — Не разрешите ли войти?

— Ну разумеется, входите, — ответил Ранталь в явном замешательстве. Кто-то придушенно возбужденно пискнул. Должно быть, д’Авер — трудно представить, чтобы такой звук издал великан Лигоньяж, разве что если изо всех сил пытался подавить рвущиеся из души и легких невыразимые чувства.

В палатке напряженно затаились, я отодвинул полог и заглянул внутрь. По выпученным глазам Лигоньяжа и надутым щекам, я решил, что писк, все-таки, издал именно он. Хотя, может, все же и д’Авер, сидевший с открытым ртом и глядевший на меня совершенно зачарованно.

— Еще не почиваете, господа? — осведомился я.

— Вот помянешь черта… — сдавленно проворчал Лигоньяж. Глаза его в полумраке загадочно и нехорошо сверкали, прямо таки бликами адского пламени.

— Да полно, — возразил я негромко. — По имени вы меня не поминали, причем довольно долго, не знаю, как раньше.

Лигоньяж, подскочив, так и взвился с воздух. Раздался знакомый скрежет скользящего из ножен клинка. Ранталь и д’Авер инстинктивно пригнулись и зажмурились, когда шпага Лигоньяжа, свистнув, рассекла воздух над ними, прежде чем застыть, с подрагивающим острием у моего горла.

— Я это предвидел, — заметил я. — Успокойтесь, Лигоньяж, я на вас не в обиде. Вы и впрямь не поняли меня превратно.

Брови Лигоньяжа, выгнувшись двумя крутыми арками, поползли вверх, изумленно, возмущенно и растерянно.

— Да как вы только можете?.. — только и выдавил он.

— А почему бы нет? — отозвался я мрачновато. — Мы же, паписты, все сволочи, нам так положено, даже если мы не деремся в кольчугах. Или вас не радует, что вы правы?

Лигоньяж проглотил упоминание о кольчуге, только рапира его чуть дрогнула. Нет, все-таки не «хранитель», тот бы не дрогнул. А этот явно даже попунцовел.

— Вы шпионили за нами, и у вас достает наглости спокойно в этом признаваться?!.. — просипел гасконец.

— Совершенно верно, — я двумя пальцами отвел зависшее рядом острие в строну и прошел вглубь палатки.

— О Боже… — бесконечно устало пробормотал Ранталь. — Обязательно вам обоим надо?!..

— Нет, нет, не надо, — успокаивающе отмахнулся я, и без приглашения уселся на чью-то походную кровать. — Знаете, Лигоньяж, услышав кое-что, я подумал, что в своих намерениях вы искренни.

— Что? — все то же возмущение и изумление.

— Вы любите мадемуазель Жанну и искренне желаете ей добра, вы хотите ее защитить.

Гасконец сдвинул брови и приоткрыл рот — его челюсть отвисла.

— И что же?

— А то, что во многом вы правы. Я представляю для нее опасность.

Д’Авер принялся безмолвно подпрыгивать и взмахивать руками.

— Шарди, да вы что, белены объелись?!.. — не сдержавшись, вымолвил Ранталь. — Теперь вы оба несете черт знает что!..

— Нет, нет, сперва выслушайте. Нас действительно угораздило вмешаться в не самое лучшее дело на земле. Не то, чтобы мы считали его неправильным, нет. Но это очень опасно для всех, кто может оказаться рядом.

— И именно поэтому вы столько дней не выпускали нас из собственного дома? — язвительно вставил Лигоньяж.

— Нет, тогда просто приходилось выбирать из двух зол меньшее.

— А откуда вы знаете, что оно было меньшим? Только не говорите про Жанну! Я знаю, что вы вовсе не следовали всем ее советам. — В голосе Лигоньяжа прозвучала неожиданно какая-то почти детская обида.

— Знаю, — сказал я, — вы тоже не всем ее советам верите. Не хотите им верить и думаете, что ей опасно в них верить самой. И только поэтому хотели столкнуть меня с Дизаком, разумеется, чтобы избавиться от него, а не от меня. Сперва, по крайней мере.

Лигоньяж судорожно сглотнул и отвел взгляд.

— Вы всерьез верили, что я справлюсь, и досадовали на женские капризы и на то, что из-за них мы без толку топчемся и тянем время. А потом все может кончиться гораздо хуже, окончательно запутаться, или даже он что-нибудь предпримет…

— Да… э… — невольно подхватил Лигоньяж и снова насупился. Правда, невольно подхватывал и «проговаривался» он уже по разным поводам, и с разными значениями. Возможно, его просто каждый раз увлекало развитие мысли.

— Но к тому времени все уже запуталось, причем так, что Дизак уже не казался мне такой уж серьезной опасностью.

— Как это?..

— Так, что какое-то время я понятия не имел, что он связан с заговором.

— Каким заговором? — Опять двадцать пять…

— Сидя у нас дома, вы лично никогда не сталкивались с живыми хранителями и не разговаривали с ними. Вот и не верите в них всерьез. А хотите посмотреть на одного?

— На кого?

— На то, во что превращается человек, если попадет в руки к их предводителю.

Все трое начали нервно переглядываться.

— Честно говоря… — начал Ранталь, Лигоньяж шумно выдохнул, д’Авер помотал головой. — Мы же их все-таки видели, — продолжил Ранталь. — И не только в окно. Вы же помните, когда завязался бой, все мы к нему присоединились. Только это было так странно…

Он помолчал.

— Как страшный сон? — переспросил я. — Да еще ночью?

Все кивнули.

— И с тех пор вы пытаетесь отделаться от этого ощущения, говоря себе, что такого просто не могло быть?

Еще одна согласная молчаливая пауза.

— А теперь, снова ночью — это уже не кажется вам таким уж маловероятным?

Лигоньяж медленно кивнул.

— Не кажется. — И закашлялся, чтобы прочистить горло. — Не кажется…

— Ну что ж, тогда если надумаете, сможете посмотреть на него завтра, при свете дня. Он не совсем таков как те, кого вы видели, увидеть, что они бывают другими, вам тоже не помешает.

Все трое смущенно переглянулись и поежились.

— Ну а теперь к делу… — сказал я. Мы, кажется, немного отвлеклись.

— К какому? — с взволнованным придыханием тихо и опасливо спросил д’Авер.

— Если вы, все трое, стремитесь оберегать Жанну, оберегайте ее. Если понадобится, защищайте ее даже от меня. — Они невольно побледнели и вытаращили глаза. — Да что с вами? Я ведь сказал, что мы для нее опасны, просто потому, что рядом с нами — опасно. Не с нами — опасно тоже. Но вскоре нам в любом случае надо будет столкнуться с источником опасности лицом к лицу, чтобы разобраться с ним раз и навсегда. А вот вам — совсем необязательно это делать. Тем более что при столкновении может произойти все, что угодно. Где-то в стороне у вас может быть больше шансов, если вы будете достаточно осторожны.

— А что за источник опасности? — снова подал голос д’Авер.

— Есть один человек, с которого все и началось. Человек очень странный и обладающий… хотя лучше уж сказать — обремененный многими знаниями…

— «Кто умножает знание, тот умножает скорбь…» — машинально пробормотал Лигоньяж.

— В данном случае — так и есть, — кивнул я. — А живет он там, куда мы, собственно, и едем.

— Кто же это? — испугался д’Авер.

— Вы с ним даже знакомы. И вряд ли когда-нибудь подумали бы о нем плохо.

— Маркиз де Клинор? — без всяких эмоций осведомился Ранталь.

Этого я не ожидал. Я удивленно приподнял брови.

— А вы откуда знаете?..

Бертран озадаченно пожал плечами. В конце концов, с чего я решил, что Жанна скрывала от брата все подряд?

— Он же католик, — также пожав плечами, без особенных эмоций обронил Лигоньяж. Похоже, в подобном предположении он не находил никакой дикости.

— Быть не может! — воскликнул д’Авер.

— Он всегда был странноват, — заметил Ранталь. — Кроме того, вы сами сказали, что о нем трудно подумать плохо. А не слишком ли он молод для того, чтобы быть таким уж опасным?

— Я и не ждал, что вы мне поверите. Поверить в это вообще трудно. Но вы должны знать, чего опасаться — кого опасаться, даже если и не поверите. Опасность эта почти метафизическая. Но если ему легко подбирать для своих врагов яркие эпитеты и распространять их через тех, кто задумываться уже ни о чем не станет, то нам труднее даже намекнуть, кто он такой, потому что в это все равно никто не поверит.

— Отчего же, — задумчиво проговорил Ранталь. — Я, пожалуй, поверю…

Лигоньяж тоже преспокойно кивнул.

— Странно, — заметил я. — Тем более что вы верите мне.

— Гм, знаете ли… — проворчал Лигоньяж. — Не так трудно вам верить, как трудно выбить из вас хоть какое-то признание, кого же именно нам остерегаться. Хоть с одной стороны заходи, хоть с другой, ни гу-гу ничего путного и вразумительного! Ну уж коли разродились, то слава-те господи… Давно пора.

— Не понимаю, — теперь уже я упрямо покачал головой. — То вы меня смертельно ненавидите, то ухом не ведете, когда я плету странности.

— А я вас не ненавижу, — заявил Лигоньяж. — Вы меня просто раздражаете. Особенно, когда темните. Вот тогда уже точно черт знает о чем подумаешь! — Лигоньяж вдруг обнаружил, что все еще стоит и опирается на свою обнаженную шпагу. Тихонько досадливо плюнув себе под нос, он поднял клинок, заботливо осмотрел его, вытер запачканный землей кончик и аккуратно вложил в ножны, подобранные с неразобранной постели, на которую наконец уселся сам.

— А как же он может быть опасен? — удивленно проговорил д’Авер. — Бес в него, что ли, вселился?

— Примерно, — сдержанно сказал я, тем более что о нас всех можно было сказать то же самое. — Как бы то ни было, видите ли, зачем я пришел… что я хотел сказать…

Они выжидающе уставились на меня во все глаза.

— Видите ли, я вовсе не уверен, что Жанне следует связывать со мной свою жизнь.

Молчание стало почти зловещим.

— Что вы хотите этим сказать? — осведомился Ранталь.

— То, что опасность не исчезнет вместе с Клинором. Рядом со мной, с нами, со всеми, кто замешан в это дело, она всегда будет в гораздо большей опасности, чем…

Я замолчал и посмотрел на Лигоньяжа. Через несколько секунд тот окончательно залился пурпурной краской, а потом опустил голову и уставился в пол. Я понимал, что, в сущности, делаю нечто довольно страшное. Я давал ему надежду, которую вряд ли поддержит Жанна, и в то же время, всерьез, зримо, обрезал нити, которые нас с ней связывали. И более того — я испытывал от этого облегчение. В этом было что-то более правильное, чем казалось на первый взгляд. Нельзя войти дважды в одну и ту же реку. Не склеить разбитое. А мы давно были разбиты, и все что нас связывало, как бы мы ни пытались уверять себя в обратном.

— Пообещайте, что будете защищать ее, что бы ни случилось.

— Обещаю, — тихо сказал Лигоньяж.

Я кивнул, поднялся и будто во сне снова поднял полог в звездную ночь.

— Доброй ночи, господа.

Отойдя подальше, чтобы больше ничего случайно не услышать, я остановился и постоял немного. Вдохнул холодный влажный воздух. Выдохнул. Снова вдохнул. Ничего не изменилось. Итак, я это сделал. Отказался от нее на словах. Потому что давно следовало поступить именно так. Отпустить ее. Это было разумно. Разумнее, чем все прежние сумасшедшие доводы. Разумнее чем позволять девушкам подвергать опасности и ее и себя самих, ведь когда-нибудь все равно придет время, когда она станет для них обузой, какими бы благими намерениями они ни руководствовались. Они навлекут опасность на нее, а она — на них.

После высказанного я уже мог посмотреть на все отстраненно, оценить заново. В том числе и страх потерять все, что когда-то имело здесь для меня значение, и страх этот был не только моим. Был он и у Жанны. Невозможно было преодолеть его за одну минуту, слишком все случившееся странно и фантастично, чтобы его осознать, но понемногу… не прощаясь сразу, мы дали себе отсрочку, на то, чтобы привыкнуть к этой мысли. А до тех пор мы себя обманывали. Или только я. Я же знал про обет Жанны. Она что-то предвидела, знала заранее, что может что-то произойти за это время и изменить все. Неважно, что она говорила. Важно, что она делала. Меня прежнего больше нет.

А что же есть? Есть Линн, намекающий на то, что наибольшая опасность исходит для нас не из полустертого туманного грядущего, а из настоящего. И постоянное допущение того, что мы можем воссоединиться, не обязательно является угрозой. Не исключено, что следующим шагом он попробует с нами договориться. Не без надежды, конечно, завладеть в итоге полным контролем, но и это может стать не обязательным, если он будет уверен, что ему удалось увлечь нас своей идеей.

Будет ли это следующим шагом, или через один, или через два? Пока он только пробует нашу силу, да и свою тоже, пытается исподволь отрезать нас от действительности, выжидает, пока пройдет наша первая злость, ну а там… Не проще ли пытаться заманивать светлыми идеями, когда дело уже наполовину сделано? Когда его возможность видна наглядно. И когда разница между нами и «двуногими тварями», называющимися здесь людьми, подверженными множеству заблуждений и темных инстинктов будет становиться все более и более отчетливой. Отчего бы не составить здесь из нас новый пантеон, отчего не положить начало новой истории? Для этого даже необязательно травить ядом все человечество целиком, только достаточную его часть, для того, чтобы придать движению в новом направлении нужную инерцию, проложить новое русло, сделать невозможными войны и перевороты на первых порах, чтобы были невозможны ни сомнения, ни интриги. Даже эта шутка насчет Люцифера — что как не намек на предложение нести свет вместе? только настоящий «светоносный ангел» тут сам Клинор. Ах да, забыл. Он метил выше.

И можно ли совершенно исключить такой исход? Гипотетически? Так ли уж это невозможно? Или даже недопустимо? Ежащиеся звезды в небе, как будто, бил озноб. Было и правда холодно? Или это была какая-то другая дрожь? Притаившегося рядом сумасшествия?

Ощущение тающего, текущего под рукой мира, в котором ничто нельзя нарушить всерьез, к которому не стоит относиться серьезно, ведь все, что происходит — не настоящее, все это можно отменить, стереть, исправить с самого начала, по-новому смешать краски, написать новую картину, а затем стереть ее тоже и вновь изобразить нечто новое.

Раз это возможно, — подумал я, — значит, все это уже «было», «не раз». А мир все еще не так хорош, как хотелось бы. Подумаешь, «броуновское движение».

И что касается сказок о богах — кто смел, тот и съел? Это отчего-то сильно и жутковато веселило. То, что в этом времени нам действительно никто не мог противостоять. В таком случае, опасность для тех, кто был нам здесь близок, мы же могли и устранить. Насовсем. А что касается тех, других — из других времен, это будет значить, что с ними никогда не происходило ничего плохого, как и хорошего. Они только призраки, то, что могло бы случиться при определенном стечении обстоятельств. Может быть, им не придется родиться, но не придется и умирать. Эфемерные фантазии вселенной, которые иногда будет приятно вспомнить — а значит, неким образом и они войдут в новую вселенную. Тонкие материи — тоже материя. Что же касается тех, кто «смел и съел», или посмеет и съест, сколько бы их ни было, и когда бы то ни было — это всегда будет какой-то игрой, чем-то несерьезным, новым буйным детством истории, которому место только в сказках. И что тогда будет иметь значение? Даже для них самих всякое значение исчезнет, их жизнь будет бессмыслицей, они тоже будут призраками, сказками, чья реальность не будет иметь значения. И дорываться до такого вряд ли когда-нибудь, при любых волшебных гипотетических обстоятельствах, будет кто-то, кто будет этого заслуживать — только те, кому и хрустальный шарик доверить не захочется. И из каждого кажущегося волшебства последуют падение и дикость, потому что если и можно каким-то невероятным образом все рассчитать и все предусмотреть, тот, кто будет переворачивать мир, этого никогда не сделает, а потом будет новый, очень медленный подъем наверх, если очень повезет. Если все не станет фатальным, это будет как переворачивание шара с домиком и искусственным снегом внутри. Снег опадет вниз и все станет как было.

Но сам снегопад… Он будет чего-то стоить посреди скуки и статики?..

Звезды продолжали биться в ознобе.

«Не бойтесь, — шепнул я им. — Меня вам бояться нечего». Почему-то я все еще был в этом уверен. Но вправе ли я пребывать в такой уверенности?

Порой достаточно лишь легкой потери равновесия, чтобы потерять привычную траекторию, изначальную инерцию, и то, что кажется неприемлемым, вполне может стать приемлемым, реальным, быть может, единственно возможным и правильным. Из каких мелочей состоим мы сами и наши намерения? Целый ворох вероятностей — для каждого из нас, для каждой элементарной частицы и для частиц не столь элементарных. Для частиц стабильных и не-стабильных, между которыми если и есть разница, то весьма условная. Шаг в сторону с заветной нити, и звезды окажутся под ногами. Они все равно всегда там есть — по ту сторону Земли.

Мы вечно существуем и не существуем, мы заранее бессмертны, потому что все мы — только вероятности нас самих. Но если так рассуждать, то недолго и раствориться в пространстве. При жизни. А ведь если этот огонек зажжен, то и он для чего-нибудь нужен.

IX. Архангел

Кинжал, изъятый у Жиро, оказался серебряным, изукрашенным красивыми загадочными значками, похожими на письмена (только похожими, уж я-то знал, что это не они). Эффективней это его, конечно, ничуть не делало, но вероятно, удайся Жиро покушение, психологический эффект от подобного открытия был бы сильнее. Да и сейчас должны были пойти кое-какие слухи. Линн так шутил, в меру своего разумения и чувства юмора. Вряд ли он надеялся, что предприятие Жиро принесет хоть какой-то успех — с передачей письма или хотя бы с разведкой в нашем лагере. Он просто поддразнивал: «я слежу за тобой, а все твои помощники, все, кто тебя окружает, скоро будут служить мне верой и правдой».

Во всем прочем ночь миновала спокойно. Никто на нас, паче чаяния, не покушался напасть непредсказуемо-несметными исступленными ордами, никто не пытался больше проникнуть в лагерь. Линн пока не считал нужным растрачивать силы. Пусть их было легко восполнить, для вящего эффекта их все равно следовало еще обучить.

И зарево над Парижем тоже не разгорелось. Как молчали радиоаппараты, собранные Изабеллой и Дианой.

В умеренно ранний час мы снялись с лагеря и продолжили свой путь на восток, пока наконец не остановились в намеченной ранее лощине между холмами, на вершинах которых выставили неприметные пикеты.

— Очень может быть, что Клинор все еще находится в Труа и поджидает нас. — Судя по тому, что рассказал Жиро, он действительно был там еще день назад, все прочее он воспринимал и оценивал весьма туманно и одновременно преувеличенно. — Поступим так, как задумывали, выедем отсюда кружным путем и направимся к воротам. — Ехать мы собирались не вдвоем с Фонтажем, а вчетвером, считая Мишеля и… а вот слугу Фонтажа, довольно темпераментного полуиспанца Пачеко, мы решили с собой не брать, как наименее посвященного. Вместо него мы взяли с собой Жиро, которого я попытался привести в некое подобие нормы с помощью того, что можно было бы назвать ретроспективным гипнозом — введением в состояние его «прошлой жизни». Что-то получилось, но по большей части — нет. Придется позже как следует попрактиковаться и поотачивать этот фокус. Тем не менее, я решил, что он может быть полезен и так будет лучше для него самого. Хоть какая-то жизнь и действие. Надежда на «не окончательность».

За главного в войске номинально был оставлен Каррико, которому предстояло вести отряд дальше, и которому под страхом смерти (и в шутку и буквально) было велено прислушиваться ко всем советам Дианы. Фактически командование переходило к ней и Изабелле. Понимать что-либо Каррико тут был не обязан. Впрочем, отданные ему приказы его ничуть не огорчали. Он обладал слишком легким характером и был слишком галантен, чтобы не получить даже веселого удовольствия от перспективы во всем слушаться дам. В случае же каких-либо осложнений и Диана и Изабелла сами прекрасно знали, что им делать.

Отправляясь на разведку, мы предусмотрительно применили небольшой маскарад: мои спутники взяли других лошадей, благо, выбор был обширный. Не желая расставаться со своим Танкредом, я еще накануне отдал приказ закрасить ему хной звездочку на лбу и белые бабки. Мы немного переменили привычный стиль одежды и отчасти оружие, а в прочем не стали делать ничего особенного, что могло бы нам помешать или как-то излишне обременить. И вскоре после полудня, добросовестно попетляв в холмах, чтобы казалось, будто мы прибыли совсем не с той стороны, с какой прибыли, мы приближались к городу.

Дорога на Труа оказалась безмятежной. И та, по которой двигался отряд до нашего расставания, и та, по которой мы теперь подъезжали к воротам. Более спокойной, безлюдной и мирной, чем это считалось бы нормальным. В отдалении это казалось еще не совсем явным и лишь смутно приятным, затем понемногу все более разжигало тревожный азарт, все еще не теряя своей специфической приятности.

То и дело по пути встречались очень вежливые патрули в блестящих кирасах и касках, столь одинаковых, что это наводило на мысли о заводском производстве. Мишель, из всех нас, при их приближении чувствовал себя наиболее тревожно и не в своей тарелке, но героически молчал. Когда-то я рассказал ему больше, чем следовало. Посмотрим, выдержит ли он это. Фонтаж, как обычно, хранил свойственную ему невозмутимость, из-за которой на него всегда можно было положиться, вне зависимости от того, сколько он знал. А Жиро было почти безразлично, на каком он свете. Но он полагал, что все идет хорошо.

Мы были предельно вежливы с невообразимо вежливыми патрульными и неизменно соглашались, что созданный Господом мир прекрасен. В ответ нам едва не рукоплескали и всюду пропускали как родных. Мы просто взяли верный тон. И нас было только четверо. Вернее, даже двое, со слугами (куда пришлось отнести Жиро, по причине состояния здоровья) — последних никто не воспринимал всерьез как дополнительную опасность, их наличие было само собой разумеющимся и не подозрительным. Вовсе не потому, разумеется, что они не считались за людей, тем более среди хранителей, для которых все люди — братья в автоматическом порядке, пока не дана команда: «фас».

И так, подтверждая верность поговорки «наглость — второе счастье» и «прямое действие — тоже непрямое, если его не ожидают», мы беспрепятственно проникли в славный город Труа, куда вряд ли сумели бы проникнуть так же просто, будь нас хоть на пару человек больше. Или меньше — одинокие путники всегда подозрительны.

В самом городе царил глухой страх, плотный, липкий, будто пропитанный черной въедливой копотью как легендарный лондонский туман. Повсюду на улицах физически ощущалось присутствие хранителей, повсюду сверкали зловеще-угрожающая сталь и солнечные миролюбивые улыбки. Хоть город был оккупирован, жертв видно не было. Должно быть, их всего лишь ждало недобровольное присоединение к вечному братству. Террор пах ладаном, пока еще не кровью и не костровым дымом. Город затаился. Но продолжал жить и даже притворяться, что все идет своим чередом. Насколько это еще было возможно и насколько долго он сумеет протянуть в сознании.

Методично, дом за домом, все его жители, хотят того или нет, будут обращены. Пока еще процесс не зашел так далеко, но вырваться самостоятельно из сжимающихся братских объятий горожанам уже не удастся. Все были мирны или смирены, и разве что по глазам можно было угадать, что кто-то не рад тому, что происходит. Даже карманники бродили потерянно, будто тени, на цыпочках, с мистическим ужасом на перекошенных лицах. Реакция у хранителей выше, чем у обычных людей, сила тоже, а последствия — непонятны и оттого страшнее обычных законов.

Фонтаж поднял голову, пристально поглядел на небо, чуть щурясь, и с живым интересом огляделся по сторонам.

— И солнце светит, и птички поют… — пробормотал он с неопределенным выражением.

Мы выбрались из опасливо кружащего уличного потока, свернули парой обычных, мирных, затхлых двориков, полюбовались на горящие на солнце витражи на кафедральном соборе святого Петра и, проехав еще пару кварталов, остановились неподалеку от удобного богатого дома, к владельцу которого, возможно, у нас было дело. По закрытым наглухо ставням напрашивалось навскидку два вывода — либо дом покинут, либо хозяева спрятались в нем как улитка в раковине. Покинуть дом обстоятельно, приведя все в порядок, в последнее время им было бы затруднительно. Пришлось бы бросать все в спешке. Значит, скорее всего, они дома и пока еще не присоединились к царству всеобщего счастья.

«Если хочешь быть счастливым — будь им». Как цинично это иногда звучит… Ничего не нужно делать, ничего не нужно изменять в этом мире или в частных обстоятельствах. Просто быть. И отчего самому Линну этого совершенно недостаточно? Ведь не потому же, что он собственная генетическая копия. Ради такого дела можно было рискнуть и найти себе двойника. Хотя, Рауль говорил, что этого тоже может оказаться мало? И все же, при желании способ бы нашелся. Только желания отчего-то не было. Отчего же нужно приносить другому как священный дар то, чего не желаешь себе?

Что ж, раз дом так выглядел, это хорошо — по дороге мы миновали уже один из намеченных — точно уж ни на что не годящийся: окна и двери нараспашку, и повсюду снуют доброжелательные и счастливые люди в кирасах.

— Мишель, как ты думаешь, — проговорил я, скорее спрашивая себя самого, — где тут задняя дверь?

— Где-то сбоку? — ответил тот с сомнением.

— Сзади есть калитка, — ровно сообщил Жиро. — Нужно пройти через двор, затем постучать четырежды, дважды, и еще раз четырежды.

— Ты уже бывал здесь? — уточнил я.

— Не раз, господин мой. — А вот называть меня так он, пожалуй, уже никогда не перестанет — это как-то закрепляло его новое мировоззрение, и снять эту зацепку я пока не решался, она придавала ему устойчивость. Но Фонтаж чуть-чуть вздрогнул, невольно, хотя положение дел уже было ему известно. Я бы и сам вздрогнул, но сколько же можно?

— Потихоньку, подвое. Жиро, ты со мной, — эта ритуальная фамильярность тоже теперь была нашим самим собой сложившимся новым стилем. — Этьен, вы с Мишелем подъезжайте к нам за угол через пару минут.

Мы безмятежно пересекли дорогу и углубились в проулок. С этой стороны, немного выше роста всадника на коне, поднималась глухая, увитая виноградом стена с небольшой калиткой.

— Она, конечно, обычно заперта?

— Обычно отперта, — возразил Жиро.

Обычно. Но не сейчас. Я соскочил с седла и толкнул створку, содрогнувшуюся, но не шелохнувшуюся с места. Жестом я поманил Жиро, который присоединился ко мне на земле и с умеренным интересом уставился на калитку.

— А что надо делать в таких случаях?

Жиро моргнул. Похоже, мой вопрос поставил его в тупик.

— Постучать?

Я неожиданно для самого себя выдохнул с огромным облегчением. Жиро что-то предполагал. Какая-то способность к этому у него сохранилась, что меня и радовало.

— Я тоже так думаю. — И как он и говорил, постучал четырежды, дважды и еще раз четырежды. Стук был не очень громкий, но я слышал, как он гулко разнесся по маленькому внутреннему дворику. И снова ничто кроме ветра и шелеста дикого винограда не нарушало гробовой тишины.

Мы подождали немного, пока не раздался стук копыт и из-за угла не показались Фонтаж и Мишель.

— Ну что же, теперь, раз все в сборе… Жиро, — я кивнул на дверь, и мы вместе резко в нее ударили всем весом. Возможно, это была не самая разумная тактика, но в случае неудачи она могла подвигнуть кого-то приблизиться к калитке с тем, чтобы вопросить, что происходит. Этого, впрочем, не случилось. Калитка распахнулась и мы дружно вкатились во дворик.

Кто-то тихо ахнул и это был не Жиро. Вокруг стояли люди. Очень бледные, с расширившимися потрясенными глазами и с пистолетами и аркебузами в дрожащих руках.

— Не рекомендую, господа! — сказал я ободряюще, едва переведя дух. Я был уверен, что сразу же палить нам навстречу они не станут. На это было по меньшей мере две причины — они слышали обычный пароль, пусть и боялись на него откликнуться. И они боялись привлечь внимание выстрелами. Страх смешивался с надеждой. — Зато рекомендую пропустить двоих наших друзей, а потом тихо закрыть дверь снова и заложить засов покрепче. Хотя вы правы, защитой вам не засов, а только тишина. Могу я увидеть вашего хозяина? Мы лишь сегодня прибыли из Парижа.

Моргнула одна пара вытаращенных глаз, потом другая, затем все наконец зашевелились и задышали.

— Кто вы такие?.. — вопросил седоусый человек в ливрее, лицо которого было покрыто то ли морщинами, то ли шрамами — а скорее, тем и другим вперемежку.

— Воинство божие!.. — гордо ответствовал Жиро и откуда-то послышался сдавленный писк, растворившийся во взвизге взводимого курка.

— Не стоит нас бояться, — я мягко опустил, прижав ладонью, ствол ближайшей аркебузы. — Мы пришли не «с миром». Отдайте вашему хозяину это письмо и это кольцо.

— Письмо… — очень подозрительно и неуверенно протянул седоусый. — Мы можем его открыть?

— Не стоит, — вздохнул я, — это лучше сделать вашему хозяину. — Когда я потянулся к своему левому рукаву, они снова панически зашевелились. — Хорошо, не бойтесь, пусть кто-нибудь вытащит из моего рукава стилет. Осторожно, не порежьтесь… и меня тоже не заденьте. А теперь посмотрите на щиток под рукоятью. Это вам что-нибудь говорит?

Один из лакеев передал стилет Лоренцо Медичи седоусому, который, едва взглянув на знакомый герб, просветлел лицом. Вот так-то, случайно подвернувшиеся кинжалы бывают полезнее перстней!

— Мы немедленно проведем вас к хозяину и передадим ему ваше письмо, ваша светлость!..

Хозяин дома кутался в плащ с меховой опушкой и дрожал. В комнате было темно из-за закрытых наглухо ставней, свет проникал только в крохотные щели, а от зажженного камина распространялись кровавые отсветы и чад. Было душно.

В дрожащих пальцах так же отливал огненной кровью мой перстень с рубином. Хозяин бесконечно посматривал то на него, то на письмо, где, я знал, был оттиск бокового узора перстня с рельефной лилией, покрытой алой кровавой эмалью, будто пущенный в ход наконечник копья. Хозяина дома это немного успокаивало.

— Что вы хотите знать? — пролепетал он. — Простите меня… — и приложился губами к какому-то горячему травяному отвару в глиняной пиале с глазурью, изукрашенной «павлиньими глазами».

— Вы больны? — поинтересовался я.

Он вымученно шевельнул скривившимися губами.

— Нет. Не думаю… — и бросил на меня тоскливый взгляд. Его лицо, бледное и одновременно красноватое в живой от сполохов тьме, лоснилось потом. Меховая опушка то нервно опадала от дыхания, то тут же встопорщивалась дыбом.

Что-то зашевелилось, поскуливая — маленькая лохматая собачка, пробравшаяся ему на колени из глубин кресла, укрытых складками плаща. Заблестели три черных пуговки — нос и глаза.

— Я хочу знать все. Что здесь случилось. Когда все началось. Что вы обо всем этом думаете. Где, по-вашему, тот, кто всем этим заправляет.

Он обрушил на меня горы сбивчивой и ненужной информации. Что ж, так и должно было быть… Но для полноты картины следовало выслушать все это, вкупе с догадками о делах соседей, грядущем апокалипсисе и подорожании пшеницы. Иначе как узнать, как все это выглядело со стороны. Главное, я узнал, когда все это началось. Два дня назад. То есть, только в тот день, когда в Париж уже пришло донесение о произошедшем. Значит, известие или, может быть, было лучше назвать его приглашением, послал сам Линн. Опять же, как мы и думали. Но даже если это приманка, он не мог позволить себе подготовить ее только наполовину, даже для него это было бы слишком большим распылением энергии. Труа был захвачен по-настоящему, и то же постепенно будет происходить со всеми городами, одним за другим. О Париже, впрочем, пока беспокоиться всерьез не стоило. Это слишком явная цель. Раз не удалось взять ее с первого же раза, теперь до нее дойдет нескоро. А вот перемещаться неуловимо и дразняще то в один город, то в другой, быть повсюду и нигде — это хорошая игра. Что ж, всерьез гоняться мы за ним не будем. Если повезет — увидимся в Труа. Если не повезет — он все равно не удержится от соблазна подойти ближе.

— Что же нам теперь делать? — Меховая опушка дрожала, вместе с украшенной пуговками мордочкой. — Почему вас так мало? Войска подойдут, чтобы защитить нас? Они уже близко?..

— Близко. Но если они подойдут вплотную, мало у кого в городе останется шанс уцелеть если не телом, то разумом. Нужно найти другой выход.

— Другой выход?!.. Какой же другой выход?.. И скажите!.. Скажите!.. — он словно бы споткнулся рукавами за собственную собачку, не то вцепился бы в возбуждении в меня обеими руками. — Это все правда? Они забирают души? И ад существует?!..

Я невольно рассмеялся. Надеюсь, это прозвучало успокаивающе в этом пропитанном ужасом доме.

— В одном вы можете быть спокойны. На самом деле они забирают не души, а только разум.

— Боже мой… — простонал человечек в плаще с теплой меховой опушкой. И я вдруг спохватился, что мысленно стал считать и его глаза просто блестящими пуговками. — О господи!.. — он всплеснул руками, утер рукавом пот с лица и, порозовев уже не только от огненных бликов, воспрянув, вцепился в стоящий на столе графин с вином. — Хорошо-то как! Хоть так, хоть так!..

В городе не наблюдалось никакого оживления. Хотя мой отряд прошел совсем близко. Хранители просто ждали. Должно быть, в случае наступления они бы все же непременно поднялись на бой, в качестве ответной реакции на раздражитель, сражались бы и отвлекали подошедшие войска до упора. Но без провокации действовать не собирались, как автомат с ненажатой кнопкой. Отсюда следовал вывод, что Линна тут и впрямь не было. Он предлагал побегать за ним, потратить живые и разумные силы, довести себя до отчаяния… Ничего. Как-нибудь обойдется.

— Иногда мне кажется, что ты очень страшный человек. — Фонтаж улыбнулся одними губами. А смотрел он немного в сторону — в своей обычной задумчивой манере. Это никогда не было признаком его несерьезности или неискренности.

— И это говорит человек, чья любимая поговорка: «Лучше сразу сжечь пару деревень, чем потом двадцать?» — усмехнулся я.

Фонтаж тихо фыркнул в ответ.

— Ты же знаешь, я не люблю людей.

— А кто их любит?

— Ты, например.

— Минутку, — я изумленно взглянул на него. — А кто это сказал тут только что про «страшного человека»?

— Может быть, ты их и не любишь, но ты их жалеешь.

— Да неужели? Но раз уж ты об этом говоришь, думаю, о тебе можно сказать то же самое.

Фонтаж забавно приподнял бесцветные брови, рука с чарочкой вина замерла в воздухе.

— Упаси Боже, надеюсь, что нет!

— Ого! — сказал я. — Почему же тогда меня Бог беречь не должен?

— Тебе это не очень-то нужно. Видишь ли, я людей не люблю в целом, а некоторых — очень даже. И мне этого достаточно. А ты их все-таки любишь, но это бывает так общо, что, в сущности, почти перестает иметь значение.

— Ты хочешь сказать, что от этого я равнодушен к людям в частности?

Фонтаж неуловимо кивнул.

— Есть такое. Даже если ты этого не замечаешь. Знаешь, тебя ведь и раньше в армии многие считали бессердечной сволочью. Нет, некоторых это даже восхищало, но так считали…

— Что ж, ладно, — я равнодушно пожал плечами.

— Вот Бюсси, к примеру…

— Согласен. Типичная бессердечная сволочь…

Фонтаж засмеялся.

— Да нет, он так думает о тебе.

— Отличная шутка, — фыркнул я. — Что ж, все относительно!

— Вот именно. Ты же не был, как будто, отъявленным мерзавцем, стало быть, тебе уже чуждо почти все человеческое. Непонятно, как с тобой иметь дело. Ты опасен. Ты можешь убить человека, не ненавидя его. Совсем. Спокойно. Не меняясь в лице. Просто потому, что так будет надо…

— Ну уж нет! — проговорил я пораженно.

— На самом деле, да. — Фонтаж нарисовал пальцем в воздухе рассеянную виньетку. — Но послушай, вот с какой точки зрения. Если он будет мешать тебе лично, он, может быть, уцелеет. Но если ты решишь, что он вредит многим, он может благополучно отправиться к праотцам, даже если тебе лично он не враг. У тебя в голове какие-то холодные счеты. Даже если вывести тебя из себя, ты срываешься не просто так, а с каким-то расчетом. Словом, ты мог бы быть страшным человеком. Но вот незадача, людей в целом ты любишь и просто так им не вредишь.

— Хоть на этом спасибо… Но ты ошибаешься. Иногда я еще как ненавижу, просто бывает, что это не бросается в глаза.

— В твоей ненависти все равно куда меньше личного, чем это обычно бывает, — отчего-то он был совершенно в этом уверен.

Я немного помолчал.

— И если пойти дальше, то, о чем ты говоришь, касается не только ненависти, так?

— Не только, — спокойно кивнул Этьен.

— И я холоден к тем, кто мне близок и небезразличен?

— Отчасти да.

Наверное, я разозлился. Но может быть, и в этом не было ничего личного?

— Тебе не кажется, что ты преувеличиваешь?

— Нет. — Он едва ли не впервые прямо и иронично посмотрел мне в глаза.

— Значит, просто ошибаешься. — Да какого дьявола он вообще об этом заговорил? О чем он?

— Видишь ли, почему я об этом заговорил. Раньше, наверное, не стал бы. Но в последнее время ты переменился. Все это было в тебе и раньше, но теперь… все стало глубже, и довольно резко. Как будто ты очень быстро… постарел, если можно так выразиться. Разумеется, не внешне, да и силы тебя не оставили. Ты стал относиться ко всему еще более отстраненно. Да, я понимаю, появилась новая цель, я не очень представляю какая, и почему это так тебя захватило, будто это какое-то личное дело, хотя, казалось бы, ничто не предвещало.

Я не стал спрашивать, к чему он клонит, просто допил вино. Через пару минут, о чем бы мы тут ни говорили, мы уберемся отсюда, чтобы заняться делом.

— Я знаю, что тебя это не обидит, потому что это правда. Но знаешь, на что это похоже?

— На что же?

Он вздохнул.

— На то, как если бы ты сам попробовал то зелье, о котором теперь все говорят, только на тебя оно подействовало иначе. — Он посмотрел на меня со сдержанным азартом и подозрением. — Я не прав? Именно так объясняется твоя странная сила и — несколько эксцентричные поступки?

— Ха-ха!.. — это вырвалось у меня неожиданно и довольно громко. — Может быть! — ответил я, посмеиваясь.

Он понаблюдал за моим весельем и понял, что оно искреннее. Хотя о причинах этого вряд ли мог догадываться.

— Или не подействовало совсем — в определенном моральном смысле, — добавил Фонтаж. — Только поэтому я не боюсь с тобой об этом разговаривать. Но теперь ты намерен со всем этим покончить, а тому, кто в этом виновен — оторвать голову. Нет, я не утверждаю, что все именно так, но думаю, что меня вполне устроило бы такое объяснение. Надеюсь, когда-нибудь ты расскажешь об истинной причине? Когда, хотя бы, все будет уже позади?

— Когда-нибудь… думаю, да. Хотя… — Я покачал головой. — Не знаю. Право же, не знаю.

— Если я угадал, это неважно, — сказал он невозмутимо и дружелюбно.

— Хорошо, — кивнул я. — Спасибо.

Он слегка улыбнулся. В конце концов, это не значило, что он на самом деле что-то узнал. А меня и самого вполне устроило бы его объяснение. Разве что немного не устраивало то, что оно было слишком близко к истине.

Мы позвали Мишеля и Жиро, перекусывавших в соседней комнате, пока мы с Этьеном кое-что планировали, и дали им самые простые инструкции. Один Мишель нам бы не помешал, но за Жиро следовало приглядывать, хоть он и был теперь вполне безопасен. И ему не стоило слышать все, о чем мы говорим. Поколебать его искусственную веру в меня это уже не могло, но могло сбить с толку и совсем запутать, с непредвиденными затем последствиями. Приходилось оберегать нежную психику от дополнительных травм.

Впрочем, нервничали все, кроме него. Фонтаж, разумеется, тоже, и я вдруг запоздало понял, к чему он все это сказал — в случае провала он хотел иметь какую-то надежду стать похожим на меня, а не на Жиро.

В Труа, как и во всех уважающих себя городах Франции, были свои «молельные дома» хранителей. Изначально, благодаря некоторому расстоянию от Парижа, не столь уж быстрым и ясным вестям и отсутствию собственных громких пугающих событий, они избежали разгромов. Мы выбрали самый центральный и крупный из них, своеобразный местный мозг, и прибыли туда примерно за полтора часа до обычной «вечерней службы».

По мере того, как приближался урочный час, на улицах становилось все тише и пустынней, страх расползался вокруг и покрывал стены и мостовые живыми и шевелящимися тенями. И это было неплохо — то, что в городе еще оставалось кому бояться. Хранители не боялись, но и говорить им, кроме пароля, было друг другу нечего. И вокруг них тоже повисало зловещее молчание. Теперь они повсюду собирались группками на углах и зорко оглядывались. Обычное дружелюбие в их глазах сменилось настороженной расчетливой жесткостью.

Объяснить это со стороны можно было двояко. Тем, что наконец меж них распространились новости о подошедших войсках, пусть и прошествовавших мимо, или тем, что ближе к этому часу они начинали высматривать тех, кто еще не обращен, чтобы завлечь их на службу и сделать навеки своими «братьями». Мы не только догадывались, мы уже знали, что верно последнее — из рассказа насмерть перепуганного банкира, к которому мы пожаловали. От таких приглашений было невозможно отказаться.

Может, конечно, показаться забавным делец, обычно не запирающий заднюю калитку, но это был непростой человек, во дворике меж калиткой и собственно дверьми дома он держал небольшую личную армию, предпочитая, вместе с тем, чтобы для делового разговора к нему входили тихо, не привлекая внимания. Лишние гости порой исчезали тут навсегда. Но в итоге последних событий, когда его «армия» сильно поредела, он был вынужден прибегнуть к обычным запорам.

А теперь мы были намерены узнать, на что именно запирается молельный дом. Но по дороге, прежде чем мы приблизились к своей цели, вышла небольшая заминка. Шли мы неспешно, то и дело останавливаясь, чтобы оглядеться получше. И во время одной из таких остановок, когда мы осматривали улицу перед домом, из-за угла к нам быстро и почти неслышно подобрался один из хранителей и строго провозгласил:

— Мир вам!

Ничего особенного и непредвиденного, но Мишель судорожно вздохнул и вздрогнул от неожиданности. Мы все обернулись, как раз чтобы успеть увидеть, как маниакально зажглись обращенные к нему глаза хранителя — немолодого, обрюзгшего человека — ничуть не став при этом живыми. Но это были глаза настоящего коллекционера.

— Мир тебе, брат! — ответил я почти в один голос с Жиро.

Маниакальный блеск чуть померк, но хранитель продолжал зачарованно, не отрываясь, смотреть на бледного Мишеля.

— Это наш человек, — спокойно сказал Фонтаж. — Он будет сегодня с нами. Ты нашел кого-нибудь еще?

Хранитель перевел на него стеклянные глаза и медленно покачал головой.

— Так найди, — велел Фонтаж, почти мягко, но зловеще настойчиво.

Изобразив что-то похожее на автоматический рудиментарный поклон, «неумолимый» уличный охотник удалился прочь.

Жиро пару раз странно дернулся ему вслед, будто хотел что-то сказать, и выжидающе посмотрел на меня.

— Уже скоро, — подбодрил я. — Время скоро придет. Молодец, Мишель.

— Простите, ваша милость… — пробормотал тот убито. — Я не должен был так…

— Волноваться? — переспросил я. — Это естественно. — Это я когда-то сделал ошибку, дав слишком разыграться его воображению. — Молодец, что не сказал ни слова. Этьен, а в тебе уж я и вовсе не сомневался!

В доме на первом этаже уже загорелись какие-то огоньки. Внутри кто-то был. Но снаружи пока еще никто не собирался. Ни здесь, ни где-либо, где мы проходили. Повсюду лишь внимательные рассредоточенные группки, готовящиеся к своей службе в точности по расписанию. Если войска не стремятся войти в город, значит, никакой опасности нет. Ну, разумеется.

Мы осмотрели дом, аккуратно обойдя его со всех сторон, так чтобы это не бросалось в глаза, внимательно отметили, сколько в нем входов-выходов, и есть ли рядом хоть какое-то подобие наблюдения, помимо тех пикетов на углах, что высматривали неосторожных, слишком явно необращенных граждан. Его не было. Нормальные люди не отправились бы сюда вчетвером, а если бы и отправились, что они могли сделать? Учинить мелкий дебош? Пожар? Кого бы стала беспокоить столь жалкая попытка? Если поднимется хоть какой-то шум, отовсюду успеют сбежаться защитники. Если не будет никакого шума, то и вовсе ничего не будет. Линн либо не рассчитывал, что кто-то из нас решит рискнуть своей священной особой, чтобы сделать что-то без шума, либо посчитал, что риск этого слишком маловероятен, чтобы обращать на него внимание и тратить силы. Он в любом случае брал количеством проблем, качество каждой из них в отдельности не было существенным.

Судя по всему, мы могли просто подойти и войти. И будет гораздо менее подозрительно, если мы войдем через дверь, а не через окно. Но все же мы решили войти в заднюю дверь, а не через парадный вход. Это должно было выглядеть по-деловому и рутинно. Кроме того, парадный вход до определенного времени всегда закрыт. Примеры этого мы видели в Париже. И если мы наткнемся на хорошо видную запертую дверь, это может показаться кому-то подозрительным, ведь никто из хранителей не стал бы так поступать.

Группки хранителей, попадающиеся нам по дороге, как правило, включали в себя четыре-пять человек, иногда больше. Я решил, что разделяться нам не стоит, и изображая из себя один из таких небольших отрядов (многие из них выглядели так же обычно как мы — не в одинаковых кирасах и касках — просто обращенные местные мирные жители, впрочем, насколько они на самом деле были когда-то мирными, никого не интересовало), мы неспешно и уверенно подошли к задней двери. Я мягко и буднично толкнул дверную створку, признаться, не без некоторого замирания сердца. Дверь могла быть заперта и хоть в многочисленные достоинства Жиро входило и отличное владение отмычкой, а в крайнем случае роль взломщика мог исполнить я сам, но дверь могла быть заперта на засов, а не на ключ. А применять силу совсем не хотелось. Чтобы не привлекать внимания лишним шумом.

Дверь оказалась заперта. Ну что ж. Я перевел дух и прежде чем мы предприняли что-то еще, просто постучал. Тишина. Две-три-четыре секунды… Придется попробовать открыть или уйти.

— Жиро…

Наш шпион плавно скользнул к двери, в его руке что-то блеснуло. Но тут изнутри послышались приближающиеся шаги. Я остановил Жиро жестом и прислушался. Шаги замерли. Подходящий остановился, неспешно размышляя, не послышалось ли ему или не ушел ли уже тот, кто стучал. Я постучал еще раз, чтобы лишить его сомнений. Шаги приблизились к двери.

— Славен бог! — возвестил кто-то за разделявшей нас створкой.

— И велик! — тут же, без задержки ответил Жиро. Про такую мелочь как это пароль я даже еще не знал.

И так же без задержки загремел отодвигаемый засов.

— Мир вам, братья! — сказал отперший дверь низенький круглолицый хранитель.

— Мир и тебе, брат! Покойся с ним… — это была только мрачная шутка, которую я проворчал себе под нос и которую вряд ли кто-то услышал, очень мягко не столько ударив его по шее, сколько надавив на нужную точку. Кирасы на нашем привратнике не было и ничто мне не помешало. Жиро подхватил бесчувственное тело и аккуратно уложил на пол. Мы быстро вошли в темный коридор и закрыли за собой дверь. Я вытащил из кармашка маленький глиняный сосудик. Таких много в каждом «молельном доме», как, конечно, и в этом — запас скоро будет пополнен. А хранителю все же не повезло — у меня не было на него времени, установки придется поправить быстро и очень примитивно, только чтобы он безоговорочно мне верил, что бы ни случилось. Впрочем, и Жиро, как ни крути, душевным здоровьем не блистал. Может быть, постепенно, со временем, удастся больше ему помочь. Как и прочим.

Я влил содержимое флакончика в рот несчастному и зажал ему нос. Тот поперхнулся и закашлялся — ничего страшного, в дыхательные пути не должно было попасть много, а препарат должен был усвоиться хорошо — начиная тут же приходить в себя.

— Великая радость грядет! — объявил я ему, в мутные, едва загоревшиеся и снова поплывшие очи. — Теперь я с вами и поведу вас! Но бойтесь того, кто назовется богом, похитив его облик. Я покажу вам настоящего — того, кто явился вам вначале, и того, кто явится в конце…

Через полчаса мы полностью контролировали самый крупный молельный дом в Труа и ждали, когда появятся прихожане, чтобы объявить им всем о «великой радости».

Хранители, назначенные проповедниками, носили серебристые балахоны, какие мы уже видели в их ризницах. Балахоны были снабжены капюшонами, которые могли полностью закрывать лицо. Вероятно для того, чтобы не возникало условных рефлексов, связанных с определенными лицами.

Прихожане понемногу заполняли зал, окруженный просто оштукатуренными серыми стенами, не несущими никакой дополнительной, лишней информации — tabula rasa, мифическая и неприятная, и рассаживались по скамьям. Бывшие проповедники служили теперь радушными привратниками. Повсюду мерцали свечи, источающие ароматный дым, и от этого начинала легко и странно кружиться голова. Впрочем, я знал, что если не терять ее, это совершенно безопасно. И это было призвано немного успокоить тех, кого привели сюда не по доброй воле, а прежде — усыпить бдительность тех, кто явился по неосторожности сам, но теперь таких не было. «Мрачные группки» привели с собой «гостей». Не меньше дюжины. И разумеется, это происходило по всему городу в этот самый час, в тех местах, где мы уже или пока еще не могли этого предотвратить. Несмотря на слова о мире, их приводили, приволакивая силой или под угрозой смерти. На самом деле, должно быть, все это было совсем не так бескровно, как казалось внешне. Все они были до смерти перепуганы. Женщины плакали, было и несколько детей, и плачущих, и тех, чьи глаза давно превратились в мутные зеркала. Я постарался не думать о том, что происходит в других частях города и в других городах, и еще долго будет происходить, что бы мы ни делали.

В нужный час двери были снова закрыты, как всегда. Но не заперты. Не сегодня.

В серебристом балахоне я взошел на кафедру, а Фонтаж и Мишель приготовили большую амфору с «лампадным маслом» и чаши для причастия.

— Мир вам, братья! — провозгласил я, и зал ответил громким, угрожающе-радостным гулом, поглотившим все несогласные звуки. — Наша служба сегодня — только для тех, кто верен! Она не предназначена для глаз и ушей тех, кто еще не с нами, пусть придут к нам потом, рано или поздно сердца их откроются, и это будет скоро! Пусть выйдут за двери, пусть подождут, радость пока не для них. Откройте двери!

И улыбающиеся бывшие проповедники снова открыли двери. Воцарилась недоуменная тишина. Тут же сменившаяся каким-то робким шевелением. Я простер руку к Мишелю и Фонтжу:

— Вы, двое, проследите, чтобы они ушли с миром и сегодня не возвращались!

Тем меньше и им дышать этим дымом, а заодно, пусть кто-то проследит за тем, чтобы ошалевшие нормальные люди не попытались совершенно не вовремя подпалить дом снаружи.

Мишель и Фонтаж чинно выпроводили лишних из зала — которые были и рады и напуганы даже этим, не понимая, что происходит, они спотыкались, шарахались, ахали и торопились одновременно. Наконец двери снова были закрыты.

— Да воцарится молчание ожидания! Молчание пред творением и благословением! — призвал я, так, как они привыкли. И их безмолвие было радостным. Сияющий Жиро зачерпнул большим черпаком адскую смирну и разлил ее в две больших чаши. — Настало время причастия! — Хранители зашумели, с каким-то подобием возбуждения поднимаясь со скамей и занимая свои места в очереди к чашам. — А теперь внемлите!.. — сказал я, когда первые уже успели пригубить напиток.

Я повторял одни и те же слова, снова и снова, по мере того как хранители, сменяя друг друга, с готовностью пили из чаш и их глаза превращались в свечном сумраке в мерцающие звезды. Мне не нужно было быть правдоподобным, мне не нужно было быть убедительным. За меня все делала смирна, нужно было только их молчание, чтобы они слышали все, что я нес. И они исправно молчали, так как это было в их привычке, и утопали в собственном упоении.

Я почти ничего не менял в их установках, только добавлял, расширял и уточнял их, трактовал по-своему, так, чтобы они хорошенько это запомнили. Объявил, что настал новый день, и им никого больше не нужно приводить к себе, так как эти люди придут сами, когда настанет их час, назначенный провидением и не раньше. Поведал, что они будут жить с необращенными бок о бок и помогать им, когда им будет позволено. Мной лично. Потому что я архангел божий. Своего бога они знают. Но не знают того, что есть и лже-бог, похитивший его облик и имя. Но скоро он падет, и мы вместе будем ожидать второго пришествия того, кто есть истина. Потому что он уже в пути.

Ничего особенного и разумного. Но у них не было выбора. Они мне верили. Вскоре я снял капюшон и дал им хорошенько себя рассмотреть, назвал свое мирское имя, и если раньше оно могло привести их в волнение, теперь они повторяли его с благоговением. Все, что я сказал им, они должны были передать своим братьям, которых не было здесь с нами, во всем Труа и за его пределами. Им не было причины не верить друг другу. Я посещу еще несколько служб в других домах и закреплю все сказанное. Завтра весь Труа будет моим, как был сегодня один этот дом.

Их безоговорочная вера, радостно откликающаяся, впечатляла и воодушевляла. Дым клубился и пьянил, и я начинал опасаться, что заговариваю уже и себя самого. Но Рауль уверял, что это безопасно, и я держался за эту мысль, и за мысль о том, что «я лгу».

Я внушил им, что подошедшую армию, которую я приведу, они должны встретить по-братски, потому что «они с нами», и разумеется, предупредил, чтобы они «береглись обмана» и не слушали больше никого. Как ведется с начала времен.

Так они снова становились обычными людьми. Одержимыми и неумными, направляемыми внушенными им противоречивыми идеями. Монолит будет разрушен, и братья будут воевать друг с другом. Дело сделано.

За окнами царила ночь. Ставни их сегодня не закрывали. Хозяин дома мог бояться чего угодно, но это не имело значения. А если что-то начнет происходить, лучше будет видеть это и слышать. Но пока нас окружало сплошное чернильное пятно, внутри которого метались тени и блики от камина. Сумрачно и мрачно. Как в кошмаре. Справедливости ради надо сказать, это и был кошмар.

— Этьен, я хочу напиться до зеленых чертей, — признался я.

— Неудивительно. — Фонтаж шевельнулся в своем кресле напротив. Это мы, называется, спали. Все равно слишком расслабляться не стоило, мы пребывали в полной боевой готовности. В последний раз мы так сидели с Огюстом в доме Колиньи перед Варфоломеевской ночью, с горой сваленного на столе оружия. Не одна резня, так другая. И так всю жизнь… и не одну — десятки. Но в самих этих минутах — напряженного затишья, есть что-то умиротворяющее, как пустота, из которой состоит большая часть вселенной. — Мы здорово поволновались, когда, после того как все кончилось, ты уверенно направился в ризницу, закрылся там и пропал с концами, не отвечая, когда мы звали. А наконец войдя, мы нашли тебя сидящим в углу почти в бессознательном состоянии, что-то бормочущим себе под нос. Подумали, что случилось что-то паршивое — надышался дымом или что-то выпил сам.

Как раз нет. Это уже казалось скверной идеей. Как бы ни налаживало физическое состояние. Но момент колебания — был. И дымом я все-таки надышался, и не был уверен, как он подействует в накладке на все уже выпитое.

— Мне просто надо было перевести дух, — ответил я уклончиво, так как Фонтаж, кажется, все еще ждал, что я как-то это объясню.

— Непохоже было, чтобы ты отдыхал. Но хорошо, что это быстро прошло, что бы это ни было, когда мы вытащили тебя на воздух. Переволновались, конечно, только мы с Мишелем. Жиро решил, что ты не иначе как разговариваешь с самим господом богом.

— Бедолага Жиро.

— Судя по всему, бывает и хуже, — рассеянно кивнул Фонтаж. — По-моему, тебе просто не нравится то, что ты делаешь.

— Чепуха. — Я медленно покачал головой — будто чугун и пух в одном свалявшемся комке. — Нравится. По крайней мере, дюжина человек не стала сегодня хранителями. А ведь их участь была уже решена. Капля в море, но тем не менее. Просто еще и целый ворох других тяжелых мыслей. О смысле жизни, как ни глупо это звучит…

— Может, это еще и страх? — негромко подсказал Фонтаж.

— Страх?

— Погубить свою душу. — «Потому что всякий, кто предложит это ближнему своему…» — я сам это говорил.

— Если бы только душу. После того, что я делаю, я бы сам себя убил. На всякий случай. Из предосторожности.

— Это радует, — невпопад сказал Этьен.

— Радует?

— Значит, ты совсем этого не заслуживаешь.

— И насколько, по-твоему, я искренен? Чтобы кто-то мог в этом поручиться? — Я пристально посмотрел на него в темноте. — Я бы сам ручаться не стал.

— Когда я говорил, что ты легко можешь убить кого-то из расчета, — после паузы проговорил Этьен, — я в первую очередь имел в виду тебя самого.

Чуть позже он вздохнул:

— Хотел бы я знать, — пробормотал он меланхолично, — что значит человек, душа, свобода выбора, если бывает, что никакого выбора нет?.. Какой тогда смысл в аде и рае?

— А ты когда-нибудь в них верил?

Он рассмеялся, как будто, приободрившись.

— И все же, если предположить, что они могли бы быть?

— Тогда, должно быть, Бог на небесах знает, когда выбор был, а когда его не было.

— А как быть со всеми этими божьими искрами? Если проще простого сделать их такими, какими хочешь?

— Дурное дело — нехитрое. Убить — тоже проще простого.

— Это не одно и то же.

— Не всегда. В том смысле, что они дышат и все еще что-то чувствуют, они, конечно, живы. А в том смысле, могут ли делать выбор — нет, уже не могут, и так же как мертвые «сраму не имут». И они блаженны — они не ведают зла и его не желают.

— И не ведают добра.

— Полагают, что ведают. А вот зла не ведают точно.

— Странно, — произнес он помолчав. — Странно я себя чувствую. Как будто не уверен в том, что мы правы, хоть и знаю, что правы. Но для каждого из них в отдельности, не желающего никому зла, совершающего его лишь по необходимости, как по неведению… Они и правда блаженны. Но на это страшно смотреть. Потому что это страшно? Или потому, что мы так испорчены? Насквозь. Мы не узнаем добра, даже если его увидим. Мы в него не поверим. А эти люди… они могли бы выходить на арены со львами и петь гимны, пока их раздирают в клочья, с улыбкой экстаза на губах. Чем же это отличается от… — он покачал головой. — Чем это отличается от настоящего добра и истины? Они слушают свое «сердце», искренне, потому что иначе не могут. Они не знают сомнений. Они достойны Царства небесного как послушные овцы. Но почему Рай на земле так страшен? Может, все-таки, только для нас?

— Для нас тоже может стать не страшен. В любое время. И мы тоже будем достойны Царства небесного? Оттого, что это будем не мы? Не наш выбор? Дьявол тронул все вещи мира, и нас, и неведение, и суеверие, и слепую веру. И надо держаться, не соблазняясь простотой решений, не поддаваясь страху и отчаянию, и верить, что мы поступаем правильно. Потому что мы еще можем верить, выбирая, рискуя ошибиться, рискуя своей душой. Вера как данность — это не вера, только ее подобие, подделка. А что такое подделка? Подделка, претендующая на истину и божественность?

— Это дьявол, — сказал Фонтаж.

— По крайней мере — просто подделка. Мишура. Украшение. Из человеческих голов. Еще живых.

Фонтаж поежился, кашлянул и усмехнулся.

— Я понимаю, почему отец Франциск любил поговорить с тобой перед проповедью. Говаривал, что ты подаешь ему столько свежих мыслей, и что из тебя вышел бы неплохой священник.

Некстати это воспоминание… Отчего у меня такое чувство, будто я сам его убил? Потому, что не мог спасти? Потому что в любом случае был причиной, по которой он теперь мертв? Потому что швырнул в его сторону кинжал в футляре, хоть метил не в него, а в ствол пистолета. Потому что это он хотел меня убить, хоть это был совсем не он? И что бы мне потом оставалось с ним делать — то же, что и с Жиро? Чтобы до конца его дней любоваться на «подделку» под отца Франциска? Проще было пожелать ему смерти? И теперь сокрушаться оттого, что так и вышло.

— Может, еще вина? — спросил Фонтаж. — Пожалуй, было бы все же неплохо напиться до зеленых чертей.

— Не стоит. На следующую проповедь лучше идти с ясной головой.

— Наверное. Надо иметь очень ясную голову, чтобы затуманить кому-то разум именно так, как тебе нужно…

— Знаешь что, — заявил я, подумав. — Иди ты к черту со своими рассуждениями о холодном расчете!

Он негромко рассмеялся в ответ и все-таки плеснул нам еще вина. Немного.

Что же я делаю? — внезапно спохватился я. Ждать следующей проповеди? Показываться средь бела дня, когда это уже не неожиданность? Я слишком увлекся возможностью и успехом. И похоже, был не в себе. Не все жители Труа — хранители. И в новой ситуации, я знал, опасность будет исходить уже не от последних. На что я их тут всех обрекаю? Да и не сошелся клином белый свет… Застрять еще немного, значит, застрять тут навсегда, под снежной лавиной!

— Этьен, забираем Мишеля и Жиро и уезжаем! — я решительно поднялся с кресла.

— Уф, — выдохнул Фонтаж, опуская бокал. — Я надеялся, что ты это скажешь! До последней минуты!

* * *

Тихо и спокойно, не поднимая шума нам, разумеется, уехать не удалось. Едва мы разбудили Жиро и Мишеля и кое-кого из челяди, в доме зажглись, заметались огни, и воцарилась паническая суета. Наш добрый хозяин отнюдь не обрадовался тому, что мы сорвались покинуть его среди ночи, оставляя во враждебном городе совсем без защиты. Словно ограбили и бросаем посреди дороги — а ведь почти что так оно и было. По приказу королевы еще днем слуги упаковали увесистые тюки, для которых теперь спешно готовили вьючных лошадок.

Хозяин, сперва послушно выполнявший все наши указания, вдруг осознал, что может вот-вот расстаться со своим добром, не получив ничего взамен, кроме призрачной надежды, фальшивых обещаний и нового неизбывного ужаса. Повсюду загрохотали сундуки, забегали слуги, спешно собирающие вещи. И все это было уже почти готово — хозяин с самого начала не собирался отпускать нас одних, он хотел, чтобы мы вывезли его с собой из этого «града обреченного». Он метнулся к нам со всех ног, путаясь в своем меховом плаще. За ним следовала его собачка, нервно потявкивающая — просто в воздух.

— Вы не можете меня бросить! Нет-нет-нет! Это не по-человечески и не по-христиански!

— В вашем же положении остаются больше чем полгорода! Это ненадолго, скоро подойдут еще войска, и вы будете в безопасности. Вы же не хотите оставить свой дом тут на разграбление?

— Я — не полгорода! Только я и несколько моих верных людей! Мы приняли вас здесь! Мы вам дали пристанище!

— По приказу, а не по доброй воле. И что еще вы могли сделать?

— Какие приказы в этом городе?! Где вы тут видели, чтобы еще оставалась какая-то королевская власть?

— Еще остались мы. И вы!

Блики и тени метались по его лоснящемуся лицу, каждую долю мгновения превращая его то в трагическую застывшую маску, то в комическую, смеющуюся или плачущую.

— И я требую защиты, как хороший верноподданный!

— Я, конечно, мог бы потребовать от вас верной службы…

— Я служу! Я отдал то, что мне велели! Теперь мне нужна защита! — Складочки на его лице дрожали отчаянно и воинственно.

— Неужели вы думаете, что за стенами города безопаснее? — Положа руку на сердце, я сам был в этом уверен. — Вам есть куда поехать? Где вы сможете чувствовать себя в безопасности?

— Я поеду с вами!..

— Ну уж нет!.. Там, куда мы отправимся, может быть опаснее всего!

— Но там есть вы! А вы умеете со всем этим как-то управляться! А кто умеет еще?!

— Вы можете попробовать добраться до Парижа…

— Попробовать?.. Нет! Как же я поеду туда без охраны?

— А ваши люди?

— Этого совершенно недостаточно!..

— Значит, вы хотите, чтобы мы были вам охраной? Мы заняты, нам не по пути! Все вместе мы не сможем даже выбраться из этого города!

— Вот как?! А как вы выедете сами с этими тюками? Если сумеете провезти их, сумеете провезти и меня!

— Подлаживаясь под ваш ход? Все время приглядывая, как бы с вами чего не случилось, как бы не отстали? Большим отрядом мы наделаем слишком много переполоху.

— Мои люди могут сражаться! Они могут сражаться за меня прямо сейчас!..

— Минуточку… Вы имеете в виду — с нами?..

Он, конечно, имел, но от прямого вопроса чуть попятился, дрожа и потея. Его собачонка снова звонко тявкнула.

— Ну конечно с вами!.. Против наших общих врагов, что встретятся нам по пути!..

— Ах вот вы о чем!

— Разумеется! Как вы могли подумать что-то иное?!

Я покачал головой.

— Нет, это исключено.

— Ах вот как!.. — он трясущимися руками выхватил из-под меховой опушки пляшущий пистолет. Его глаза азартно блестели. — Так значит, мы пробьемся из города сами! С боем! Сейчас же!.. Если хотите, присоединяйтесь ко мне!..

— Да вы что, совершенно спятили?!.. — Приглядевшись к его искренне блещущим безумием глазам, я понял, что совершенно. В их уголках поблескивал не только пот, но и слезы. Он слишком натерпелся страха еще до нас, чтобы теперь сдаваться. Пришло самое время терять голову. По крайней мере, с бесшумностью покончено. Если только мы сами всех немедленно не перебьем в этом доме… А уж это будет как-то совсем… нехорошо.

— Ладно, черт с вами… господин Шешон! — теперь, раз мы не бросали его, обобранного «посреди дороги», я наконец смог называть его по имени, и вслух и мысленно. Это было почти облегчением для меня самого. — Только не вздумайте волочь с собой весь этот скарб или придется и впрямь бросить вас на дороге!

Его глаза моментально просохли, и весь он вдруг подтянулся — умная и по-своему деликатная, всепонимающая крыса. Не в дурном смысле. Хозяйственный зверь, кажущийся порой забавным, обладающий интеллектом и высокой способностью к выживанию.

— О нет… Другие мои люди останутся здесь и за всем присмотрят, им за это хорошо платят!

— Прекрасно! — воскликнул я, снова не скрывая облегчения. — Через пять минут мы выезжаем, возьмите только самое необходимое.

— Хорошо! Тогда все уже готово!..

— А что ты делаешь теперь? — озадаченно вопросил Фонтаж, машинально проверяя сбрую своего коня.

— Представления не имею, дорогой Этьен! На этот раз это не расчет, а всего лишь импровизация, — я рассмеялся почти счастливо.

— Или ты просто что-то от меня скрываешь! — вряд ли он был серьезен.

— Думай как хочешь! — кажется, впервые за последнюю пару дней у меня по-настоящему поднялось настроение. И сдается мне, не только у меня. Как же быстро надоедает это чертово благоразумие!

А когда через пять минут я увидел во внутреннем дворике готовую к дороге команду господина Шешона, то подумал, что он на удивление быстро умеет собираться, и еще обладает невероятным умением не брать с собой лишнего. Все же он мыслил более масштабно, нежели подручными средствами, большую часть которых мы и так уже упаковали в багаж, а все прочее было вложено в дело. Сопровождали его шестеро угрюмых, скрывающих волнение, всадников. Никаких женщин и детей, хотя по крайней мере первые, я знал, были в доме. Знакомый нам седоусый с аркебузой, остающийся на месте, похоже, не слишком горевал, или отлично скрывал свои чувства, как и те, что оставались с ним.

— Просто все заприте и сидите тихо, как раньше, — посоветовал я, не ради совета, а только ради моральной поддержки. — У хранителей вскоре появятся свои заботы, им будет совсем не до вас. А с обычными мародерами вы, кажется, справляться умеете.

Седоусый мгновение сохранял каменное молчание, а потом вдруг улыбнулся и кивнул, почти подмигнув. Может, тут и правда все будет хорошо. Даже в особенности потому, что хозяин оставляет дом — у кого-то в городе могли иметься с ним счеты, обычное дело. Я наклонился в седле:

— Если что, не слишком волнуйтесь за добро. Вряд ли это будет иметь значение. Лучше берегите людей.

— Знамо! — проворчал он ободряюще. — Удачи вам, сударь!

— И вам удачи!

Не знаю, в чем была причина такой сердечности, но она была искренней. Может оттого, что иногда на краю пропасти становится веселее — столько всего теряет всякое значение, и тот, кто это знает, способен это оценить. А доброе пожелание легче унести с собой в неведомое, чем все вещи мира.

Мы выехали под звезды целым отрядом, в полном молчании, но с гулко разносящимся по пустынным ночным улицам красноречивым стуком копыт. Небо уже начинало потихоньку бледнеть, или просто глаза привыкали ко тьме, а из-за проплывающего облака выбралась половинка луны и черные шпили вздымались над нами как смыкающиеся когти.

Что они сомкнулись, мы почувствовали скоро и внезапно. Чуть поодаль от дома, так что мы не натолкнулись на них сразу при первых же шагах, плотным кольцом столпилось, поджидая нас в ночном безмолвном бдении, множество людей.

— Боже, Иисусе сладчайший!.. — свистящим шепотом пробормотал господин Шешон, и это был единственный звук в ночи, похожий на живой голос.

Люди в кольце просто стояли и во все глаза смотрели на нас, неотступно и будто не мигая, только тихий негромкий шелест катился над ними по кругу, как журчанье воды.

Впрочем, на самом деле — я отчего-то не почувствовал, что «когти сомкнулись». Может, мои чувства просто запаздывали. Я не ждал подобного эффекта, но ничего фатально угрожающего в нем не ощущал. Только время будто замерло, чтобы спокойно в нем осмотреться и подумать. Хранители. Много хранителей. Гораздо больше, чем их было в молельном доме, в разы, чтобы оцепить весь квартал. Не проявляющие никакой враждебности. Просто ждущие. Жадно ловящие каждое движение и слово. Пустыня, готовая принять дождь.

И значит, если они здесь, не нужно ни откладывать планы, ни ждать времени обычной проповеди. Они готовы услышать все сейчас. Разве это не кстати? Правда, под рукой не было никакого лампадного масла, если только они не захватили его с собой. Но это вряд ли. На этот раз придется быть осторожней и убедительней, оперировать лишь теми установками, что у них уже есть и готовностью принять новые, если они будут соответствовать старым, а раз они пришли и ждали, значит — уже соответствовали…

Так надо ли добавлять что-то существенное?

— Хранители, дети мои! — радостно воскликнул я. — Я счастлив, что вы пришли приветствовать меня и охранять мой покой! Меня призывают дела, безотлагательные и еще непостижимые для этого мира, и я вынужден оставить вас здесь в опасности. Но ненадолго! Вы должны верить и ждать! Нести мир и служить миру! Оставьте пока тех, что не с вами, не обращайте их, ждите. Они придут сами, рано или поздно. Это случится. Проявляйте к ним сочувствие и не обижайте. Но… — Хранителям, как бы много их сейчас не было, тоже требовалась защита, если они перестанут защищаться, во всем городе начнется такое, что позавидовал бы и Гамельнец с компанией. — Отвечайте миром на мир, добром на добро, будьте терпимы, но не допускайте открытой вражды, не допускайте кровавых преступлений и беспорядков. Тот, кто нарушит заповедь «не убий», может быть обращен. Это разрешается. Остальные пусть придут, когда будут готовы. Вас много, вы все братья! Храните мир, для себя и для других, ради Царства вечного счастья, справедливости и процветания! — За своей спиной я слышал сдавленные потрясенные вздохи, но не обращал внимания. Ради собственной безопасности непредвиденные попутчики будут вести себя благоразумно, какая бы жуть им сейчас не мерещилась и что бы ужасное они ни услышали в моих словах. — А теперь расступитесь, можете проводить нас до ворот и раскрыть их перед нами! — Господин Шешон только жалобно пискнул, кто-то из его сопровождающих громко сопел от волнения. — А затем — берегите этот город и ждите нашего возвращения!

Я сделал указующий жест вперед, показывая, где именно им следует расступиться, и очень дисциплинированно, не толкаясь, хранители в этом месте разошлись назад и в стороны, образов аккуратный разрыв в «живой изгороди», его края, изогнувшись, выстроились вдоль дороги.

— Ну же, — негромко подбодрил наших спутников Фонтаж, — вот вам проход через Красное море!

— И что же, каждый так может? — жадно прошептал Шешон.

— Нет, — сухо и коротко обронил Фонтаж.

Диковинной бредовой процессией мы рассекали ночь, торжественно двигаясь к воротам, за нами стелился длинный благоговейно-молчаливый человеческий шлейф. Молчали все, и мы, и хранители, и оторопело-притаившийся город, который мы оставляли в шатком равновесии.

У самых ворот нас ждал еще один небольшой отряд. Проявивший поначалу признаки тревоги, тут же сменившиеся узнаванием и успокоением. Прошелестела еще одна волна тихого журчания, и ворота открыли прежде, чем был отдан непосредственный приказ. Вышедший из караульного помещения хранитель застыл совсем рядом, почти на дороге, зачарованно, восхищенно окаменевший. Я бросил на него рассеянный взгляд, убедившись, что он стоит недостаточно близко, чтобы кто-то на него наткнулся, другой и вдруг остановил коня, приглядевшись получше.

— Сержант Оноре Дюпре?..

— Да, монсеньор! — откликнулся он звонко, бесстрастно и четко как болванчик.

Последний раз я видел его в «Пулярке», где он опознал убитого Моревеля, и откуда тогда так быстро испарился Жиро, ехавший теперь с нами в одной команде. Я невольно начал с беспокойством пристальней вглядываться в других хранителей поблизости. Беспокойство было вызвано предчувствием — ассоциацией, смутным, еще неотчетливым узнаванием не только Дюпре. Вот эта фигура, прямо за ним — слишком знакомо грузная. Тоже из «Пулярки» — да еще как из «Пулярки»! Ее бедный хозяин мэтр Гастон — в кирасе и в блестящей каске, сползающей ему на лоб. Неподалеку женщина, высокая, крепкая, в чьей-то чужой плотной куртке с металлическими бляхами, с алебардой в руке и застывшим, но сияющим взором. Вылитая валькирия — дочь Гастона Дениза. Вся эта безликая масса вокруг стала слишком быстро обретать лица… Еще один щуплый хранитель рядом — муж Денизы.

— Нам надо ехать, ехать!.. Почему мы остановились? — панически, но тихо закудахтал Шешон.

— Не знаю, — так же тихо отозвался Фонтаж.

— Мы знаем этих людей, — полушепотом пояснил Мишель.

— Ну и что?!..

— Это хорошие люди…

— Были!.. Они одержимые!..

— Тсс! — неожиданно грозно прошипел Мишель. Насчет одержимых стоило бы попридержать язык даже в присутствии одного Жиро.

— Ты поедешь с нами, — велел я Дюпре. — Бонифас Гастон, ты тоже. Дениза, и ты, и твой муж.

По толпе прокатилось восторженное волнение — кто-то из них оказался избранным, чтобы следовать со мной — это ли не чудо?!

— Что он делает?.. — сдавленно раздалось сзади.

— Если уж кого-то брать, так не только вас, — явно веселясь, заметил Фонтаж.

— А он знает, что делает?

— Это вы сказали, что знает, когда набились к нам в компанию. Мы предупреждали, что все гладко не будет…

— А у них есть лошади?.. — с совершенно прозаическим беспокойством поинтересовался Шешон. — Они нас не слишком задержат?

Лошади конечно же нашлись, их быстро подвели будто ниоткуда, по волшебству — на самом деле из конюшни у караульного помещения, где им всегда следовало находиться. Беспрекословность и исполнительность безусловно радовали.

Пришла пора прощаться. Я пропустил всех своих спутников вперед и развернулся к тихо шепчущейся толпе, полной сияющих глаз.

— Будьте благословенны! — пожелал я от души и мой голос почти сорвался. — Закройте ворота. И храните мир в этом городе!..

Они сделали так, как я им велел. Врата закрылись и мы оказались «во тьме внешней». Начинающей бледнеть от подступающего рассвета.

— Ну и банда… — посмеиваясь проговорил Фонтаж, выразительно оглядевшись, когда я присоединился к застывшему неподалеку отряду. — Но пожалуй, мне нравится это безумие!

— Пожалуй, мне тоже. Ну, с богом! Что будет, то будет!

Пока еще не окончательно рассвело, мы несколько раз сменили дорогу, на всякий случай, хотя все, что нам могло помочь и помогало — это везение. Никакого преследования не было в помине. И в утреннем тумане, пробираясь окольными тропами с очень разношерстной компанией, в которой толком не о чем было друг с другом говорить, оставалось лишь напевать под нос песенку о последней крысе в легендарном городе Гамельне — навеянной недавней беседой о вере и безверии, а не тем, что мы все же куда-то упорно двигались. В конце концов, когда-то кем-то давным-давно было сказано: «движенья нет». Всё — смотря в каком смысле!..

Пока я не знаю, под чью я дудку пляшу.

Но пусть Крысолов уходит, сам по себе,

Он, верно, хорош и чудесен, я верю судьбе,

Я верю обоим — и никуда не ухожу.

Пусть где-то моря и ручьи текут молоком,

Пусть где-то как мед сладки и мягки берега,

И сахарной пудрой лежат на вершинах снега,

А с неба шампанское льется искристым дождем,

Возможно, но чем заслужили мы сказочный рай?

Хотя — ну конечно — мы созданы все для него!

Он ждет нас, обещанный, норы нам бросить не жаль,

Быть может, не жаль нам и вовсе совсем ничего.

Но если нет смысла во всем, что мы бросили здесь,

Какая забота, в какие нам игры играть?

Какая забота, в какие нам волны нырять?

В каких это реках водилась молочная взвесь?

А кто доиграет вот эту простую игру?

Кто будет с вершины собора смотреть на закат?

И может, увидит внизу распахнувшийся ад,

Сквозь сизую, плотную, дымную пелену?..

Пока я не знаю, под чью я дудку пляшу.

Но пусть Крысолов уходит, сам по себе.

Он, верно, хорош и чудесен, все верят судьбе.

Я тоже, возможно — но никуда не ухожу…

X. Человек человеку…

Когда две блестящих пуговки вынырнули из-под меховой опушки в первый раз, мне показалось, что у меня галлюцинации. Собачка вела себя так скромно все время, пока мы выбирались из города, что я полагал, что ее не взяли с собой. Но теперь, по пути, было даже забавно на нее отвлечься, тем более, что она уже доказала, что может не доставлять хлопот. Теперь, когда мы были уже не в Труа, дрожать перестал не только господин Шешон, дичливо поглядывавший на монументальное семейство Гастонов, но и его любимица, увлеченно созерцающая дорогу и потявкивающая иногда, для разнообразия, на шуршащих в придорожных зарослях мышей.

А вот на бедных вьючных лошадок было больно смотреть. Ткань, надежно укутывающая багаж, чтобы он не звенел, еще больше увеличивала вес, хоть и смягчала вибрацию. Путь наш изрядно затянулся, не из-за лишних членов команды, а из-за груза. А из-за первых мы только еще больше теряли в маневренности и незаметности. Хоть в чем-то отряд покрупнее был неплох — вызывал меньше желания на него напасть. Впрочем, неочевидно… Смотря какой подвернулся бы противник.

И все-таки, мы ехали уже второй день. Правда, дороги оставалось всего-ничего, но лошадки совсем понурились, и похоже, придется снова сделать остановку. Но стаскивать вьюки, а потом снова взваливать… С другой стороны, лучше было это сделать, чем рисковать еще более серьезными проблемами на самом подходе. И я начал рассеянно оглядываться — что бы могло поблизости сойти за хороший блок, а иными словами, высматривая сук покрепче, но не для повешения, когда и завидел в кустах у дороги некий характерный высверк.

Так значит, наконец, нами кто-то заинтересовался?

Дорога шла через лес и была в этом месте совершенно пустынной. Возможно, здесь всегда было удобно ловить редких путников, а может быть, кто-то ждал именно нас.

— Справа, в пятидесяти шагах, — негромко и как бы между прочим сказал я.

— Вижу, — откликнулся Фонтаж так же обманчиво рассеянно.

Мы вдвоем отодвинулись назад, аккуратно взводя курки пистолетов.

— Дюпре, Жиро, следуйте за нами. Мишель, двигайтесь вперед, но медленно, как можно медленней. — Прикрываемые отрядом, мы вчетвером с бывшим сержантом и бывшим шпионом свернули в сторону в заросли и потихоньку, полукругом, тихой рысцой, двинулись к засаде, более громкий стук копыт на дороге должен был отвлечь их внимание.

Их была примерно дюжина. И подбираясь поближе, мы отчетливо поняли, что это никакие не хранители — кругом намусорено, в воздухе повис запах вина, а сами «затаившиеся» обменивались шуточками со специфическим юморком. Когда мы оказались у них за спиной, я громко поприветствовал:

— Добрый день, господа! — Они всполошенно обернулись, пытаясь развернуть свое оружие, все больше длинноствольное, но завидев наши пистолеты, усомнились в правильности этих действий, а продолжая оглядываться на дорогу и по сторонам, видимо, усомнились и в том, сколько нас вообще, и не гораздо ли больше чем кажется. — Вы неудачно выбрали дичь.

— Да ну? — заинтересовался один из разбойников, в рваной шляпе. — А в тюках-то что? — он хитро подмигнул, видно, приняв нас не за истинных владельцев, а только за охранников каравана. — Может, поделим по-братски?

— Не пойдет, — сказал я серьезно. — Да и делить это не стоит. Там трупы, — пошутил я зловеще, чуть наклонившись в седле.

У моего собеседника отвалилась челюсть.

— Да ну, врешь!.. Вон, тяжесть какая. Да и этого хмыреныша мы знаем! — он кивнул на дорогу. — Он богач!

— Верно, — вздохнул я. — А вот его вы знаете? — я кивнул на Дюпре.

— Сержант!.. — взвизгнул кто-то. Вся компания тут же зашевелилась, вскакивая, ни на что уже не обращая внимания. Готовая то ли бежать, то ли отбиваться до последней капли крови. Такой бурной реакции я не ожидал, но она сильно меня позабавила.

— Так что бросайте оружие и вон отсюда! — подстегнул я панику. — Вам повезло, что мы не на вас охотимся и шума нам не надо! Проваливайте!.. Живо!

Не успев ничегошеньки сообразить, компания послушно побросала оружие и россыпью кинулась куда-то, пригибаясь, через подлесок. Фонтаж хрюкнул, с трудом сдерживаясь, потом почти упал на шею лошади, продолжая издавать совершенно невозможные веселые звуки.

— Какого черта, Поль!.. — прохрипел он едва слышно. — Что за балаган?! Преуморительно! Но лучше было бы все-таки пристрелить их — не нападут на нас, нападут на кого-нибудь другого.

— Тут уж как карта ляжет. — В конце концов, и реакция на Дюпре была совершенной случайностью. — Но им повезло — нам и правда не нужен шум. И они, слава богу, не хранители.

— А почему «слава богу»?

— Потому что я все еще надеюсь, что за нами не следят. И надеюсь, что тут не такие уж опасные места и все наши добрались до места в целости и сохранности.

— Их же целый отряд, в отличие от нас!

— Еще заметней и еще опасней, если у кого-то была цель их остановить. А еще эти чудаки порадовали меня тем, что в округе, похоже, осталось еще много нормальных людей. Не хотелось бы застать дома одних… — я с особой остротой ощутил за плечами присутствие Жиро и Дюпре и решил, что Этьен отлично меня поймет без всяких продолжений. — Одна беда — вряд ли нам стоит останавливаться еще какое-то время.

— Точно, — вздохнул Фонтаж и мы выехали из кустов навстречу своему отряду. Жиро и Дюпре немного задержались, подбирая кое-какое брошенное оружие.

Шешон вытаращил на нас свои собственные глазки-пуговки, но решил пока ничего не говорить.

— Лучше нам проехать немного дальше, — пояснил я сам.

Шешон энергично кивнул.

— Скорей бы уж добраться… — проворчал он. Он не был так испуган, как в тот день, когда мы его встретили, и явно не жалел о том, что поехал с нами. Вид он сохранял неизменно ошарашенный, но явно готов был платить эту цену за надежду спасти свою душу. Его люди могли бы поспорить с настоящими хранителями своими оловянными глазами — изо всех сил пытаясь выразить, что все чего они не понимают — не их ума дело.

И мы двинулись дальше, хотя продвигаться приходилось все медленней и медленней… Но мы были уже близко. Очень близко.

Впереди запел охотничий рожок.

Мы еще попридержали коней. Я дал знак заехать всем в близлежащие заросли, а сам потихоньку отправился посмотреть, что там, впереди, происходит. Осторожно подъезжая к перекрестку, я услышал бодрый цокот копыт приближающейся лошади. Но лошадь была одна. Какой-то гонец? Я соскочил с седла и прошел немного вперед, встав прямо у пересекающей мой путь дороги, ожидая, когда всадник покажется и, может быть, не останавливаясь, промчится мимо, если благополучно меня не заметит.

Наконец всадник появился — беззаботно скача посреди дороги. И если я не сразу узнал его самого, то зато сразу узнал лошадь и на несколько мгновений остолбенел с открытым ртом. Всадник на красивой, серой в яблоках испанской лошадке уже успел промелькнуть у меня перед носом, когда я выскочил на дорогу и крикнул вслед:

— Ла Сержи!..

Танкред за моей спиной негромко, но увлеченно подхватил этот клич, тоже узнавая тех, кто только что мимо нас промчался.

Диана придержала Леду, подняв ее на свечку, и красиво развернулась. С изумлением посмотрела на дорогу, на меня, и тут же, с радостным восклицанием подскакав ближе, легко соскочила с седла на землю. Она была в своем щеголеватом полуразбойничьем сером мальчишеском костюмчике и выглядела просто великолепно, о чем наверняка прекрасно знала.

— Поль! Наконец-то! Что тебя так задержало?.. — Она с тревогой огляделась. — Ты один?! Где все?..

— Здесь! — я неопределенно и нетерпеливо махнул рукой. — Но почему ты одна? Куда ты?.. И вообще, как тут… Тут все в порядке?

— В порядке! Конечно! — Диана была совершенно, монументально, равнодушно спокойна. — По округе разъезжают наши патрули, и еще ни с кем ничего не произошло. Боюсь, мы ошиблись в расчетах! Клинор понимает, что мы будем искать его рядом с его домом, и не собирается сюда возвращаться. Зачем? К его услугам все города мира, один за другим! Нам придется просто искать его, повсюду.

— Чтобы банально укокошить. Рассыпавшись по одному, подвое, когда будет очень легко от нас избавиться.

— Именно. Он все-таки неглуп, — печально согласилась Диана.

— И именно поэтому мы блуждаем тут по одиночке, а его все нет?

— Почему ты так давно не выходил на связь? Мы уже забеспокоились.

— Удобного случая не подворачивалось, мы торопились вернуться, а двигаться быстро не получалось, и нас сейчас слишком много, это слегка отвлекает. — Потому что очень не хочется попасть при таком деле на глаза посторонним, а когда приходится за ними за всеми приглядывать…

— Много?

— Пятнадцать человек, семнадцать лошадей и одна собачонка.

— Сплошные нечетные цифры. А как же «всякой твари по паре»?..

— Я не шучу, — слегка оскорбился я.

— А мне-то показалось… И что же, вы встретили кого-нибудь подозрительного по дороге?

— По дороге? Пока нет.

— Вот именно, здесь слишком спокойно. Он смеется над нашими планами. Сейчас я еду на встречу с Огюстом и Таннебергом.

— Зачем?! — Что бы там ни было, это звучало, мягко говоря, легкомысленно. — Почему они просто не доедут до места?

— Просто… у нас были сомнения, стоит ли это делать. Да и за тебя мы уже беспокоились и…

— И? Огюст что, хотел свернуть к Труа?

— Да. Именно. Сделать хоть что-то полезное. И он не хотел прибывать на место, чтобы тут дружно скучали два таких разношерстных отряда. Еще он предлагал подумать — идти ли ему сразу в Труа или все-таки остаться здесь, но отправиться не к нам, а, скажем, к Ранталям, так это будет немного менее обременительно.

— Но в одиночку!..

— В одиночку всегда легче проскочить незаметно. Никого никогда не волнует, может ли к ним подобраться всего один человек!

— А твой охотничий рожок?

Диана засмеялась.

— Я же говорила, что неподалеку наши патрули — надо же людям чем-то заняться, я давала знать, что со мной все в порядке, только и всего. Точно так же я могу дать сигнал тревоги.

— Все с тобой ясно. И где сейчас Огюст?

— В Лесном домике.

Неведомо когда, неведомо почему, в народе появилась такая традиция — каждую весну, в праздник Благовещения, на одном и том же месте неподалеку отсюда, на лесной поляне, ставили, а иногда просто подновляли маленький временный домик из валежника — четыре стены и крышу и украшали его весенними цветами, а потом забывали до следующей весны. Никто в домике не жил, а звали его или домиком Девы Марии или просто «лесным домиком». Говорили, кому-то когда-то в этих местах являлась Дева Мария. Но скорее всего, обряд был связан с поклонениями феям и, как многие христианские праздники, не нес в себе изначально ничего христианского.

— О, как романтично! — невольно съязвил я.

— Ну конечно! Должен же он был выбрать какой-то удобный пункт. Хорошая уединенная полянка посреди леса, домик, из которого даже можно спокойно связаться по радио… — В последних словах я расслышал куда больше упрека, чем в первых.

— Ну что ж, раз я теперь здесь, дальше мы поедем вдвоем. Заодно объясню, почему в Труа идти пока совершенно незачем. — Я отмахнулся от какой-то мошки и тут же запутался в паутине — мошка оказалась путешествующим на своих клейких стропах пауком.

— Отлично! — сказала Диана. — Втроем мы точно быстрее во всем разберемся. Вот только твоих людей все-таки стоит вытащить из кустов и отправить домой.

— Справедливо.

— Я даже дам сигнал, который у нас называется «встречайте друзей», их встретят и проводят.

— Хорошо…

— Но потом нам надо будет поторопиться, не хочется, чтобы нас долго ждали.

И мы отправились за остальными. Фонтаж нетерпеливо выглядывал из зарослей. Мы помахали ему издали и, поняв, что дорога свободна, он тоже дал отмашку и весь разношерстный и тяжело нагруженный караванчик выехал нам навстречу.

— Гм, — произнесла Диана, поглядев на него расширившимися глазами. — Я вижу, поездка была удачной… Боже!.. Мэтр Гастон, Дениза… они…

— Как Жиро, — подтвердил я. — Но подробности расскажу позже.

— Ладно, уже не терпится услышать… О, а вот и собачка! Прелесть…

Мы вывели отряд на дорогу, Диана сообщила Фонтажу пароль, протрубила целую переливчатую симфонию и, расставшись со всеми, мы отправились на встречу в Лесном домике. По пути я поведал Диане обещанные подробности.

Мы все ближе подбирались к легендарной, посвященной феям поляне, а шума, которого можно было бы ожидать от отряда рейтар на привале, что-то было не слыхать. Неужели они и впрямь могли так хорошо замаскироваться и затаиться? Подъезжали мы теперь все медленней, прислушиваясь.

— Наверное, отряд расположился где-то чуть в стороне, — тихо предположила Диана. — Огюст не хотел, чтобы ему мешали. Это вполне разумно. — Но в ее голосе появилось немного тревоги и сомнения.

Подъехав к краю поляны, мы остановились, оглядываясь. Немного покосившийся домик стоял посередине свободного пространства. Вокруг него и за ним сидело и блуждало от силы с десяток рейтар, похоже, совершенно разморенных теплым деньком.

— Все ясно, — сказала Диана. — Он тут только с несколькими людьми. Я так и думала! — и она выслала свою лошадку вперед, легкой рысцой выезжая на поляну.

— Диана, погоди! — громко шепнул я, но она даже не оглянулась, явно раздраженная и моими и своими собственными колебаниями. Ничего не оставалось, как только выехать вслед за ней.

Завидев нас, рейтары слегка оживились, кто-то позвал Огюста. Выглядевший в своей вороненой кирасе весьма импозантно, он тут же выглянул из домика, поднял к глазам руку и, увидев нас, энергично помахал.

— Эй, заходите!.. — и тут же снова нырнул в домик, будто что-то забыл.

— Гм, ну ладно… — пробормотала Диана.

— Стой, — проговорил я негромко и придержал Танкреда, одновременно чуть загородив дорогу Диане. Вот проклятье. Мы что же, уже начинаем подозревать друг друга? Это же Огюст. Настоящий. Я только что его видел своими глазами и слышал своими ушами. Но что случилось с Раулем, мы не знаем. И не знаем, как он мог бы себя повести, случись с ним что-нибудь похожее на то, что случилось с Жиро. А картина вокруг казалась какой-то неестественной, постановочной. Но каким образом? Мы все проехали сюда свободно, и с большим отрядом, и с маленьким, и практически вообще без. Что могло случиться с Огюстом, если бы он ехал с целым отрядом рейтар?.. Но и отряда ведь мы не видим.

— Огюст! — крикнул я. — Выходи. Что случилось? Где Таннеберг?

— Здесь! — неясно к чему ответил Огюст, снова как ни в чем не бывало выходя из домика и беззаботно невинно улыбаясь. Слишком беззаботно и без малейшего удивления. А ведь кажется, предполагалось, что я застрял в Труа. И предполагалось, что Огюст обеспокоен происходящим. — Здорово, что вас двое! Знаешь, Линор…

Парочка рейтар подкрадывалась с тем, чтобы галантно подержать лошадей.

— Диана, прочь отсюда!.. — прошипел я, чуть отталкивая ее лошадку назад, но продолжая улыбаться.

— Эрвин?.. — удивленно проговорил Огюст, заметив этот маневр, и Диана вдруг понимающе, потрясенно выдохнула у меня за спиной. В своем уме Огюст никогда не назвал бы ее именем из другого времени не наедине, и не стал бы тут же повторять ошибку, называя подобным образом меня.

— Прочь, немедленно! И не вздумай трубить!..

— А ты?.. — выпалила она растерянно.

— Тоже попробую! В разные стороны!..

— Вам не прорваться! — с внезапной ненавистью выкрикнул Огюст. — Вы окружены!..

Нисколько не сомневался…

Диана, не задавая больше вопросов, и собственно, еще раньше, чем мы договорили — так что последние слова Огюст уже выкрикнул нам вслед, молча пришпорила свою лошадку и рванулась обратно к дороге, но тут же на ее пути выросло несколько человек с аркебузами. Я все время оглядывался, следя за ней. Не останавливаясь, Диана понеслась прямо на них и сбив кого-то с ног поскакала дальше. Преследователи развернулись, снова целясь, должно быть в ее лошадь. От краев поляны и из домика хлынули еще люди. Оказались среди них и всадники, притаившиеся прежде по другую от дороги сторону. Полсотни, не меньше…

«В разные стороны не получится», — понял я и, резко развернувшись, поскакал наперерез преследователям, отвлекая и отсекая от дороги, к которой бросилась Диана. Сшиб парочку по дороге, выдернул из кобуры оба пистолета, дважды выстрелил, проломил кому-то тяжелой шаровидной рукоятью голову, а когда выхватил клинок, Танкред вдруг провалился обеими передними ногами в какую-то яму, и я вылетел из седла, крепко протаранив при приземлении правым плечом какую-то корягу. Хорошо не головой. Но звездочки из глаз так и посыпались.

Блестяще… Как же все оказалось просто при нашей беспечности. Но Диане, кажется, все-таки удалось уйти.

— Задержите их! Задержите! — исступленно кричал Огюст. Но оценив ситуацию, крикнул уже просто: — Задержите его!

Каким-то образом он понимал, что Диану уже вряд ли догонят и тем более вряд ли справятся — за двумя зайцами лучше не гнаться. Или его собственная программа уже не выдерживала преследования двух целей одновременно? Как бы то ни было, похоже, он пребывал в не совсем свойственной обычным хранителям неописуемой ярости.

Танкред тоже гневно ржал, вскидывался на дыбы и бил копытами, но кто-то схватил его за поводья и оттащил — после падения мы оказались далеко друг от друга. Несмотря на то, что я влетел почти в кучу немедленно сгрудившихся хранителей, я успел немного опомниться, вскочить и подхватить выроненную было рапиру, подумав только, что надолго этого не хватит. Левая рука все еще действовала плохо, теперь и правая после удара скоро онемеет, хотя пока я старался не обращать на это внимания. Хранители не стали нападать — только встали вокруг плотным кольцом. Расслышав последние слова Огюста, я понял, почему.

— Я сам с ним разберусь! — прорычал Огюст, раздраженно пробившись через негустой подлесок у дороги, яростно рубя свистящим клинком попавшиеся под ноги кусты. — Он мой!

— В чем дело? — бросил я резко, чтобы сбить его с настроя. — Куда ты дел свой отряд? Это все, что осталось? Негусто!

Вместо ответа Огюст грозно зловеще разрезал клинком воздух и двинулся на меня напролом, расталкивая своих помощников.

Но и вслух он ответил тоже:

— Ты всегда надо мной смеялся! — прошипел он с лютой ненавистью.

— Я над всеми смеюсь, время от времени… — «Даже над собой», — хотел продолжить я. Но передумал.

— Время от времени!.. — Огюст остановился напротив, с бледным, исцарапанным где-то, перекошенным лицом. В спутанных волосах застряли сухие листья, глаза горели просто пугающим сумасшедшим пламенем. — Это не смешно! И никогда не было смешно! И тебе тоже смешно не будет! Не будет, Поль!..

— А может быть, Эрвин? — попробовал я зайти с другой стороны, которую он сам предложил вначале. — Послушай, Гамлет! Ты помнишь ту девушку? Недавно в Париже, одной жуткой ночью…

— Прекрати! — рявкнул Огюст резко, и я невольно поморщился — его голос врезался в крайне малоприятный регистр. — Для тебя эти имена под запретом! Ты не имеешь права их называть, после того, как уничтожил одного из нас! Себе подобного! Ну! Меня ты тоже убьешь?!..

И он шагнул вперед, будто намереваясь оттолкнуть меня острием клинка. В этом даже было что-то знакомое. Я отодвинулся, но этого было недостаточно, и инстинктивно парировал его клинок.

— Так я и думал! — взревел Огюст как сорвавшийся с цепи зверь и сделал выпад, который вполне мог оказаться для меня фатальным. Еще один, и еще. Сперва я только парировал, едва успевая, но все-таки, успешно. Сила Огюста, да и просто страсть, с которой он нападал, неимоверно возросли, но была в его движениях и некая расхолаженность, которая, похоже, одна меня и спасала.

— Ты не один человек, Огюст! — выкрикнул я, пытаясь хоть что-то в нем нащупать и за что-то зацепиться. — Вас трое! И даже больше! Вспомни! Вспомни всех! Вы не можете поддаться все сразу! Не так быстро!.. Ты слишком много знаешь!

Огюст будто притормозил, и я почти машинально, оттолкнув его клинок, упер свое острие ему в грудь, у сердца.

— Стой!.. повторил я.

Огюст, не отреагировав, шагнул вперед, прямо на острие, и я отступил. Я не мог просто так вогнать в него рапиру.

— Гамлет! Ты можешь все вспомнить! Вы — можете! Можете решать сами! Обойти преграду!

Он решительно двинулся вперед, не обращая внимания, и мне снова пришлось защищаться, как будто ничего не было, никакой заминки.

— Огюст, прекрати! Ты этого не хочешь!..

— Не тебе говорить мне, чего я хочу!

Так ничего не выйдет… Но эта явная расхолаженность, диссонанс в его движениях, все-таки стоит его поймать, и может, это выиграет нам немного времени, чтобы сказать что-то еще, попробовать найти слова. Но кажется, от моих слов была сделана какая-то особая прививка? Я подловил момент нечеткости, потери равновесия и… как по нотам! Клинок Огюста со свистом отлетел в сторону, кто-то из его свиты кинулся подбирать оружие господина.

— Остановись!

Но он по-прежнему шагнул вперед, прямо на клинок, наткнулся на него и я попятился. Кажется, только одному из нас было дело, жив он еще или нет.

Огюст поднял руку в перчатке и схватился за мой клинок.

— Огюст, нет!..

Какую-то долю секунды я еще мог просто толкнуть клинок вперед. Нет, конечно…

Огюст с силой выдернул рапиру из моей руки. Хранители молчали, сохраняя зловещую гробовую тишину.

— Твоя злость, — выдохнул я, стараясь не обращать внимания на происходящее. — В тебе еще слишком много от человека, ты не похож на них! — я чуть кивнул в сторону окружавшего нас безмолвного кольца.

— Я не человек, — сказал Огюст злобно. В темных глазах тлели раскаленные угли. — И ты тоже! — и с размаху ударил меня кулаком, с зажатым в ней эфесом, в челюсть.

Я попытался отпрянуть, но вместо этого, оторвавшись от земли, подлетел в воздух и рухнул плашмя на спину. Из меня начисто вышибло дух. Попытка вздохнуть окончилась плачевно, в горло вонзилось острие рапиры. Сперва я решил, что мне конец, но оказалось, что нет, это было просто больно, но не смертельно.

— Со мной ты однажды поступил так же, — прошипел Огюст. — Как тебе это нравится?..

Вообще-то, так я поступил не с ним, а с Нейтом. И черта с два я думал, что это кому-то должно нравиться… Да и с Нейтом я, по-моему, был осторожней, по крайней мере, я был в своем уме. Огюст удерживал клинок, вогнав его мне под кожу на несколько миллиметров. Теперь я схватился машинально за его клинок, пытаясь оторвать от себя. Огюст надавил еще.

— Ты всегда надо мной смеялся! — повторил он. — Ты всегда меня презирал и использовал! Как какого-то прирученного зверя, которому стоит только свистнуть! Тебе все еще смешно? Смешно?! А может быть, уже нет? Я могу тебя убить одним движением, и ты ничем не можешь мне помешать! Ты не дал мне захватить Линор, но сам ты уже никуда не денешься…

Левой рукой он нашарил что-то у себя на поясе за спиной и извлек. Нет, похоже, мне не просто померещилось от недостатка кислорода… Я все разглядел верно — в левой руке Огюст держал излучатель — похожий на обломок запотевшего льда кусок пластика и металла. Довольно старинного образца, если рассматривать с точки зрения тридцать шестого века, но зато чертовски надежная и безотказная штука. Один выстрел, и я даже не замечу, как целый и невредимый, только оглушенный на нужное время, окажусь в гостях у Клинора. Если бы мы с Дианой потеряли еще секунду, Огюст спокойно оглушил бы нас обоих, практически в упор, мы лишь чуть-чуть его опередили, помешав прицелиться. И хорошо еще, что такое оружие было тут только у него и не доверялось простым смертным.

Но если Клинор обладает здесь таким оружием… А почему бы и не обладать, раз он все планировал всерьез? — Единственное, что его останавливало от немедленного нападения — это только неведение о наших силах. Но теперь нет больше никакого неведения.

Интересно, успею ли я хоть поговорить с ним, прежде чем он сделает со мной то же самое, что с Огюстом, Жиро, Дюпре, Гастонами, да и с Нейтом тоже?..

— Да, кстати, — проговорил Огюст странным изменившимся голосом. — Ты сдаешься? Просишь пощады?

— Иди к черту! — прохрипел я в сердцах, все еще безуспешно пытаясь отвести его клинок от своей шеи и слишком занятый невеселыми мыслями, чтобы обращать какое-то внимание на его интонации.

— Значит, ты еще не все понял! — сказал Огюст, и с силой пнул меня под ребра. По горлу резануло, но Огюст уже отбросил рапиру в сторону. Я сдавленно закашлялся. — Прежде чем ты изменишься к лучшему… — надо же, каков парадокс… — я хочу, чтобы ты знал, что ты самый настоящий мерзавец, коварный подлец, негодяй, интриган, подонок, которому ни до кого нет дела!..

— Спасибо, я уже в курсе!.. — выдавил я с невольной иронией. Сговорились они, что ли?.. Хотя, все могло быть хуже — это могло быть правдой. Правда, все относительно… Я слегка приподнялся на локте и тут же получил еще пинок, в самое солнечное сплетение. Похоже, Огюст просто мечтал, чтобы я задохнулся насмерть.

Нагнувшись, Огюст схватил меня за шиворот, поднял, и снова изо всех сил швырнул на землю. Чего он, черт возьми, хотел? Все уже кончено, у него в руке излучатель, а мне давно нечем ему ответить.

— Да хватит!.. — Чертово «лампадное масло» сорвало в голове Огюста какой-то блок, прежде перекрывавший его природную склонность к жестокости. Рауль предупреждал о подобном эффекте. Огюст придавил меня к земле коленом, схватил за руку, естественно, за левую, и резко вывернул. — Из нас двоих тут подонок не я, а кто-то другой!.. — заметил я на удивление отчетливо и трезво. Странно. И каким образом у меня все еще не отшибло черный юмор, если даже волосы встали дыбом?

— Сдаешься? — повторил Огюст.

— Да… — сказал я сдержанно. Наверное, это был просто инстинкт самосохранения. По какой-то причине, несмотря на то, что происходило, я становился все спокойнее, и слова Фонтажа уже не казались мне такими невероятными. Может быть, в критической ситуации я действительно начинаю превращаться в какую-то машину? По крайней мере, так становится проще. И должен же хоть кто-то из нас сейчас сохранять рассудок.

— Скажи по-человечески!

— Ладно, сдаюсь.

— Прекрасно, — методично сказал Огюст, но руку мою не выпустил. — А пощады попросишь?

Я прислушался к звону в ушах. И кажется, кости уже трещали. Ну и к черту! Все равно терять нечего. И чем больше костей он мне переломает, тем меньше от меня будет пользы Линну… Какая здравая мысль!

— И не подумаю! — прошипел я. — Иди к дьяволу! Наплевать, что ты сделаешь!..

Огюст, с ледяным смешком, вздохнул.

— Ну вот, и что делать с твоей гордыней? — поинтересовался он почти скорбно, будто демонстрировал мне результат какого-то эксперимента. И как ни странно, оставил меня в покое — он ведь уже все мне доказал. Только крепко стукнул чем-то за левым ухом, видимо, рукояткой излучателя. Сознания я полностью не потерял, но все же выключился из событий, ненадолго утратив интерес к происходящему, по крайней мере, внешние его проявления.

В конце концов, зачем мне теперь вообще было приходить в себя? Только для неприятных мыслей о своей неосмотрительности и отвратительных ощущений?.. Но когда меня взвалили в седло уже почти усмиренного Танкреда и крепко прикрутили руки веревкой к передней луке, я был снова почти в порядке, хотел я того или нет.

— А теперь… — жутким, чужим, скрипучим голосом проговорил Огюст, держа излучатель наготове, и глаза у него были совершенно сумасшедшими, лицо перекашивалось, а руки тряслись. Я вдруг понял, что наверное и правда его боюсь. Того, во что он превратился. Того что, должно быть, всегда сидело у него внутри, но теперь им самим не сдерживалось. Впрочем, страшно мне будет недолго, еще посмотрим, на что похож окажусь я сам, когда перестану контролировать свою темную сторону. Жаль, я уже не смогу оценить этого критически. — Извини… — вдруг с трудом прохрипел Огюст. Казалось, что это ему было сейчас больно, да так, что он едва держался, кусал губы, бледнел и обливался потом. Он и в обычной-то жизни почти не умел извиняться. — Так было надо!.. Тебе должно было быть плохо… пусть даже я сам это сделаю, чтобы я мог… Я сам и должен был это сделать, чтобы почувствовать, что все это неправильно!.. Теперь я должен, я наконец могу… тебя спасти!.. — Огюст перевел прицел излучателя на хранителя, державшего поводья моего коня и выстрелил — тот рухнул наземь, не проронив ни звука. Огюст с силой протолкнул излучатель в мою пустую седельную кобуру. Затрещали лопающиеся швы, удерживающие плотную кожу в форме, не слишком подходящей новому оружию.

— А теперь убирайся! Вон! Скорее! Пока я могу держаться!.. Да катись же отсюда!!! — взвыл он, отталкивая Танкреда, с отчаянием, которое не могло быть разыгранным.

Я изумленно таращился на него целое мгновение. Это было невероятно… Он все-таки мог?!.. Действительно мог противостоять этой отраве, пусть и отчасти? Наконец я кивнул и пришпорил коня. Ладно уж, придется обойтись без поводьев, но Танкред знал дорогу домой.

Позади я услышал выстрелы и лязг стали. Огюст сам позаботился, чтобы не было преследования… А что потом? Останется ли он в живых? И если останется, то вернется снова к Клинору. И что сделает тот? Запрограммирует его понадежней? И каковы шансы были бы у него даже теперь, если бы его удалось вытащить? Никто не знает. Все придется проверять на месте, если получится, если еще будет какой-то шанс…

Танкред устало всхрапывал, но я не дал ему замедлить шаг. Впрочем, кажется, он и не пытался. Он хотел домой. Я попробовал освободиться на ходу — во время скачки веревка немного разболталась, но все же ничего не вышло, слишком сильно она была натянута с самого начала, не говоря уже о том, что мне просто не удавалось как следует напрячься. Только треснувших ребер мне и не хватало для полного счастья… Я озабоченно покосился на кобуру — излучатель сидел в ней достаточно крепко, хотя кобура вовсе не была для него предназначена. Огюст протолкнул его с такой силой, что он застрял, прорвав в паре мест, по шву, плотную тисненую кожу, и не должен был выпасть по дороге. И еще что-то очень знакомо похлопывало меня по бедру — ничего удивительного, ножен я, кажется, не терял, но знакомым был и вес — быть не может, чтобы ножны были не пустыми… Но они и впрямь были не пусты. Переведя взгляд, я убедился, что и рапира на месте. Поразительно. Такое прямое неповиновение программе. И по собственной инициативе. Это не один порыв, не просто импульс, как мог, он все продумал. Это было куда сложнее, чем поддаться порыву. И все, что ему понадобилось, чтобы это скомпенсировать — вывалять меня в пыли? Ну что ж, не такая высокая цена… По крайней мере наполовину, выходит, он отлично себя контролировал.

Ветки над тропой мне уже изрядно поднадоели. А особенно там, где было удобней срезать путь без тропок. Танкред вел себя умницей и не лез под них нарочно, пытаясь убить меня ближайшим древом, и к тому же прекрасно слушался самого легкого касания шпор. Но на скорости то и дело приходилось торопливо нырять вниз, чтобы ни во что не врезаться, и не всегда удавалось вовремя и аккуратно вписаться в поворот. Это жутко утомляло, тем более что я все время беспокоился о болтающихся на шее коня поводьях — не свалятся ли они окончательно и не наступит ли он на них, и не угодит ли еще в какую-нибудь нору. Стоило выбраться снова на дорогу пошире.

Я склонился всем корпусом на одну сторону и легонько тронул Танкреда шпорой. Он прекрасно понял, чего я хочу, и я выскочил на дорогу, исцарапанный ветками, будто подрался со стаей лесных кошек, надеясь, что дальнейший путь будет спокойней.

Напрасно…

Какое-то слабоопознаваемое существо выскочило мне наперерез из кустов, бросившись прямо Танкреду под копыта. Я зажмурился и постарался, как мог, сдержать его. Конь взвился на дыбы, с раздраженным, визгливым ржанием, и с круто закрученным пируэтом, мы остановились.

— Держи его, ухвати повод! — воскликнул я, и когда ошарашенный изумленный молодой крестьянин с честными и открытыми глазами теленка, весь перемазанный в земле и зелени, выполнил приказание, возмущенно спросил: — Ты что, совсем разум потерял? Я мог тебя задавить!

Он только продолжал хлопать глазами. Его лицо сплошь покрывали веснушки и оспины, а на голове не иначе как свила гнездо болотная цапля.

— Господин, не надо вам туда ехать! Да еще одному! Вот кабы с подмогой — иное дело. А то пропадете.

— Ты меня знаешь?

— Знаю, ваша милость! Как не знать?! — Ну да, вся маскировка была условной, да и та была забыта еще в Труа. Кто издали будет разбираться, закрашена ли звездочка на лбу Танкреда? Не говоря уж о том, что с тех пор, как я потерял шляпу, моя собственная масть была очень даже заметна.

— Ясно…

— Ваша милость, а почему это вы привязаны к седлу?

— Долго рассказывать. Лучше помоги мне это исправить.

— Это я мигом… — Несмотря на такое обещание, он только озадаченно подергал веревку, ломая голову, как развязать такой узел.

— Будет лучше, если ты дотянешься до моего кинжала и просто ее разрежешь, право слово.

Парень вытаращил глаза еще больше и благоговейней:

— Эге!.. — но кинжал благополучно вытащил, и мы наконец быстро покончили с досадным недоразумением, бросив его обрывки на дорогу.

— Так что случилось? — спросил я.

— Разбойники-гугеноты! — пояснил крестьянин. — Недавно вошли в деревню.

— Так-таки разбойники? — поинтересовался я. — И что поделывают?

— Пока ничего, — нервно ответил парень. — Только обстреляли немного нашу церквушку, а потом засели в лучшем доме. Что дальше будет, не ведаю, их ведь аж сотня!

— Чудно!.. — вырвалось у меня.

— Как это? — поразился парень.

— Где они? Я должен сам посмотреть, что там творится.

— Ради Бога, не делайте этого, ваша милость! — он даже подскочил на месте, вытаращив глаза.

— Почему это?

— Они же нечестивцы! Гугеноты! Богохульники! Убивцы!

Зато, судя по поведению, не хранители. А какие еще бесхозные гугеноты, числом около сотни, могли бы заплутать в здешних местах и еще не встретиться ни с одним патрулем, о которых говорила Диана?.. Правда, я пока и сам еще ни с одним не встретился…

— Не спорю. Но если ты хочешь, чтобы ничего плохого не произошло, ты должен отвести меня туда.

В восторг парень не пришел, наоборот, начал оглядываться, видно, раздумывая, как бы половчее сбежать.

— Эй, погоди, — позвал я мягко. — Как тебя зовут?

— Матье, господин, — ответил он убито, словно я спросил его лишь затем, чтобы заказать потом заупокойную службу.

— Не пугайся, Матье. Я не прошу, чтобы ты шел со мной до конца. Покажи мне издали или просто объясни как следует, как добраться до твоей деревни. Сдается мне, у меня найдется, что сказать тем людям, которых ты видел. И обещаю, если у меня все получится, деревню не тронут, а если не получится или если просто тянуть, то — как ты думаешь, чем все кончится?

Матье промямлил что-то неразборчивое и уставился в землю с таким решительным видом, будто ставил в разговоре точку. А потом, застыв так, начал всхлипывать.

Нельзя требовать от человека слишком многого. К тому же, в его классе безрассудная храбрость не поощряется — в нем она может укоротить жизнь, как в никаком другом.

— Ладно, забудь об этом, приятель. Спасибо за предупреждение. Оно тоже дорогого стоило, — я вытащил из кошелька золотую монетку и когда он на мгновение поднял голову, бросил ему. Матье машинально поймал ее, потом, приглушенно взвизгнув, выронил в дорожную пыль.

— Это золото!..

— И что с того?

— Постойте! Я вам все покажу!

— И с какой стороны лучше подъехать?

— Ага, и с какой стороны! Тут с полмили будет!

— Ясно. Влезай на лошадь.

— Что-о?!..

— Давай, только быстро, — я протянул ему руку. — Садись позади меня.

Матье вытаращил глаза до отказа — я уж думал, что дальше некуда, поглядев на ворчливо похрапывающего Танкреда с благоговейным ужасом и нерешительно улыбнулся, верно подумав, что никогда не считал столь благородное животное пригодным для своего простецкого седалища.

— Не тяни! — Мне было не до его самокопаний.

Он зажмурившись, несмело ухватился за мою руку, и я попытался помочь ему забросить его бычье тело на спину коня. И в итоге чуть не свалился вслед за ним. Этот переросток повис как куль с овсом. С выбитым плечом это было куда как кстати.

— Балбес, — пробормотал я беззлобно, восстановив равновесие. — Поставь ногу в стремя, я же освободил его, и от земли оттолкнись, неужели никогда даже на водовозную клячу не влезал?

— Прощенья прошу, господин. Я того… засмущался.

В конце концов с грехом пополам мы оба оказались наверху, и преодолели основной участок пути на оптимальной скорости. Матье сзади что-то подвывал, но по-моему, ему путешествие понравилось и таким образом он выражал свой азарт. Ближе к назначенному месту мы остановились и спешились на краю опушки, подходящей к относительно безопасному концу деревни.

— Вон там, — сказал Матье, возбужденно протягивая руку. Лихая скачка и сознание собственного героизма пошли ему на пользу. Хоть зубы его еще стучали, но щеки раскраснелись и глаза живо блестели.

Деревня пока выглядела целой, но тихой и как будто вымершей. Только в отделении, куда показывал парень, раздавалась какая-то перебранка, сменявшаяся то и дело многоголосым гулом. Это место загораживал от нас свиной загон и стена амбара.

— Пока все пристойно, — признал я. — Послушай, приятель, ты оставайся здесь и позаботься о коне. Не высовывайся, а я пойду погляжу, что к чему. Можешь зайти в лес поглубже, но только так, чтобы я мог тебя найти, ладно?

Я выбрался из кустов и почти не прячась, так как лишние строения служили хорошей преградой от случайного взгляда, быстро пошел в сторону загона, обогнул его, не забывая все же внимательно посматривать по сторонам. Амбар прикрывал меня надежно, а свиньи заглушали все нечаянные звуки. Никогда ведь никого не интересует — может ли к ним подобраться всего лишь один человек, верно? Скоро я начал различать голоса, и слова, которыми они обменивались.

— Хватит с меня детских сказок! — резко говорил голос немного в нос, с отчетливым гасконским акцентом. — Нас предали! И вы это отлично понимаете! Все эти чертовы паписты — предатели! Они заманили нас в ловушку, они сбили нас с толку, чтобы рассеять наши силы и уничтожить нас! Вы видели, кто на нас напал! Видели, кто их вел?! А в Париже, этом городе-вертепе, мы-то думали, что мы заодно! Как же!..

Толпа одобрительно загудела. Что ж мне так не везет с гасконцами? — подумал я не без иронии.

— Дю Барра, — ответил ему твердый молодой голос с очень похожим акцентом, и к тому же, хорошо знакомый. — Вы, конечно, только и рады припомнить старые счеты! Неужто это все из-за того «пушечного переполоха», который вы никак не можете переварить? — Чувства меня настигли самые смешанные. Я рад был услышать д’Обинье, присутствия которого никак тут не ожидал, но слова «пушечный переполох» не слишком меня обрадовали. Если у кого-то, достаточно шумного, есть претензии к тому, что когда-то мы натворили вместе с Раулем и Готье, мое появление вряд ли его успокоит.

— Во время пушечного переполоха погиб мой брат! — пылко заявил первый гасконец, усугубив мою легкую меланхолию.

— Это война, дю Барра. Мы все друг друга убиваем. А вы никогда не слышали поговорку: «Кто старое помянет, тому глаз вон»?!

По толпе, хоть и негусто, прокатился невольный смех. Что ж, это немного, но обнадеживало.

— Это был он! — воскликнул дю Барра. — Д’Эмико-Левер! А де Флёррн последнее время водил с ним дружбу! И с другими «героями», — это слово дю Барра буквально выплюнул, — той подлой вылазки!

— Что касается «героеф той подлой вылазки», — услышал я, снова не без облегчения, спокойный голос Таннеберга. Правда, редко у него так сильно проявлялся акцент, и значит, он был отнюдь не спокоен. Но по крайней мере, он был жив-здоров, и это меня порадовало. — То я пыл бы не прочь, чтобы они были на нашей стороне. Увфы. С ними всего лишь случшилось то, что случшалось со многими, нашими жше товарищами! Мы знали их! И они знали нас! Но мы их большше не узнаём, и они нас не узнаютт! И в этом ужше виноваты не паписты. Им тожше достается. Так может, это вы заодно с нашими врагами, дю Барра?

Повисла гробовая тишина.

Я осторожно выглянул за угол амбара. На крыльце довольно крепкого хорошего дома стояли Таннеберг и д’Обинье, а за ними хулиганская парочка с Туманного Альбиона — Сидни и Роли. Сидя на ступеньках с хмурым видом и с недобрым прищуром поглядывая вокруг, чистил ногти ножом мальчишка по прозвищу Выскочка. Перед крыльцом стоял разъяренный длинноносый гугенот со взором горящим, а рейтары, слушая энергичную беседу, стояли вокруг, почесывая в затылке, и похоже, если не явно, то морально склонялись на сторону гасконца. Рядом с которым я разглядел еще довольно-таки знакомую компанию — пятеро мрачно-заносчивых пуритан, с которыми мы как-то поспорили, является ли Земля плоской или шарообразной. Приехали… И как их сюда занесло? Видно, как и троицу поэтов, по собственному почину в борьбе за веру, как они ее понимали. Эти тоже не будут мне рады.

— Не называйте предателем меня! Это вы предали свою веру! — с привзвизгом выпалил дю Барра. Слушатели впечатленно покачнулись, раздалось угрожающее гудение. — И что нам делать дальше? Вот мы здесь! Нас увели из Парижа, и что дальше? Вернуться? Или продолжить путь? Или послать всех к дьяволу?!

На месте Таннеберга я бы его уже пристрелил, — подумал я отрешенно, — но раз он до сих пор этого не сделал, значит, не хочет явного бунта и у дю Барра немало сторонников, взять хотя бы тех пятерых. Надо бы их всех чем-нибудь отвлечь. Но уж не пальбой из излучателя — перепугаются еще пуще. Я отвернулся от перетаптывающегося в нерешительности отряда и огляделся. Кроме свиного загона перед самым моим носом, смотреть было особенно не на что. И воротца были рядом. Поглядев на них немного, я тихо хмыкнул и, достав кинжал, принялся перерезать грязную веревку, удерживающую воротца закрытыми. Интересно, — думал я, разглядывая узлы на веревке, — эти завязки хоть когда-нибудь развязывали? Или через что-то перекидывали? Не все же время их перерезают?.. Но признаков этого почему-то я не видел. Что меня и озадачило немного, пока я не догадался, что это не совсем «воротца», а скорее «задняя калитка», а нормальный вход в загон — с другой стороны. Впрочем, это было уже совершенно неважно.

Я пока довольно смутно представлял, что именно должно произойти дальше. Свиньи — животные умные и вряд ли станут по одному пожеланию всем стадом кидаться в море, по крайней мере, пока в них не вселится легион бесов. Вот незадача — где бы его взять? Хотя, может, как раз с этим проблем не будет…

Свинки, как «умные животные», с готовностью проявили научное любопытство к открытым в непривычном месте воротцам. Они перестали хрюкать и уставились в проем в почти осязаемой тишине. Хорошо, что молчание это длилось только мгновение, а потом потихоньку опять нарушилось — странная тишина могла привлечь внимание преждевременно. Животные недоверчиво начали переступать копытцами и трясти ушами. Самое большое из них трусцой выбежало вперед, и я оказался «лицом к лицу» со здоровущим боровом, покрытым черной щетиной с проплешинами. Чем-то он напомнил мне одного своего лесного сородича, с которым мы не так давно оказались примерно так же близко. Зверюга набычившись, пристально впилась в меня задумчивыми глазками, напряженно пытаясь определить мои истинные намерения и явно подозревая, что они не столь уж чисты и благородны. В конце концов, что это я тут делаю, заходя с тыла и держа в руке что-то, отдаленно напоминающее мясницкий нож? Не совершая резких движений, я аккуратно убрался с дороги, наблюдая, как они поведут себя дальше. Хряк всхрюкнул, намекая, что на мякине его не проведешь, и переступил копытцами, неотступно держа меня на прицеле своего «пятачка» размером с хорошую миску. Я отступил, он придвинулся ближе, а за ним начала потихоньку суетиться и вся его свита. Так-так, главное не потерять контакт. Я снова сделал шаг ближе к милым поросятам. Боров сузил и без того крохотные глазки и, угрожающе пригнув голову, взрыл грязь копытом. Не сводя с него глаз, я отломил от воротцев какую-то гнилую деревяшку, а потом совершил чудовищное оскорбление, швырнув ее в благороднейшее свиное рыло…

Готово дело! С визгом, в котором почти совершенно явственно прозвенел боевой клич: «Банзай!», свин сорвался с места в карьер. Я развернулся и сделал то же самое, надеясь, что фора была достаточной.

Во главе визжащих фурий, с любопытством бросившихся вслед за своим повелителем, я выскочил из-за сарая, и мы с разгона врезались в целую толпу врагов, которых, с точки зрения примерно половины свинок, которые не нашли в себе мудрости отступить и рассеяться, нужно было атаковать, порвать на части и растоптать. «Враги» развернулись, и у них вытаращились глаза и отвисли челюсти, когда они увидели, что их атакуют свиньи. На пару секунд они оказались в замешательстве, которое точнее было бы назвать глубоким ступором. Пользуясь им, я, не останавливаясь, налетел на остолбеневшего дю Барра и захлопнул ему рот прицельным ударом в челюсть. Заодно он очень любезно пролетел на пару шагов вперед, приблизив меня к моей цели. Схватив его за шиворот, я вместе с ним взлетел на крыльцо. Как ни были ошарашены Таннеберг, Роли и д’Обинье, они слаженно подхватили мою добычу под руки и втащили в дом. Остальные не успели еще опомниться, да и свиньи им очень мешали, Выскочка впрыгнул в комнату за нами и закрыл дверь.

— Ну, дела!.. — звонко заявил он и закатился хохотом.

— Belissimo! — воскликнул Сидни. — Такого я тоже еще не видел!

— Вы меня вдохновляете, господа! — ответил я. — Очень рад видеть вас всех живыми! Что с вами стряслось? Почему вы тут застряли?

— Э… — протянул Таннеберг, созерцая меня со смешанными чувствами. — Я только очшень надеюсь, чшто мы фсе-таки на одной стороне!..

— Можете не сомневаться. Я слышал вас последние несколько минут.

— Ну, тогда вы знаете, что у нас неприятности, — сказал Роли. — На нас напали вчера. Отряд хранителей, и это очень сильно подорвало боевой дух.

— Почему? Отряд был велик?

— Не то, чтобы слишком. В том-то и дело. Но его вел д’Эмико-Левер, с которым, как я знаю, вы очень хорошо знакомы. А нас помимо капитана, — Роли сделал широкий жест в сторону Таннеберга, — вел де Флёррн. Которого мы потеряли в схватке очень быстро — так как Левер использовал какое-то весьма странное оружие — оно поражало на огромном расстоянии и совершенно бесшумно. Люди просто падали без сознания или мертвые, точно не знаю.

— Понятно… — пробормотал я.

— Понятно? Вы знаете, что это за штуковина?..

— Я видел такие, уже успел. — Я не стал пока уточнять, что в данный момент точно такая же засунута у меня за пояс за спиной, прикрытая плащом. — Но у нас мало времени. А надо быстро разобраться, что происходит, чтобы все исправить.

— Вы правы. Дело было в сумерках. Они просто налетели и почти нас обезглавили. Отряд распался, мы, поняв, что не знаем, что делать в такой ситуации, прорвались вперед и застряли вот здесь — с напрочь подорванным духом команды. Какая-то часть отстала, возможно, кто-то удачно отступил, мы понятия не имеем, что с ними случилось. Надо ли их ждать? Надо ли идти вперед — кто знает, что происходит там?

— «Там» пока все в порядке. А вот с де Флёррном я «разговаривал» совсем недавно.

— Недавно? — переспросил д’Обинье. — Так он каким-то образом выкрутился?

— О нет… к сожалению.

— Минутку, — вставил Сидни с легким не то подозрением, не то озарением. — Что-то вы неважно выглядите. С вами точно все хорошо?

— Это как раз результат недавней беседы… А теперь, только не пугайтесь… Мне удалось кое-что захватить. — Не стоило объяснять, как именно это ко мне попало. Правой рукой я потянулся за излучателем, а левой сделал успокаивающий жест. — Вот это. — Я вытащил его очень осторожно, избегая любого намека на угрозу. Они немного попятились и, пожалуй, побледнели, но похоже, не сочли, что голова у меня не в порядке и я собираюсь напасть. — И если вы мне поможете, я намерен напасть на де Флёррна и его людей — все они теперь хранители, и захватить его самого!

— Какхим образом! — возбужденно вскричал Таннеберг. Мне помстилось, что от этого возгласа сотряслись ласточкины гнезда на чердаке.

— Это то, что мы можем сделать сейчас, немедленно, и тем восстановить ваш боевой дух хоть немного! И может быть, мы вернем каких-то ваших друзей. Не могу сейчас обещать многого, но на этот счет есть кое-какие идеи. Они могут осуществиться.

Они все немного помолчали. И хоть за стенами раздавались еще крики и звуки драки и возни, тишину можно было бы назвать гробовой.

— Ну, судя по вфашим действиям… — протянул Таннеберг, старательно сохраняя спокойствие, — я бпы не сказал, што вфы сильно изменились…

— Я не изменился, — заверил я, и от одной моей уверенности ему заметно полегчало. — Но если мы не нападем на де Флёррна быстро, мы потеряем шанс на небольшой реванш!

Усы Таннеберга дернулись в азартной улыбке при слове «реванш».

— Непохоже, чтобы мы много от этого потеряли! — заметил Сидни.

— Но надо еще заняться вашими неприятностями вот с этим господином, — я кивнул на бестолково ворочающегося на полу дю Барра. — Кажется, тут кто-то подстрекал кого-то к мятежу?

— И вероятно, они вот-вот потребуют его выдачи, — кивнул д’Обинье, прислушиваясь к происходящему снаружи.

— Верно, — согласился я. — Значит, самым лучшим выходом будет самим открыть дверь и двинуться в наступление.

— В наступление? — удивился Роли. — Зачем?

— Морально и фигурально. — Я помахал в воздухе излучателем и снова припрятал его за пояс. — Я вовсе не это имел в виду.

— А! — обрадовался Роли. — Это я понимаю.

Шум битвы с боевыми свиньями снаружи уже стих.

— Погодите, — сказал д’Обинье, предостерегающе положив мне руку на плечо, хотя я еще не двинулся с места. — Вам не кажется, что после пушечного переполоха еще и поросячий…

— Зато сразу видно, что ничего не изменилось, не правда ли? И кажется, доселе это никому не мешало. Пока не встал вопрос с сомнениями, кто на чьей стороне!

— Разумно, — сказал Роли. — Все только что лицезрели подтверждение тому, что на одной стороне быть лучше!

Таннеберг негромко, утробно и довольно засмеялся.

— Этто правда… — и уверенно направился к двери. На лице Выскочки явственно отразилось сомнение. Но Таннеберг был достаточно осторожен. Он открыл дверь, стараясь держаться сбоку от проема, в который тут же ворвались несколько пуль, застрявших в стенах и потолке.

— Прекратить! — рявкнул Таннеберг.

По толпе прокатился шум, и быстро, с готовностью, утих.

— Что происходит? — крикнул кто-то. — Капитан? С вами все в порядке?

— Изверги! Негодяи! Убийцы!.. — истошно завопил сзади дю Барра. Тут же послышался звук удара, будто кто-то хлопнул чем-то умеренно тяжелым по столу. Оглянувшись, я увидел ухмыляющегося Роли с разделочной доской в руках, позаимствованной из этнографического интерьера. Удар был несильный, дю Барра только растерялся, а д’Обинье и Сидни споро затолкали ему в рот что-то вроде рушника.

— Я здесь! — торжественно объявил Таннеберг. — То был знак свфыше! Мы идем дальше! Но спервфа… — он поднял палец и надменно оглядел собравшихся, — мы вфернем наших друзей, которых еще можно вернуть! Сделаем этто прямо сейчас! И да поможшет нам бог!

И ответом ему были — приветственные крики. Никаких протестов не было слышно, будто и вовсе ничего не было. У отряда вдруг появилась цель. А «поросячье безобразие» всех только отвлекло и рассмешило, подняв упавший было боевой дух. Как я ни оглядывался, я даже не мог заприметить канувшую куда-то пятерку пуритан среди внезапного всеобщего воодушевления.

Как мало иногда бывает нужно людям для счастья.

Пока рейтары собирались и разбирались в боевые порядки, я отыскал Матье и забрал у него своего Танкреда. Объяснения из-за спешки были минимальными, но сама потребность действовать быстро успокаивала, не давая времени на сомнения и рассуждения. Небольшую, обозную часть отряда отправили дальше по дороге к исходной цели, а вся боевая устремилась обратно, с тем, чтобы «вернуть себе свое!»

И тут я снова услышал в стороне, неподалеку, охотничий рожок.

— Што этто? — настороженно вопросил Таннеберг.

— Должно быть, друзья! Один из наших патрулей, что разъезжают по округе. Не свернув с дороги, вы бы непременно с кем-то из них встретились. Но будет лучше, если я их встречу! — Судя по звукам рожка, Диана была где-то совсем недалеко.

— Посстойте…

— Я тут же вернусь с ними, или разверну в другую сторону, чтобы не путались под ногами, смотря кто это.

— Я с вами! — сказал д’Обинье.

— Отлично, — согласился я. — Все меньше неожиданностей. Но придется срезать через кусты… — это было брошено уже на ходу, терять времени совсем не хотелось.

Весь путь до встречи занял минуту или две — наискосок, до идущей параллельно дороги. Мы вовремя кинулись навстречу, иначе пришлось бы догонять. Обстоятельства встречи, имевшей место едва ли больше часа назад, почти повторялись.

— Стойте!.. — Мы выскочили прямо за пронесшимся мимо небольшим отрядом. Я быстро окинул его взглядом. Всего-то пятнадцать человек!.. — Каррико! Диана! Немедленно развернитесь!..

Осаживаемые кони заржали, а Диана, возглавлявшая отряд, уставилась на меня во все глаза. Я успокаивающе и приветственно кивнул совершено ошарашенным Каррико и Фьери.

— Ты?.. — воскликнула Диана, и с облегчением, и с беспокойством.

— Капитан! — радостно воскликнул Каррико.

— Куда это вы собрались? — Танкред потряхивал головой и шумно пыхтел, переступая ногами, я не мешал ему топтаться на месте.

— Тебя спасать! — воскликнула Диана с таким выражением, будто это было нечто в высшей степени очевидное и правильное.

— Впятнадцатером? Ты помнишь, сколько там было человек?

Диана, гневно вспыхнув, помахала рожком:

— Вот поэтому!.. К нам мог кто-то присоединиться по дороге!..

— Мы присоединяемся! — быстро ответил я. — Или вы к нам! Я нашел Таннеберга и его отряд.

— Минутку, а куда мы теперь?..

— Спасать Огюста, конечно!

Глаза Дианы весело вспыхнули.

— Думаешь, выйдет?

— Если я вовремя его оглушу, то да.

— Оглушишь?..

Я вместо ответа показал ей излучатель.

— О господи!.. — Диана побледнела, и стремительно приблизилась, тронув Леду шпорами. — Это что еще?..

— Извини, времени совсем нет.

— Понятно… — сказала Диана, и внезапно схватив меня за запястье крепко сжала, придавив свежие ссадины, а местами и расцарапав.

— Ай!..

— Уф! — Диана отпустила меня и отодвинулась. — Похоже, ты настоящий!..

— Еще пара проверок, и вы меня доконаете! Ну так что, вперед!..

— Куда? — переспросил д’Обинье.

— Если проехать вперед, там есть тропа, по ней они выедут на ту же дорогу, на которой находимся мы.

— Мы?..

— Мы возвращаемся к отряду Таннеберга. Встретимся на развилке. А потом, уже возле поляны, где находился де Флёррн, и может быть, еще находится, надо будет разделиться снова, чтобы атаковать с разных сторон.

— Эй! — позвала Диана. — Может, будет лучше, если ты отдашь эту штуку мне?

— Ни за что! — безапелляционно откликнулся я. — Ну, нам пора, скоро встретимся! Д’Обинье?.. — и мы снова нырнули через колючие кусты.

— За ними! — услышал я решительный голос Дианы сзади. Она решила не дожидаться никаких тропок и развилок, и маленький отряд последовал за нами через подлесок. Ну что ж, так тоже неплохо.

Первое, что мы услышали, возвращаясь, и еще не разглядев, что происходит, сквозь ветви, были изумленные голоса. По-хорошему изумленные, с нотками радости. А кроме того, кажется, было среди этих ноток и что-то знакомое…

— Вфот они! — торжествующе крякнул Таннеберг, когда мы вынырнули из зарослей.

— Прекрасно!!! — то ли воскликнул, то ли просто выдохнул на весь лес Готье. — Играете в Робин Гуда?..

— Д’Аржеар? Готье?! А ты откуда?

— Онни ехали с нами, — пояснил Таннеберг. — Эта часть отстала вместе с моим главфным помощшником Шаннуаром!

— Мы сворачивали к Реймсу! — пояснил Готье, — и совсем недавно соединились, когда произошло нападение. Так, почти той же командой мы и отлетели в сторону, нас некоторое время преследовали, но недолго.

Понятно. Рауль пытался захватить обоих, но с Готье не вышло, его более мобильная часть не стала задерживаться, и ему пришлось вернуться за Огюстом, пока тот не пришел в себя. До чего ж все-таки печально, что вылазка Рауля кончилась тем, чем кончилась…

— А ты разве не знал, что мы ехали вместе?

— Нет еще. Я сам только что из Труа, а вот на Огюста уже наскочил. О тебе он ничего мне не сказал. Ну все, теперь едем!

— Куда?!..

— О черт, Диана, объясни ему по дороге! Я не хочу упустить Огюста!..

— Эге!.. — воскликнул Готье. — Так это мы едем в сторону Клинора? К нему в лапы?.. Ты точно?..

— Не хочешь, не поезжай.

— А если мы нарвемся на Рауля?

— Значит, попробуем и его прихватить! Меньше будет шансов не доверять друг другу, как хотелось бы Клинору!

— Ладно, черт возьми!.. Но если что, учти — быть кровавой бане!

— Надо же, какие новости… Все! Вперед!

— Vorwärts! — зычно провозгласил Таннеберг.

— А какой у нас козырь, кроме кучи народа? — услышал я еще за спиной приглушенный голос Готье, когда колонна уже сорвалась с места в карьер.

— Излучатель, — ответила Диана. — Лучше не спрашивай… Я не знаю, как кончится этот день и эта классическая «кавалерийская атака»…

— Но…

— Я хочу рискнуть, — заключила Диана. — Мы тут не затем, чтобы прятаться.

Выглядело со стороны все это, должно быть, феерически. Но по дороге нам больше никто не встретился. Если кто-то и был на ней, то при нашем приближении, несомненно, постарался убраться с нее подальше и затаиться в надежде, что мы пронесемся мимо как летняя гроза. То же самое, конечно, могло относиться и к Огюсту с его командой. Но расчет был на то, что хранители соображают не так уж хорошо и могут дать себя вовремя заметить. Огюст, с его «индивидуальным подходом» и собственными способностями, должен был соображать лучше и гибче. Если бы хотел… Но что-то мне подсказывало, что он не захочет. И это задержит его на месте дольше, в неуверенности, пока он борется с собой, и может спровоцировать на любые странные и непоследовательные действия.

Ближе к назначенному месту мы, как и условились, разделились, объезжая поляну с трех сторон. Лучше всех эти места знали мы трое — Готье, Диана и я. Мы и повели три части нашего импровизированно собранного войска, замыкая полянку в клещи. Диана осталась с Каррико, к ним присоединились и англичане, Готье отправился с Шаннуаром и еще частью людей из отряда Таннеберга, а я проследовал с самим Таннебергом и постарался его опередить.

Огюст все еще был здесь. Именно на этой поляне — не ближе на дороге и не дальше. Не преследовал нас и не возвращался к Клинору. Он снова вернулся в домик, где и оставался, колеблясь. В его сознании был совершенный разлад. Это и радовало и пугало. Сможет ли он справиться со Смирной окончательно? Или что-то, то и дело берущее верх над его разумом останется навсегда? От его отряда в полусотню хранителей, осталось человек сорок — по-видимому, он быстро восстановил над ними контроль после заминки со схваткой, когда у его людей произошел конфликт между отданными им противоречивыми приказами. Судя по всему, никто и не противостоял ему самому, они лишь пытались последовать за мной, чему он помешал. И они больше не прятались, рассредоточившись, по краям поляны. Они столпились возле домика, терпеливо ожидая новых указаний, которых не было. Честно говоря, видеть такое было больно.

Вырвавшись вперед и не обращая внимания, на каком расстоянии от меня скачут остальные, я на полном ходу еще раз проверил излучатель — он был настроен на оглушение и настройка не сбилась. Прицелившись с еще дальнего расстояния, я принялся сбивать хранителей на поляне оглушающими разрядами. Прежде, чем до них домчатся другие. Хотя тоже уже домчались… Первые рейтары вылетели на поляну, загремели обычные выстрелы, заволакивая поляну дымками. Отлетающими к небу как невинные души…

Огюст выскочил из домика на крики и выстрелы. В его руке был второй излучатель. Седельные пистолеты тоже обычно бывают парными. Но все же, доверял пока Клинор это оружие только «своим», тем, кто уже умел им пользоваться. Его осторожность была нам на руку.

— Предатель!.. — услышал я полный искреннего негодования крик Огюста. И этот его гнев, возможно, спас мне жизнь. Он обладал сейчас более высокой реакцией и мог успеть выстрелить первым. Но он хотел, чтобы я услышал его, и потому первым успел выстрелить я.

Огюст рухнул на землю без сознания. И уже без всяких колебаний.

— Должен же я был отыграться… — пробормотал я. С чертовски странным чувством.

XI. «Делай, что хочешь»

— Стойте! Прекратите огонь! — крикнул я. Все хранители лежали оглушенные или пробитые пулями, или то и другое вместе. Но нападающие еще не успокоились, инерцию так быстро не унять. Я соскочил с седла на землю и чуть не упал. Колени вздумали подогнуться в самый неподходящий момент. Но опомнились. Не обращая внимания на толкотню бестолково крутящихся всадников и все еще свищущие пули, я подбежал к Огюсту. Еще не хватало, чтобы в него угодил какой-то шальной и уже совершенно бесполезный кусок свинца. Приложил руку к его шее — все было в порядке, пульс на месте и дыхание не собиралось вот-вот остановиться. Я забрал из его руки второй излучатель, который он так и не выпустил в падении. Посмотрел на настройку. Этот излучатель был настроен на поражение с летальным исходом. Но Огюст не сделал из него ни единого выстрела. Быть может, именно потому, что выстрелы были бы смертельны, а что-то внутри него очень этому противилось. Пули кругом еще продолжали свистеть. Какого черта? Но я уже слышал, что и Готье и Таннеберг отдают все тот же приказ — не стрелять.

— С дороги! — прокричал между тем кто-то прямо за моей спиной, очень знакомым голосом.

Я резко развернулся, держа в руке излучатель и готовый пристрелить наглеца, хоть и не помнил точно, был ли у меня сейчас свой, настроенный на оглушение, или Огюста, настроенный на мгновенную смерть.

— Назад! — прикрикнул я. — Убирайтесь!

Дю Барра и не думал убирать подальше свою лошадь, смачно хрустящую удилами, с которых летела пена. И глаза у нее разъезжались примерно так же, как у всадника, у которого они еще и расширились до отказа. Наверное, стоило еще сказать спасибо, что он не стрелял в меня самого. Кстати, интересно, почему? Может, все же блуждающие легенды действовали и на него? И он чего-то побаивался, даже если себе в этом не признавался.

— Да вы на чьей стороне?!.. — возмутился он.

— Это вы на моей, а не я на вашей, — отрезал я. — Осадите коня! Хватит геройствовать после боя!

— После боя?!.. — он задохнулся от возмущения. — Де Флёррн всегда якшался с папистами! За что и поплатился!..

— А вы с кем якшаетесь? — поинтересовался я в высшей степени любезно.

— Ну уж не с теми, кто был повинен в «пушечном переполохе», в котором погиб мой брат! Только не с Левером!..

— Довольно, — сказал я, и выстрелил оглушающим разрядом — в лошадь. Мне надоела ее летящая во все стороны слюна.

Гасконец издал протестующий звук, странно похожий на взвизг, и вместе с конем обрушился на землю. Отчего-то я почувствовал, что мне наконец полегчало. А заодно, вокруг вдруг очень быстро стало тихо.

— Вы што тфорите? — откашлявшись, полюбопытствовал ошарашенный Таннеберг.

— Прекращаю пальбу, — сказал я. — Нахожу поведение вашего друга несколько не товарищеским. Де Флеррн был с вами все это время, и добивать его теперь, когда в этом нет никакой нужды, честности мало. И остальных тоже. — Я обвел небрежным взглядом застывших кругом, вероятно, не с самыми дружественными мыслями, рейтар. — Взгляните, — сказал я, обращаясь к ним, — нет ли среди этих людей ваших бывших друзей. Мы можем взять их с собой, и может быть, со временем, они смогут стать прежними. Пусть не все, но кто-то еще может вернуться. За этим мы сюда и прибыли.

Рейтары зашевелились и заволновались, кто-то спешился и принялся переворачивать лежащие на земле тела. Враждебность развеялась. Как я и думал. Кого-то из лежавших уже подхватили под мышки и поволокли взгромождать на лошадей.

— Что ты делаешь? — пораженно спросил Готье. — Ведь их всех потащат к нам!

— Именно. А ты думал, что мы возьмем только Огюста? А как мы объясним, если он станет нормален, что других мы просто бросили, даже не пытаясь ничего сделать?

Готье неуверенно нахмурился.

Я бросил ему излучатель Огюста.

— Если все еще боишься меня, ради бога, но знаешь, со всем этим — со старыми друзьями, которых можно или нельзя вернуть, этому миру жить еще очень долго. А жить придется. Не стоит думать об этом «когда-нибудь потом».

Готье только покачал головой.

Ретивого гасконца, в который раз за день сгоравшего от гнева и стыда, подняли под шуточки и прибауточки. Общественное мнение было не на его стороне, несмотря на дикие выходки его обидчика. Конечно, моим врагом он останется, скорее всего, навсегда, но я решил, что такой друг мне без надобности. А вот впечатление все это производило. Да и от общества защиты животных в этом столетии нападок ждать не придется. Конь уже благополучно приходил в себя, ему оглушающий разряд требовался куда мощнее, а этот лишь на минуту сбил его с толку.

— Что жше этто за дьявфольское оружие? — полюбопытствовал Таннеберг. — Как оно действфует? Это действфительно колдовфство?

— Понятия не имею, — солгал я. — Но скорее, знание. Которое Богу было бы неугодно давать людям. По крайней мере, сейчас.

Но и с этим им тоже придется какое-то время жить. И придется привыкнуть. Так что, пусть привыкают.

— Хорошшо, что преддупредили заранее, — прокряхтел Таннеберг.

— Верно, — откашлявшись, немного хрипло проговорил д’Обинье. — Именно это мы и видели, когда на нас напал Левер.

— Но оно не убивфает? — с сомнением уточнил Таннеберг. — Только оглушшает?

Я пожал плечами. Информацию лучше было выдавать порциями. Так все пока казалось менее страшным.

— Полезная шштука! — наконец заключил Таннеберг.

— Но не слишком честная, — сказал д’Обинье. — И она ни на что не похожа.

— Вы совершенно правы, — согласился я.

— Насколько возможно, что иные миры существуют? — вкрадчиво спросил д’Обинье и улыбнулся. Я покосился на него с фальшивым подозрением.

Наконец Готье присоединился к нам, подведя свободную лошадь, и мы начали взваливать на нее бесчувственного Огюста.

— Дьявольщина, — пробормотал Готье. — Нам ведь все равно придется держать его под замком…

— Возможно, какое-то время. — Сейчас мне не хотелось говорить о других возможных вариантах — не при посторонних.

— Какое-то… А если вечно? — Готье не хотел отказываться от пессимизма, раз уж мы все были настроены, как будто, легкомысленно.

— Надежда на его возвращение есть, — тихонько сказала Диана. — Он ведь не обычный человек. Он столько всего знает. И он не один… В местах несовпадений программа будет давать сбои, пока не последует общий разлад…

— Вашими бы устами, — мрачно пробормотал Готье, и мы, поторопив всех прочих и собрав разбредшихся с полянки, взгромоздившись снова в седла, тронулись в обратный путь.

Выживших хранителей, которых мы не забрали с собой, я велел оставить на месте. Придя в себя, они вернутся к своему хозяину и расскажут, что тут было. Любопытно, какие Клинор сделает из этого выводы. Но по крайней мере, правила игры он уже подхватил.

Больше всего мне не хотелось, чтобы кто-то из оглушенных начал приходить в себя слишком рано. С одной стороны, трудно было предсказать сочетание оглушения разрядом с отравлением Смирной — последняя изменяла весь метаболизм, а с другой, мне казалось, что возвращались мы безумно медленно. По сравненью с тем как мы спешили сюда, так оно и было. Мы буквально еле тащились и дорога вдруг оказалась чертовски тесной. И все было будто в тумане. Я даже не слушал Готье, который рассказывал подробности произошедшего нападения и своей поездки в Реймс, где «все плохо, хранители действительно оккупировали город, а появились еще и сведения о том, что то же самое происходит в Орлеане» и об обстановке в Париже, когда они его оставляли, и о том, какой ужас случился с Раулем. Несомненно, ужас…

Но наконец мы добрались до дома. Без дальнейших приключений — сегодня их и так уже было слишком много на мой пристрастный взгляд. И Диана снова, еще издали, протрубила в свой рожок. Ей ответили уже из замка.

А дома все было, слава богу, в идеальном порядке. На подъезде мы завидели блеск касок на стенах, и даже встретились с парочкой пресловутых, разъезжающих по округе патрулей. Все было на удивление упорядоченно. Судя по всему, дамы и Оливье спелись на славу. И встретили нас с необходимыми предосторожностями. Я видел, что к поведению прибывших, в том числе и нас, приглядываются и прислушиваются. Изабелла в строгом темно-вишневом платье сама вышла нас встретить. И уверен, что ее внимательность была вызвана не только радостью встречи.

Конечно, она обрадовалась возвращению брата и огорчилась, узнав о произошедшем с Огюстом и подтверждении того, что случилось с Раулем. Впрочем, встреча со мной ее тоже напугала. Не дав мне и слова сказать, она вцепилась в меня и, буквально стащив с седла на землю, немедленно вздумала прощупать мой пульс и приложила руку ко лбу.

— Так я и думала! У тебя жар! — заявила она вместо приветствия. — Марш в постель!

— Изабелла! Я тоже рад тебя видеть!.. Смеешься? Я только прибыл и не могу…

— Если ты этого сейчас же не сделаешь, то скоро вовсе ничего не сможешь. Мишель! Ты мне нужен. Проследи, чтобы он немедленно лег! Через четверть часа проверю! И принесу лекарство.

— Эге… — со смешанными чувствами выдавил Мишель, заслышав про лекарство. Прежде это была его епархия, но его давно теснили по всем статьям. И не его одного.

— Мы прекрасно обойдемся без тебя, — почти рассеянно заявила Изабелла. И я знал, чем вызвана эта рассеянность — тем, что она продолжала одновременно следить за всем происходящим сразу. И за тем, как принимают новый отряд, и куда должны отправить тех, кого мы привезли с собой, Диана лично отправилась следить за перемещением Огюста в надежное, но удобное место. — Уж несколько часов — совершенно точно! И это будет лучше, чем несколько дней.

Вот тут она, конечно, была права… Правда, насчет ее лекарства — что-то я не был уверен, что хочу его принимать.

— Оливье! — крикнул я, завидев нашего коменданта. — Как тут…

Оливье окинул меня оценивающим пронзительным взором, приподнял брови и перевел взгляд на Изабеллу. И эти двое преспокойно обменялись понимающими кивками — как самые настоящие мятежники…

— Господин Саблер! — окликнул Оливье нашего мажордома. — Думаю, вам следует лично этим заняться.

— Какого дьявола происходит?.. — поинтересовался я несколько растерянно.

— Мадемуазель д’Аржеар, — чопорно сказал Оливье, — предполагала, что вы прибудете именно в таком состоянии. Или в высшей степени подобном.

— Я совершенно нормален! — разозлился я, вдруг решив, что они все же заподозрили во мне что-то нехорошее. Не брался бы сейчас предугадать, как именно сказались на Изабелле попытки общения с отправленными вперед нас Жиро, Дюпре и Гастонами, и какие у нее после этого появились допущения и предположения.

— Разумеется, — с ласковой и возмутительной издевкой ответил Оливье. — Но вы уж извините, иногда вы совершенно не умеете переводить дух. Иногда умеете, а иногда вообще дышать забываете…

— Да я только и делаю!..

— Оно и видно, — едко сказал Оливье. Хитроумие из него так и лучилось. — А может, проверим, выстоите ли вы сейчас против меня дюжину-другую схваток?

Я помолчал, озадаченно глядя на него. Издевается он, что ли?..

— Ладно, черт с вами!.. — сдался я.

— Отлично! — бодро воскликнул Оливье. — Пойду распоряжаться дальше!

— Это захват командования, — пожаловался я Мишелю, так как больше было некому. Тот тихо ухмылялся.

— А они молодцы… — безмятежно ответил он. — Как врач, должен заметить, они дело говорят. Пойдемте. Они управятся. Главное, не путаться у них под ногами…

— И ты… Мишель… А кроме того, я еще не спросил…

— Потом, ваша милость, потом… только посмотрите, какой тут кавардак! Лучше нам его оставить.

Толкотня кругом царила страшная, но мне показалось, что вокруг меня возникает какой-то вакуум, отсекающая от всего невидимая непроницаемая стенка. И я позволил Мишелю себя увести.

И что было потом — моя память не сохранила как несущественное.

Когда я проснулся, в комнате царили гнусные вялые сумерки, а в голове перекатывалась медузообразная субстанция невнятной консистенции, но определенно снабженная стрекательными клетками.

— Вот почему я не люблю засыпать, — пробухтел я в подушку, и подумав, прибавил: — и тем более, просыпаться.

— Если еще ворчишь, значит, выживешь, — с негромким смешком, изумившим меня доказательством присутствия в комнате кого-то постороннего, рядом материализовалась Изабелла. Я похлопал на нее глазами. Она не исчезла. Изабелла сидела в кресле и, положив подбородок на сплетенные пальцы, взирала на меня с академическим интересом.

— А что, были сомнения?..

— Теперь уже нет. Но по-моему, единственной причиной твоей недавней прыгучести был стресс.

— Да неужели? А я думал, что удар по голове… — Я осторожно потрогал шишку на затылке и посмотрел на Изабеллу более осмысленно. — А который час? И день, если уж на то пошло?

— Примерно девять утра, — ответила Изабелла.

— Ага! Надеюсь, день всего лишь следующий? Мы прибыли вчера?

— Ну конечно.

Я нахмурился, сосредоточенно потер лоб и помолчал, вспоминая, что же хотел вчера спросить, но забыл… ведь знал, что забуду. Чего-то ощутимо не хватало. И не только сейчас…

— А где Рантали? — спросил я, наконец осененный.

— Они у себя дома.

— Дома?! — я подскочил и получил свежий удар по голове невидимым обухом. Да и не только по голове — это был не обух, это был скорее молоток для антрекотов… — Почему?!..

— Кажется, ты им сказал, что это разумно, — с удивлением заметила Изабелла.

— О нет… — выдохнул я. — Я надеялся, он не поверит… Сделает все наоборот.

— В некотором смысле, — спокойно сказала Изабелла, — это действительно разумно. — Здесь теперь военный лагерь, а они ничего не понимают и…

— Только путаются под ногами! — закончил я мрачно.

— Не то чтобы… Но им тут было бы неудобно.

— Нам тут было бы неудобно, — поправил я. — Но это же черт знает что! Клинор ведь не идиот! Он знает, что они нам не безразличны!

— Может, теперь он в этом сомневается? — пожала плечами Изабелла.

— Ох, вот как… — пробормотал я через некоторое время. Правильно, нечего сваливать на других…

— Да. И думаю, это им только на пользу. Это был действительно не такой уж плохой совет, держаться от нас подальше.

— И откуда вы знаете, что у них все в порядке?

— Сперва, — принялась с удовольствием рассказывать Изабелла, — мы прибыли к ним целым отрядом. Мы все проверили, насколько возможно. Мы изрядно поиздевались над их людьми… впрочем, так же как и здесь, над нашими… вернее, над вашими. Над нашими, если говорить о нас с Готье, мы поиздевались в другом месте. У нас дома мы тоже побывали.

— И что же, везде все было в порядке?

— Везде и все, — подтвердила Изабелла. — Иначе Диана не выехала бы вчера так спокойно.

— Да, разумеется…

— И кроме того, мы поддерживаем радиосвязь.

— С Парижем.

— Не только с Парижем. С Ранталями.

— С ними?.. — поразился я.

— Я сделала еще один аппарат, для Жанны. Мальчишки, конечно, не в курсе, — добавила она пренебрежительно.

— Ого! — я оценил этот жест. — Но связываясь только в условленное время, мы можем пропустить, если все же что-то произойдет.

— Вряд ли. У Жанны есть свое чутье, которого никто не отнимет. И мы связываемся не только в условленное время. Здесь, на месте, я подключила один аппарат к примитивному фонографу. Так что, хоть мы и не караулим его постоянно, информация может быть записана в любое время.

— А вы не слишком увлекаетесь? — осторожно поинтересовался я.

— Если уж в ход пошли излучатели, думаю, что отнюдь нет. Мы и так технически сильно отстаем.

— Тут не поспоришь. Кстати, почему вы не знали о нападении на отряд? Готье остался без радиоаппарата?

— Верно. Так уж вышло, что оба оказались захвачены вместе с Огюстом.

— Простая удача-неудача, или кто-то знал, за чем охотится?

Изабелла покачала головой.

— Трудно сказать.

— Просто во втором случае это бы скорее всего значило, что кто-то в отряде работал на Клинора. И работал успешно, не разоблаченный. Не вел себя так как Жиро, который тут же полез на рожон.

— Мы не можем этого доказать. Это могла быть и удача. И кроме того, Рауль ведь многое знал о нас заранее.

— Знал, но не где именно ему надо искать подобное.

— Догадываюсь… — пробормотала Изабелла, глядя в стену. — Возможно, он отошел, не преследуя Готье, когда понял, что оба аппарата у него и Готье не сможет с нами связаться вовремя и предупредить.

— Ну, ну… но Готье почти что успел доехать сам.

— Разумеется, так как спешил предупредить.

— Конечно.

— Но это очень плохо, что все это попало к Клинору, мы знаем.

Я только кивнул, потом покачал головой.

— Все-таки, было бы лучше, если бы мы их перевезли…

— Ты просто нервничаешь. Между прочим, как ты себя все-таки чувствуешь? Судя по всему, ты почти полностью восстановился. Ну, не считая естественного переутомления и последних похождений. Как я понимаю, ты больше не принимаешь тот эликсир?

— Вообще-то, — пробормотал я, — если не будет критической необходимости, я бы предпочел больше никогда его не принимать.

— Это хорошо! — энергично одобрила Изабелла. — Значит, все-таки и особенного привыкания он не вызывает.

— На твоем месте я не был бы так уверен. И по-моему, он вызывает очень странные реакции — паранойя с шизофренией вместе взятые. Адекватностью тут не пахнет. Я бы поостерегся…

— По-моему, это субъективно. Ты просто слишком из-за этого волновался и предполагал черт знает что. Это в лучшем случае самовнушение.

— Если оно мешает привыканию, то пусть будет, — сдержанно ответил я.

— Ну, в таком случае, Мишель приготовил для тебя старый добрый настой ивовой коры.

— Вот это гораздо лучше! — обрадовался я, и Изабелла с улыбкой передала мне стоявший наготове на туалетном столике большой стакан из цветного стекла.

— А что там с Огюстом? — спросил я, когда горький настой немного привел меня в чувство и освежил.

Изабелла мгновение помолчала, прикусив губу, прежде чем ответить.

— Тяжело, — сказала она. — Не то, что с теми, кого ты забрал из Труа. Их мы тоже пока заперли, но они не буйствуют, покорны и по-своему счастливы. Счастье, что они тебе поверили. Это все смягчило. Фонтаж рассказывал, как все происходило. Он под большим впечатлением и, кажется, не уверен, на каком он был свете, и на каком остается. И этот занятный тип со своей собачкой… Но Огюст…

— Буйствует? — спросил я.

Она кивнула.

— И сильно. Может, это все-таки была ошибка? — вздохнула она. — Вчера у него была какая-то иллюзия свободы. А теперь иллюзия не-свободы. И кроме иллюзий — все равно ничего… — Изабелла покачала головой, будто не соглашаясь с собственными словами, но то, что чувствовала, она должна была сказать.

Я помолчал, поглядывая то на опустошенный стакан, то на резной столбик кровати, деревянный и бессмысленный.

— С ним есть одна сложность, — продолжала она. — Он нам не просто друг, он один из нас. Как мы можем его обманывать? Даже чтобы успокоить. Мы едва ли можем манипулировать его сознанием, экспериментируя, как с остальными. Он нужен нам настоящий. Он может, в чем-то, бороться со Смирной сам. Но кроме каких-то приступов… Если бы он мог избавиться от установок по самой своей природе — разве Рауль бы не воспользовался такой возможностью? Он знал о Смирне больше всех, и он с ней не справился. Он сделал все так, как хотел Клинор.

— Может быть — в той части, в какой хотел этого сам.

Что-то изменилось в атмосфере, она стала более напряженной и более глубокой стала мгновенная тишина. Я физически почувствовал, как Изабелла впилась в меня взглядом, хоть не смотрел на нее.

— Что значит, в какой хотел сам?

— Он схватил Огюста, с которым они друг друга едва терпели, но не проявил той же настойчивости с Готье. Может, конечно, он упустил его естественным образом, и все же, думаю, он изначально не проявил тут собственной пристрастности, и поэтому у Готье с самого начала было больше шансов уйти от него.

— Но это же…

— Нехорошо, знаю. Но едва ли они могут контролировать свои симпатии и антипатии и сознавать, что является для всех стратегически невыгодным.

— Кстати, об Огюсте, что же все-таки произошло? Диана ускользнула, но ты-то остался, и вы точно схватились. Каким образом тебе удалось потом от него уйти? Он был так невнимателен, намеренно невнимателен? Готье сказал, что разговаривал с каким-то крестьянином, на которого ты выскочил, тот якобы отвязал тебя от седла, а потом проводил к отряду Таннеберга, он же проводил к отряду и самого Готье. Но ведь ты еще умудрился захватить у Огюста оружие… — До меня вдруг дошло, что я так и не успел никому сказать, что Огюст сам меня отпустил, кругом все время были люди, которых не хотелось лишний раз смущать двусмыслицами и подозрениями. Все и так были чересчур беспокойны.

— Ничего я не захватывал, — наконец восставил я справедливость. — Огюст сам отдал мне излучатель. И мою рапиру вернул тоже. А потом отпустил.

— Отпустил?.. — Изабелла неуверенно засмеялась. — Ну, знаешь… в такое я могу поверить только после сказок о Труа. Что ты ему сказал? Обманул? Сбил с толку? Напомнил о чем-то? Как-то достучался? Может, в этом есть ключ к его сознанию?!..

— Ключ, наверное, есть… Только я ничего ему не сказал. Не смог сказать ничего такого, что могло бы на него подействовать… Что бы я ни говорил, это лишь приводило его в ярость. Так что какое там… Своими попытками я ему, похоже, только мешал, он понимал, что я пытаюсь им манипулировать и, естественно, свирепел… Отчасти он понимает, что с ним сделали. И попытки управления им со стороны — его больное место. Мне казалось, он меня убьет. Но он всего лишь довел меня до состояния, в котором я никак не мог на него повлиять. И вот тогда уже, когда помехи кончились, он все сделал сам. Продуманно. И сам задержал погоню. — Огюст вчера вслух по-другому трактовал свои мотивы. Я тоже сперва воспринял их иначе, но был уверен, что прав именно теперь. Он успокоился не тогда, когда «отвел душу» и когда мне «стало плохо», а когда заставил меня разозлиться и вспылить, почувствовал, что больше нет никакой игры, и вот теперь я настоящий. А удар по голове понадобился лишь затем, чтобы не дать мне снова все испортить. — И все-таки, пока не имею представления, как теперь к нему приблизиться и остаться в живых. Как доказать ему, что мы не пытаемся им управлять, тем более что… — я покачал головой.

— Мы будем пытаться, — угрюмо закончила за меня Изабелла. — Как же иначе, раз он едва ли может сам себя контролировать. Кроме каких-то проблесков. Но он не может управлять собой изнутри. А мы не можем помочь ему сделать это снаружи…

— Но раз сам он на что-то способен, может, нам нужно только время?

— Может быть.

— Жаль, что с нами нет Рауля. Какой-то выход точно есть. Не хотелось бы стирать кому-то из нас память, как остальным.

— Память?..

— По-моему, должно сработать, если проделать это аккуратно — заставить их все забыть, что было после определенного момента. Забыть обо всех установках, обо всем, что искажает их сознание. Лучше уж пусть будет просто провал в памяти. В первый раз с Жиро я только попробовал откорректировать его состояние, не очень-то получилось, но я просто не рискнул убрать сразу все.

— А ты думаешь, раньше до этого никто не додумывался?

— Думаю, что додумывались, но главная проблема в массовости. А потом — в длительности провалов в памяти. Препарат действует слишком легко и быстро. А чтобы найти точку возврата, надо с каждым пострадавшим затем возиться по отдельности — искать его собственную, избегая прямых столкновений с первыми установками, не внушить новых, слишком сковывающих и подавляющих сознание.

— А еще — всегда остается опасность, что что-то напомнит о прежних установках, они ведь все равно останутся где-то там, в подсознании, не менее сильные, чем те, что заставят их все забыть. Это может превратиться во что-то неосознаваемое.

— Мало ли у нас всех в подсознании странных вещей? У всех хватает чудачеств. По-моему, должно сойти за норму.

Изабелла помолчала.

— Но только не с одними из нас.

— Верно. Не с одними из нас. С нами все сложнее.

Она чуть вздрогнула. Оттого, что я сказал «с нами», а не «с ними». Все это подобралось слишком близко. Чуть меньше удачи, и в итоге последних дней остались бы только Изабелла — здесь и отец — в Париже.

Средь нашего затишья, быстрый стук в дверь кабинета прозвучал как внезапный крупный град. Изабелла подскочила на месте и кинулась в соседнюю комнату — открывать.

— Нам только что доставили послание!.. — послышался еще из коридора взволнованный, прерывающийся голос Дианы.

— Какое?.. — спросила Изабелла. — От кого? Это?!.. — они чем-то зашуршали, разворачивая. — Вы его открыли? Надеюсь, никто не пострадал? Нужно было отнести в мою лабораторию…

Судя по этим словам — еще одно послание от гения эпистолярного жанра, оставившего свое последнее письмо в роботе-почтальоне две тысячи лет спустя даже не на Земле.

Меня охватили дурные предчувствия, и имя им было легион… но вместе с тем, не только дурные. Вызывающие азарт. Воспользовавшись тем, что девушки находились в соседней комнате, я выскочил из-под одеяла и прихватив ближайшее, что нашлось из одежды — Мишель всегда оставлял рядом готовый комплект на тот случай, если он срочно мне понадобится, — оделся со скоростью, которую стоило бы счесть рекордной, учитывая протесты моих бедных костей. Но вот ведь парадокс, и всем знакомый — когда что-то кажется почти невозможным, оно порой выходит лучше и быстрее чем тогда, когда все в порядке. Как нечто, совершаемое на спор.

— Нет, никто не пострадал, — торопливо ответила Диана. — Мы не все можем сейчас оценить, но… я думаю, что это просто письмо. Он хочет встретиться с нами. То есть с ним! И он думает, что он — наш отец! Все еще! Сумасшествие какое-то!..

— Одичал, — философски заметила Изабелла. И после пары минут совсем уж тихого шушуканья и шуршания, они наконец дружно вошли в комнату. Диана была, уже традиционно, в своем полубоевом наряде, даже с пистолетом за поясом. — Он давно проснулся, можешь все ему сказать… — увидев меня уже во вполне приличном виде, я как раз завязывал шнурки на своем зеленом колете, Изабелла слегка удивилась и последние слова проговорила уже с сомнением — в их необходимости, в силу очевидности.

— Привет, Диана, — воскликнул я бодро. — Может, вернемся в кабинет? Там светлее. А кто посланец?

— Слава богу, мы его не знаем, — отозвалась Диана. — Если вкратце — узнав, что ты здесь и прибыл благополучно, он хочет встретиться с тобой сегодня в час после полудня. В том самом чертовом Лесном домике! Конечно, это очередная ловушка, тут нечего и думать. Неужели он ожидает, что мы на самом деле на это купимся? И все-таки, что ему ответить?

— Пожалуй, я сам ему отвечу. Кажется, пришел наш звездный час. Встретиться с ним стоит. И поговорить. Вдруг, к примеру, он захочет сдаться?

На мгновенье воцарилась гробовая тишина, а потом девушки без тени веселья, но неудержимо, расхохотались.

— Почему он не воспользовался радио? — подозрительно спросила Изабелла. — Он теперь знает все наши частоты.

— Вероятно, он находит это хорошим тоном, — предположила Диана.

Письмо было написано на языке, являвшемся потомком почти всех земных языков, и ни одного из них в отдельности. Тем не менее, оно было написано чернилами и, вероятнее всего, гусиным пером, а на некоторых буквах еще остались еле заметные легкие песчинки. Такой же анахронизм как мы сами. Привычные вещи и совершенно неуместное содержание.

«Здравствуй, старый друг!

Вот я и убедился, что это именно ты, а не тот, за кого предпочитаешь себя выдавать. Только ты мог так просто уйти из ловушки, в этом тебе помогли и твой опыт и твой авторитет, которым мой друг Квазарий ничего не мог противопоставить, несмотря на подробные инструкции и, казалось бы, обретенный иммунитет к старым авторитетам. Интуиция меня еще не подводила. Ты не мог не знать, какую все происходящее может представлять опасность, и какие это открывает возможности. Особенно, какие открывает возможности… Не правда ли? Именно поэтому ты выжидаешь и ведешь себя так осторожно, не нанося уверенного удара. Который, впрочем, ни к чему бы не привел. Ты же понимаешь, что это стало бы погоней за тенью. Но нужна ли эта погоня? Мы ведь разумные цивилизованные люди. Может быть, единственные цивилизованные люди в этом юном несовершенном мире. Других таких здесь больше нет. И как таковые, мы можем решить наши разногласия мирным путем. Нам следует наконец встретиться лицом к лицу, с открытой душой, и поговорить. Конечно, мне следует объясниться. Даже извиниться за то, что я чуть было вас не уничтожил, вместе со всем «старым» будущим, которое теперь, когда мы здесь, может смениться куда более прекрасным и счастливым, ко всеобщему благу, которое стоит того, чтобы ради него бороться, отказаться от старого, от бесконечной череды проб и ошибок.

Но позволь мне рассказать обо всем подробнее при встрече. Думаю, я могу объяснить тебе если не все, то многое. И смею надеяться, что ты выслушаешь и, может быть, поймешь и даже примешь мою точку зрения, теперь, когда я могу доказать, что то, о чем я говорю — возможно и не является пустыми фантазиями. Исключено ли полностью, что мы можем стать союзниками?

Но я понимаю — все это преждевременно, и нам нужно встретиться наконец по-настоящему. Пусть это будет нейтральная территория. Пусть это будет легендарный в наших краях «Лесной домик». Предположим, сегодня в час, после полудня, если ты согласен.

Я жду твоего ответа.

Искренне твой, Ралес Линн».

Прочтя письмо, я быстро перечитал его снова, потом еще раз, чуть медленнее, а потом посмотрел на часы.

— Успеваем ответить десять раз… — Я бросил письмо на письменный стол, схватил валявшееся сверху перо и принялся искать чистую бумагу — куда ее тут переложили, пока не было меня и Мишеля?.. Ага, вот, под исписанными листами.

— И все-таки, наступать еще раз на одни и те же грабли, с одним домиком… — с сомнением проворчала Диана.

— Дорога отсюда до его замка займет никак не больше часа, — задумчиво сказала Изабелла. — И я знаю, кого мы можем отправить с ответным письмом…

— Кого? — пораженно спросила Диана, посмотрев на Изабеллу с выражением, ясно говорившим: «И ты, Брут?!..» Пожалуй, я поразился не меньше и тоже посмотрел на Изабеллу выжидающе.

— Жиро, к примеру, — невозмутимо ответила Изабелла. — У нас ведь в замке сейчас полно хранителей.

— Не отдам, — сухо сказал я. — А разве посланец не дожидается ответа?

— Дожидается, — подтвердила Диана.

— Тогда оставьте моих хранителей в покое.

— Большую часть времени они смотрят в стенку и улыбаются. Был шанс для кого-то хоть немного развеяться, — Изабелла пожала плечами.

— Да, хороший из Линна союзничек… — пробормотал я. — Но вы уж извините, сразу говорить «нет» я не буду. Никто из нас не хочет «погони за тенью».

Диана, порывисто подалась вперед, опершись обеими ладонями о край стола.

— Скажи-ка, что мы можем сделать с этим домиком? Подвести новые войска во время переговоров? Постараться нейтрализовать его прямо при встрече?

— Ты имеешь в виду — убить?

— Мне все равно, какое слово для этого ты употребишь!

— А может быть, стоит просто встретиться? И выслушать его?

Диана смотрела на меня с тревогой, недоверчиво. Серые глаза каждое мгновение меняли цвет.

— Ты говоришь это всерьез или нет?

— Всерьез. Я хочу знать, чем именно он руководствовался. Мы должны побольше узнать его здесь, о нем, о его планах, мыслях, заблуждениях, состоянии рассудка. Иначе — это уже погоня за тенью. Прямо сейчас. Он для нас всего лишь абстрактная величина, о которой мы ничего не знаем, кроме того, что он делает «что-то не то». Но что он сам думает об этом? Насколько вообще далеко заходит или не заходит его злонамеренность?

— А разве нам не достаточно?

— Нет. Не достаточно. Как мы можем даже считать его врагом, если ничего о нем не знаем?

Диана ошарашенно открыла рот.

— Да о чем ты говоришь???

— Нет, я вовсе не о «презумпции невиновности», — оговорился я. — Хотя и о ней можно было бы еще подумать, но тут мы зайдем в совсем уж дремучие дебри, если начнем предполагать, что именно или кто именно и когда мог на него повлиять. Если возможно, что мы влияем на других людей и на события в других эпохах, то, гипотетически, и мы от этого риска не избавлены. Мы об этом знаем лучше других. Но я все равно сейчас не об этом. Я говорю о том, что мы не знаем точно, что именно он делает и почему ему это удается. Как он умудрился создать опасность там, где ее вероятность так низка? И это при его-то, мягко говоря, несовершенном, как мы полагаем, состоянии рассудка. Мы должны понять, что он теперь из себя представляет. Какой-то части его личности мы никогда не знали, пусть о чем-то догадывались и строили предположения. И мы тем более не знали его в последние годы жизни здесь. Узнать своего врага — разве это не то, что нужно, чтобы подобные ситуации больше не повторялись? Чтобы, может быть, самим не стать однажды такими же.

— Ты уверен, что уже не становишься таким же? — спросила Диана после паузы, довольно холодно. Но под этим напускным холодом было просто волнение. Опаска. Она хотела предостеречь.

— Уверен. Сумасшедшие не относятся к своему состоянии критически. А я пока отношусь.

Диана фыркнула.

— Если только тебе это не кажется. С твоей-то уверенностью!

— На самом деле, я допускаю такую возможность. Поэтому, что бы я ни сказал, конечно, это будет условностью. И было бы странно ожидать другого.

— Довольно с меня, — проворчала Диана. — Пиши что хочешь, и делай что хочешь! Но ты не хочешь даже обезопасить себя? И не хочешь попробовать закончить все прямо сейчас?

— Диана, — я со вздохом откинулся на спинку кресла. — Ты же прекрасно понимаешь, что он сам этого от нас ждет. Он знает, что мы можем попробовать сделать, так будет ли он рисковать, если мы дадим ему хоть малейший повод сомневаться и перейти сразу к сражению или исчезнуть? Ты думаешь, его остановит какое-то там вероломное нападение, когда он знает, что мы не располагаем никаким серьезным оружием? Он будет готов и подстрахуется.

— Тем более! Зачем ты соглашаешься на эту встречу?

— Это игра, — сказал я. — Правила которой он может соблюсти, пока это его заинтриговывает и развлекает. А мы, тем временем, узнаем больше. Если мы не будем ему угрожать, он тоже позволит себе расслабиться и отложить удар на потом. И чем мы рискуем? Из всех нас я поеду на встречу один. Ну, разумеется, не считая хорошего отряда сопровождения…

— Черта с два!

— Чем меньше добыча, тем менее интересно ему самому из-за нее рисковать. И он тоже будет гадать, что бы это значило. Это его развлечет. Не хочу ни спугнуть его, ни потерять шанс узнать поближе. А там… кто знает? Может, при должной импровизации все выйдет так, как ты хочешь…

— Он может и не заблуждаться на твой счет, братец. Может только притворяться, чтобы ты недооценивал состояние его рассудка. Думаешь, его это не развлекает? Уж наверняка еще как!

— И все же я хочу с ним поговорить, понять, что такое он делает с этим временным потоком, на самом ли деле это может быть фатально. Если кота не раскопать, даже не узнаешь, жив он или мертв, — заметил я аллегорически. — Разве мы не к этому стремились? Не к ответным действиям?

— Ну что ж, раскапывай! — воскликнула Диана. — Тоже мне, Шредингер… Подумаешь, тезка. Да, и еще! Тебя спрашивал один мальчишка.

— Мальчишка?

— По прозвищу Выскочка. Если ты знаешь такого.

— Знаю. Паж Таннеберга. А в чем дело?

— У него к тебе какое-то поручение. Говорит, что это очень важно.

— Поручение? — повторил я заинтригованно. — От кого, интересно? Ну что ж, давайте его сюда… Только… гм… раз уж мы не поговорили с ним вчера, значит, теперь это наверняка может подождать до «после завтрака». Мишеля не позовете?..

Они точно решили, что это разумная мысль, так как одновременно сделали движение к двери.

— Погодите! Только еще один вопрос, который не дает мне покоя. Как вы так крепко сели на шею Оливье и остальным? Нет, не то, чтобы я сомневался, что именно так и будет, и все же — как? Сгораю от любопытства!

Девушки переглянулись и рассмеялись.

— Ну, что касается Оливье, тут все было просто, — сказала Диана. — Мы победили его в поединках. Много раз.

— И беднягу не хватил удар?!

— Галантность ему не позволила. Ты его недооцениваешь. И мы ему сказали, что всему научили нас вы с отцом. Частично-то это правда. И потом, он все понял по-своему. Как и все остальные.

— Это как же?

— Что мы ангелы, посланные на землю с важной миссией! Знаешь, слухами земля полнится. Кое-что кое о ком докатилось и сюда. Срикошетило, и готово — все заранее готовы принять объяснение, о котором никто из нас не заикнется вслух… Кроме некоторых. О том, что было в Труа, мы уже знаем не только от тебя и тех, кто прибыл с тобой. Все сходятся на том, что это тайна, покрытая мраком. Но может, и благодатью. Никто не знает ничего определенного, но надежды работают на нас, и их пока больше чем страхов.

— А что будет потом?

— Потом? — переспросила Изабелла, улыбнувшись. — Потом — будет будущее. Какое-нибудь. Не только «в нашей силе наша слабость», но и «наша сила в нашей слабости» Пусть даже эта слабость — сила. Разве не классика?

— Точно классика! — рассмеялся я.

Выскочка появился в тот момент, когда я поставил в письме точку. Будто нетерпеливо ждал этого мгновения под дверью. Он был чем-то смущен. Я, признаться, тоже. Никогда не умел толком обращаться с детьми. Хотя иногда вполне успешно притворялся, что это не так.

— Ты хотел сказать мне что-то важное? — Я пером показал ему на стул. Выскочка пристроился на краешке и посмотрел на меня настороженно, нетерпеливо ерзая, будто ему и хотелось наконец высказать порученное, чтобы от него избавиться и больше не вспоминать, и что-то его останавливало.

— Э… с вами же правда все в порядке? — поинтересовался он неловко, прочистив горло.

— Насколько это может быть, да, — заверил я озадаченно. — От кого оно, твое поручение?

— От господина графа, — он снова кашлянул и ковырнул пол потрепанным, но крепким сапогом. Что и говорить, выглядел Выскочка куда лучше, чем во время нашей первой встречи в «Старой виселице». — От вашего отца. Он просил передать… э… я не совсем понял. Но это… он сказал, что пароль — какой-то мадьярский герб… я не мог запомнить, и он сказал, что это неважно. Вы поймете. Как-то на «Рры…»

Я засмеялся с облегчением.

— Герб польский. А название и правда неважно, тем более, что ты даже запомнил первую букву.

Выскочка облегченно перевел дух.

— Так вот, значится, он велел передать вам, чтобы вы меня спросили, где я провел детство!

Я с изумлением посмотрел на Выскочку. Выскочка важно таращил глаза и корчил рожи, явно подразумевая, что это что-то очень значительное, хотя он сам еще не знает, почему.

— И где же ты его провел?

— Да где т в этих местах! — одновременно небрежно и чопорно сказал Выскочка, нервно поглаживая свой пристегнутый к поясу кинжал. Сообразив вдруг, что это может быть невежливо, он покраснел и, не зная, куда девать руки, сцепил их вместе. — И знаю кой-какие подземные ходы!..

Я вскочил, выронив перо, чуть не опрокинув чернильницу, да и стол впридачу.

— Стой!.. — выкрикнул я поспешно. — Не говори ничего больше!.. — кажется, увлекшись, я и так уже услышал больше чем нужно. По крайней мере, чем нужно сейчас, перед встречей с Клинором. И чертовски жаль, что мы не услышали этого вчера… Выскочка посмотрел на меня пораженно, с открытым ртом. — Об этом еще кто-нибудь знает? — спросил я.

— Кто-нибудь? — озадаченно переспросил Выскочка.

— К примеру, знал ли об этом де Флёррн? Вы ведь выехали вместе.

Выскочка покачал головой.

— Не. Граф сказал, сказать только вам. И только когда мы прибудем на место. И если все будет в порядке. Все ведь в порядке, верно? — он нервно сглотнул. — Теперь же можно?

Я перевел дух.

— Да. Теперь можно. Но не прямо сейчас. Я скажу, когда. А если бы было не в порядке? Что он сказал на этот счет?

— Тогда, — Выскочка старательно посмотрел в потолок, — я должен был бы сказать то, что знаю, или барону д’Аржеар или господину де Флеррну… — Выскочка запнулся. — Только с ним непорядок… точно… ага… Или дамам… — Выскочка снова порозовел. — Но только когда мы благополучно прибудем сюда, а до того — ни словечка! Сказал при том, чтобы я себя берег и был осторожен.

— Умница! — похвалил я. — Да, теперь все в порядке. Но мне ты сейчас этого сказать не можешь. По крайней мере, пока я не вернусь. Есть одно дело, во время которого мне лучше не знать того, что ты знаешь. — Было уже немного поздно, но хотя бы подробностей я не слышал. Может быть, это излишняя предосторожность, но она не повредит. И если я буду знать что-то определенное, это может сказаться на моем поведении при встрече, скажем, повысить самоуверенность больше чем следует, отвлечь, лишить четкости восприятия.

— Ага… — сказал Выскочка. Потом подтянулся и поправился. — Да.

— Но раз решаю я, в мое отсутствие ты должен все рассказать… — Я на мгновение задумался. Готье все же может упереться рогом и отправиться со мной, хоть это не желательно. — Дамам. Моей сестре и сестре господина д’Аржеар. Они отлично во всем разберутся.

Выскочка удивленно поднял брови, но спорить не стал и просто кивнул.

— И держись к ним поближе, чтобы они не теряли тебя из виду. И ты их из виду не теряй. И больше никому ничего не говори! Ты хорошо меня понял?

— Хорошо, — подтвердил Выскочка.

— Молодец. А я предупрежу их, что они должны тебя выслушать.

Выскочка кивнул. Я одобрительно кивнул в ответ, отпуская его, и сорвавшись со стула, Выскочка с облегчением выскочил за дверь. Славный паренек. Хотя пока он еще не совсем точно знал, как надо разговаривать с нормальными людьми, не пытаясь при этом обчистить их карманы или замышляя нечто похуже, но похоже, он был всерьез настроен выяснить, как это должно быть. Может, и в отряде головорезов Таннеберга ему не совсем место?.. Посмотрим. С другой стороны, там ему, похоже, нравится.

Письмо было отправлено, и до выезда оставалось совсем немного времени. Поколебавшись, я понял, что ехать за Ранталями и уговаривать их вернуться просто поздно. И были еще дела, которые стоило сделать здесь, до отъезда, потому что потом… кто знает, что будет потом, и будет ли у меня еще для этого шанс. А в некоторые моменты жизни хочется привести хоть что-то в порядок.

Диана объяснила мне, как найти его комнату. Как я и опасался, это оказалось не самое удобное помещение в замке. Но все же и не мрачное подземелье, на которое бы только и оставалось рассчитывать, будь он слишком уж буен. Это была просто комната, которой давно никто не пользовался, и насколько я помнил, если вытащить весь хлам, в ней даже не находилось никакой приличной мебели. Разве что в нее могли принести новую, но чем ближе я подходил к комнате, тем это казалось неразумней. В коридоре стоял монотонный грохот. Судя по всему, Огюст изнутри методично выбивал дверь. Рядом на часах стоял Фьери, с одним из своих товарищей, лица у обоих были застывшие, а глаза оловянные. Непрекращающиеся удары в дверь, должно быть, давно довели их до белого каления.

— Давно здесь так? — поинтересовался я.

— Все время, господин капитан, — проскрипел Фьери, похоже, с трудом выйдя из оцепенения, вызванного импровизированным ритуальным «тамтамом».

— Ключ, полагаю, у вас?

— Да, господин капитан. — Фьери явно стоило немалого труда держаться в состоянии вменяемости. Стоило придти сюда сразу же, но я просто был не в силах.

— Дайте-ка мне.

Фьери поспешно исполнил приказ и посмотрел на меня с затаенной надеждой. Не признаваясь, впрочем, на что он надеялся. На то, что я сниму его с караула или на то, что выстрелю в источник шума чем-нибудь, что утихомирит его на пару часов или навеки. Присмотревшись к двери, я невольно хмыкнул. Выбивать-то Огюст ее выбивал, но открываться дверь должна была внутрь, а не наружу. Значит, если ее отпереть, теоретически, Огюст не выпадет сразу в коридор со всеми вытекающими неприятностями от его ловли и водворения обратно. Подумав еще немного, я решил, что входить в комнату с оружием не стоит, оно очень быстро может оказаться направленным против меня самого. Правда, что касается одного лишь физического превосходства, Огюст вполне мог придушить меня голыми руками, и все-таки… следовало проявить хоть какую-то осторожность, хоть в чем-то. Со вздохом, я отстегнул все опасное и острое, с чем уже готовился выехать, и вручил Фьери, посмотревшему на меня на этот раз с ужасом.

— Вы собираетесь войти?..

— Именно за этим мне и понадобился ключ. — Я вставил ключ в скважину и все-таки заколебался. Вот будет смех, если Клинор меня так и не дождется. — Фьери, если будут проблемы, зовите господина д’Аржеар. Он разберется.

— А если вам понадобится помощь…

— Вот тогда его и позовете.

— Но если понадобится помощь немедленно…

— На вашем месте, я бы не рисковал.

Фьери от души крякнул.

— Не беспокойтесь, — успокоил я. — У меня есть пара козырей в кармане. Но вот что еще — сейчас я войду, и вы запрете за мной дверь… Это приказ, Фьери! А потом отойдете от нее подальше, в конец коридора. — Фьери на моих глазах начал покрываться испариной. — А позову я вас аккуратным стуком. Надеюсь, вы поймете, чем отличается аккуратный стук от вот этого?

— Полагаю, что да, — сдавленно ответил Фьери, и я милостиво кивнул ему, собираясь с духом.

— Эй! — крикнул я через дверь. — Огюст! Ты меня слышишь?

— Ублюдок!.. — гневно прорычал тот в ответ. Многообещающее начало беседы. — Я убью тебя!..

— Если ты немного отойдешь от двери, — продолжал я, не обращая внимания на ответ, — я смогу войти, и мы поговорим!

Удары в дверь прекратились.

— Ну давай!.. — недвусмысленно зловеще сказал Огюст.

— Прекрасно! — откликнулся я. И знаком показал Фьери, чтобы он был готов немедленно закрыть дверь. — Три-четыре!.. — Я повернул ключ в замке и толкнул дверь вперед. Черт! Дверь и косяк немного рассохлись, но Огюст достаточно своими сотрясениями разболтал их чрезмерное сцепление, и не успел я вспомнить всерьез о разбитом вчера плече, как дверь подалась и я скользнул внутрь и сразу вбок, чтобы не открывать ее слишком нараспашку. Не тут-то было. Огюст ухватился за внутреннюю ручку и потянул дверь на себя, Фьери, схватившийся за ручку снаружи, с протестующими ругательствами чуть не вкатился в комнату вслед за мной.

— Оставь это! — резко прикрикнул я. Оба рефлекторно отпустили дверь. Сойдет. Я захлопнул створку и прикрыл ее спиной, оставшись лицом к лицу с тяжело переводящим дух Огюстом, так и пышущим жаром. Лицо его побагровело, глаза полыхали молниями, а вокруг облаком повисла жажда убийства. Ключ торопливо повернулся в замке. Приглушенный голос Фьери снаружи забубнил что-то невнятное, но очень похожее на «Ave, Maria…» — Ты действительно этого хочешь? — спросил я, кивнув на дверь.

— Чего — хочу? — недружелюбно спросил Огюст, проследив за этим кивком. Отлично. Пока я слышал только о его желании меня убить.

— Это знаешь только ты. Может, расскажешь? Что ты сделаешь, если выбьешь эту дверь?

— Выйду отсюда! — ответил Огюст.

Он не стал нападать, что-то внутри его сдерживало. По счастью. На это я и надеялся.

Но нужно было отвлечь его и от запертой двери. Сосредоточившись на ней, он ни о чем не мог думать. Просто стучался в нее как бабочка в стекло.

Я мельком оглядел комнату. Черт возьми, в ней действительно совсем ничего не было. Кажется, Диана говорила, что он оказался здесь не сразу. Сперва он начал все ломать, и было это в другой комнате, в той, где он гостил раньше. Диана надеялась, что привычная обстановка приведет его в себя. Пока его не пришлось снова оглушить. Пока никто не знал, что делать с ним дальше.

— А потом — отправишься к Клинору?

— Потом?.. — Огюст моргнул.

— Когда выйдешь из этой комнаты, ты вернешься к Клинору?

Огюст сделал шаг вперед и остановился.

— Нет… — буркнул он, буравя меня сверкающим взором. — Я… — и снова моргнул, будто забыл, что хотел сказать. — Я должен был…

Подталкивать снова мне его не хотелось. Я мог сбить его с направления, которое могло оказаться правильным.

— Должен был… Какого черта?! — он вдруг резко вскинул руку и ударил ею в паре дюймов от моего левого уха, обрушив на злополучную дверную створку. Я не успел отреагировать. Будем считать, что это сошло за спокойствие… — Я должен был…

— Это было вчера, — сказал я, будто входя в холодную воду. — Ты этого не сделал.

— Вчера… — Огюст оторвал руку от двери и отступил на шаг, вернее отшатнулся. Его немного трясло. — Не сделал!.. — пробормотал он пораженно.

— Ты сделал не то, что был должен. Ты сделал то, что хотел. Не то, чего от тебя хотел кто-то другой. Не то, чего хотел я. Только то, чего ты хотел сам. Ты можешь это. Можешь выбирать. Ты должен был вернуться, и не вернулся. Значит, ты не хотел. И значит — не должен, если не хочешь.

Огюст вскинул голову, его ноздри раздулись, и на мгновение на его лице отразилась сумасшедшая радость, почти озорство. Правда, тут же погасшее.

— Не хочу? Не должен возвращаться?..

— Ты никому ничего не должен.

— Никому?.. — Огюст посмотрел на меня подозрительно.

— Именно, — подтвердил я. — Никому.

Огюст склонил голову и задумчиво засопел.

— Это неправильно… — сказал он наконец глухо, но с нарастающим внутренним ревом. — Это было неправильно, что ты вернулся и напал на меня! — Из-за этого он так и не выходил из состояния свирепости.

— Мне так захотелось, — бросил я негромко. И он снова пораженно отступил на полшага. — Поэтому я так сделал. Потому что я хотел, чтобы ты был свободен.

Огюст уставился на меня озадаченно.

— Чтобы я был свободен?..

— Именно. — Я немного отошел от двери. Чтобы не казалось, что я ее перекрываю. И заговорил спокойней и доверительней, сделав допущение, что он меня поймет на этот раз, что он все-таки способен мыслить. — Огюст, исключая детали, ты прекрасно собой управляешь. И если ты был способен сделать это раз, значит, над тобой ничто не властно.

— Да неужели? — с сомнением переспросил Огюст. Несмотря на сомнение, это уже прозвучало с какой-то более живой интонацией чем прежде.

— Да, — подтвердил я. — Извини, не придумал ничего получше, чтобы забрать тебя домой. Да и отомстить, знаешь ли, захотелось…

Пауза. Огюст сощурился, потом по его лицу пробежала какая-то волна, и он испустил смешок.

— Отомстить захотелось?

— Да, знаешь, неуправляемое такое желание! Дурацкое, не спорю. В общем, извини. Чистый импульс. Просто хотелось тебя вернуть. Ну а тут уж решай сам. Как захочешь. Хочешь, оставайся, хочешь, возвращайся, куда бы то ни было. Но нам ты по-прежнему дорог, всем твоим друзьям. Мы будем рады, если останешься. Но и держать — не станем.

Огюст откинул голову назад, посмотрел на потолок, на стены, рассеянно покачиваясь и, обернувшись, снова издал смешок и странно улыбнулся. Тут бы на его месте я спросил: «и какого черта дверь еще заперта?»

— «Извини…»? — повторил Огюст мягко. — Никому не должен?.. Свободен?..

— Так и есть…

— Поль… — проговорил он совсем нормальным осмысленным голосом. — Ты помнишь ту девушку, в Париже, той ночью?..

— Помню…

— Ее зовут Габриэль. Я встретил ее. Там…

— Да. — Мне хотелось сказать что-то еще, но я не знал, что. Огюст изменился почти без перехода. Как и вчера. Казалось, это вовсе не он пытался проломить дверь всего несколько минут назад.

— Как ты думаешь, мы сможем вернуться? — я почти потрясенно посмотрел в его совершенно трезвые глаза. Я надеялся на то, что это произойдет, и сам пытался это вызвать, но внезапность и кажущаяся легкость все равно поражали.

— Огюст?..

— Что?

— Как ты себя чувствуешь?

— Немного странно, — проговорил он медленно. — Но мне кажется… Я не могу поверить…

Огюст посмотрел в сторону, задержал дыхание, потом медленно выпустил воздух.

— Как хочешь. Можешь и не верить…

— Я знаю, почему я здесь. Да… иначе было нельзя… понимаю… Они были правы…

— Они беспокоятся о тебе. Ты им дорог.

— А Габриэль? — печально спросил Огюст.

— Не знаю, — сказал я. — Просто не знаю. Но если мы найдем ее, то попробуем вернуть.

Огюст нерешительно смотрел на меня несколько секунд, и в глубине его глаз что-то вспыхивало, то пугающее, бешеное, то будто просветленное.

— Обещаешь? — спросил он наконец. Свет в его глазах, как будто, победил.

— Обещаю.

Он кивнул и шумно перевел дыхание.

— Только, знаешь, вы со мной все-таки поосторожнее, мало ли что вдруг стукнет в голову…

— Не будем мы осторожнее, — возразил я. — Что-то не хочется, — и он удивленно вздрогнул. А я мягко и аккуратно отстучал на двери кавалерийский марш. Огюст немного нахмурился, как-то заторможенно поднимая руку ко лбу, но тут же, после набежавшей тени, его лицо снова разгладилось и посветлело.

— Теперь ты уйдешь?..

— Ты тоже. — Это было не совсем то, что казалось правильным, но так было надо. На лице Огюста мгновенно сменилась едва ли не сотня самых разнообразных чувств.

— Ты уверен???

— Да, уверен.

Ключ в замке повернулся, и первое, что я увидел за дверью — было бледное как сыр лицо Фьери, с огромными перепуганными глазами. Я тут же бросил быстрый взгляд на Огюста — как я и думал, при виде Фьери он опять непроизвольно напрягся и его ладони сжались в кулаки.

— Вы свободны, Фьери, — сказал я совершенно расслабленным голосом, замечая краем глаза, как эта расслабленность невольно передается Огюсту.

— Господин капитан… — пропыхтел Фьери, пытаясь незаметно подмигнуть — мол, говорю ли я то, что действительно хочу сказать?

— Вы поняли меня абсолютно правильно, — я забрал ключ из его руки и распахнул дверь пошире. — Мы выходим.

Фьери попятился, воткнулся спиной в своего товарища и неловко посторонился. Я ободряюще им улыбнулся.

— Все хорошо… — «Главное, без резких движений», — прибавил я мысленно. — Кажется, это мое… — заметил я небрежно.

— Э… да, господин капитан…

— Спасибо, Фьери.

— Огюст. — Я еще раз внимательно посмотрел на него, когда он уже чуть деревянно шагнул в коридор. На лбу его выступил пот, он едва заметно дрожал, но когда мы встретились взглядами — в его глазах не было ничего безумного, только неуверенность и страх сорваться. Очень человеческие, очень знакомые. — Все будет хорошо. С каждым шагом будет легче, с каждым словом, с каждым вздохом. И помни, — пусть когда-то это было довольно сомнительным девизом весьма сомнительных обществ, но сейчас я не мог сказать ему другого, и верил, что это будет правильно — дьявол коснулся всех вещей мира, но это не значит, что все они окончательно плохи: — «Делай, что хочешь!»

Огюст еле-еле кивнул, будто боясь, что более резкое движение что-то стронет в его голове. И пошел за мной. Аккуратно, осторожно, не отставая ни на шаг.

XII. Старый друг

— Ну молодец! Натворил тут, а теперь сбежишь, оставив нам все это?.. Кстати, что ты с ним-то сделал?

— Во-первых, я еще не сбегаю, во-вторых, ничего я с ним не делал. Он все делает сам, я стараюсь ему только не мешать. Помнишь, как Рауль говорил, что при накладке сознаний Смирна действует на человека иначе? А у нас накладка еще и двойная. Сознание Огюста разбалансировано, но он борется, старается себя контролировать, и у него это получается!

Готье настороженно покачал головой.

— Желаемое за действительное!.. Но это чертовски опасно. И придется теперь следить за каждым его шагом, каждым движением!

— А ты бы предпочел, чтобы он продолжал пытаться ломать все, что видит, и разбиваться сам? — Огюста мы временно оставили с дамами, а с Готье я вышел на минутку поговорить в коридор. — Послушай, не на все сто процентов, но он контролировал себя еще вчера, без всякого нашего вмешательства. Ты знаешь, какой он упрямец. Да еще и романтик. Он хорошо запомнил ту девушку-хранительницу в Париже, а потом еще и встретил ее, уже у Клинора. У него сложилась в голове какая-то своя картина, которая помогает ему не потерять себя. Но вчера своим нападением мы еще ввели его в дополнительный психологический клинч, он зациклился на этом. Я попробовал его вывести. И рад, что попробовал.

У меня даже возникла еще одна мысль — а напал бы Огюст вчера с самого начала, если бы мы сами сперва не проявили агрессии?.. Впрочем, это было уже чересчур. Пожалуй, все-таки, напал бы. Даже у чудес есть границы. Но теперь были все основания надеяться, что он справится — опираясь на собственный уже успешный опыт. Все, что он делает теперь, становится для него все более естественным, входит в «программу», если даже он пока не избавляется от нее окончательно.

— И все-таки, лучше бы ты это сделал потом!.. — проворчал Готье. — Его же нельзя оставлять без присмотра!

— Конечно. Нельзя.

— И как ты себе это, черт побери, представляешь? Мы с тобой отправимся на эти треклятые переговоры с самопровозглашенным спасителем человечества, а он останется тут?! А если что случится? Как же девочки?

— Ну, ты же за ними присмотришь.

— А? — Взгляд Готье был совершенно непонимающим. Он или не был в курсе моего желания ехать в одиночку или абсолютно не принимал его всерьез. Я вздохнул.

— Ты же присмотришь за ними, — повторил я отчетливей.

— Иди ты знаешь куда?!.. — возмутился Готье.

— Знаю. На переговоры с Клинором, самопровозглашенным спасителем человечества. В конце концов, если Диана права и это всего лишь ловушка, зачем рисковать двоим, когда достаточно одного? — Готье набрал побольше воздуха, чтобы разразиться гневной тирадой, но я предостерегающе поднял палец. — А вы тут, тем временем, разработаете план атаки на его владения!

— А? — повторил Готье свирепо.

— Девушки и Выскочка все тебе объяснят.

— Выскочка?!

— Мальчишка, паж Таннеберга…

— Да сам ты — выскочка!

— Тише. Огюсту пока ни к чему посторонние проявления агрессии. Между прочим, если он достаточно придет в себя, он будет ценным союзником — он много знает и о Клиноре, и о том, как бороться с последствиями его отравы.

— Так, так, так… — сквозь зубы процедил Готье, смеряя меня недобрым взглядом. — Значит, «союзником»… Выходит, ты сам уже не считаешь его одним из нас.

В его тоне что-то одновременно неуловимо и сильно изменилось. Теперь в нем появилось не только несогласие, но и осуждение, моральное неприятие, очень меня задевшее.

— А ты? — спросил я резко. — Ты и вовсе его боишься. И кто он в таком случае для тебя — один из нас или сувенир на память? Повод поупражняться в доморощенной этике?..

Готье посмотрел на меня изумленно.

— Тише! Что это ты вдруг взбеленился?! Может, пойти спросить у Мишеля успокоительное?

— Может! — рявкнул я, с трудом взяв себя в руки, чтобы звук получился не слишком громким. — Неважно. Если у всех сдают нервы, то не надо еще и нарочно их трепать!..

— А ты их не треплешь? — Готье указал на дверь. — С таким подарочком?!

Я посмотрел на него в бешенстве, еле-еле понимая задним умом, что это всего лишь способ Готье нервничать, и он ничего не может с этим поделать.

— Перестань паниковать, — попросил я.

— Ах, паниковать?!

— Совершенно верно. Все, черт возьми, будет нормально. Я сам чувствую, что с этим надо кончать, чем быстрее, тем лучше…

— Эге… — протянул Готье, глядя мне в глаза со странным обеспокоенно-сочувствующим выражением. — А как, по-твоему. На этих переговорах… Если будет возможность покончить с Клинором одним ударом — ты это сделаешь? Хотя бы попробуешь?

В отличие от утреннего ответа Диане, на этот раз я сперва помолчал.

— Не знаю. Он, конечно, догадывается, что я теряю гораздо меньше, если решу покончить с нами обоими. Чтобы уже в другом мире продолжить разговор. С другой стороны, он может рассчитывать на то, что этот разговор в другом мире — вещь очень сомнительная, что ему уже удалось все изменить настолько, что это стало необратимым.

— А как, ты думаешь, на самом деле? Стало?

— Не знаю, конечно. Затем и хочу поговорить с ним, чтобы понять лучше, что происходит и каким образом.

— Уф, — Готье выдохнул с облегчением, помахал руками и оттянул пальцем воротник, с удовлетворением покрутив головой. — Хорошо.

— Не понял, — констатировал я, озадаченно понаблюдав за этими манипуляциями.

— Я подумал, не намеренно ли ты решил удалить меня с места событий, и не надумал ли поиграть в камикадзе.

— Но ведь это могло бы быть разумно! — запротестовал я. — Так что, конечно, если будет шанс и это будет лучший способ…

— Это нормально, — кивнул Готье. — Я просто должен был убедиться, что ты не дуришь всерьез.

— Нет, подожди, ведь если задуматься!..

Готье снисходительно похлопал меня по плечу.

— Знаю, малыш, знаю. Но мы ведь столько всего не знаем, верно?

— Одно мы знаем, если его здесь не будет — точно не будет хуже, чем уже есть. А если промедлить…

— Не торопись, — сказал Готье. — Только никаких судорожных действий. Помнишь, о чем мы всегда говорили? И помнишь, что случилось с Раулем?

Я вздохнул.

— Помню. Но может быть, я просто боюсь?..

— И что? — спросил Готье.

— Как это — и что? Упустить, может быть, единственный шанс? Из-за недостатка решительности?

— Парень, да ты сам в это не веришь. Минуту назад ты рассуждал более здраво. А насчет недостатка решительности расскажи кому-нибудь другому, вдруг поверит. Прекращай эти самокопания. До добра не доведут. Клинор прекрасно знает, о чем ты сейчас думаешь или можешь думать. Он же не полный идиот. Значит, возможность раз — его там вообще не будет, зато будет кто-то, кого он послал, чтобы нас стало хотя бы снова на одного человека меньше. И у него это может получиться, так что не расслабляйся. Либо, возможность два — у него есть какой-то козырь, чтобы убедить тебя не совершать эту глупость. Гм… хотя, если ты не дашь ему слова сказать, глупо получится… Но он решил рискнуть. Будем исходить из этого. Ведь это уже интересно, и хочется узнать, зачем он решил рискнуть, правда? Он рассчитывает на твое любопытство.

— Угу. И правильно рассчитывает, — признал я. — Ну что ж, предполагать что-то заранее бесполезно. Посмотрим на месте.

— Ага, — кивнул Готье. — Как говорили Наполеон и прочие: «Главное — влезть в драку, а там разберемся». Но послушай, если я остаюсь тут приглядывать за Огюстом… получается, что хотя бы один излучатель мне все-таки понадобится, для профилактики.

— Разумеется. Мне или хватит одного, или не хватит двух. Существовали же мы на свете как-то до этого.

— Ну, мало ли… — с сомнением протянул Готье.

Но перед тем как отправляться, оставалось еще одно маленькое незаконченное дело.

Первым делом я решил найти д’Обинье. Это было несложно. Вопрос, другой, и неугомонный Агриппа нашелся сам, спешивший мне навстречу — он и сам искал меня с тех пор как узнал, что я проснулся.

— Послушайте, вы помните тех ребят, с которыми мы как-то поспорили, является ли земля круглой?..

— Именно! — воскликнул он. — Я все хотел сказать, что не видел их со вчерашнего дня. Они где-то отстали на обратном пути, будто испарились. Никто понятия не имеет, как и когда это произошло.

— Значит, вы тоже подумали, что дело нечисто?

— Верно. Их толком никто не знал. Ну, пожелали присоединиться, и бог с ними! Насчет формы земли они больше не задирались. И я бы внимания не обратил, если бы когда-то не тот забавный случай. Да и на известный пароль они не откликались. тут уж все им грешат!..

— Ясно. На него уже много кто не откликается, кто прежде должен был бы… А про дю Барра вы что-нибудь можете сказать? Вы прежде его знали?

— Да, бывало, встречались как-то, известный баламут…

— Баламут? И он всегда был склонен так запросто забывать про смертельные обиды?

Д’Обинье поднял брови, потом, наоборот, нахмурил.

— Вот не припомню что-то такого…

— А с теми ребятами он водил компанию?

— Пожалуй, что да.

— Вам не показалось странным, что он все время поминал старые обиды, а новых будто и не замечал? То есть, конечно, он протестовал против грубого обращения, не любил сталкиваться с препятствиями. Но раньше он склонен был сносить прямую грубость?

Д’Обинье уставился на меня с веселым интересом.

— Нет! Он бы не отступил, пока его не унесли бы на носилках!

— И как он сам? Тоже отстал вчера по дороге?

— Нет. Он здесь.

— И как себя ведет, если, конечно, вы обращали внимание?

— Ворчит на старое. Но ничегошеньки не делает. И никого не задирает. Конечно, обстоятельства сами по себе престранные. Но кроме той выходки… Нет. Ничего.

— Задание выполнено, и неважно, сорвалось оно или нет… По крайней мере, он не впал в ступор… И то неплохо!

— И что теперь? — встревоженно спросил д’Обинье.

— Не поднимайте пока шума. Кроме него и тех пятерых, кто-то всерьез поддерживал мятеж?

— Нет. И странностей… да мы ведь знали не всех, разве теперь уследишь?..

— Все верно… — кивнул я. — Надо просто все это поскорей прекратить… Я поговорю с д’Аржеаром, дю Барра не причинят вреда, но пока все не закончится, ему будет лучше посидеть взаперти, где он сам никому не сможет причинить вред.

Д’Обинье вздохнул, покачал головой и скорчил невеселую рожицу.

— Ну а что потом? Каким образом вы надеетесь все исправить?

— Есть пара идей… Надеюсь, что они помогут. — И еще один момент — лучше всего все же полагаться только на тех, кого знаешь лично. Но это на будущее…

* * *

Вот и пришло время для «основного блюда»…

Я выехал со своим отрядом, за который более или менее мог поручиться. Оставляя в замке не самую легкую обстановку, но где теперь могло быть легче?

На место встречи я прибыл не первым. Не потому, что был меньше к ней готов. Хоть и это наверняка. Но если бы я прибыл на место и никого там не застал, то не стал бы ждать и сразу повернул назад. Тот, кто назначает встречу, должен явиться на нее первым, чтобы подтвердить свое намерение. В то же время, слишком запаздывать я не собирался и рассчитал все так, чтобы явиться позднее не более чем на десять минут. И если бы в это время Клинора не было на месте…

Но он был там и ждал нас, как мы и договорились. Его свита на могучих конях, облаченная в блестящие панцири, стояла на дальнем краю поляны в торжественном безмолвии, будто выстроившиеся наготове шахматные фигуры. Сам он, налегке, без доспехов, в платье одновременно светлом и чопорном — серебристо-серых тонов, будто подавая пример дружелюбной беспечности, спокойно прогуливался рядом, заложив руки за спину и рассеянно пиная попадающиеся под ноги сосновые шишечки. Выглядел он молодо, для себя же, две тысячи лет спустя, но все-таки, то ли оттого, что я знал, кто он такой, то ли в самом деле — было что-то в его облике, что хотелось назвать немного замшелым… или выдержанным — как особая крепость вина? Нет. Не то. Просто что-то чуждое, неестественное, и да — старое, но совсем не для этого времени. Наверняка это относилось ко всем нам, в той или иной степени, и вряд ли имело отношение к настоящему возрасту какой-то одной из наших составляющих.

Все же у Линна было, пожалуй, особое положение. Ведь при всем этом, он оставался собой в более чистом виде.

Солнце играло яркими бликами на его непокрытых волосах цвета отполированного золота — старинного купола из другого места и времени. «Ваши пальцы пахнут ладаном»[3], — подумалось мне, и почему-то я был уверен, что он и сам думал о себе именно так.

Заслышав нас, он безмятежно поднял голову и с легкой улыбкой следил внимательным цепким взглядом холодных глаз за нашим приближением, готовый в любой момент, при малейшем признаке угрозы, дать сигнал к бою, исход которого для нас всех был сомнителен. Выехав на поляну, я поднял руку, приказывая нашим людям остановиться. Каррико отодвинулся назад, прослеживая исполнение. Фонтаж остановился рядом и опустил поводья, положив руки на луку седла без какого бы то ни было вызова, но с таким видом, будто именно в этом месте очертил границу — за ним — наша территория, впереди — нейтральная. Быть может — очень ненадолго. Наши всадники также были в броне и готовы к бою, кроме нас самих, так же как Клинор, демонстрирующих внешнюю готовность к перемирию и путешествующих налегке. Я выехал вперед и подчеркнуто светски поклонился стоящему на земле маркизу.

— Если ваши условия на время переговоров все еще в силе, они приняты.

Клинор окинул наш отряд взглядом и мягко, но царственно, наклонил голову.

— Я вижу, вас двое, — вкрадчиво проронил он. Он в самом деле полагал Фонтажа одним из нас? Или просто сделал замечание, чтобы получить подтверждение или опровержение.

— В некотором смысле, — я кивнул, не став пока опровергать его догадку. — Не считая остальных. А вас, кажется, теперь трое, не так ли? В некотором смысле? — Хотя Огюста, разумеется, тут не было. И Рауля, по каким-то причинам, тоже. Возможно, после вчерашнего, Клинора одолевали некоторые сомнения в его конечной лояльности.

— Но не здесь, — потупившись сказал Клинор и, снова подняв голову, улыбнулся деланно безмятежно.

— Я даже догадываюсь, почему, — заметил я спокойно. И по его лицу скользнула тень неудовольствия.

— Полагаю, — проговорил он почти сухо, — ваш помощник сумеет проследить за порядком снаружи, пока мы ведем переговоры.

— Я в нем уверен, — ответил я. — Хотя отлично понимаю ваше беспокойство. Когда в одном месте собирается столько вооруженных людей, им может изменить благоразумие. Трудно бывает поручиться за живых, полных естественных несовершенств. Но в случае с вашими людьми никакой неопределенности быть не может, не так ли?

Клинор слегка нахмурился. Он понял, что его людей я противопоставляю «живым». Либо, он не может и от них ждать определенности, так же как вчера с Огюстом.

— Да, с этим не согласиться трудно. — Он тряхнул головой, не то недовольно, не то насмешливо.

Я кивком подозвал корнета и, спешившись, бросил ему поводья.

— Насколько я понимаю, разоружаться для вида нам ни к чему, — заметил я на всякий случай. — Мы ведь разумные, цивилизованные люди.

— Совершенно с вами согласен! — поддержал Клинор. В его глазах заплясали ироничные искорки. — Мы ведь и так знаем, чего мы оба стоим. — Он благодушно перевел взгляд на домик. — Ну что же, войдем? Нам никто не будет мешать. Я велел его чуточку подновить. Не беспокойтесь, ничего принципиально нового, только немного прочности и минимум примитивной мебели. Никаких ловушек.

— Очень мило и предусмотрительно с вашей стороны, Клинор.

— Тогда прошу вас, — он изящным жестом предоставил мне идти первым. — Ведь ваш… друг проследит за порядком и, конечно же, не позволит мне нанести вам удар в спину. Да и зачем? В конце концов, собой я пока еще дорожу.

Чего, если быть откровенным, он не мог полностью ожидать от меня. Вряд ли он мог быть совершенно уверен, что я не вздумаю рискнуть воплощением, которое, возможно, до сих пор не признаю единственным… Поэтому, конечно, он вряд ли мог приступить к переговорам ранее, пока все еще не зашло достаточно далеко, как, скажем, теперь.

— Конечно, если вам так спокойнее, — я кивнул и, не оглядываясь, пошел к домику. Клинор шел за мной, отставая только на шаг и, естественно, ничего не предпринимал. Это и правда было бы почти стопроцентным самоубийством. Сейчас он играл честно.

И все же я не мог удержаться, чтобы не посмотреть на дверь более внимательно, чем она того заслуживала, прежде чем открыть ее. Было бы просто смешно уколоться о какой-нибудь забытый гвоздик, по чистой случайности смазанный ядом, который проявит себя только завтра. Впрочем, нет, на самом деле я так не думал. Чисто теоретическое упражнение. Слишком мелко для нас, не правда ли? И по-своему, на самом деле, все мы представляем для него определенную ценность.

Убранство домика действительно претерпело усовершенствования по сравнению со вчерашним днем. В одной из стен было прорублено небольшое окошко, в которое было мало что видно, но зато лучше проникали свет и воздух. Посередине появились простой, слегка обструганный, стол и пара стульев. Мы устроились поудобнее и посмотрели друг на друга то ли с любопытством, то ли с понимающим сарказмом.

— А ведь мы и правда давно не виделись, Мэллор, — проговорил Клинор негромко и серьезно. — Какое-то время я даже сомневался, ты ли это. Но то, что произошло вчера, подтверждает мою догадку. Эрвин бы не сумел справиться с Гамлетом, ему не хватило бы ни силы духа, ни — попросту — авторитета. Я понимаю, зачем ты совершил этот обмен. Это понятно. Было бы изрядным расточительством поселяться в теле, которому, по этим меркам, осталось не так уж долго жить. Тебе ведь нужны возможности. И сила. И перспективы. И способность контролировать ситуацию. Все это очень разумно.

Я только приподнял бровь: «Ты так полагаешь?»

— Я сам бы так сделал на твоем месте, — улыбнулся он.

— Собственно говоря, ты и сделал, — я намекающе кивнул в его сторону. — И даже лучше. Ты ведь подготовился заранее. Генетическая копия.

— Скрывать бессмысленно, — его улыбка стала по-настоящему довольной, почти счастливой — ведь я оценил его работу — и ловкость, и догадливость. А мало кто мог здесь хоть сколько-то оценить его достижения. — И кто сказал, что я не в своем праве?

— «Тварь ли ты дрожащая, или право имеешь?» Неужели вопрос стоял так остро?

Клинор нахмурился, сдерживая естественно всколыхнувшийся гнев.

— Конечно, ты меня не одобряешь…

— Это было бы затруднительно с моей стороны, ты не находишь?

— Именно поэтому я хочу объяснить свои действия.

— И я жду этого, иначе меня бы здесь не было, — заверил я.

Он вздохнул с некоторым облегчением.

— Что же, говоря откровенно, я ждал, что вы здесь появитесь. Я рассчитал возможность вашего здесь появления. Я послал вам предупреждение, чтобы вы смогли вовремя ко мне присоединиться. Конечно, вы могли и не найти способ. Но это бы уже многое говорило о ваших способностях и о том, что если они недостаточны, то так тому и быть… — он замолчал, с намеком на ожидание возражений, искоса поглядывая на меня. Я только откинулся на спинку наспех сколоченного стула, оказавшегося для этого достаточно прочным и, глядя на врущего без зазрения совести Клинора, молча улыбался. Может, я и не был тем, кем он меня считал или только называл, но я знал отца достаточно хорошо, чтобы в какой-то мере успешно перенять его манеру и сыграть роль. Хотя, что там говорить о манере? О нас нередко говорили, что мы ведем себя одинаково. И сейчас, когда Линн выглядел человеком моего же возраста, это было тем более нетрудно. Я сам чувствовал, как мое отношение к нему меняется из моего обычного в то, модель которого обрисовал он сам. И переходит в него совершенно естественно.

— Ты мне не веришь? — это прозвучало разочарованно.

— Нет, конечно. То, что мы здесь возможны — всего лишь известный «эффект кристаллической решетки» — во многих смежных измерениях возможны некие личности, подобные нам, в более или менее схожих комбинациях. Это никакая не мистика. Просто определенный «физический след» в вероятностях. И «во многих», не значит — во всех. Но раз ты желал причинить побольше разрушений, тебе нужен был мир, как можно более похожий на наше собственное прошлое. Чем менее он был бы похожим, тем меньший эффект оказали бы твои действия. Ведь ты не просто ушел в «новый мир» — ты пожелал разрушить «старый», сознательно. И нет ничего удивительного в том, что, по прошествии времени, в одиночестве, в полной интеллектуальной изоляции, ты начал скучать и потому, в какой-то мере, действительно нам рад. Мы ведь и правда давно не виделись. Для тебя. Признаться, я еще соскучиться не успел.

Он проглотил это оскорбление.

— Мэллор, — снова сказал он, чуть кивнув, с усмешкой, самому себе. — Опять интеллектуальная дуэль? Как мне этого не хватало. Но ты напрасно так циничен и напрасно думаешь, что знаешь все на свете и все на свете просто как дважды два. При всей твоей разумности, ты плохо различаешь чужие душевные порывы.

— Должно быть, раз я не понял тебя раньше. Но может быть, теперь я понимаю тебя слишком хорошо?

— Ты же знаешь, что это не так! — он почти убедительно разыграл оскорбленную недоверием невинность.

— Какая разница, что ты говоришь? Имеют значение только факты.

— Удивительно, — рассмеялся он. — Времена меняются, но только не мы!

— Времена меняются, — согласился я равнодушно. — И может быть ты, наконец, объяснишь, зачем?

— Объясню, — кивнул он с готовностью. И на его лице внезапно появилось отрешенно-жесткое выражение, которого прежде не было. Прежде — во время этого разговора. А в другом мире, на постаревшей копии этого лица… вернее, на его оригинале, оно появлялось нередко. — Я скажу тебе, что мне надоела бессмыслица нашего существования.

— Вот как?

— Именно так! — ответил он раздраженно. — Вся наша жизнь была бессмыслицей. Все, что мы делали. А что мы делали? Что-то очень важное? Мы только удовлетворяли свое праздное любопытство. И ничего больше. По-твоему, это все что мы могли и должны были делать? Все, что мы могли дать миру взамен за все, что у нас было? Наши жизни, способности, возможности?! За то, кем мы были! За то, что мы могли! — он с силой ударил ладонью по столу, затем, дрожа, перевел дух и снова взял себя в руки.

— Что же, по-твоему, мы должны были дать миру?

— А как по-твоему? — спросил он резко. — У нас была возможность изменить мир к лучшему. Разве не так? А мы ничего не делали. Ни-че-го! Из страха, из лени? Из равнодушия? Может быть, из отчаяния? Из-за того, что не видели смысла даже в этом? Но это не так. Смысл есть! Разве наши убеждения ничего не стоят? Разве то, что мы, люди, со временем становимся лучше и сильнее, не значит, что мы должны делиться тем, что мы есть, и нести свет туда, где его нет? Если мы этого не делаем, то мы не выполняем важной миссии, которую мы можем, а значит, должны выполнять. Это эволюция! Пусть нелинейная. Она не обязана быть линейной, мир так устроен, он не двумерен, и даже не трехмерен! Он развивается постоянно, и не только в одном направлении!

— Верно, — сказал я.

— Ты согласен?.. — он встрепенулся, будто почувствовал, что его удочка дернулась.

— Не в одном направлении. Помимо эволюции, есть еще и деградация.

— Это слишком узкий взгляд! — запротестовал он.

— Скорее, не пристрастный, — возразил я.

— Мир развивается слишком медленно. Но мы! Можем все изменить!

— Все и так меняется постоянно. И остается неизменным, — сказал я. — Все, с какой точки зрения смотреть.

— Это пустая философия, — отмахнулся он.

— Она не хуже пустого энтузиазма. Который ничего не меняет.

— Ничего не меняет? — казалось, он на мгновение онемел от изумления. Как же это его энтузиазм «ничего не менял»? — Тогда почему вы здесь? Какая разница, что происходит, если нет никакого смысла и ничего не изменилось?

Хороший вопрос.

— А что меняется принципиально оттого, что ты стираешь из истории множество жизней, не поддающееся исчислению? Это делается постоянно, во все времена, естественным и неестественным образом, меняются только средства. И конечно, каждый при этом стремится к лучшему. Вот только, к какому лучшему? Их бесконечное множество и все такие субъективные… Ты уверен, что твоя цель действительно оправдывает твои средства?

Он засмеялся.

— Это всего лишь громкие слова, и такие банальные — стирание из истории, как ты выразился, не может быть приравнено к убийству. Это только изменение возможностей — превращение потенциально возможного в другую форму.

— И ты уверен, что знаешь, какую форму ему нужно придать? Ограничивая множество возможностей, которые могли бы существовать? Направляя развитие по одному жесткому руслу? Даже это — не может полностью уничтожить все существующие и уже «существовавшие» возможности. Но это ограничивает их вероятность, забирает энергию, они превращаются в бледные тени, в химеры, в абстракции. То же самое делают и убийства. Только грубо и беспорядочно.

— Ну а я делаю это упорядоченно, — усмехнулся он. — И в этом моя сила. Ты прекрасно знаешь, что все дело именно в порядке. И кроме того — то, что делаю я, сделает убийства практически невозможными. Преступлений больше не будет! Когда еще такое было?! Этот мир будет упорядочен, он будет прекрасен, он будет процветать, а когда-нибудь кто-нибудь вернется снова в прошлое и снова все изменит! Снова к лучшему — у этого мира не будет других возможностей! Пойдет цепная реакция! И однажды!.. Кто-то все изменит к лучшему с самого-самого начала! Только представь себе! Представь на мгновение!..

Я представил…

— Этого не будет.

— Я не дам вам мне помешать…

— Нет, даже если не помешаем, этого все равно никогда не будет.

Он удивленно и подозрительно посмотрел на меня.

— Что это значит?..

— То и значит. Неужели ты думаешь, что сумеешь отравить всю планету, что она будет травиться по твоим заветам и дальше до скончания времен? Смертей будет еще много, очень много, пока этого не случится.

— Но это случится!

— По счастью, нет. Но предположим, что случится. Тогда окажется, что жизни всех твоих последователей отобраны у них еще при жизни. Ты хоть представляешь, с чем ты связался? Почему это оружие было таким страшным? Оно лишает способности мыслить. А значит, жить.

Он резко качнул головой.

— Жить — значит чувствовать! Значит — жить не головой, а сердцем!.. Нет! — отмел он. — Они не станут только выбирать. А страшным это оружие было лишь потому, что было не в одних руках и использовалось не в благих целях! Я же…

— Нет, — перебил я увлекшись. — Нет у тебя благой цели. Твоя цель приведет к вырождению. Ты помнишь хоть что-нибудь из естественных наук? Конечно, тебя они всегда мало интересовали, кроме их практического применения. Но может, ты забыл, что ни одно сильное средство нельзя принимать безнаказанно, да еще несколько поколений подряд? Если они вообще будут, эти поколения.

— Их организм приспособится со временем. Это небольшой риск…

— Не будет никакой эволюции. Не будет никакого лучшего мира.

Он, сдерживаясь, втянул воздух сквозь сжатые зубы. Странно было видеть его, превратившегося в запутавшегося, заблудившегося мальчишку со странными идеалами.

— Ты давишь, Мэллор!..

— Вовсе нет, — сказал я мягко. В конце концов, я же хотел его выслушать. — Кроме того, если они приспособятся, определенная часть людей выработает устойчивость к препарату. Если люди вообще выживут, они избавятся от этой зависимости, и ты ничего не сможешь передать им через поколения. Эти иллюзии разобьются.

Он вскочил, потом, переборов себя, снова сел. Я пожал плечами.

— Хорошо, предположим, чисто гипотетически, что они не выработают устойчивости. Что все пойдет по твоему плану. Кому нужна твоя заводная протоплазма? Без желаний, без мыслей, без цели — своей цели. Они даже не будут понимать, что живы.

— Они будут счастливы. Они будут добры и прекрасны.

— Как крысы с вживленными в мозг электродами, — сказал я безжалостно и он возмущенно вздрогнул от такой грубости.

— А кому эта грязная «протоплазма» нужна сейчас? — оскорбился Клинор. — Со всеми ее глупостями?!

— Хотя бы себе самой она еще нужна. Каждый человек, каждая вещь, каждое мгновение — это возможность многих миров. Ты уничтожаешь целые миры. Саму их возможность. Не какой-то один из них.

— Значит, по-твоему, каждый человек — это целый мир? — он выглядел так, будто цитировал старую детскую сказку и хотел подловить меня на очевидной нелепости.

— Грубо говоря — по законам физики. Все не столь романтично, как тебе кажется.

— Не много же нужно миру, — засмеялся он снисходительно и уязвленно одновременно.

— Как всегда — слишком много и слишком мало одновременно. Но тебе, конечно, все равно. Ты считаешь себя и свою идею, отдельно взятого себя и отдельно взятую идею важнее всех остальных во времени и во вселенной? Все равно не выйдет. Есть ведь и другие планеты. И другие населенные миры. Что же ты собираешься сделать с нашим? Или ты думаешь, что то, чего ты сейчас не видишь, не существует?

Клинор несколько секунд пристально смотрел на меня.

— Собственно говоря — да, — сказал он негромко.

Я недоуменно моргнул.

— Что?..

— Никаких миров не существует там, где нас нет, — проговорил он спокойно и отчетливо, чтобы у меня не было сомнений ни в одном, произносимом им слове. — Когда-то мы исходили из ложной позиции, что почти все вариации происходящих или когда-то происходивших событий, которые возможны — существуют. Это неверно. Мы создаем их, когда совершаем в их отношении какие-то действия. Миры рождаются, когда мы приходим в них. Именно поэтому в мире возможно все. Это всего лишь наше воображение, делающее его материальным. Неужели ты думаешь, что все миры, в которые мы перемещались, действительно существовали? И их столько? И всегда можно найти такой, какой нужно или очень похожий на него? Пусть с некоторыми ограничениями — но это ограничения нашего собственного разума. Вот сейчас мы здесь, — он вскинул руку. — Этот мир — настоящий? Сейчас — да. Его не было, но он стал и будет настоящим, потому что здесь есть… мы. И я знаю что делать.

— Этот мир реален только потому, что в нем есть… ты? — я намеренно повторил паузу в формулировке.

— За себя, — сказал он, терпеливо наклонив голову, — я могу в точности поручиться, что я существую. Но я не могу сказать такого больше ни о ком, и ни о чем.

— Ты не первый, — заметил я. — Это называется — солипсизм. Только если ты один во вселенной, почему бы тебе не изменять все одним своим сознанием? И какое тогда тебе дело до остальных?

— Именно это я и делаю. Потому что все, что существует — это мое сознание. В том числе, все остальные, до которых мне есть дело. Хорошо, может быть, наше сознание, — прибавил он примирительно. — И может быть, наш мир тоже был настоящим, раз мы из него родом. Пусть и несовершенным. Но это мы делали его таким, каким он был.

— Так зачем же тебе этот? Ненастоящий?

— Затем, что у него есть шанс стать настоящим и совершенным. Он к этому движется. — Так вот тогда откуда должны взяться мифические поколения его продолжателей в ненастоящем мире? Из одного его желания? Он лепит их из ничего? — Но что касается того, что здесь было до нас, этот мир — химера. Он появился тогда, когда в нем появились мы. Мы лепим его из ничего, из пустоты.

— Ошибаешься. Здесь никогда не было пустоты. И довольно весомая часть меня подтверждает, что этот мир существовал и раньше. А вот теперь превращается потихоньку в абсурдную химеру. Лучше подумай, что именно тут осталось от тех нас, кого ты считаешь настоящими — призраки? Абстрактные идеи? Даже от тебя. Копия — это только копия.

Он покачал головой.

— Мыслю, следовательно, существую. А этот мир не существовал, пока нас здесь не было. И если мы отсюда исчезнем, не завершив творения — он существовать перестанет. Как мыльный пузырь. — Он посмотрел на меня пристально. — Не будет ни «весомой части тебя», ни всего того, что ей известно и дорого. Но тебе ведь дорого здесь что-то? Или кто-то? «Весомой части тебя»? Может быть, стоит остаться здесь, чтобы они могли жить дальше? Гипотетически — если мир изменить возможно, значит, он уже не раз изменялся. Почему бы на этот раз не сделать это по нашей воле? Ко всеобщему благу?

— По чьей-то частной воле этого вообще случаться не должно.

— Предпочитаешь власть толпы? — усмехнулся он вкрадчиво, прищурившись. — Или, может быть, ты веруешь в то, что вселенная обладает каким-то разумом?

— Надеюсь, что нет.

— То есть? — он, конечно, не понял моей надежды.

— Если бы она им обладала, в этом был бы признак единоличности и произвола.

Его глаза изумленно расширились. Став совершенно, небесно-голубыми. Он и впрямь был таков в молодости или он слегка модифицировал свою копию из эстетических соображений? Это было возможно. И скорее, всего, так оно и было.

— То есть, ты действительно предпочитаешь бессмысленность?.. Всерьез? Ход корабля «без руля и без ветрил»?

— Я предпочитаю «великое уравнение», с бесконечным множеством переменных.

Он услышал только одно слово, за которое схватился.

— Уравнение? — переспросил он. — Да ведь и я стремлюсь к тому же. К великому уравнению — к миру, в котором все будут счастливы и добры друг к другу. Может быть, мы сами несовершенны, но мы можем добиться совершенства…

Я посмотрел на него пристально.

— Не можем.

— Можем!

— Это не в природе вещей. То, о чем ты говоришь, может быть и могло бы изменить мир, если бы могло осуществиться, но осуществиться оно не может. Ergo[4], ты вообще не можешь изменить мир.

Он посмотрел на меня потрясенно и несколько раз моргнул.

— Что это значит? — спросил он непонимающе.

— То, что ты самым нелепым образом заблуждаешься. — А вместе с ним заблуждались и мы, хотя я подозревал, что не все… — Никакой настоящей опасности для нашего настоящего мира ты не создал.

То, что промелькнуло при этих словах на его лице, больше всего напоминало ужас. Значит, теоретически, хотя бы в кошмарах, он допускал такую возможность…

— Почему?!..

— Потому что все, что у тебя может получиться, это самые банальные войны и деградация — да, на современном уровне развития вряд ли все это грозит быстрым и тотальным уничтожением. Но это будет всего лишь деградация, которая и так вероятна всегда, на любом этапе. В ней нет ничего нового и исключительного.

— У людей не будет причины деградировать! — продолжал упрямо настаивать он.

— Если значительной их части отключить мозги, какую бы самую замечательную программу ты в них ни вложил, это деградация. Остальная часть населения — всегда будет кто-то «снаружи», «вне закона», совершенно одичает — и это будет деградация. Но в дальнейшем дикари будут захватывать новые территории, а твои совершенные люди — «безболезненно» терять знания, которые они не добывали сами, и в итоге потеряют и твое главное «знание» о счастье — которое всего лишь привнесенный извне искусственный элемент — стоит только потерять его рецепт и забыть, как с ним обращаться. И «счастье» рассыплется прахом, а деградация останется. Мало того, твой рецепт вскоре возьмут на вооружение другие — не твои «совершенные» люди. — Его глаза загорелись. Еще бы, я сам уже начал это. — Все это страшно неприятно, но, кроме того — в этом нет ничего сверхнеобычного. Вообще нет ничего, кроме неприятностей. А потом, очень много лет или веков спустя, может быть, эволюция понемногу снова пойдет вверх, если кто-то выживет. Австралия, в конце концов, еще не открыта.

— Но мне удалось разорвать связь! — проговорил он, едва не задыхаясь и глядя на меня с ненавистью. — Я знаю!.. Иначе тебя бы здесь не было, вам было бы наплевать на то, чего не происходит! Что не имеет никакого значения! Вы могли бы вернуть меня и оттуда! Но вы не могли! И это значит, что я прав, а ты… ты просто блефуешь!

Может быть я и собирался блефовать. Но уже понял, что вовсе этого не делаю. И чувствовал от этого, одновременно, невероятное облечение, желание торжествующе воспарить к потолку, и ощущение, будто нас провели и без надобности заманили в ловушку.

— Конечно. Связь тебе разорвать удалось. Потому что ты начисто разладил механизм переноса и потому, что сейчас события идут так, что этот мир становится все менее похожим на наше собственное прошлое — эта ветвь вероятностей стремительно уходит в сторону, и если мы в своем мире потеряли бы еще немного «реального времени», контакт мог быть совершенно утрачен.

— Он уже утрачен! Ты думаешь, я не проверял?! Да, я рисковал вернуться, но я не вернулся! Отсюда возврата нет!

Да, от этих слов и впрямь становилось жарко. Но вряд ли он пробовал это недавно. А с тех пор, как здесь появились мы, вероятности вновь изменили свое течение. Да, в каком-то смысле, все мы творили эту «химеру»…

— Потому что пока ты здесь, сохраняются тенденции к тому, что изменения будут сильными и не в лучшую сторону.

— Тогда что вы здесь делаете? — воскликнул он. И это действительно был самый лучший вопрос. — Почему вы вздумали рискнуть тем, что сами никогда не вернетесь в свой мир и отправились сюда, за мной?!

— Потому что на это есть несколько причин, — сказал я, настолько спокойно, что мне самому это показалось нереальным. — Потому что если есть хоть тень вероятности, что ты можешь быть опасен, это должно быть пресечено в зародыше. Потому что то, что ты делаешь, ужасная глупость, которой можно избежать и которой происходить не должно, даже если это не смертельно опасно в глобальных масштабах. Эта вероятность должна быть сведена к минимуму на всех уровнях. Потому что каждый должен отвечать за свои действия, а я должен отвечать за своих людей, и значит, и за тебя. И за Нейта Карелла. Который, ведь, был невиновен и обманут, верно? Либо совершил ошибку лишь в силу своей молодости и уже успел пожалеть об этом, уверен, что еще раньше, чем я смог отправить его назад. И еще для того, чтобы позже это не повторилось ни с кем из тех, кто может это совершить. А если мы с этим не справимся, может быть и правильно, что нас не должно быть, а механизм должен остаться неисправным. Все мы ответственны за то, что делает каждый из нас.

Он смотрел на меня, бледнея. Будто увидел впервые.

— Ты сумасшедший!

— Может быть. Профессиональный риск.

— Нет, ты действительно сумасшедший! Как ты мог?! Рискнуть всем!!! И всеми! И это значит… значит, что ты никогда ко мне не присоединишься. Раз мог совершить такое!

— Никогда, — подтвердил я. — Но для тебя еще не поздно все прекратить. Все бессмысленно. Остановись. Прекрати.

— Раз мог совершить такое… — повторил он, буравя меня взглядом, и вдруг задышал ровнее и в его лицо начали возвращаться краски. — Значит, ты рискнул бы и в другом!.. Никакого обмена не было! Ты не Мэллор, — торжествующе сказал он и покачал головой, а потом перевел дух и вдруг громко расхохотался. — Вот, значит, как… Да, если ты мог так рисковать… Ты рискнул бы и в этом! Значит, это не ты, — и в его серых глазах зажглось что-то новое и пугающее. — Да. Теперь я понимаю. Они не ошибались, они знали. Мэллор никогда бы не совершил такой ошибки — не стал бы давать мне понять, что все напрасно.

— Даже если бы пытался спасти тебя?

Это была та самая попытка. Что ж, пусть он «догадался» и понял, что я — это я. Я тоже многое понял, за что много бы отдал раньше. Мы в расчете. Кроме того, я напугал его. И он мог бы предпринять попытку скрыться. Но теперь он знал, что я слабее его, по крайней мере, считал так. Меня он не стал бы бояться, а отца здесь, рядом, не было. Пусть это его утешит и немного успокоит.

И может быть, он еще задумается о том, что все бесполезно?.. Нет, вряд ли. Я уже понял, что состояние его рассудка куда хуже, чем можно было предположить просто глядя на него или просто его вспоминая. После всего, что было — вряд ли. Он слишком увлекся. Еще в нашем мире. Слишком поздно для него. Мне было его жаль. Особенно теперь, когда я понял, что нашему миру, на самом деле, ничего не грозило. Кто из нас застрахован, чтобы однажды не кончить так же? Чтобы даже память, которую мы по себе оставим, не была отравлена, перечеркнута тем, что мы можем натворить?

Перестав смеяться, он посмотрел на меня по-новому. Мне не понравился этот взгляд. Впрочем, мне и так многое не нравилось. И не должно было.

— Прекрасно, малыш, — произнес он свысока, с чувством собственного превосходства и с ненавистью, его голос отдавал и сталью, и шипением. — Ну что же. Ты, конечно, понимаешь, что вы уже проиграли. Даже если — представим это «если»! — если я не уничтожил ваш старый мир, теперь все мы в новом! И он — мой! А вам никогда не вернуться назад, и вы виноваты сами, вы сами загнали себя в ловушку. Двое из вас уже служат мне. И то же будет с каждым из вас, по доброй воле, или нет. Да, я мог бы уговаривать и убеждать! Но у меня нет времени, пока вас здесь еще слишком много. Вы сами потеряли свой мир. А отнять у меня мой я вам позволять не собираюсь. И может быть, вам все еще есть, что терять? Некоторым из вас?! И именно здесь?!

Он почти яростно и в то же время насмешливо бросил на стол какой-то завертевшийся волчком, зазвеневший, блестящий предмет. Разбрасывая разноцветные искры, он подкатился к моему краю стола, затих и замер. Кольцо с четырьмя изумрудами, похожими на листья клевера.

— И раз ты всего лишь тот, кто ты есть, это все-таки будет иметь для тебя какое-то значение, — услышал я его голос, ставший окончательно ледяным и жестким. — Я уже боялся, что может быть иначе!

XIII. Козыри в рукаве

Иначе быть не могло. Я же знал, что это произойдет, и почти что сам это подстроил. Иногда то, чего боишься и чего подспудно хочешь, удивительно сходятся. Когда никак не можешь разобраться, чего именно хочешь.

— И что же это значит? — наконец медленно проговорил я. — Ты хочешь, чтобы все решилось здесь и сейчас, между нашими отрядами?..

— Нет, — сказал он. — Ты можешь просто отправиться со мною.

— Зачем? — поинтересовался я.

— За нею, — ответил он, — И потому, что мне так хочется.

— Мало ли, кому и чего хочется? — заметил я. — И что значит какое-то кольцо? — я поднял его со стола и деланно равнодушно повертел его в пальцах. — Она даже не носила его.

— При тебе, — он снисходительно улыбался, ничуть не веря моему равнодушию. — Но она на самом деле тебя любит.

«Раз-два-три-четыре…» — мысленно сосчитал я, отгородившись на время от всего, что он мог мне сказать — потом, все потом… и посмотрев в его нетерпеливые глаза, тоже почти улыбнулся.

— Что же, приятно знать.

На его лице мелькнули разочарование и тревога.

— Если я не вернусь, — проговорил он затаенно нервно, — и она к тебе не вернется. Я не вижу в этом ничего ужасного, но она станет такой же, как все мои люди! А вы почему-то видите в этом что-то ужасное.

— Ты хочешь сказать, что она еще не стала такой?

— Нет. Но только ради тебя. Чтобы ты сам пришел ко мне за ней.

Я понимающе кивнул, с трудом заставив шейные позвонки согнуться.

— И тогда ты сделаешь такими нас обоих?

— Я подумаю, — ответил он уклончиво и будто с попыткой пошутить. — Мы сможем обговорить условия. Но я понимаю, что и тебе надо подумать.

— Какой блеф, — сказал я спокойно.

— Тебе решать, — промурлыкал он вкрадчиво.

— Хорошо… — сказал я, поднимаясь. — Тогда — до следующих встреч.

— Эрвин, — окликнул он немного удивленно. — И это все, что ты хочешь мне сказать?

— Ты ждал чего-то еще?

Он промолчал.

— Полагаю, — заметил я, — тебе будет лучше выйти из домика первым.

Он не шевельнулся.

— Ты не поедешь со мной? — спросил он.

— Зачем? — снова спросил я. — Я не верю ни во что, в чем ты хочешь меня убедить.

Мы довольно долгое время неотрывно смотрели друг другу в глаза. Знал ли он, что я его не видел? Я думал о своем. Но знал, что ни в коем случае нельзя упускать его из виду. По крайней мере, он должен думать, что я не спускаю с него глаз.

— Знаешь, — произнес он наконец странно мягко, почти просительно. — Я бы хотел, чтобы ты присоединился ко мне по доброй воле. Что ты теряешь? В том мире — совсем немногое. А этим миром мы сможем править. Мы сделаем его таким, каким нам хочется его видеть. По-настоящему прекрасным. Разве это не единственное дело на свете, которое стоит того, чтобы ради него жить?

— То же самое ты говорил Нейту?

— Не совсем.

— Значит, ты решил, что тебе не хватает вечного оппонента, а мой отец для тебя теперь слишком стар?

— Ну ты же понимаешь, продолжительность жизни здесь совсем не та… И мы совсем не те. Но ты можешь его заменить. Это будет интересно. Кроме того, я осведомлен о том, что ты натворил в Труа. Чувствовал себя там, будто рыба в воде. Так почему бы и нет? Ты уже знаешь вкус власти! Знаешь, как они податливы. Ты, правда, пытался все испортить, думал, что портишь. Но какая разница? Ты делал то же самое, что я. Да, поначалу я пришел в ярость от того, что произошло, а потом подумал — что это к лучшему. Ты же сам все и исправишь. Мы оба, вместе, можем изменить мир к лучшему. Так мы изменим его быстрее.

Я наконец разглядел, как алчно горят его глаза.

— Ты даже лучше чем твой отец! — воскликнул он. — Ты еще способен научиться чему-то новому! Твое сердце открыто!..

— А вот ты, кажется, уже не способен… — я сделал движение к двери.

— Стой, Эрвин! Ты такой же, как я! Разве ты сам этого еще не почувствовал? Ты знаешь, что я говорю правду. Ты свободен выбирать — играть по старым правилам, или самому устанавливать правила! Ты никому ничего не должен. Абсолютно. Ты можешь делать то, что ты хочешь. Разве возможность изменить мир — не единственная игра, которая еще стоит свеч?

— Я — такой же как ты? Что ж, тогда это будет недолгая игра. Из двух скорпионов в банке — кто останется?

— Почему в банке? — изумился он. — У нас огромное поле для деятельности — целый мир!

— Ничтожный, замкнутый маленький мирок, где все должны быть одинаковы и одинаково мертвы. Потому что другого рецепта счастья у тебя нет.

— А у тебя есть?

— Нет, но я не собираюсь мешать каждому искать его самостоятельно. Я — не такой, как ты.

— Вы все будете такими! Чтобы выжить. Мир изменился. И вы отлично это понимаете. Или вы и впрямь хотели бы продолжать такие же религиозные войны со всеми зверствами, как здесь и сейчас, пока этот мир еще не изменился? — глумливо усмехнулся он. — Может быть, я ошибаюсь, и на самом деле вы не эволюционировали?!

— Просто мы — не деградировали, — ответил я и, развернувшись, вышел из домика — не то чтобы не обращая внимания или забыв о нем, хотя это тоже имело место, но я чувствовал, что слова «не деградировали» уязвят его настолько, что он не сможет шевельнуться и что-либо предпринять, пока я выхожу.

Над поляной всколыхнулся какой-то шум. Я остановился и недоуменно оглянулся. Ряды хранителей зашевелились, по ним катился какой-то ропот, Они волною надвинулись на один шаг, на другой…

— Капитан! — вскрикнул Каррико с тревогой.

— Всем оставаться на месте! — приказал я. И мой отряд, хоть и состоял из живых людей, панике не поддался. — Выходите, маркиз, — позвал я. — Ваши вассалы не знают, что им делать и как жить дальше.

Клинор вышел, выдержав несколько секунд паузы, должно быть, намеренно, чтобы подействовать мне нервы, и посмотрел на меня с ненавистью.

— Я жду тебя, — сказал он строго и холодно, будто вновь став вдвое старше и сочтя, что я не справился с очередным заданием. — Даю тебе один день.

— Буду иметь в виду, — отозвался я сухо. Ему я точно ничего не был должен. А кроме того, если он и оставался тем же человеком, что и в будущем, то я им не был.

— Не тяни с этим. Потом будет поздно. Я знаю, что она тебе не безразлична. И ты это знаешь.

Не прощаясь и не оглядываясь, будто Клинора вообще здесь не было, я подошел к Танкреду и вскочил в седло. Последний раз взглянул на «пространственно-временное недоразумение».

Он чего-то ждал, колеблясь.

— Не бойся, — сказал я. Хотя причины бояться у него, конечно, были. — Пока я уеду спокойно. — И развернув коней, мы отправились туда, откуда пришли, оставляя хранителей с их предводителем за спиной.

Чем ближе мы подъезжали к дому, тем больше ускоряли аллюр, которым шли. К воротам замка мы поднеслись галопом «три креста», вызвав внутри немалый переполох.

— Что случилось? — спросила выбежавшая во двор Диана, не обращая ни малейшего внимания на суету и толкотню вокруг.

— Где Выскочка? — бросил я вместо ответа. — Вы с ним поговорили?

— Да! — ответила Диана не без гордости. — Мы даже набросали карту!..

— Пре-вос-ход-но! — воскликнул я.

— Поль! Что творится?! — она требовательно вцепилась в мою пуговицу. — У тебя глаза горят! Ты уже знаешь?.. Ну наверняка знаешь!..

— От Жанны были какие-то вести?

— Поль! — воскликнула она отчаянно.

Я вздохнул.

— Выходит, знаю. Если ты о том же. Так были какие-то вести или нет? Она с вами связалась?

Диана покачала головой.

— Тогда что, откуда? Может быть, Бертран здесь?

Он еще ничего не знает.

Мои брови сами поползли вверх, хотя, казалось, было совсем не время удивляться.

— Не знает? Но что произошло? Нападение на замок? Проникновение?

— Нет, — ответила Диана. — Ее выманили. Почему ты этого не знаешь? Разве он тебе не рассказал, как это сделал?

Я осознал, что до сих пор держу руку сжатой в кулак. С трудом разогнул пальцы и посмотрел на кольцо, лежавшее у меня на ладони. Диана тихо ахнула.

— Я не собирался говорить с ним об этом, чтобы доставлять ему радость. — Может, он бы и рассказал, если бы я предоставил ему шанс.

Светлые сочувствующие глаза Дианы казались огромными.

— Прости, — мягко произнесла она. — Я знаю, ты хотел, чтобы все было наоборот, чтобы они остались.

Кто, черт возьми, знает, чего я хотел?.. Уж не хотел ли я на самом деле сделать из нее приманку? О боже…

— Что случилось, случилось. Я один в этом виноват. А как Огюст? Где он?

— Он наверху, вместе с Готье. Они не рискуют выходить на шум, но с ним все хорошо. — На глазах Дианы вдруг появились слезы. Она сердито засопела. — Он почти такой как всегда, только очень тихий и осторожный, боится сделать неверный шаг. Будто балансирует над пропастью. И знает об этом. Как хорошо, что он знает об этом!

Я почти рассеянно кинул.

— Третий лишний. Неучтенный фактор. Они так на нас похожи, и в то же время — вовсе нет. Клинор не обмолвился ни словом, что знает, как мы сюда попали. Должно быть, все еще думает, что самым обычным образом.

— А как же Рауль? Ты думаешь, он не спросил его, как нам это удалось?

— Или он не знает подробностей, или их не понял. Не обо всем он мог догадаться спросить.

— Как и ты не спросил, как ее выманили.

— Верно. Не спросил…

— Мы сами не знаем точно, как. Но д’Авер тебе расскажет все, что знает.

— Д’Авер?

— Д’Авер здесь. Я отведу тебя к нему, его привезли и бросили у ворот замка вскоре после того как ты уехал. Он сопровождал ее. Они торопились, выехали только вдвоем.

— Вдвоем? — я впился подозрительно-отрешенным взглядом Диане в переносицу. — Что с самим д’Авером? Он нормален?

— Да, — кивнула Диана. — Он ранен, и у него несколько переломов. С ним не церемонились. Но он нормален.

— Хорошо. Отведи меня к нему.

— И у него было еще одно письмо для тебя, словно через силу произнесла Диана, не спеша исполнять мою просьбу.

— Понятно, — я непроизвольно напрягся. — И вы его уже проверили и прочли…

— Да. — Диана достала смятый клочок бумаги из рукава, как стилет. Бумага уже была кем-то скомкана, будто в гневе, потом снова разглажена и сложена более-менее аккуратно. В записке было всего несколько строк, на обычном французском. На этот раз, без какого бы то ни было обращения. Он не знал в точности в тот момент, кто я. Но допускал, что его догадка может быть неверна.

«Твоя маленькая чародейка у меня. Она в безопасности, если будешь вести себя благоразумно. Просто приезжай за ней. Ничего не предпринимай. Если мы сумеем договориться, с ней ничего не случится. А если нет — попробуй догадаться сам. Подсказка: если Смирны тебе покажется мало, то припомни, как принято поступать с ведьмами в эти дикие непросвещенные времена. Ты же этого хочешь? Чтобы все было так, как есть, чтобы мир оставался в дикости? Один раз я могу и уступить. Мне не нужны пророки. Я знаю, что делаю».

Я смял клочок бумаги в руке так, что заболели пальцы. Клочку было не впервой. Руки у меня тряслись. При встрече он обошелся без таких намеков. Подозревал, что я попытаюсь свернуть ему шею и это «не дай бог» у меня получится. Но если я все-таки вернусь назад, это должно было меня добить.

— Поль, — тихо позвала Диана.

— В порядке, — глухо выдохнул я сквозь зубы. — Так что там насчет д’Авера?

Бедный д’Авер выглядел весьма жалко. Бледный, трясущийся, весь в слезах, он воззрился на меня с настороженным ужасом, с трудом сдерживая всхлипы. Может быть, он боялся, что я буду винить его. А может, просто хотел поделиться тем ужасом, который пережил.

Едва встретившись с ним взглядом, я предостерегающе приложил палец к губам и повернулся к Мишелю.

— Ему можно разговаривать?

— Немного, ваша милость, — Мишель озабоченно поджал губы. — Голова и легкие у него в порядке, но сил совсем мало. Я бы хотел дать ему успокоительного, чтобы он заснул.

— Через несколько минут, — сказал я. — Как только мы поговорим.

Мишель понимающе кивнул и вышел из комнаты, унося с собой таз с окровавленной водой.

Я придвинул ближе к кровати стул, на котором только что стоял таз, и сел на него верхом, опершись руками на спинку, надеясь, что не выгляжу зловеще. Д’Авер тихо нервно кашлянул и отвел взгляд.

— Мне ужасно жаль, — пробормотал он сдавленно.

— Я в этом не сомневаюсь, — ответил я мягко, но, боюсь, без искреннего сочувствия — я больше думал о другом, не о том, что должен чувствовать д’Авер. — Вы ни в чем не виноваты. Если кто-то виноват, то это я. Я ее во все это впутал. Расскажите мне, как это случилось. Может быть, это поможет нам ее выручить.

Со сдавленным вздохом он поднял глаза, разноцветные, блестящие на мокром месте и полные отчаяния.

— Я ведь тоже люблю ее, — тихо проговорил он. Что ж, это не открытие. — Как родную сестру, а не только сестру моего друга. Я отговаривал ее ехать, говорил, что сейчас особенно опасно на дорогах, но она меня не послушала! Твердила, что вы в смертельной опасности, беспокоилась, места себе не находила! Наконец, не выдержав, она решилась ехать сюда.

— Решилась? — повторил я. Просто «решилась»? — Но что-то ведь ее к этому подтолкнуло? Это же не могло быть случайностью?

— Она могла просто что-то почувствовать, — неуверенно поерзав на месте, пробормотал д’Авер, не поднимая глаз. Его здоровая левая рука нервно комкала одеяло. Нервничал он так, будто ждал, что все заподозрят, что они пытались сбежать. Но «просто что-то почувствовать» Жанна действительно могла. Вот только Клинор не мог почувствовать этого заранее, выслать засаду и заранее написать письмо. — Не знаю точно, но я обратил внимание, что, когда она в возбуждении пыталась одна выехать за ворота, из-за выреза перчатки у нее высовывался кончик какой-то бумаги. Я едва уговорил ее подождать меня. Она очень торопилась, говоря, что иначе вы угодите в какую-то ужасную ловушку, и что смерть так и носится в воздухе…

Д’Авер поведал, как в первой же рощице шестеро громил, четверо из которых делали до того вид, что чинят карету с соскочившим колесом, напали на них и утащили в эту самую карету. Жанна не колеблясь вступила в бой, пустив в ход кинжал. Для нападающих это оказалось неожиданностью, и потому схватка вышла ожесточенней, чем можно было предполагать. Следствие я видел — д’Авер не пребывал бы теперь в столь плачевном состоянии, если бы обезвредить их обоих было проще простого.

С Жанной, по его словам, обращались бережнее, и именно потому, что ей старались причинить как можно меньше вреда, все шишки достались д’Аверу. Кроме того, этим нападавшие убивали сразу двух зайцев — он уже был не способен к сопротивлению, а Жанна пыталась ему помочь и облегчить его страдания. Значит, неожиданностей с их стороны можно было уже не опасаться.

В карете они пробыли долго, хотя, проехав немного, она просто остановилась и их окружил довольно большой, поджидавший там, отряд. Затем после томительного ожидания к ним подъехала еще полусотня вооруженных людей под предводительством Клинора, выглядевшего весьма довольным происходящим. По его приказу несколько хранителей выволокли из кареты и доставили поближе к нашим воротам ненужного им д’Авера с запиской, в качестве посланника, и удалились, а сам Клинор отправился куда-то еще, карета же, с другим отрядом, возглавляемым отсутствующим на встрече в Лесном домике д’Эмико-Левером направилась в другую сторону… От еще одного упоминания Рауля тоже легче не становилось.

И все же нелепая история. Почему Жанна решилась ехать к нам, какое бы письмо она ни получила? Почему она не почувствовала подвох? Почему, по словам, Дианы, не пыталась связаться с нами? Да, девушки не сидели целыми днями возле радиоприемника, но любая попытка связи оставила бы след, ведь Изабелла подсоединила к нему самодельный фонограф. Я невольно вскочил со стула и прошелся по комнате, чувствуя, что угадал, как все произошло. Радиоприемник, а не письмо. Так же как вчера с нами очень буднично связался Огюст. Вот почему д’Авер выглядел так неуверенно, строя предположение о письме, так что казалось, будто он чего-то недоговаривает, и его самого можно было в чем-то заподозрить. Он понятия не имел, как письмо (а что же еще это могло быть?) попало в замок.

— Д’Авер, как по-вашему? Что это было за письмо? Как оно к ней попало?

— Не знаю, — ответил он тихо. — Я… я спрашивал. Но она не ответила. Ничего не сказала. Только… — он запнулся и замолчал.

Я резко повернулся к нему на каблуке.

— Что — «только»?

Послышался странный звук. Д’Авер скрипнул зубами. И за секунду до того, как он ответил, я понял, что зря это спросил. Он пытался щадить меня.

— Она плакала… — сказал он обреченно.

Мое сердце сдавило тисками. Я бросился к двери. Она расплывалась у меня перед глазами. Чуть не воткнувшись в нее носом, я застыл на самом пороге и набрал в грудь побольше воздуха.

— Спасибо, д’Авер, — с трудом выговорил я, как мог, спокойно, и рывком открыл дверь. Махнул рукой ждавшему там Мишелю и быстро прошел мимо него, не останавливаясь и не отвечая на какой-то его вопрос. Это само по себе уже было ответом. Дать другой я был не способен.

Мишель проявил здравомыслие и не стал меня догонять. Он понимал, что я выживу, особенно, если меня не ловить — тогда я обычно проявлял здравомыслие сам. Но ждавшая рядом с ним Диана тут же последовала за мной. Не знаю, что она говорила, но когда я распахнул дверь комнаты, в которой нас ждали Готье и Огюст, она шла за мной по пятам.

Готье почти подпрыгнул на месте, когда я резко толкнул створку. Огюст пережил какую-то непонятную и невыразимую эмоцию.

— Будут еще проблемы? — вопросил Готье сварливо-грозно, как будто бессознательно загораживая от меня Огюста.

— Нет, — опроверг я. — Огюст, когда ты был у Клинора, вы сделали там какую-то запись на что-нибудь вроде фонографа или что-то еще, верно?..

— Да, — тут же ответил Огюст спокойно, разве что с небольшим удивлением. — Это он тебе сказал? Но ведь ее не использовали. Вы же уже знаете, что посланиям от меня нельзя верить…

Мы все уставились на него, будто окаменев. Готье и Диана тоже сразу поняли, о чем я говорю.

— Ее использовали. Уж поверь.

— О, — скромно вымолвил Огюст. — Очень жаль…

Возможно. Все его нынешние эмоции были искаженными тенями прежних. А оттого, что он всеми силами их сдерживал, тем более.

Я только кивнул, спустя мгновение.

— Мне нужно было только подтверждение.

Конечно, это мог быть только Огюст. Кому еще она могла поверить? Рауль пропал уже давно, и насчет него у всех уже было множество сомнений. Еще до того, как мы тронулись в путь из Парижа.

— Ну что же, пора нам кое-что обсудить, — решил Готье, вставая и, хоть все мы были совершенно спокойны, ненавязчиво выталкивая нас из комнаты. — Огюст, я скоро вернусь. Только введу кое-кого в курс дела…

Полностью я пришел в себя чуть позже, мы стояли над разложенной на столе картой. В четких линиях топографических знаков я узнавал руку Дианы. Нас тут было четверо. Двери были закрыты.

— Я тоже получила письмо, — с перекошенным от негодования лицом говорила Изабелла. — Понятия не имею, чего он хочет добиться подобными маневрами! Не полагает же всерьез, что мы можем принять его предложения?

— Кое-кто сегодня уже принял, — с горькой иронией сказала Диана у меня за спиной.

Верно. Лучше бы я сразу отправился к Ранталям, как собирался, и уговорил их вернуться. Так или иначе. Хотя бы они уже узнали, что посланиям от Огюста верить нельзя, как только что сказал он сам. Но от соблазна войти в какой-то контакт было не удержаться…

— Но ведь не такое! — воскликнула Изабелла, и в воздухе резко зашуршала бумага, которой она гневно взмахнула.

Я невольно взял лист, который она буквально сунула мне под нос и посмотрел на еще одни ровные, тонкие, изукрашенные завитушками строчки.

«Дорогая Антея, я очень рад, что вам удалось блестяще решить мою маленькую задачу и попасть сюда. Я всегда весьма ценил ваш проницательный ум. Думаю, не ошибусь, если скажу, что решение задачи — всецело ваша заслуга. Но теперь, когда вы здесь, я должен сообщить вам, что ни в коей мере не хочу повредить ни вам, ни вашему отточенному интеллекту. Всегда, в любое время я рад вам, хоть не могу сказать того же обо всех ваших коллегах. Думаю, мы могли бы по-настоящему помочь друг другу сделать этот мир лучше и счастливее. Уверен, у вас есть множество замечательных идей на этот счет!

Что бы ни случилось, я буду рад, если вы присоединитесь ко мне. На любой стадии развития этого конфликта.

С неизменным восхищением и уважением, искренне ваш Р.Линн».

— Очень мило, — сказал я.

— Мило?! — вскипела Изабелла. — Может, кто-нибудь получил такое же? С него бы сталось послать это каждому!

— На словах он сказал мне почти то же самое… со своими индивидуальными особенностями.

— А нам вот не прислал! — проворчал Готье. — Даже почти обидно. Правда, Диана?!

— Наверное, всего лишь хочет внести смятение и раскол. Раз посылает это не всем.

— Твоими бы устами, — раздраженно фыркнул Готье.

— Выводит из себя и провоцирует на ошибки.

— Да уж…

Мы все дружно посмотрели на карту.

— Но как бы то ни было, мы все равно хотим прекратить это как можно скорее, — вздохнула Диана. — Боимся мы наделать ошибок или нет.

— Может, еще и это? — заметила Изабелла, немного успокаиваясь. — Он хочет, чтобы мы считали, что он нас провоцирует, чтобы вынудить нас осторожничать и затаиться, и именно это и будет ошибкой, если мы упустим какой-то очень важный момент!

— Вполне… — согласился я. — Или, на худой конец, мы действительно поторопимся и наделаем ошибок.

— Что рискованней? — спросила Диана. — Поддаваться на провокацию или упускать время?

— Время… — пробормотал Готье. — Всегда и везде имеет значение именно оно, ведь правда?

— Значит, рискнем сделать ошибку… — решили мы чуть не хором и снова вернулись к карте.

— Мы знаем кое-что и о внутренней планировке замка, — сообщил Готье. — Об этом нам рассказал Огюст. Он был там совсем недолго, видел не все и не все помнит четко, но в общих чертах мы хотя бы примерно знаем, как там ориентироваться.

— Да-да… Кстати, кого вы планировали задействовать в вылазке?

— Максимальные силы, я полагаю, — подозрительно приподнял брови Готье. — А ты как думаешь?

— Всех использовать неразумно. Мы не сможем их контролировать. Одно дело еще в чистом поле среди бела дня. Но ситуация может оказаться слишком необычной. Вспомните катакомбы. Если начнется паника, мы ничего не сможем сделать с толпой перепуганных людей.

— Предполагается, что хороший военачальник должен уметь справляться с такими проблемами, — недовольно съязвил Готье. — Какой другой козырь ты можешь противопоставить Клинору, кроме внезапности и напора?

— Хороший точечный удар. Быстрый и эффективный.

— Зубочистка в вязкое тесто, — скептически сказал Готье. — Там она и застряла…

— Булавку легче воткнуть острым концом, а не тупым.

— Мда… — усмехнулась Изабелла.

— И куда меньше людей столкнется с тем необычным, с чем им еще рано сталкиваться.

— Поправь меня, если я ошибаюсь, но по-моему, это ты у всех на виду размахивал излучателем.

— Еще до меня они видели его у Рауля. В наших руках они теперь опасаются их меньше и нам это может пригодиться. Но все же они понимают, что это странные вещи, которых стоит избегать. И сколько еще таких вещей может находиться в замке? Сколько проводов с электричеством? Прожекторов, бьющих в глаза, странных звуков и видений? Мы можем легко обращаться с анахронизмами, но все остальные? От нас четверых там будет больше проку, чем если мы возьмем с собой оба отряда в полном составе, с которыми нам же придется воевать, чтобы привести их в чувство.

— Это правда, — подтвердила Изабелла.

Зрачки Готье слегка поплыли, стремясь стукнуться где-то на переносице.

— Вы что, хотите отправиться туда вчетвером??? — возопил он придушенно и почти беззвучно.

— Заманчивая идея, — признал я. — Но боюсь, этого будет все-таки мало.

Диана понимающе кивнула.

— Мы должны быть уверены в каждом человеке, которого возьмем с собой. Нам нужно какое-то разумное количество. Не много, но и не слишком мало.

— Человек двадцать, — предположила Изабелла.

— Что-то в этом роде, — согласился я. — В чьих нервах и здравом рассудке мы уверены? Предлагаю взять Фонтажа, Каррико и Таннеберга, да и для троицы поэтов это может быть настоящим походом в сказочную пещеру, они это оценят. Помимо нас, уже шестеро, это десять.

— И Выскочка, конечно же, — добавила Изабелла меланхолично. — Куда мы без него? Хоть и жаль ребенка.

— Зато у него самая гибкая психика, — мрачно заметила Диана.

— «Лучшие солдаты — это дети, — уныло процитировал Готье, — они еще не задумываются и не знают, что такое смерть…»

— Не в этом случае, — возразил я. Уж этот мальчишка мог повидать на своем веку больше нашего. — И он знает дорогу.

Готье счел нужным архаически выразить свои чувства, перекрестившись.

— Гады вы… Кто дальше?

— Я бы поставила на твоего Мишеля, — сказала Диана. — На редкость выдержанный парень, мы отлично знаем, чего от него можно ждать, к тому же он врач — это может нам там здорово пригодиться.

— Принято.

— И Оливье, — вставила Изабелла. — Он вызвался сам.

— Он же божий одуванчик… — проговорил я с сомнением, автоматически, но уже понимая, что она права. И в конце фразы я со вздохом кивнул. — Но очень опасный, умный, полезный и хладнокровный божий одуванчик. Может и нам дать фору.

— Тринадцать, — подытожил Готье. — Чертова дюжина.

— Выходит, мы обязаны взять еще одного человека. Это должен быть Огюст.

В комнате на мгновение воцарилась тишина. Затем Готье заржал. Невесело, но тем не менее, никак иначе нельзя было назвать этот печальный звук, изданный им намеренно.

— Ну-ка еще раз напомни мне, на чьей ты стороне?!

— Он знает внутреннее расположение замка.

— Он джокер, — серьезно, внушающе, сказал Готье. — Никто не знает, что он может выкинуть.

— Он джокер в нашей колоде, — поправил я. — Никто из нас, в случае удачи, не сыграет такой роли как он.

— Ну а в случае неудачи?..

— Нас четверо. И мы знаем, что он непредсказуем. Мы сумеем свети риск к минимуму. А если у нас все получится, успех закрепится, он будет свободен. И не только. Какая-то часть хранителей была в его непосредственном подчинении. Если она продолжит ему подчиняться теперь, когда он на нашей стороне, это будет большим преимуществом.

Готье прищурился.

— Может, захватить тогда и всех остальных хранителей, которых ты сюда притащил, и которые пока верят тебе?

— А вот это нет — слишком рискованно.

— Ха! А куда более опасного Огюста брать с собой не рискованно?

— Огюст, в отличие от остальных, верит не мне, а себе. Он способен как-то собой управлять. У него есть собственный шанс вернуться, без посторонней помощи. И я хочу, чтобы он им воспользовался! Того, что он будет с нами, Клинор никак не может ожидать.

— Так вот куда ты метишь! Опасный ты тип, братец, ты игрок!

— Иногда мир только и ждет предлога, чтобы подыграть нам.

Готье просто онемел. Диана сдержанно кашлянула. Ее глаза смеялись.

— Все куда хуже, Готье. Он иногда еще и «поэт». Но тут я согласна. Я тоже хочу, чтобы Огюст был с нами.

— И я, — тихо поддержала Изабелла. — Он один из нас.

— Но он может погибнуть, — трезво заметил Готье. — В том числе, от наших собственных рук. — Он секунду помолчал. — Впрочем, я тоже хочу, чтобы он был с нами. Черт побери, все мы смертны!

Мы обсуждали план вылазки уже со всей командой, с которой собирались ее совершать, расширившейся еще на несколько человек из моего отряда и из отряда Таннеберга (исключая пока Огюста — его мы договорились позвать в последний момент, но уже поговорили с ним отдельно), когда в дверь постучался корнет Жерне, следивший за порядком, пока все мы были заняты.

— В чем дело? — спросил я. Беспокоить нас сейчас следовало только в самом чрезвычайном случае. Но и таковые ведь вполне могли иметь место.

— Прошу прощенья, капитан, — довольно растерянно пролепетал Жерне. — Прибыли господа Ранталь и Лигоньяж и настоятельно требуют встречи с вами.

Я несколько секунд взирал на вконец стушевавшегося корнета.

— Насколько настоятельно? — спросил я.

— Весьма настоятельно, — мрачно отвечал корнет.

— Ну что ж. Возьмите их под стражу, — велел я, снова поворачиваясь к карте.

Диана издала изумленное восклицание.

— Но так же нельзя!.. — тихо возмутилась она.

— Почему? — возразил я. — Я велел нам не мешать. А они нам мешают.

— Но ты с ними даже не заговорил…

— Мы все равно не можем взять их с собой. Они будут ненадежны. А что я могу сказать им до того, как мы вернемся? Мне нечем их успокоить…

— Не надежны? Но…

— Ранталь примет ситуацию слишком близко к сердцу…

— Слишком близко к сердцу?.. А ты?..

А я уже принял. И ничего в этом не было хорошего.

— Я — совсем другое дело. А если они еще и не в себе… нам вообще некогда с ними разбираться! Господин корнет, исполняйте!

— Да, господин капитан! — Жерне с ошарашенным видом наконец захлопнул дверь.

«Наверное, все-таки, так и правда нельзя…» — подумал я обреченно, невольно прислушиваясь к тому, что происходит за дверью. Так я и думал… За дверью послышались громкие голоса, крики и звон.

С тяжелым вздохом, я выскочил за дверь. Кажется, Ранталь и Лигоньяж действительно были очень настойчивы в своем желании переговорить со мной.

— Корнет! В чем дело?!

Кто-то дышал мне в затылок. Кто-то выскочивший вслед за мной. Оглянувшись, я убедился, что это Таннеберг.

— Это произвол! Предательство! Измена! — оглушительно голосил Лигоньяж. Нет, вот только его тут точно не хватало…

— Измена кому, пожвольте спросить? — дружелюбно и как-то академически поинтересовался Таннеберг. Лигоньяж, задыхаясь, продолжал устрашающе выпучивать глаза, но перестал размахивать впустую шпагой, поражая воздух в коридоре и уставился на него с изумлением. Присутствие знакомого единоверца его немного успокоило. Ранталь, сильно побледневший, скромно стоял у стены.

— Всем подряд! — провозгласил Лигоньяж. — Это бесчестное похищение дамы!..

— Вы совершенно правы, Лигоньяж! — воскликнул я громко. — Только у меня нет времени с вами препираться! Я должен ее вернуть как можно скорее! Не путайтесь у меня под ногами! Ради всего святого!

— Э… — протянул Лигоньяж озадаченно.

Злясь, я махнул рукой.

— Бог с вами! Вложите шпагу в ножны и проходите! — Жерне и несколько шеволежеров по углам коридора явно с облегчением перевели дух.

— Где моя сестра? — наконец подал голос Ранталь, оторвавшись от стенки.

— Ее здесь нет.

— Но вы написали…

— Чтобы вы меньше беспокоились. — Диана написала им письмо, в котором говорилось, что Жанна и д’Авер гостят у нас и вернутся завтра днем. — Мы намерены предпринять вылазку и отбить ее, пока ее еще можно спасти.

— Вылазку?! Еще можно спасти?.. — повторил Ранталь потрясенно, оглядываясь совершенно круглыми глазами. — Что случилось? И где д’Авер?

— Д’Авер здесь, в замке. Он ранен, но если желаете, можете с ним переговорить. Его к нам доставили в качестве гонца, чтобы он передал дурную весть. Жанна у Клинора.

— У Клинора?! Но как? Почему?!

Вот именно от этих вопросов, я и предполагал, что полезу на стенку…

— Диана! — попросил я, еле сдерживаясь. — Пожалуйста, расскажи Бертрану, что произошло!.. — Но увидев затравленный взгляд Дианы, я взял себя в руки. Это ведь она отправила письмо Ранталю о том, что «все в порядке», нельзя сваливать на нее еще и это. — Нет. Не нужно… Послушайте меня внимательно, Бертран. У нас нет времени на долгие объяснения. Жанна в опасности и мы должны ее спасти, а не рассуждать, как такое могло произойти.

— Но она отправилась к вам! — обвиняюще воскликнул ее брат.

— А вы за ней не уследили! Не время сейчас это обсуждать.

— И она сейчас у Клинора?

— Да.

— Среди хранителей?

— Да.

— И значит, ее душа погублена? Навечно? — напрямик спросил Бертран.

— Я предпочел бы обойтись без допущений. Сперва мы ее найдем и заберем с собой…

— Шарди! — он нетерпеливо дернул меня за рукав, будто считал, что я только и жду случая отвернуться и забыть о нем. — Вы должны пообещать мне одну вещь!

— Какую?.. — спросил я, начиная чувствовать, что сохранять терпение все же не так трудно, как я того ожидал. Я воспринимал Бертрана лишь какой-то частью своего сознания, другие были заняты.

— Пообещайте!.. — повторил он упрямо.

— Бертран! Не время играть в игры. Чего вы хотите? — Я все же был не настолько отвлечен, чтобы не почувствовать странную интонацию в его голосе.

— Бертран, — неожиданно трезво заговорил Лигоньяж, подозрительно буравя друга взглядом — ему тоже что-то в нем не нравилось. — Либо говори, либо давай уж потом.

— Если вы найдете ее и поймете, что душа ее погублена, освободите ее! — торжественно произнес Бертран.

— Да как вы могли подумать что-то другое?! — изумился я. — Мы заберем ее оттуда, что бы ни было!..

— Вы меня не поняли, — проговорил Бертран. Взгляд у него был какой-то остановившийся и ужасающе «просветленный». — Вы должны освободить ее душу, избавить ее от всего этого, от этой жизни…

Я остолбенел, уставившись на него, на несколько мгновений потеряв дар речи. Диана пораженно охнула.

— Зря ты так… — тихо и потерянно проворчал Лигоньяж. — Это грех. За душу надо бороться. — И я почувствовал к нему неконтролируемую горячую симпатию, несмотря на все прошлые недоразумения.

— Я пойду с вами, — продолжал Ранталь. — Если нужно, я сделаю это сам, но если я буду не в состоянии…

— Не смейте даже думать об этом! — проговорил я раздельно и глухо, яростно глядя ему в глаза. Бертран тоже не отрываясь смотрел на меня, будто отчаянно о чем-то молил — но не об этом же!.. Затем взгляд его погас, он тихо всхлипнул, прислонился к стене и, бессильно осев по ней на пол, безутешно заплакал.

— Ох, дьявол… — устало пробормотал я, и сел рядом с ним. К нам присоединился Лигоньяж, присевший на корточки и внимательно и озабоченно вглядывающийся в друга.

— Поклянитесь лучше оба, — попросил я, — что поможете нам ее спасти. Что полностью нам доверитесь. Что не испугаетесь, что бы ни случилось, а случиться может всякое, и пойдете с нами до конца. Это единственный шанс. Никаких споров. Никаких возражений. Вы будете слушать все, что мы вам говорим. Вы поклянетесь?

— Клятвы… — плечи Бертрана вздрагивали. — Клятвы губят души… Я клянусь!.. Клянусь! Пусть так!..

— Клянусь, — тихо и серьезно повторил Лигоньяж. И пристально посмотрел на меня. — Но гореть вам в аду, Шарди, если вы нас обманете, если мы ее не спасем.

— Пусть так, — согласился я, выдержав его взгляд.

Лигоньяж кивнул: «Мы с вами», и помог Бертрану подняться, почти силком поставив его на ноги.

XIV. «Непобедимая Армада»

Сгустились сумерки, и уже все было готово к вылазке, когда на стенах поднялся какой-то переполох, скатившийся вниз, во двор и перетекший в замок, смешавшийся в бурлящее ручейками зелье в коридорах.

К нам приближались некие войска, еле заметные в темноте, но похоже, немалые, темная катящаяся масса. Неужели нас опередили? И настолько в открытую? Может быть, Линн решил наконец использовать все свое анахроничное оружие и быстро со всем покончить? Почти со всем. А все его предыдущие маневры лишь обеспечили то, что мы никуда не денемся в самое ближайшее время?

Я сам взбежал на стену с отличной модернизированной подзорной трубой наготове — дело рук Дианы, опередив Готье, который так и не попробовал тайного зелья Изабеллы, к которому я снова вернулся — на эту ночь, хоть зарекался еще утром.

Кто бы сомневался, что теперь от него невозможно будет отказаться, раз уж оно есть и раз может помочь держаться в самые сложные и ответственные моменты, которые никак нельзя пропустить и в которые никак нельзя себе позволить оказаться не в форме или невнимательным из-за простой усталости или по другим сплошь естественным причинам.

Не в последний раз. Из таких моментов состоит жизнь. И если все мы переживем эту ночь, это неизбежно станет еще одной проблемой. Это, или кое-что покрепче и основательней. Только последнее меня пока и извиняло.

— Что там происходит? — пыхтя вопросил Готье, наконец догнав меня у парапета.

Я напряженно вглядывался в окуляр.

Войска приблизились достаточно, чтобы разглядеть их и понять, что их много, но уже слишком стемнело, чтобы как следует разобрать… Разобрал!

— Это не хранители!

— Да ты у нас, смотрю, по ним самый большой дока после Рауля!..

— Они живые. Толкаются и плюются. А кто-то из командиров на ходу отчитывает подчиненного. Они не поют, стараются двигаться как можно скромнее, но это обычные люди и их слишком много, чтобы все шло гладко. — Я перевел обзор на голову колонны. Ну-ка… ну-ка… Есть! Знакомая фигура! И знакомый серый конь, чуть выделяющийся светлым пятном. Ну, надеюсь с ним все в порядке!.. — Это отец! С войсками из Парижа!

Готье выхватил у меня трубу.

— Он не говорил, что выйдет так скоро за нами! Девушки только сегодня с ним связывались!..

— Он прекрасно понимает, что наше радио ненадежно. И именно для того, чтобы иметь преимущество, подходит сюда, когда уже стемнело.

Готье что-то беспокойно пропыхтел под нос, вглядываясь в темноту.

— Или это очень вовремя или, может, мы упустили время…

— Время на что?

— Воспользоваться знанием Выскочки. У меня такое ощущение, как будто нас застукали спящими в полдень после гулянки…

— К черту, Готье! Тоже мне гулянки!

— Ну, не знаю, как у меня в Реймсе, а потом по всяким придорожным кустам, а у тебя в Труа…

— Ах да, было сплошное веселье.

— Прямо Dance macabre с живыми покойниками!..

Я отмахнулся и, оставив ему трубу, поспешил вниз. Готье совсем перенервничал. Может быть потому, что потерял по дороге Огюста и оба радиоаппарата, хотя тут не было никакой его вины. Просто они ехали вслед за нами, когда противник уже был лучше к этому готов. Но Готье вдруг догнал меня на лестнице и обрушил тяжелую руку плечо.

— Уф, как я все же рад, что он здесь. Как будто еще только чуть-чуть, и на этом деле можно будет поставить точку! Только не сглазить!..

— Шутник…

— Черт с ними, с проблемами, всегда будут, не одни, так другие, но только не эта! Господи боже… пожалуйста, только не этот запредельный маразм!.. — И снова от избытка чувств встряхнул меня за плечи, решительно всучил подзорную трубу и воодушевленно, с облегчением, понесся вниз. Мы тут были не одни, и дело шло к финалу. Впрочем, и в Париже мы уже были всем составом, а толку?

Тревога повсюду улеглась, сменившись обычным возбуждением. Но отказываться от намеченных планов я не собирался. Упустили мы момент или не упустили, отец бы не спешил сюда так, если бы предполагал, что мы должны успеть справиться сами. Но тянуть и откладывать было некуда. Да и какой смысл прибывать в эти края под покровом темноты, чтобы потерять преимущество при свете дня?

Войска остановились неподалеку и только небольшой отряд двинулся вперед, к замку. Скоро их копыта загрохотали уже по двору, в котором весело, как на странном карнавале, заплясали огни факелов, будто превращающие реальность в теплый безобидный дружеский маскарад.

Иллюзия, конечно, как и все маскарады на свете.

Я едва сдержал желание броситься отцу на шею — разве это было бы дело среди стоящей наготове армии, когда до конца на самом деле еще далеко?

Но едва он соскочил с седла и встретился со мной глазами, он подмигнул, бросил поводья, и в следующее мгновенье мы крепко обнялись, хлопая друг друга по спине, а еще через мгновенье разомкнули объятия и тут же приступили к делу.

— Ну как? — спросил он, оглядывая двор и мимолетно дружески кивая всей нашей команде и просто знакомым лицам. Его глаза сдержанно искрились. — Вы готовы?

— Мы готовили вылазку. Должны были выйти прямо сейчас.

Он задумчиво слегка потряс меня за плечо, пристально вглядываясь в глаза и понизил голос.

— Ты еще принимаешь ту штуку?

— Не собирался, но пришлось… По крайней мере, сегодня… Он захватил Жанну.

Почему-то это прозвучало неубедительно. Но как еще я собирался протянуть эту ночь с какой-то пользой?

Он покачал головой и понимающе вздохнул.

— Плохо. Это я о Жанне. Но даже если бы нет… Сегодня — да, пожалуй, иначе нельзя. И все же надеюсь, что больше не придется…

Он шагнул навстречу державшимся чуть позади девушкам, обнял и их тоже, пожал руку Готье, снова огляделся и кивнул.

— Выскочка все рассказал вам, верно?

— Да. А ты, конечно, вышел сразу, как только услышал, что все действительно здесь?

— Введи меня вкратце в курс дела…

Я ввел:

— Мы собираемся проникнуть маленьким отрядом через подземный ход.

— Но вам понадобится прикрытие.

— Желательно. Оставшиеся части отрядов должны были подойти и ждать нас немного поодаль, присматривая в то же время, чтобы из замка никто не пытался ускользнуть, или хотя бы проследить за теми, кому это удастся.

— То есть, замок должен быть окружен. Но людей для этого у вас было маловато. Теперь они есть.

— Да, — улыбнулся я, понимая, что он имеет в виду — две части одной мозаики идеально совпадали сами собой.

— А кто из вас должен был проконтролировать остающиеся снаружи войска?

— Никто.

— Не очень хорошо и почти бессмысленно.

— Но нас слишком мало! — тихо воскликнула Диана.

— Надеюсь, что сможешь ты, — вставил я. — Ведь и все эти войска — твои. Кто управится с ними лучше?

Он вздохнул и окинул нас пристальным взглядом.

— Что ж, тогда давайте выдвигаться, не теряя времени! Надеюсь, вы справитесь внутри. Если вы долго не будете возвращаться, видно, придется осадить замок и вступить в переговоры, уж конечно, перекрыв известный ход. Или попробовать еще раз пройти через него же. Надеюсь, что он единственный.

— Надеюсь, что не придется.

— А вы не подумывали о том, чтобы оставить снаружи, с войсками, дам?

— Папа, — возразила Диана, — там могут понадобиться специалисты! А сколько нас осталось? Мы идем через подземный ход!

Отец, казалось, все еще колебался, будто привычки одной жизни пытались спорить со знанием другой.

— Мы не можем позволить себе такую роскошь, как не использовать все, что у нас есть.

Отец кивнул, абсолютно безрадостно.

— Зато наконец мы будем совершенно спокойны, зная, что за нами стоит целая армия! — заключила Диана.

— Понимаю. Мне это не нравится. Как и… даже обезвреженное зелье. И как то, что происходит с самого начала. — На этих словах я присмотрелся к нему повнимательнее. Насколько именно ему все это не нравилось? Если, я был уверен, настоящей опасности для нашего… нет, для этого нашего времени опасность была. Еще какая. Но есть и другие наши времена, в которых, похоже, все было не так плохо. Своим мнением я пока ни с кем не делился, не хотел лишать решимости перед решающим моментом. И все же, что-то во всем этом было… — Но это уже происходит. Удачи нам всем! Исполняйте свой план как задумывали, а мы поддержим вас снаружи.

Но еще прежде, чем мы выбрались за ворота, наш отряд предполагаемых диверсантов увеличился. Среди прибывших оказалось немало знакомых — и Фортингем, который, правда, не стал к нам присоединяться, собираясь всемерно поддерживать нас снаружи и из замка «никого не пущать», и веселый Пуаре и азартно заинтересованный де Лейва. И глядя, чуть позже, как этот последний шутливо пикировался с англичанами, я подумал, что эта безумная компания исторических личностей отстаивает право на собственное будущее, на жизнь той эпохи, символами которой они должны были стать. Пусть это не безоблачное будущее. Пусть уже неизвестно какое. Может быть, его у них уже и не будет, но пока они есть, они все еще таковы, какими должны быть, чтобы об этом времени было потом что вспомнить, неважно, враги они или друзья — и то и другое обычно бывает на время.

О том, что мы взяли с собой Огюста, отец узнал только, когда мы уже тронулись в путь. Сперва это его, кажется, шокировало, но не похоже, чтобы сильно. Он даже не стал спрашивать, что именно нас подвигло, допуская, по-видимому, что у нас были достаточные основания. Похоже, удивился он даже приятно — что мы не окончательно потеряли одного из нас. В любом случае, останавливаться и задерживаться меняя планы, было бы, пожалуй, поздно.

Царила ночь, полная стрекота сверчков, набирающая глубину и бархат. Колкие льдинки в небе дрожали жемчужной паутиной. Им в ответ посверкивали травы. Призрачный свет взблескивал на металле. Одинаково — на небе, на земле, на стали. Почему это казалось таким ярким? Стремление запомнить и ощутить каждое мгновение, пока не случилось что-то, что все изменит? Так, как не хотелось бы. Не хотелось бы убеждаться в том, сколько уже может быть потеряно.

Отряды катились тихими темными волнами, только мерцала рябь на водных гребешках. В замок проникнут немногие. Но понадобятся все. Рано или поздно. До скончанья их и нашего собственного времени.

Войска начали выстраиваться за гребнями холмов, потихоньку смыкая редко поблескивающее кольцо, а мы двинулись дальше. Огюст ехал с нами — его молчаливая тень с горящими глазами. Давно уже, при посторонних, мы не могли в открытую обмениваться мыслями. Оставалось лишь гадать, о чем он думал сейчас, когда мы приближались к месту, которое могло одним своим существованием сотворить с его головой все что угодно.

Разобраться бы со своей, чтобы не подвела…

Шелест листьев, шуршанье трав, скрип кожи — шелест — не больше чем шелест копыт по травам, по мягкой земле, шорох конского дыханья, облака из ноздрей стаи маленьких драконов, влага, поднимающаяся от земли.

— «Всякая плоть — трава», — тихо, себе под нос пробормотал я, чтобы никто меня не расслышал, вспомнив одну далекую тягостную ночь, похожую на страшную сказку, которая никак не кончалась и не могла кончиться. Разве только вместе с жизнью, убегавшей вместе с шелестом трав, к звездам, налитым светом, как сосуды с бессмертием. Полно. Забыто.

В мире слишком много никогда не кончающихся ночей, чтобы помнить их все.

Что бы там ни случилось, в чужом, далеком мире, мы были здесь.

— Еще одна ночь… — задумчиво проговорил Готье.

— Расскажешь как-нибудь подробней, чем был занят во время Варфоломеевской?

— Напишу мемуары, — ехидно отозвался он из темноты, и даже его седло насмешливо заскрипело. Я улыбнулся. Пусть кольцо замкнется. Когда-то он первый наткнулся на открытые двери, в которые уже закатили цистерну.

Оставив лошадей в ложбинке, мы двинулись еще глубже в ночь «налегке».

Остановились мы на дне небольшого рва, с протекающим рядом скудным извилистым ручейком.

— Где-то тут… — неуверенно проговорил Выскочка, шурша в кустах впереди.

— Где тут-то? Где тут?.. — нетерпеливо ворчал Лигоньяж.

— Кусты малость по-другому торчат, — ворчливо сообщил Выскочка и послышался методичный громкий хруст.

— Может, помочь парню? — тихо пробормотал Роли, пробираясь куда-то вперед в темноте.

— Сомневаюсь, что мы поймем, что это такое, — ответил ему вдогонку Сидни громким шепотом. — Если мы откроем фонари, это может привлечь внимание!

— Плохая идея, — поддержал де Лейва. — Лучше не мешать проводнику.

— Подождем немного, — согласился я, — дадим ему пару минут.

Послышались глухие удары, будто Выскочка пытался сломать дерево.

— Выскочка, — без выражения позвал Шаннуар — лейтенант Таннеберга, молодой и весьма суровый пуританин. — Что ты там делаешь?

— Пинаю кусты, — ответил тот громким шепотом. — Должен быть пустой звук!

— А давайте все дружно прыгнем в кусты? — хихикнул д’Обинье. — И послушаем, какой будет звук, или под кем что провалится…

— Понял! — вдруг воодушевился Каррико — он находился к Выскочке ближе всех. — Ай, черт!.. Крыса какая-то!.. — он поскользнулся и куда-то рухнул, с приличным грохотом.

Пуаре все-таки чуть-чуть поднял шторку одного из фонарей и посветил в его сторону.

Каррико, отплевываясь, сидел среди густых веток как птица в гнезде.

— Эврика! — торжествующе просипел он и постучал в склон. — Вот! Пустой звук!

— Оно и видно… — рассеянно пробормотал Готье не без облегчения. Пуаре не стал прикрывать фонарь, направив тонкий бледный луч на найденную дверь.

Вход в подземное царство оказался закрыт легко сдвигаемой дощатой крышкой, закамуфлированной до неузнаваемости сухими, хорошо закрепленными на ней ветвями и тонким слоем земли.

Выскочка промычал что-то невразумительное, когда крышка была сдвинута.

— А вот этого тут не было…

В звездном свете засеребрилась перекрывающая проем стальная решетка.

— Ну, это-то не страшно, — пренебрежительно фыркнул Готье, придвигаясь ближе и аккуратно, но твердо отодвигая Выскочку в сторону. У Готье был припасен с собой хороший ломик.

Целую минуту он ковырял решетку как консервную банку, и она капитулировала без всяких подлостей. Не все обратили внимание на то, что Готье на всякий случай не прикасался к решетке ничем кроме ломика, покрытого со стороны ручки комбинированным изолирующим чехлом из дерева и кожи. В конце концов, принцип «не влезай — убьет» стар как мир.

— Сигнализация?.. — меланхолично предположила Изабелла.

— Не исключено, — оптимистично согласился Готье, распахивая решетку и поднимая свой фонарь. — Ну что же, вперед, к сказочным сокровищам!.. — и первым шагнул внутрь. Правда, потом, посторонившись, пропустил Выскочку, негромко наставляя его вперед дальше двух шагов не убегать.

Я покосился на Огюста. Он выглядел скучно и обычно, будто все происходящее его не касалось. Само по себе это было не очень обычным. Но в сложившейся ситуации вряд ли могло быть по-другому, разве только хуже.

— Идем, — позвал я ободряюще, пропуская его вперед. Пропускал вперед я его не без задней мысли, чтобы не терять из виду. Вряд ли он этого не понимал. Но похоже, что ему было все равно. Он просто пригнулся и вошел в темный тоннель, не говоря ни слова.

Вскоре за проемом проход стал расширяться. Преддверие было вылеплено из глины, переходящей в керамическую плитку. А чуть дальше начиналась каменная кладка.

— Вес земли наверху, это вам не шутки, — с непонятной гордостью обронила шедшая за мной Изабелла.

Пол шел немного под уклон, галерея была узкой, но трое уже вполне могли пройти рядом, почти не касаясь при этом ни стен, ни низкого свода. Под землей пахло влагой и плесенью, и было душновато. Протяженность галереи явно была не маленькой. Но если кому-то это действовало на нервы, то только не Изабелле, которая с интересом оглядывалась, подобравшись поближе к Готье и его фонарю, заставляя его посветить получше то в одну сторону, то в другую, и порой бросала отрывочные фразы о расчетах архитектурного толка, о давлении массы земли и сопротивлении материалов.

Электричества, к сожалению или к счастью, в галерее не было. А если бы и было, не стоило бы его включать, щадя душевное здоровье наших спутников, которых и так впереди наверняка ожидало немало сюрпризов. Привычное начало пока обнадеживало и делало их бодрее.

Между тем, мы наткнулись на второе препятствие — провал в полу от одной стены до другой. Где-то глубоко внизу шелестяще шептало, как старая ведьма, эхо над бегущей водой.

— Так-так, — пробормотал Готье и направил луч фонаря сперва вниз, где он потерялся, растворившись в тенях, а затем вперед, на ту сторону.

— Там какой-то рычаг! — подсказала Диана, указывая на металлическую штуковину, торчащую из стены по ту сторону провала.

— Наверное, он поднимает какой-нибудь мост, — Изабелла отцепила от пояса веревку с крепкими стальными крючками и принялась ее разматывать.

— Нет, так не пойдет, — остановил ее я. — Дай-ка мне, и отойдите все, на всякий случай, подальше…

— Я всего лишь собираюсь зацепить рычаг…

— Он прав, — сказал Готье, ставя фонарь на место. — Только ему веревку не давай. Дай ее мне.

— Почему? — спросили мы с Изабеллой одновременно.

— Если что-то случится, — добавил я, — я гораздо легче тебя, веревка меня выдержит.

— Если ты удержишь веревку. А там, знаешь ли, падать уже все равно с одной и той же скоростью.

— А я еще легче! — гордо вставил Выскочка.

— Я, между прочим, тоже, — проворчала Диана. — Это не аргумент…

— По-моему, — вдруг подал голос Огюст, и мы все невольно вздрогнули, — это стоит сделать мне.

— Ты был здесь? — спросил я.

— Нет, — он покачал головой. — Но есть некоторые особенности, пока еще на меня что-то действует… У меня больше шансов справиться, что бы ни произошло.

«В таком случае, у меня тоже…» — чуть не заявил я, но слова вовремя застряли у меня в горле. Или Изабелла вовремя положила руку мне на плечо:

— Это только кажется, что уже все хорошо, — сказала она мне уклончиво. — В этой ситуации рука еще может подвести.

Готье перевел дух, беспокойно облизнул губы и неуверенно посмотрел на Огюста.

— Возможно, мы просто перестраховываемся.

— Подождите, — попросил я. — Выскочка, а ты сюда когда-нибудь заходил?

— Ага, — сказал Выскочка, с любопытством заглядывая вниз. — Только этой дыры тут не было…

Огюст молча забрал у Изабеллы веревку и развернул.

— Отойдите, — попросил он скучным голосом. — Подальше.

Если он чувствовал себя сейчас наименее ценным членом команды, у нас все равно не было времени его отговаривать и что-то внушать. Да это бы ничего и не решило.

— Хорошо, — сказал я скрепя сердце. — Будь осторожен. — И отошел назад, следя, чтобы все отодвинулись еще дальше, чтобы не мешать.

Огюст встал на краю и аккуратно размахнулся, примериваясь.

— Он оказался впереди, он может нас тут оставить, — почти бессознательно и беспокойно прошептал Готье.

Огюст сделал бросок. Крючья пролетели дальше рычага, хоть веревка, кажется, и перекинулась через него. Свет от стоявшего на краю фонаря помогал мало.

— Перелет… — пробубнил Готье скорее интуитивно, чем что-то видя.

Я глянул вниз, на пол, там было хоть что-то видно — прямо под нашими ногами проходила ровная трещинка. Мы стояли на краю каменной плиты.

— Еще назад! — воскликнул я и, схватив Готье и Изабеллу за рукава, оттащил их за эту видимую черту, столкнувшись с теми, кто стоял за нами и потеснив их. Может быть, ничего не случится и это просто настил, но как сейчас проверишь?..

Огюст аккуратно потянул канат, выбирая на себя. Крючья обо что-то звякнули, зацепившись. Огюст легонько подергал веревку, чтобы убедиться, что крючья закрепились как надо, и затем дернул с силой…

По всему тоннелю разнесся глухой скрежет. Рычаг поддался и сдвинулся, это было ясно. А в следующее мгновение плита, на краю которой стоял Огюст, и с которой мы только что отодвинулись лишь на шаг, резко накренилась, складываясь как висячий столик, из-под которого убрали опору. Упав, плита повисла почти под углом в девяносто градусов. Не издав ни звука, Огюст стремительно соскользнул в пропасть. Рухнувший вместе с ним фонарь загремел, разбившись, где-то глубоко внизу…

— Огюст!.. — я подавил желание броситься к краю, так как край уже оказался у меня под ногами. Снизу, неясными сполохами прорывались отблески от догоравшего масла.

Кто-то сзади передал еще один фонарь. Схватив его, Готье тут же посветил вниз.

Увидев Огюста, я невольно взмок, и от облегчения и от напряжения.

Так и не выпустив из рук веревки, он мерно раскачивался на ней вдоль противоположной стены, а вернее, такой же плиты, как та, что только что рухнула вниз. И сам он оказался ниже ее, потому только его и не ударило со всей силой. Но как он удержался и почему не соскочили крючья — это было чудо.

— Черт! Только бы не сорвался!.. — выпалил Готье.

— Не сорвется! — я успокаивал скорей себя, чем его. — Ты не видел его при взятии Акры!..

И все же, крючья могли соскочить в любой момент. Не дожидаясь, пока это случится, или пока мы сбросим ему страховку, Огюст ловко вскарабкался вверх, будто ничего особенного не происходило.

— На такое сейчас способен только он… — хриплый голос Готье дрожал от волнения.

Огюст легко выскочил на противоположный край тоннеля и подошел к рычагу. Некоторое время он его рассматривал, затем схватился обеими руками и дернул. С медленным гулом снова поднялась плита с нашей стороны провала, еще рывок, и встала на место противоположная плита, образовав монолитный на вид проход.

— Можно идти! — сообщил Огюст. Никто не шелохнулся. Огюст все еще держал рычаг и пристально смотрел на нас.

— Проклятье… всё… — еле слышно проговорил Готье. — Теперь он на той стороне…

Я сделал шаг вперед, другой, третий. Все очень легко, если не думать о плохом… Мне казалось, что от каждого шага плиты податливо содрогаются. Ничего подобного они не делали, совсем недавно мы и не заметили, что под полом — пустота, но теперь я ее ощущал почти физически.

— Привет… — выдохнул я, добравшись до Огюста. Кто из нас только что висел над пропастью, было, на первый взгляд, не разобрать.

— Все получилось, — заметил он, все еще держась за рычаг. — Они что, боятся переходить?

— Они потрясены твоим подвигом. Его надо держать? — я кивнул на рычаг.

— На всякий случай, — ответил Огюст. — Вдруг он спружинит обратно.

— Понятно. Помочь?

— Если хочешь.

Рычаг представлял собой расположенное горизонтально бронзовое кольцо, приваренное к уходящему в щель в стене металлическому штырю. «Вот почему с него не соскочили крючья», — подумал я. Я взялся за кольцо вместе с Огюстом и напряг все силы.

— Держим! — сказал я. — Переходите!

Мгновение спустя, отряд двинулся вперед. Я чувствовал себя немногим лучше, чем когда переходил сам.

— Уморите вы меня, братцы… — заявил Готье, проходя мимо.

Я услышал рядом тихий смешок. К моему изумлению, смеялся Огюст. Неужели начал оттаивать?

— Он меня боится, — заметил он почти беспечно.

— Готье всегда был ворчуном. Он думает, что это бодрит…

— Правда, — кивнул Огюст. — Всегда…

Кто-то задержался рядом с нами. Это был Роли. Его глаза в темноте азартно сверкали.

— Я рад, что вы вернулись, де Флёррн! — с чувством сказал он. — Разрешите пожать вашу руку! — И они обменялись рукопожатиями.

— Идем, — поторопил я. Огюст кивнул. Он улыбался.

Больше мы ничего не обсуждали. Восхищенный Роли не собирался отставать от Огюста ни на шаг.

Тоннель был длинен, но больше в нем сюрпризов не оказалось, кроме того, что ждал нас в самом конце — запертая металлическая дверь, на которой была аккуратно вытиснена табличка с рядами арабских цифр.

— Што это? — удивленно вопросил Таннеберг.

— Думаю, что я знаю. — Изабелла протолкалась вперед и внимательно посмотрела на металлическую пластину. Потом оглянулась на нас. — Надеюсь, здесь тот же самый код.

Она набрала комбинацию цифр, но ничего не произошло.

— А мы попробуем ее как-нибуть открыть? — поинтересовался Таннеберг.

— Именно это мы пытаемся сделать, — тихо объяснил Готье. — Мы такое уже видели в Париже.

— Аа… — глубокомысленно протянул Таннеберг.

— Не то, — вздохнула Изабелла и набрала новый код. — Снова впустую. Я присмотрелся к цифрам. Пластина была совершенно гладкой и было не понять, стерты ли какие либо цифры больше других. Пальцы Изабеллы быстро перебирали разные комбинации. Без толку… без толку… щелчок!

Дверь тихо отъехала в сторону, вызвав у нас за спиной изумленные вздохи и шушуканье. Изабелла торжествующе выдохнула.

— На этот раз это все-таки был день его рождения! — она не пояснила — в каком времени. Если не считать того, что прибавила: — Как на «Янусе».

За дверью открывался новый пустой темный коридор, более сухой и теплый, чем оставленный нами тоннель, с голыми и гладкими выбеленными стенами. Изабелла на всякий случай провела ладонями вдоль дверного проема, но не обнаружила кнопки, закрывающей дверь. Возможно, она должна была закрыться через какое-то время автоматически. Не было видно и никаких следов внешней проводки или выключателей, хотя я приметил на потолке небольшие матовые трубки. Что ж, пока это неважно, мы все равно еще не собирались зажигать свет.

Нас никто не встречал, не было видно никакого караула. Но мы замолчали и прикрыли фонари. Я протянул руку, чтобы дотронуться до ближайшей стены и спугнул устроившуюся там летучую мышь. Казалось, этим коридором пользовались нечасто. Это было хорошо.

Где-то слева бледным призраком замаячило пятно света. Мы с Готье переглянулись — глаза уже привыкли к почти кромешной тьме, и нам вполне достаточно было угадываний движений друг друга. Я махнул ему рукой, чтобы он оставался на месте — только у нас двоих были излучатели и кто-то должен был защищать всю группу, а я к свету был ближе. И поманив с собой Огюста, я двинулся на свет.

Тишина кругом стояла гробовая, будто ничего живого поблизости не было в радиусе километра. Но, заглянув за угол, я понял, что неправ.

Свет исходил из маленького караульного помещения, о назначении которого можно было только гадать, раз уж никто не заметил нашего вторжения. На стенах горело несколько потрескивающих факелов — возможно, именно они заглушили все подозрительные звуки. Интересно — Клинор сам избегал частого пользования электричеством. В освещенной комнате находились два стражника, неподвижных и молчаливых как восковые фигуры, со взглядами, уставленными в одну точку.

Я быстро окинул помещение взглядом — больше никого, и тут же, выйдя из-за угла, дважды выстрелил. Восковые статуи будто только сейчас начали дышать и напряглись для совершения первого движения, в глазах мелькнул смутный проблеск мысли. Слишком поздно. Шипение выстрелов было тихим. Куда громче был стук падения тел.

— «Дальше — тишина», — проговорил я. — «Гамлет»… — Огюст вздрогнул, и я понял свою оплошность. Я пожал плечами. С такими анахронизмами сам радостно запутаешься во временах… — Ты был здесь раньше?

Огюст огляделся, его взгляд стал осмысленней.

— Да, кажется, это место я знаю. Идем… — он было решительно куда-то двинулся.

— Погоди! — остановил его я. — А остальные?

Огюст подошел к стене и сорвал с бронзового крюка в ней связку ключей.

— Будет лучше, если они будут к этому готовы. Взгляни сперва, стоит ли это показывать всем.

Подняв голову, он увидел, что я смотрю на него с подозрением. Огюст мрачно усмехнулся.

— Рискни еще раз. Мы слишком далеко зашли.

Это прозвучало зловеще.

— Хорошо. — Это прозвучало не лучше.

Огюст подошел к ближайшей двери, открыл ее, подобрав ключ, и приглашающе мотнул головой.

Я снял со стены факел и, приблизившись, осторожно заглянул внутрь, не забывая, что Огюст может попытаться меня туда втолкнуть. Впрочем, с излучателем, я бы разобрался с любой запертой дверью, если только не потеряю его по дороге…

— Вот черт!.. — выдохнул я, забыв обо всем.

В обычном каменном мешке со сводчатым потолком лежало то, чему здесь было совсем не место. Помещение доверху занимали черные ящики, изготовленные из материала, о котором об одном говорить было бы неприлично, не то чтобы о том, что в них находилось. Впрочем, выглядело это просто как тонкие деревянные доски, очень легкие и прочные, способные содержать в себе тот груз, для которого предназначались. Повсюду на ящиках стояли ярко-оранжевые штампы юпитерианского военного ведомства. Стандартные армейские лучеметы. Век тридцать третий. Грубое, смертельное, почти примитивное безотказное оружие.

— Ты меня понимаешь, — заметил Огюст.

Поблизости стоял ящик с сорванной верхней крышкой. Я приподнял ее и заглянул внутрь. Ящик был пуст. И кажется, он не один был вскрыт.

— Убери этот ключ из связки, — попросил я. — Запрем дверь и…

— Ключ пока останется у нас, — тихо сказал Огюст. — Это нужно будет как-то уничтожить. Потом.

Я перевел на него взгляд.

— Огюст… спасибо, — сказал я. — Я просто не знаю, что бы мы без тебя делали.

Он только кивнул.

— Ты хочешь взять отсюда что-нибудь?

Пожалуй, да… Но…

— Нет, — все же ответил я после паузы.

Я вышел наружу и подождал, пока он запрет комнату, полную безотказной смерти.

— И все-таки, кое-что нам бы пригодилось.

— Я знаю, — ответил Огюст. — Излучатели за следующей дверью.

Он вытащил ключ из связки, поколебался и отдал мне. Я еще раз взглянул на него с признательностью и положил ключ в карман.

— Излучатели тоже могут убивать, — напомнил Огюст.

— Но могут этого и не делать. Есть варианты.

Огюст кивнул.

— И поэтому они лучше.

Он открыл следующую дверь. Вместе мы выволокли пару ящиков в караульное помещение, а дверь снова заперли. Идти за остальными не пришлось. На звук грохочущих ящиков они явились сами, предположив, что нам требуется помощь.

Вскрыв ящик и с невозмутимым видом сорвав с излучателей целлофановые обертки, мы, как ни в чем не бывало, раздали излучатели всей команде. На всякий случай, по два, сами установив настройку — на оглушение, и вкратце объяснили, как ими пользоваться. Частично они уже все это видели, и это не слишком всех напугало, как уже знакомое зло. Заодно, необычность не стала замыкаться только на нас самих — теперь странное оружие было у всех. Помимо непривычного вида, с излучателями куда проще, чем с пистолетами — не нужно ни перезаряжать, ни взводить курок, ни бояться осечек, просто целиться и нажимать на гашетку. А аккумуляторы в них почти вечные и самовосстанавливающиеся.

Оливье это нововведение не понравилось больше чем другим. «Ненадежно!» — решил наш старый комендант. «И непонятно!»

— Зато ново и любопытно, — заметил я.

— Я тут только потому, что все это так занимательно… — пробрюзжал Оливье. — А еще потому, что с такими дьявольскими искушениями надо бороться, пока крепок дух!

— Верно, — ответил я. — Но в этих дьявольских стенах мы должны уравнять наши шансы!

— Мои шансы будут выше, если я буду сражаться тем, что мне привычней, — гордо заявил Оливье. И многие его современники согласно закивали. Это меня только порадовало. В целом. Но здесь и в эту ночь я не мог с этим согласиться.

— Оливье, это оружие бьет издали, и оно не убивает, оно оглушает на пару часов, а нам нужно именно это…

Оливье воззрился на меня недоверчиво и насмешливо.

— Мальчик мой, и как ты хочешь победить врага, не убивая? Оставляя его живым за спиной?

— Не все здесь наши враги. Но все они могут нам помешать. Что ты сделаешь, увидев женщину или ребенка, которые попытаются тебя убить? Ты ведь не сможешь ответить им тем же.

Оливье поколебался и, покачав головой, брезгливо сморщившись, взял в руки столь богопротивный предмет.

— Ты погубишь мою душу, малыш…

— Прости, Оливье. — Это все, что я мог сказать.

— Что ж, — легко усмехнулся весельчак Каррико. — Зато не брать греха на душу…

Оливье зловеще обернулся и смерил его ледяным пронзительным взглядом.

— Это не рыцарское оружие, юноша, — отрезал он сухо.

Каррико не впечатленно пожал плечами.

— Мне приказывает капитан, — заявил он. С Каррико взятки были гладки.

Здесь же, в каждом ящике, был и небольшой блок с излучателями другого типа — карманными. Значительно менее мощные, они могли пригодиться только тем, кто уже умел ими пользоваться, как секретное оружие в ближнем бою. Узкие и плоские, длиной в ладонь, похожие на старинные электрошокеры, но дистанционного действия. Их мы разобрали, не говоря ни слова, только среди своих. Замечательные вещицы вместо стилетов в рукаве. Что-то мне подсказывало, что уж с ними мы и в этом времени не расстанемся до конца своих дней. Настолько они были удобны, полезны и незаметны.

Ну что же, пора было выбираться из подземелий наверх.

Огюст привел нас к нужной запертой двери, подобрал ключ, открыл ее, распахнул и… мы столкнулись нос к носу с ошарашенным маркизом де Клинором, Раулем, которого не видели почти сто лет, и толпой хранителей, вооруженных на этот раз настоящими стандартными армейскими лучеметами тридцать третьего века.

XV. Lucifer[5]

Нет, мне вспомнился не тридцать третий век. А двадцать девятый. Войны Лун Юпитера, полные коварных ударов в спину, дворцовых интриг и столкновений звездных эскадрилий лоб в лоб на нежном фоне газового гиганта, из которых возвращались лишь жалкие потрепанные остатки победителя, из туч вдребезги разбитых обломков… Наверное, потому, что в тех маленьких звездных королевствах мне всегда мерещилось что-то неуместно архаичное.

На мгновение все замерли. Но мы оказались подготовленней к сюрпризам. Мы ведь были на чужой территории, а вот те, кто нам встретился — полагали, что находятся на своей…

— Огонь! — скомандовал я, одновременно с выстрелом — в Рауля, так как он оказался ближе. В следующее же мгновение грянул залп. Шипение разрядов слилось с грохотом, а запах озона с запахом пороха. Не все сразу же схватились за непривычное оружие. Многие предпочли начать с привычного. Что ж, против лучеметов это было достаточно адекватно. И ненадолго. Перезаряжать будет некогда, придется взяться за «дьявольские изобретения».

Не поручусь в этом шуме, что Клинор действительно взвизгнул, но немедленно пригнувшись, вместо того, чтобы командовать боем, он нырнул за спины своих людей, кинувшись назад.

В Рауля я тоже не попал, он ли среагировал быстрее, отшатнувшись, или один из хранителей, его заслонивший, неважно.

— Вторая линия, назад! Защищайте замок! — крикнул Рауль, трезво и взвешенно, и тоже бросился прочь, но это уже походило на настоящий тактический маневр. За ним последовала и большая часть хранителей, рассредоточиваясь, чтобы было удобнее поливать нас огнем издали.

Так, так, и куда, интересно, они собирались этой ночью? Напасть на нас? Учитывая оружие, которым они запаслись — очень на то похоже. А возможно, Клинор узнал о том, что окружен и собирался принять ответные меры.

Но пока преимущество было на нашей стороне, хоть и не численное превосходство. Мы быстро сломили «первую линию». Излучатели, в отличие от лучеметов, эффективны не только при точном и смертельном попадании. А хранителям приходилось мешкать с ответным огнем еще и затем, чтобы не попасть друг в друга в замкнутом помещении, с более серьезными последствиями, нежели от огня противника. А уж мы на него не скупились. Тем более что в первые минуты какой-то прок был только от меня, Готье, Огюста, Изабеллы и Дианы.

Но пятеро из нас в одном месте, это само по себе очень серьезно. Не бедным хранителям с нами тягаться, когда внезапность не на их стороне.

Вскоре перестрелка стала более опасной, с противником, который прятался и палил из укрытий. Искать укрытия теперь приходилось и нам. Но это затягивало и отвлекало.

Клинор исчез куда-то в недра собственного дома, а вместе с ним исчез и Рауль. Они не должны были уйти ни в коем случае. Ставкой Клинора была именно его неуловимость, неисчерпаемые человеческие ресурсы, которые он мог возобновить где и когда угодно, и понимание, что его же методами мы всерьез пользоваться не можем, если не хотим перевернуть все вверх дном на много поколений вперед.

— Они удрали! — воскликнула Диана почти с отчаянием, стреляя куда-то в сторону лестницы, откуда рвались огненные струи, напугавшие многих из наших спутников до полусмерти.

— Вижу! — откликнулся я. — Огюст, ты можешь что-нибудь сделать? Отвлечь их?

— Ну… — меланхолично проговорил Огюст, пытаясь подняться во весь рост. Я едва успел схватить его и стащить снова вниз, где нас прикрывал постамент колонны.

— Да не так! Вели прекратить огонь, некоторые наверняка послушаются, а мы попробуем проскочить за Клинором! Готье! Вы же без нас тут справитесь?

— Да четырнадцать раз! — отозвался Готье. — Давайте! Мы прикроем!

— Не стреляйте! — зычно провозгласил Огюст голосом, показавшимся опасно чужим. — Во имя вечного мира и блага!

Ему ответила внезапная плотная тишина. Сработало?..

— Это вы, господин мой? — раздался голос, полный еле сдерживаемого восторга. Бернар? Слуга Огюста. Мы совсем про него забыли.

— Да, Бернар, это я, — ответил Огюст, вставая и выходя из-за колонны. Звук его голоса был спокойным и мощным, заполняющим все пространство под сводами, полное смеси озона и дыма. — Я вернулся.

— Чтобы возглавить нас снова!.. — послышался восхищенный вздох.

— Конечно…

Хранители начали один за другим, в молчании выходить из укрытий.

— О черт… — пробормотал где-то за нашими спинами Каррико, растерявшийся и недоумевающий. — Что ж нам теперь с ними делать-то?..

Огюст не раздумывал, что делать, он беспрепятственно выстрелил своему слуге в грудь разрядом излучателя.

— Погоди… — начал было я, но было уже поздно. Пока хранители не опомнились, их принялись поливать разрядами, и некоторые из них снова принялись отвечать.

Огюст, не обращая внимания, кинулся к лестнице. Я кинулся за ним.

— Все равно сейчас некогда с ними разговаривать, — пробурчал Огюст на ходу. — Настроить их против Клинора все равно бы не удалось — это приоритет… От того же, что мы делаем — они все равно живы…

Взбежав на лестницу, мы развернулись и, под удобным углом, ликвидировали недосягаемую для наших друзей «огневую точку». А потом бросились дальше по темным коридорам. Я понадеялся, что Огюст знает, куда мы бежим.

«В черном-черном замке есть черная-черная лестница…» — пробормотал я на ходу, оглядываясь по сторонам, но не видя практически совсем ничего. Где же тут хотя бы окна? Будто закрыты плотными щитами, чтобы ни луча не вырвалось наружу, и чтобы не попало внутрь. Не так давно перестроенный дворец был довольно-таки огромным. Казалось, мы безнадежно в нем терялись и теряли — хранителей, Клинора, Рауля, Жанну…

«За черной-черной лестницей есть черный-черный коридор, ведущий в черный-черный зал…»

— Свет! — выдохнул Огюст.

Дорогу нам перерезала яркая вспышка. Слева. Из открытых дверей. Я выстрелил в ответ наугад и услышал шум падения. И какой-то возни.

— Там еще кто-то есть, — заметил Огюст.

Мы нырнули в темный зал и отскочили от двери, в разные стороны.

Вспышка. Запах горелой пыли. Разряд. Хлопок. Впереди что-то упало. Странный звук. Похоже, это был не человек и вообще не что-то живое. Что-то более сухое и словно «трухлявое». Снова вспышка и побежавшие по чему-то искры и язычки пламени. По силуэту, ставшему ярче. Олень. Затлевшее чучело. В зале стало светлее. Кругом заколебались тени вздыбившихся чудовищ. Ну конечно, зал с охотничьими трофеями! А там, впереди, валяется чучело опрокинутого моим разрядом волка. Теперь можно будет выстрелить прицельней…

У дальней стены снова что-то вспыхнуло. Я выстрелил на вспышку, но, по-видимому, промахнулся. Вспышка на этот раз была другой. Скрип, появившийся на мгновение квадрат яркого света и звук захлопывающейся двери.

— Дверь! — крикнул я. — За ней электричество!.. — Это мог быть только либо Клинор, либо Рауль. Я был почти уверен, что последний, на какое-то мгновение мне почудился знакомый силуэт. И перепрыгивая через поверженные чучела, я бросился вперед, стараясь не потерять направление — дверь была потайной, за одной из панелей обшивки. Кажется, за этой!

Я изменил настройку излучателя до максимальной мощности и рассадил дверь в щепки. Но света за ней уже не было. Я не сразу понял, разбил ли я нужную панель, пока не удостоверился на ощупь, что в стене именно дыра, а не выщерблина. Огюст подволок поближе горящее чучело.

— Оставлю здесь, — проворчал он. — Пол кругом каменный. Может и не будет пожара.

Я заглянул в проделанную дыру. Отлично — лампы! И выключатель в стене. Надеюсь, выстрел и летящие щепки его не повредили.

Похоже, что нет. Я нажал на кнопку и узкий коридор залил ровный электрический свет.

— Факелы морально устарели, — я махнул на чучело. Огюст пожал плечами, подкрутил настройку до минимума и сбил еще несильное пламя разрядами.

— Гм… — я подозрительно посмотрел на летящие клочья шерсти и набивки, усомнившись, что это хороший способ тушить огонь. Но хоть резко запахло гарью, непохоже было, что что-то собирается всерьез разгореться. — Вообще-то, я не имел в виду, что «факел» непременно нужно погасить…

— Этот свет… — колеблясь, проговорил Огюст, глядя в дыру, ведущую в потайной коридор.

— Оставим как маяк, — решил я. — Вряд ли уже кто-то испугается сильнее.

«Так что мы тут рассуждали о светоносных ангелах?…» — подумал я, ныряя в освещенный ход.

Сворачивать было некуда и до противоположного конца коридора мы добрались быстро. Дверь, ведущая из него куда-то наружу, оказалась не заперта.

И за дверью был еще один кромешно «черный зал». И пустой? Я осторожно оглядел ближайшие стены, ища выключатель. Огюст оглядывал стену по другую сторону проема, когда свет в освещенном потайном коридорчике отключился автоматически.

— Черт… — тихо обронил я. Огюст что-то задумчиво пропыхтел в темноте, а в следующее мгновение раздался резкий лязг, будто захлопнулся огромный капкан. Вытянув руку, я проверил проем в коридор. Мои пальцы наткнулись на твердую, холодную, чуть вибрирующую гудящую плиту. Металл.

Тишина и тьма.

Внезапно отовсюду брызнул яркий слепящий свет, от которого немедленно заслезились глаза, стремясь намертво закрыться, но позволить себе такого было нельзя… Зал засиял, ослепительно белый, освещаемый пятью огромными сверкающими хрустальными люстрами, разбрасывающими радужные искры.

— Как непривычна жизнь в свете, не правда ли?! — услышал я знакомый насмешливый голос. Голос раздавался где-то посреди всего этого сияния и исходил сверху — с верхней площадки лестницы у дальней стены.

— Хочешь поговорить об этом? — поинтересовался я с деланным дружелюбием. Верхнюю площадку лестницы загораживала от меня огромная, спускающаяся на длинной цепи, сверкающая люстра. Меня она, в некоторой степени, тоже защищала, но не убавить ли тут свет?..

Я навел излучатель прямо на люстру и нажал на спуск.

— Эрвин!.. — крик, в котором ясно слышалось бешенство, слился с журчаньем разбегающихся колких хрустальных ручьев и оглушительным грохотом. Люстра рассыпалась по плитам пола искрящимся фейерверком. Остались еще четыре люстры, но это было уже терпимей. — Варвар!..

— Зато теперь я тебя вижу!.. — воскликнул я и осекся.

Теперь я действительно его видел. Он готовился сойти с лестницы, держа перед собой за плечо Жанну, кажущуюся совсем маленькой и потерянной, приставив к ее голове лучемет.

— Может, теперь прекратишь делать глупости? — осведомился он.

Несмотря на все предшествующее сияние, я держал его на мушке вполне уверенно, но руки у меня задрожали. Я спешил, может быть, слишком, именно затем, чтобы он не успел этого сделать, не успел до нее добраться. Упущено. Как и следовало ожидать.

Но почему он не ушел? Зачем задерживается и рискует?

В том числе, Жанной?

— Жанна? — окликнул я.

— Все хорошо, не бойся за меня… — трепещуще отозвалась она.

Вот уж конечно… есть только один способ за кого-то не бояться — потерять его окончательно. А если просто попытаться избавиться от ответственности — такой номер не пройдет…

— На что ты надеялся? — усмехнулся Клинор. — На глупый кавалерийский наскок? Ты же знаешь, чем они всегда кончаются.

— А на что надеялся ты? — спросил я. — Собираясь выйти с войсками? Напасть на нас, пока мы не ждем? Просто узнав, что отца тут нет и тебе никто не помешает? А ты ведь его очень боишься, верно?

— Не городи чепухи, — раздраженно ответил он. — Я знал, что ты придешь! Но ты продвинулся несколько дальше, чем я рассчитывал!

То есть, он не знал об окружении? Сомнительно. Скорее, зачем-то решил скрыть от нас это свое знание. Чтобы мы его недооценивали?

— Значит, ты знал, откуда мы явимся?

Он тихо рассмеялся.

— Ты не мог отреагировать иначе, малыш. То есть, конечно, ты мог. Но это был один из сценариев, который я не мог проигнорировать.

Из дверей наверху темным молчаливым ручейком потекли хранители. Как можно было их остановить теперь? Я сделал вид, что их просто нет, хоть они очень действовали на нервы.

— Мог. Ты прекрасно знаешь, что замок окружен. И ты просто пытался сбежать. Но теперь слишком поздно.

— Разве? — он усмехнулся без удивления. — Ты думаешь, у меня есть только один путь к отступлению? Мне было все равно как выйти, чтобы истребить в ночи любое окружение, неожиданно и непривычным оружием — поразить врагов молниями с небес! Посеяв панику и хаос!

— Так вот что есть на самом деле твой «свет»? На этот раз ты сказал правду! Паника и хаос! Марс, Деймос и Фобос!

Я перевел прицел в сторону, быстро переменив настройку, и выстрелил в одного из хранителей, в другого, в третьего…

— Прекрати! — воскликнул Клинор, едва не топнув ногой. Но ради такой мелочи он не стал бы рисковать своим главным козырем. Жанна была пока в безопасности, и в то же время, мешала ему прицелиться в те короткие моменты, когда я переводил прицел, чтобы выстрелить в кого-то другого.

— Ради чего? — спросил я. — Чем меньше у тебя людей и чем больше ты теряешь времени, тем меньше паники и хаоса! Огюст, подхватывай!..

— Я выстрелю в твою подружку! Ты этого хочешь?

— Тогда ты тоже умрешь, — пообещал я. — Здесь и сейчас.

— Не смеши, я могу подстрелить ее не насмерть! Может у нее есть, скажем, лишняя рука? А потом, быть может, ты бросишь ее без помощи, чтобы догнать меня?

— Ты чудовище… — выдавил я после паузы, невольно, но от души.

— Не больше, чем ты. Что такое ваша жизнь в этом мире? Только химера, иллюзия, игра, воспоминания о том, чего никогда не было и не будет. Да у тебя самого никогда не было настоящей жизни — только чужие, в ничего не стоящих слепках чужих времен! Почему бы хоть одно из них не сделать своим? Не сделать настоящим? Не показать, во что ты веришь? Не направить все собственной волей так, как должно быть?! Не оформить аморфную массу, не принести порядок, справедливость и счастье, о которых мечтали во все времена?! Почему не дать людям то, что мы можем им дать?! А можем, значит, должны!

— И ты до сих пор веришь, что кто-то из нас может на это согласиться? — Пусть что-то во всех этих словах находило в моей душе отклик. Но что значит отклик? Рефлекторная реакция на слова, не облеченные плотью, на мечты в чистом виде. А во что превращаются мечты, мы видели не в одном мире и не в одном времени, включая именно это, текущее и настоящее. Значит, во что мы верим? В принятие желаемого за действительное, в то, что декапитация сойдет за нейрохирургию? — Почему ты еще здесь? Почему не уходишь, пока есть время?

— А зачем?

— Что значит, зачем?

— Вы все равно не успокоитесь, пока не отыщете меня и не уничтожите. Или не присоединитесь. А что ты можешь предложить мне взамен? Вы всегда будете стремиться лишь убить меня! Других путей у вас нет!

— Есть, — возразил я. — Если ты исчезнешь, бросив все, ты не сможешь больше сильно навредить. Тебе необязательно умирать, как и всем остальным. Нам не нужны лишние смерти. Вообще никакие не нужны! Если хочешь, вернись в свое время, а хочешь, оставайся в своей копии и проживи вторую жизнь. Или оставь свою копию в покое и дай ей жить своей жизнью. Это неважно. Но не порти жизни другим. Просто исчезни и живи спокойно. Только, — я указал взглядом на Жанну, — оставь ее, и мы дадим тебе фору, какую пожелаешь.

— Зачем? — насмешливо повторил он. — В чем смысл такой жизни? Мы должны нести свет!

Какой-то мертвый тупик. Я перевел дух. И как мы в него попали? И тогда, в будущем, и здесь, сейчас — о чем мы тут говорим, как будто вокруг ничего не происходит? Ведь происходит же! Но мы тут стоим, целимся друг в друга, и никто не желает сойти с места… Примем правила игры? Ненадолго. Вдруг что-нибудь изменится. Появится Груши. Или Блюхер.

— Знаешь, в чем разница между романтичным циником и циничным романтиком? С романтичным циником еще можно иметь дело. Он ни во что не верит, но бывает подвержен сантиментам и может что-то сделать бескорыстно для чужого блага. Но вот циничный романтик… он точно знает, как сделать мир лучше. Он отметает все возражения как чушь и блажь. А если его выкладки опровергаются законами физики, он их просто подтасовывает, лжет в глаза и скрывает улики, вместе с трупами — которых обычно случается больше чем в силах вообразить любой злодей-прагматик.

— Ну и к чему ты мне все это говоришь?

— К чему? К тому, что ты понятия не имеешь, что такое свет. В том смысле, о котором ты говоришь — это же не просто поток фотонов. И ты никому не в силах принести его. И не в силах с этим смириться. Поэтому стараешься всех только обмануть, внушить иллюзию — чтобы скрыть свой мелкий обман! Что ты ничего не стоишь! Хоть столько всего знаешь, но только в сравнении с теми, у кого отнимаешь разум!

Он невольно отшатнулся и воскликнул:

— Ни шагу дальше!..

Хоть я, как будто, не двигался, а может, сам того не заметил.

— Ты уже думал об этом. Ты догадывался. У тебя было достаточно времени для этого. Слишком много и слишком долго. Но ты думал, что обратного хода нет. Он есть. Все еще может быть хорошо. Каждый имеет право на ошибку и отчаяние. Время на этом не останавливается, оно идет дальше.

— Ты знаешь, как течет время, — почти прошипел он, как будто начиная терять самообладание. — Многими потоками! Даже если вы меня остановите, вы не сможете остановить меня повсюду! Мой мир будет создан так или иначе!

— Но ты не сможешь повсюду выиграть! Там, где будем мы, мы всегда будем мешать тебе совершить эту глупость!

— И какое вы имеете на это право?!

— Право времени — двигаться многими потоками, а не одним единственным. Там, где каждый имеет право на слово!

— Но не я?! Довольно!.. — Он сделал взбешенное движение — вот-вот он выбросит вперед руку с лучеметом, отведя его от головы Жанны и у меня будет время выстрелить… но вместо этого движение просто перешло в кивок и усмешку, а взгляд переместился мимо меня в сторону…

Уловка? Нет и да.

— А теперь, брось оружие, Эрвин. Игра закончена. Попробуешь выстрелить в меня, и ей конец, а тебе все равно выстрелят в спину.

— Огюст, — позвал я не оглядываясь.

— Брось оружие, Эрвин, — донесся до меня его спокойный голос. — Я держу тебя на мушке. Все кончено.

Я сделал шаг в сторону и чуть развернулся, чтобы увидеть его. Теперь он целился в меня сбоку. Это было не то, чтобы невероятно и неожиданно… это было логично. Но правда и то, что меня это все-таки поразило. Я слишком увлекся.

— Ты хотел обратить мое же оружие против меня? — усмехнулся Клинор. — Тебе не хватит для этого ни сил, ни ума, ни опыта!

— Почему же ты не прикажешь ему выстрелить? — спросил я, наконец окончательно почувствовав себя как в дурном сне.

— Потому что ты уже безоружен. — Я заметил спускающегося по лестнице Рауля. Он тоже целился в меня, небрежно и буднично, из лучемета. — Но ведь ты считаешь, что человек свободен и должен сам отвечать за свои действия. Так ответь! Или, ты знаешь последствия — я покалечу ее, а тебя все равно оглушат! В три стороны ты выстрелить не успеешь.

— Ты же можешь приказать им выстрелить прямо сейчас. Почему ты все еще угрожаешь, она ничего тебе не сделала!

— В назидание. Как доказательство своей правоты.

— И это ты называешь благом и миром?

— Жертвы неизбежны. При сопротивлении. Ты мне нужен и тебе я вреда не причиню. В моем понимании. А она — лишь одна из многих, ею можно пожертвовать.

— Ты же все равно это сделаешь.

— От тебя зависит, сделаю ли я это прямо сейчас. Итак, у тебя есть свобода выбора! Разве не этого ты хотел?

— Это не свобода, это иллюзия.

— Правильно! И так было и будет всегда. Делай, что тебе говорят! Я могу выстрелить в нее не один раз, а много! Тебе, наверное, понравится зрелище…

— Будь ты проклят! — я скрипнул зубами и бросил излучатель на пол. Но если он приблизится… я начал очень осторожно высвобождать из левого рукава припрятанный там карманный аппарат. Если только Огюст не поймет, что я делаю…

— Вот видишь, это было так просто! Благодарю, дочь моя, — ласково-рассеянно произнес Клинор. — Ты хорошо мне послужила и можешь отойти.

Он уже обратил ее?!.. Но по крайней мере, ему больше незачем ей вредить… Но Жанна вдруг повернулась, толкнула его и попыталась схватить за руку:

— Ты этого не сделаешь!..

— Жанна!..

Клинор изумленно покачнулся.

— Ах ты, маленькая ведьма!.. — и сильным ответным толчком он сбросил ее с лестницы. Я не успел кинуться к ним. Огюст, давно стоявший передо мной, в упор выстрелил мне в грудь, отшвырнув разрядом на несколько шагов под одну из истекающих хрустальным пламенем люстр. Отлетая, я лишь увидел, как Жаннна ударилась головой о перила, и больше с ее стороны не доносилось ни звука…

Вселенная превратилась в маленький, яркий, обжигающий океан. Несколько секунд я не мог ни закрыть глаза, ни моргнуть, ни перевести взгляд, а потом из них покатились слезы. Но мне наконец удалось их закрыть. Под сомкнутыми веками вертелись огненные колеса, и в самом центре этого «водоворота» — маленький образ падающей Жанны.

Алиса, падающая в кроличью нору.

— Теперь он с нами, — услышал я спокойный голос выстрелившего в меня Огюста.

Его излучатель был поставлен на мощность даже меньшую, чем нужно для оглушения. Поэтому я все еще оставался в полном сознании.

— Он слышит нас, — сказал Огюст. — И ничего не может с этим поделать. Присоедините его к нам. Прямо сейчас.

— И мы быстро успокоим остальных, — услышал я трезвый и рассудительный голос Рауля.

— Или просто истребим, раз уж пришло время. Гм… — протянул Клинор. — Думаю, Гамлет, будет лучше, если ты тоже бросишь оружие.

— Конечно, — апатично ответил Огюст, и я услышал стук и скрежет брошенного на плиты и заскользившего по ним излучателя. — Я все-таки привел его к вам.

— Разумеется, — не без странного сомнения проговорил Клинор. — Фризиан, ты ведь можешь проследить за тем, чтобы не произошло никаких непредвиденных случайностей?

— Разумеется, — ответствовал Рауль.

Неважно, насколько Клинор был несовершенен и неполноценен, он слишком быстро переделывал других. Когда я снова открыл глаза, Клинор стоял надо мной, нетерпеливо приглядываясь и неприятно усмехаясь. Легким пинком он отбросил подальше в сторону мой излучатель. В руках у него был продолговатый футляр, обтянутый серым бархатом.

— Разбит и раздавлен! — провозгласил он весело. — Как некий ангел, низвергнутый с небес. Ну и с кем ты надумал тягаться? Но я прощу тебя и вновь возьму на небо. После всего, что случилось, ты будешь верно служить мне.

С щелчком, игриво, отскочил замочек. Из футляра возник серебристый шприц.

— Ну, вот и все, — сказал он мне почти ласково. — Теперь ты будешь слушать только меня. Жаль, конечно, что ты не твой отец, но рано или поздно и он будет с нами. Все старые друзья!.. Приступим, у нас мало времени.

Свет все еще был слишком ярким. Пришлось снова зажмуриться. Но встречать судьбу с закрытыми глазами?.. Когда так немного осталось? И я снова открыл глаза и снова посмотрел на него, с ненавистью. Что-то… что-то было не так. Мне удалось чуть-чуть повернуть голову. Просто от злости? Может быть. А скорей, от зелья Изабеллы. Я стал чуть менее чувствителен к разряду. И еще кое-что… от падения карманный излучатель, который я пытался вытащить, еще больше вывалился мне в ладонь, по счастью, повернутую к полу. Если мне удастся еще самую малость его извлечь… чтобы схватить, а потом еще и поднять руку… И я сосредоточился изо всех сил на том, чтобы это сделать. Неважно, изменит ли это что-нибудь. Медленно, очень медленно… Не уверен, что, попытайся я это проделать не будучи в таком состоянии, не стараясь действовать незаметно и так отчаянно, у меня бы что-то получилось. Но сейчас излучатель неуклонно полз мне в ладонь, будто я тянул его из рукава силой мысли. Это тоже была одержимость — нанести любой последний удар, какой только смогу. Я знал, что скорее всего ничего не выйдет. Знал, что в любом случае останутся еще и Рауль, и Огюст, и бесчисленное число хранителей. Это будет всего лишь комариный укус. И все-таки, это было лучше, чем ничего. Любой камень на другую чашу весов. И кто знает, может быть, где-нибудь, когда-нибудь, это сыграет какую-то роль в огромном мировом уравнении. Где имеет значение каждый взмах крыльев бабочки…

Клинор проколол иглой крышечку пузырька с золотистой жидкостью. А я почувствовал, что излучатель уже у меня в ладони. Еще усилие…

Клинор присмотрелся ко мне и расплылся в улыбке.

— Ты, кажется, хочешь мне что-то сказать? Не нужно стараться. Когда ты сможешь говорить, то будешь во всем со мной согласен! Абсолютно!

Он небрежно и чертовски элегантно опустился рядом на одно колено.

— Готов? — спросил он, и резко погрузил иглу в мою яремную вену.

— Да! — ответил я, с новой порцией хлынувшего в кровь адреналина вскинув руку и влепив разряд прямо ему в грудь.

Клинор не отлетел в сторону, как должен был бы — от выстрела с такого близкого расстояния. Он пару раз странно дернулся, будто марионетка, у которой поочередно отрывались веревочки, и с изумленным вздохом или хрипом повалился набок.

Я обнаружил, что уже способен двигаться и попробовал быстро подняться, одновременно с отвращением выдернув шприц из собственной шеи. Получилось плохо. То есть, шприц-то я выдернул, но уронив и его и излучатель, рухнул на колени и закашлялся. Перед глазами носились роем черные мушки. И дышалось-то пока еще препаршиво. Я с подозрением покосился на шприц, разбившийся на каменных плитах. Что-то наверняка попало в мою кровь. Вопрос лишь — сколько. И как это может на меня подействовать, когда, кажется, некому здесь больше что-то мне внушать. Разве что Раулю с Огюстом?.. Я не чувствовал в себе особой благостности, которая должна была наступить от наркотика. Не без труда оглядевшись, я увидел их. Рауль стоял слева, в нескольких шагах, а Огюст справа. Оба таращились на меня, держа в руках карманные излучатели. В опущенной руке Рауля был лучемет. А направлены оба еще нацеленных излучателя были не на меня, а на скорчившегося на полу в странной позе Клинора. Я вдруг понял, что означало странное дерганье перед тем, как он упал. Мы все трое выстрелили в него практически одновременно. Но еще больше меня волновало и поразило другое — во-первых, Жанна была жива! Она сидела на нижних ступеньках лестницы, прямо напротив меня, с поднятым излучателем в руках, судя по всему, тем самым, что Клинор отшвырнул в сторону, казавшимся по сравнению с ней таким большим и гротескно-неуместным, перепуганная, встрепанная, бледная, с горящими глазами, но такая живая и настоящая!..

И когда я увидел ее, вопрос: «Какого черта вы ждали?!» — замер у меня на языке.

Она бросила тревожный взгляд на Огюста, но тот только изумленно покачал головой.

— Боже! — выдохнула она. — Я так и не успела в него выстрелить!..

— Боже! — выдохнул я в ответ, почувствовав желание глупо всхлипнуть. — Как это прекрасно!..

Жанна со всех ног бросилась ко мне. Я обнял ее, утешающе и осторожно гладя по волосам и успокаивая как мог.

Рауль и Огюст застыли друг напротив друга, и напряжение в воздухе все нарастало, начиная сыпать искрами.

— Эй, — позвал я, разбивая возводящуюся между ними, да и между ними и мной, стеклянную стену. — Вы оба в порядке! Только все же хотелось бы знать — какого черта вы оба ждали так долго?!..

Рауль зашевелился, не без облегчения обернувшись.

— Все было не так просто… Это было сложно, — и я заметил, что слова ему даются все же через силу, может, даже причиняют страдания. — Это оказалось труднее чем я надеялся… И сперва — надо было выпроводить всех свидетелей.

Я оглядел зал. В нем действительно не было ни одного хранителя, даже тех, кто был без сознания, уже вынесли.

— Им не следовало видеть, что произойдет.

— Да, верно…

— А теперь мы с Огюстом можем спокойно управлять ими. Как, пожалуй, и ты.

— Еще вернее. — Я перевел взгляд на Огюста. — Какого дьявола ты в меня выстрелил?!.. Извини, Жанна, больше не буду…

— Я тебя спасал! — заявил Огюст довольно нервно. — Рано или поздно, он мог тебя пристрелить. Он или Рауль с его лучеметом. Я заметил его раньше чем ты. И откуда я знал, на чьей он стороне? А мой выстрел вреда не принес, и отвлек его, и заставил бросить оружие. Когда он толкнул Жанну, я испугался, что произойдет настоящая перестрелка с настоящими жертвами!

— А о Жанне вы подумали, когда он ее толкнул?

— Конечно, — ответил Рауль. — Сперва мы еще убедились, что с ней все в порядке и поэтому тоже «тянули». И именно в этот момент я подумал, что необязательно стрелять сперва в Огюста.

Я кивнул, обняв Жанну покрепче, и все-таки недовольно фыркнул, уже почти в шутку, но меня все же и впрямь коробило от только что произошедшего:

— Как гладко это звучит! Но потом ты дождался, пока он не воткнул в меня шприц! Кстати, в нем же лошадиная доза!..

— Для верности, — подтвердил Рауль. — Он знал, что нам надо побольше и покрепче. Тебе уж точно для первого раза. Он просто с ума сходил из-за твоих выходок в Труа, из-за того, что увел Огюста у него из-под носа, и из-за его собственной изначальной ошибки.

Как бы ни злился Клинор из-за Труа, из-за попытки покушения он наверняка злился на Рауля не меньше. Можно было представить, какую дозу пришлось переварить ему самому.

— Это был самый удобный момент, — объяснил Огюст. — Они же оба мне не доверяли, если ты не заметил! И я все еще выбирал, в кого выстрелить первого — в него или в Рауля. Откуда мне было знать, что он в порядке?! По нему разве скажешь?!

— Ах, да! А я-то думал, Линн на какие-то минуты полностью восстановил контроль!

— Наверняка! — с готовностью кивнул Рауль.

— Ни дьявола подобного! — вспылил Огюст, экспрессивно взмахнув карманным излучателем. И его обычная экспрессия меня рассмешила и порадовала, я наконец начал оттаивать и внутри, не только на словах. — Но пусть бы он так подумал и дал нам сделать это! Все же мой выстрел лучше выстрела из лучемета!

— Он не стал бы стрелять на поражение!

— Не поручился бы, — отрезал Огюст, раздраженно тряся головой. — А ты разве подстрелил бы его вовремя? Ты боялся попасть в Жанну, я это видел, да и я бы в тот момент не рискнул…

— Почему? — спросила Жанна. — Могли бы и выстрелить, ведь ваше оружие только оглушает!

— Ох нет, — возразил я, слегка взмокнув. — А если бы у него дрогнула рука и он выстрелил в тебя из лучемета?

Жанна большими глазами осторожно покосилась на брошенный лучемет.

— Как я понимаю, это смертельно?..

— Увы, да… Но в тот момент, когда он перестал бы целиться…

— Ты бы не попал, — безапелляционно вставил Огюст. — У тебя руки дрожали!

— Спасибо, что решил все за меня!..

— Пожалуйста!.. А сразу после промаха или просто задержки, он бы тебя все-таки пристрелил, чтобы не рисковать. А я дал ему то, чего он хотел, как он думал…

— Ясно!.. Но… — я снова внимательно посмотрел на Жанну. — Как ты? Он, кажется, был уверен?..

— Был, — подтвердил Рауль. — Но к тому времени я уже полностью отвечал за себя и подменил смирну. Рецепт Изабеллы. — Уф… Я обнял Жанну еще крепче, но в этом случае я был уверен, что для нее тут и правда не было опасности. Она не знала толком, что это такое, и не станет экспериментировать и, уж конечно, привыкать. — Самое трудно было в том, чтобы убедить Жанну не вмешиваться ни во что, что бы ни происходило, и что бы она ни увидела, и все же в самом конце она не удержалась…

— Подменил смирну?! — воскликнул Огюст, и у него из ушей будто повалил пар. — А почему ты не сделал этого для меня?!..

— Я не волшебник, — пояснил Рауль. — Тогда я был еще не в себе. Справиться оказалось не так просто, как я думал!

— Не так просто?!..

— Именно, — подтвердил Рауль невозмутимо. — Он хорошо постарался, блокируя наше желание покуситься на него впрямую. Но косвенно…

— Почему так долго?! Я справился куда быстрее!

— Потому что тебе не подновляли программу дважды в день для верности. Скажи мне спасибо! Клинор понял, что еще на Нейта смирна действовала не до конца. Но я, кажется, сумел успокоить его на этот счет.

— Да уж, успокоил!.. А зачем ты вообще к нему сунулся — из любопытства?!

Это могло затянуться надолго.

— Спасибо! — сказал я громко. — Огромное спасибо вам обоим! Только отсиживаться тут сейчас не время, нам надо все это немедленно остановить! Рауль, как тут лучше выйти?

— Через любые двери.

— А как насчет той? — я указал на потайной ход, перекрытый металлической пластиной.

— Тут есть пульт. Сейчас посмотрю. В крайнем случае, выбьем излучателями. Зачем нам беречь стены?

— Да, и еще одно. Надо же его куда-то запереть, чтобы он точно был безопасен. — Я придвинулся к неподвижно распростертому на белых мраморных плитах Клинору и положил руку ему на шею, проверить пульс, чтобы оценить глубину обморока.

Он показался мне холодней, чем должен быть, а кроме того… это были впечатляющая тишина и неподвижность. Осязаемые. Ни намека на биение. Я поискал пульс тщательней, оттянул ему веко и посмотрел на зрачок, потом на другой, для верности, а потом присвистнул и сел рядом на пол — что-то сил после всего у меня было пока немного.

— Он уже безопасен. Совсем.

— Но!.. — Огюст в изумлении посмотрел на свой маленький излучатель и повертел им пренебрежительно, как дешевой игрушкой. — Ведь мы же…

Рауль тоже подошел поближе и склонился над Клинором, а потом как-то загадочно кивнул своим мыслям.

— Три выстрела одновременно, — проговорил он. — Один из них — в упор. Каждый в отдельности — не смертелен. Даже все они — с чуть большей расстановкой. Но вот так… — Он покачал головой. — Поздравляю, господа! Мы его убили. Случайно. Теперь все вопросы придется отложить на будущее.

Ну, некоторые-то мы уже прояснили…

— О Боже… — пораженно прошептала Жанна.

— Хорошо, что ты не выстрелила, — сказал я. — Это бы ничего не решило, но все-таки, ты тут не замешана. — Как хорошо, что хоть кто-то не испачкал рук.

— Но я просто не успела, когда я подняла его…

— Что-то сдержало твою руку.

На ее лице отразилось недоумение. Обычно это она читала чужие мысли.

— На мгновение… Показалось что-то. Я знала, что это не убивает, но поняла, что желаю ему смерти, и тогда… Оказывается, убить — это так легко!.. — она, вздрогнув, поежилась.

— Легко, — согласился я. — В этом-то и главная трудность — что это так легко.

Раздался оглушительный грохот. Часть стены, вместе со вделанной в нее вместо двери железной пластиной, обрушилась внутрь, засыпав нас пылью от разлетающихся кусков штукатурки, смешавшихся с хрустальными подвесками люстры и осколками разбитого шприца.

— А вот и мы! — провозгласил хвастливый бодрый голос Готье из клубов пыли. — Пришли вандалы! Что тут у нас творится?!

Едва тучи пыли чуть рассеялись, послышались потрясенные возгласы — еще бы, столько света среди ночи! Но это были не только возгласы благоговения и восхищения.

— Ах фот вы где?!.. — Таннеберг свирепо протопал вперед из пыльного облака, держа Рауля на мушке трофейного лучемета, захваченного где-то в коридорах.

Вслед за ним, так же мрачно целясь, вышел его помощник Шаннуар, встав плечом к плечу со своим капитаном.

— Гм… — задумчиво произнес Готье, похоже, еще не уверенный, нужно ли их немедленно останавливать.

Я, по крайней мере, знал, что нужно.

— Стойте, Таннеберг! Врагов здесь больше нет!

— Неужшели? — недоверчиво рыкнул Таннеберг, не опуская оружие. — Вы уфверены?

— Совершенно. Взгляните, кто тут лежит.

Таннеберг посмотрел на мертвое тело Клинора. Кажется, оно его не впечатлило. Еще бы. У него пока не было поводов встречаться с ним по какому-либо делу и запоминать в лицо.

— Кхто это? — озадачился он.

— Собственно говоря — наш противник, — представил я, возможно, несколько запоздало.

— Ого! — воскликнул пролезший из-за чужих спин Каррико. — А он жив или мертв, капитан?

— Мертв, — ответствовал я. — Сердце, знаете ли, не выдержало…

— Сердце не выдержало???..

— Жанна! — воскликнул, откашлявшись от стенной крошки, Ранталь, расталкивая всех, чтобы проложить себе дорогу. — Сестричка! Как ты?..

— Вот именно… — Я невольно настороженно оглянулся на Бертрана, кинувшегося к сестре, выхватившего ее у меня из рук, закружившего и принявшегося чуть не подкидывать в воздух. Уж не придет ли ему в голову какая-нибудь блажь наподобие той, что посетила его перед вылазкой. Но похоже, речи об этом не шло, он смеялся и был счастлив. — Как вы можете убедиться — никаких ран. Только выстрелы из оглушающего оружия, но он мертв.

— Эге… — Таннеберг подозрительно еще покосился на Рауля, но опустил ствол лучемета и с умеренным любопытством присмотрелся к мертвому телу. — Если этто и есть ваш колдун… Вфы уверены, что он дейстфительно мертвф? Можшет, это только чшары?..

Хороший вопрос…

— Что же, другого тут нет. Так что, давайте будем надеяться, что он мертв.

— А может, этто улофка? И он только вфыглядит мертвфым? Мошет быть мы долшны сшечь его тело?

Ох, как же мне не хотелось об этом задумываться. И вообще переходить к таким вещам.

— Мы не будем этого делать. По крайней мере, пока. Уверен, что это просто тело. А если легион бесов еще и бесчинствует где-то, то уже не в нем.

Таннеберг сильно вздрогнул.

— Так фот што! Мошет, поэтому он и мертвф? Оттого што ужше не одержшим?

— Это очень недурное объяснение тому, что произошло.

Окружавшие нас люди, явившиеся из окутанного пылью проема, принялись, поеживаясь, креститься, оглядываться и бормотать под нос на разных языках. Потом вдруг раздался громкий стук — кто-то бросил на пол свой лучемет. Я догадался, что это был Оливье и, отыскав его глазами в толпе, убедился, что прав — судя по его позе и решительно нахмуренному лицу. Мгновением позже, лучемет с отвращением, по-рыцарски задрав нос, бросил на пол де Лейва. Затем Сидни. За ним д’Обинье. А в следующую секунду все отшвыриваемое «дьявольское оружие» посыпалось градом.

Я мог бы напомнить, что мы еще не закончили. Но глядя на такое, решил их не останавливать. Прекрасный порыв, и он может не повториться. Главное кончено. Еще остающимся в замке хранителям мы прикажем остановиться сами.

Так что я всего лишь сказал:

— Аминь.

И снарядил отряд во главе с Выскочкой выбраться наружу и сообщить нашему главному командованию, что опасности больше нет.

Мы с Раулем и Огюстом отправились возглавлять и успокаивать хранителей. Рантали пожелали остаться с нами, как и Фонтаж и Пуаре — приятно, что никто из них не пострадал, но это было решительно невозможно… И им пришлось бы нас оставить, если бы не какое-то подспудное чувство, что, что бы ни происходило, нам все равно понадобятся друзья, так почему бы не те, что и так уже много о нас знают. А Диана с Изабеллой, прихватив с собой Готье, отправились изучать захваченный замок как коробку с подарками.

И было дьявольски странно сознавать, что теперь, когда Клинора-Линна здесь больше нет, самыми чужеродными в этом мире остаемся мы сами.

XVI. Никаких прощаний

Как ни удивительно, с нашей стороны обошлось без потерь. Это было еще впечатляющей, чем шекспировская победа при Азенкуре, с той разницей, что со стороны противника тоже полегло не очень много жертв. Несмотря на то, что к концу сражения почти все обзавелись лучеметами, сделано это было скорее из любопытства и из желания покрушить стены. Оказывается, многие прониклись моей предварительной короткой речью к Оливье — сможет ли он застрелить противостоящего ему ребенка. И эти слова как-то логично сплелись с тем, что в нашем отряде всех хранителей стали полагать в каком-то смысле «дитятями неразумными» и полагаясь на наше обещание попытаться что-то с этим сделать иным образом, их, хоть и положили в великом количестве, но без сознания, а не бездыханными. Правда, примерно с десяток человек все же погибли по случайности — попавшие под шальной смертельный луч соратника, неудачно упавшие с лестницы или попавшие под перекрестные разряды излучателей, так же как Клинор. А всего людей в замке оказалось на этот момент около двух тысяч. Не все они участвовали в перестрелке — отведенные своим вождем части выжидали и, не дождавшись приказа, так и не вступили в бой.

Но все, что принес с собой Линн, не может не выйти за пределы его замка и многих домов, его собственных и его последователей, не может не отравить пространство, хоть оружие и было брошено в ту ночь. И мы не сможем оставаться в стороне. Никогда. Даже если однажды, пытаясь избавиться от всего этого, отправимся открывать Вирджинию или Австралию, с Роли или без него.

Временно мы возглавили армию хранителей и потихоньку начали опыты с тем, чтобы возвращать их к нормальной жизни. «Поштучно». К каждому требовался свой подход, для каждого нужно было найти свою точку возврата. Одной из первых мы «возвращали» Габриэль. Огюст нашел ее. Но нашел ее не только он. Всегда хладнокровный с виду Шаннуар едва не потерял рассудок от смеси радости, ужаса, беспокойства и надежды, когда увидел ее. Она оказалась его пропавшей невестой. И когда мы стерли ее память до определенного момента, только это и имело значение, а обо всех ужасах, что случились не так давно, она не должна была вспомнить никогда, хоть, конечно, и узнала бы о произошедшем, но только со стороны, как если бы никогда не была свидетельницей. Немного счастья, довольно горечи и черный провал, который надо будет чем-то восполнить. И будем надеяться, что она всегда будет верить Шаннуару, который знал, что мы не желали ей вреда.

Рауль сообщил, что по его наблюдениям, определенный процент хранителей, если не подкармливать их постоянно ядом и проповедями, могут и сами вернуться со временем почти что к норме. Из-за некоторой, пусть незначительной, генетической разницы с людьми, которые будут жить спустя тысячу с лишним лет. В исключительных случаях, такое встречалось и в двадцать седьмом столетии, но счастливчиков было ничтожно мало — и даже что им делать со своим счастьем посреди общей массы, было непонятно. Разве что самим становиться управителями марионеток и погибать в схватках с собратьями по счастью. Но именно их гены и присутствовали во всех нас в нашем тридцать шестом веке.

— Конечно, во всех нас есть какие-то подводные камни, — счел нужным заметить Рауль.

— Ну, это-то естественно, было бы страннее, если бы их не было.

— И еще посмотрим, что с нами будет, когда часть нас вернется в свое время, — добавил он многозначительно.

— Прекрати драматизировать! — отмахнулся я. — Надоело!

Огюст нервно заерзал в кресле, поглядывая на Рауля, по меньшей мере, кровожадно.

Рауль зевнул и усмехнулся.

— Ну вот, а счастье было так близко!..

— Счастья нам еще по гроб жизни хватит! — заворчал Огюст. — Разбираться со всем этим!

— Вот именно. И мы еще сто раз пожалеем, что остались в своем уме. Если бы для нас все уже кончилось, все было бы гораздо проще.

— Я рад, что я в своем уме! — парировал Огюст. И глаза его полубезумно сверкнули.

— Если бы не был, — изрек Рауль, — ты бы просто об этом не знал. И тоже считал бы себя полностью в своем уме.

— Субъективно!..

— А что, сейчас как-то иначе? — с дьявольским простодушием поинтересовался Рауль.

— Убогий схоласт!.. — рассердился Огюст. — И чтобы я поверил, что ты отправился к Клинору с каким-то планом? Да у тебя просто сдали нервы, а потом вдруг оказалось, по случайности, что еще не все потеряно, вот ты и очнулся!..

— Так что было на самом деле? — спросил я. — Ты действительно просто отправился попытаться его убить?

Рауль пожал плечами.

— Ну, разумеется не просто… Сперва я попробовал его убедить, что я на его стороне, что поражен его грандиозным проектом и с удовольствием его поддержу ради торжества науки…

— Ха! — громко воскликнул Огюст. — Так я и думал! И отчего же он тебе не поверил? Или с чего ты взял, что он поверит тебе на слово, когда есть способ надежней?

Я допускал, что он может не поверить мне на слово, и совершил ошибку — поторопил события и попытался его убить. Но он оказался к этому готов.

— Все ясно! — кивнул я.

— Естественно! — сказал Огюст.

— Вообще-то, мне кажется, мы оба решили пойти на упреждение. Просто он успел первым.

— Ну разумеется…

— На самом деле, я собирался подменить состав заранее, но он воспользовался не тем флаконом, что я ожидал.

— Какая битва хитрецов!

Рауль развел руками.

— Так и было! Но зато тот состав пригодился для Жанны.

— Спасибо… — Я вдруг задумался. — И сколько его было?

— Немного. Собственно говоря, одна порция в тот момент под рукой.

— Одна порция… Минутку!.. И уж конечно, не такая большая и эксклюзивная, что он приберегал для нас. Ты что, хочешь сказать, что в том шприце состав был настоящим?!

— Ну да…

— Серьезно???

— Как на духу.

— Ублюдки! — взорвался я, не сдержавшись. — Чего вы ждали?!..

— А, ладно, сколько там в тебя попало?!.. — отмахнулся, посмеиваясь, Огюст. — Сущие пустяки!

— Да практически ничего! — подхватил Рауль. — Ну, пара капель! У тебя просто нервишки пошаливают! Теперь-то о чем вспоминать? Все прошло отлично!

— Идиоты!..

— Я пошутил, — с мрачной серьезностью вздохнул Рауль, трагически кивая.

— Пошутил как на духу?..

— А ты сомневаешься, что я склонен шутить в таких обстоятельствах?

— Подловил! — хихикнул Огюст.

— Ну вас к черту!

— Ну ты же сам говорил, что с нами все в порядке, с тобой-то что могло случиться?!

— Да уж, весельчаки… — теперь уж не проверишь, но сдается мне, что Рауль все же не шутил.

— На самом деле, — сказал я Диане, стоящей у парапета на верхней площадке башни и глядящей на дорогу внизу, по которой сновали люди и возки, — кое-что в его идее, конечно было. Пытаться что-то изменить. И рано или поздно, кто-то все равно это сделает. Надеюсь, как-нибудь по-другому. А если «рано или поздно», то значит, это уже было сделано не раз, пусть мы об этом ничего не знаем, как и о том, стало ли что-то лучше или хуже. Мы понятия не имеем, с чем нужно сравнивать наш мир.

Это была башня бывшего замка Клинора, принадлежащего теперь отцу, вместе с титулом герцога, который немало меня угнетал. Хотя бы потому, что я никогда не рассчитывал становиться графом де Ла Рош-Шарди при жизни отца, и в этом было что-то тревожащее. Отец, впрочем, успокаивал, что ему принадлежат не все бывшие владения Клинора, а только некоторые, за большей частью он лишь взялся приглядывать, а на деле они принадлежат короне. Но и в этом, на мой взгляд, утешительного было мало. Хорошо бы еще в итоге бурной жизни не оказаться по ошибке как-нибудь на троне.

— Может быть и было, — отозвалась Диана. — Но стоит ли оно того, чтобы думать о нем и сходить с ума?

— Ты думаешь, что это так уж неизбежно?

— В этом времени — да. В любом другом, где мы ничего сделать не можем — тоже. В том, где можем… — в особенности! Это совсем не наша забота.

— Пока — не наша. Но разве потихоньку — мы стремимся не к этому? Не к тому, чтобы кто-нибудь когда-нибудь исправил все «с самого начала»?..

— И перевернул конец с началом. А зачем? Зачем?

— Затем, что… — я снова поглядел вниз, на снующие маленькие фигурки. — В каком-то смысле, прошлое, будущее и настоящее существуют «одновременно», всегда, как что-то целое. А на что-то «настоящее» ведь мы всегда можем повлиять…

— Так, братец! Нам вполне достаточно одного сумасшедшего на станции!

— Это только умозрительное упражнение.

— Все равно довольно! — занервничала она. Может быть потому, что знала — часть нас навсегда останется тут и никогда не увидит тех миров, в которых мы когда-то были. Останется только один — этот. Единственный и настоящий, и совершенно непохожий на то, что мы о нем когда-то знали. Возможно, это было какое-то подкрадывающееся одиночество, которого мы раньше не замечали. Которое, уж конечно, должно было здорово доконать Клинора, но вместо этого доконает нас, пусть мы здесь и не в полном одиночестве. Но ведь и не в компании собственной одержимости. Может, конечно, все будет не так плохо? Но разве мы не будем всю жизнь вспоминать другие времена, множество стандартов, мер и весов… сравнивая с ними все происходящее.

А главное, мы уже никуда не сможем отсюда попасть, и нам будет этого не хватать. Неизбежно.

— В таком случае, говорить больше не о чем, пока мы не разбежимся по своим мирам…

Диана помолчала, глядя куда-то вдаль, и потом только очень тихо и незаметно кивнула, будто проглотив слезы.

— Прекрати-ка! — окликнул я бодро.

— Ты о чем? — спросила она сердито.

— Ты еще никогда не изменяла прошлое так, как захочешь! Это может быть интересно!

Она чуть было возмущенно не задохнулась:

— Как это — «как захочешь»?..

— А как же еще остается? Куда мы теперь денем все эти лучеметы, излучатели, радиоаппараты, фонографы, динамо-машины, двигатели внутреннего сгорания, наконец, и азбуку Морзе!.. Раз уж они появились в этом мире, он изменится до неузнаваемости. Только подумай, какая будет веселая свистопляска! Неужели ты хочешь это пропустить?

Диана невольно расхохоталась.

— Ни за что не хочу!

Мы весело протянули друг другу руки и, все еще посмеиваясь, отправились с площадки на лестницу — спускаться на грешную землю.

— Превосходно! — воскликнул Пуаре, громко прыгая за мной по ступенькам лестницы — совсем другой лестницы, в совсем другом замке. — Мы-то думали, будет долгая война, а тут р-раз! Только мы приехали, все и кончилось! Прямо как «пушечный переполох»…

— Да что там, ты еще не видел «поросячий»!..

— Мне рассказывали! — хохотнул Теодор. — Надо же, сплошное: «veni, vidi, vici»! Вот и не верь после этого в магию!

Я немного притормозил.

— Какую магию? — спросил я подозрительно. — Конечно, все происходящее вряд ли могло выглядеть чем-то иным, и все же…

— Обычную. Черную, наверное? — простодушно спросил Пуаре. — Я говорил о кольце.

— О кольце? — по-настоящему удивился я. — О каком кольце?.. — и припомнив, при каких драматичных событиях ко мне вернулось кольцо Жанны, подумал, что если бы не остановился, то поскользнулся бы на очередной ступеньке.

— О кольце королевы! — бодро воскликнул Теодор, явно потешаясь над моей забывчивостью. — Оно же заговоренное!

— Заговоренное? — тупо повторил я. Последнюю минуту я только и делал что повторял за Теодором озадачивающие меня вещи.

— На удачу! — снова хохотнул Теодор. — Она была уверена, что обеспечила тебе защиту. Ты ведь носил его не снимая?

Не думал, что оно могло сгодиться на что-то кроме того, чтобы предъявлять его банкирам в Труа.

Я демонстративно посмотрел на свою руку.

— Мне такое даже в голову не приходило. Понятия не имею, где его бросил. — Вообще-то, я отлично знал, что бросил его в ящик стола, как только приехал, да и до тех пор носил лишь в кармане. Пуаре закатил глаза.

— Ты не меняешься!

— А с чего бы ей так обо мне заботиться?

— Ну, тут всякая тень на плетень и какие-то старые предсказания… Вообще-то, вот что, я подумал, что надо тебе об этом сказать. Если будешь появляться где-то, где она может тебя увидеть, лучше носи это кольцо. Или хотя бы где-то при себе, чтобы показать ей…

— Почему?

Теодор озадаченно потер лоб.

— Видишь ли, недавно принц жаловался… принц Генрих, что матушка заставляет его носить какое-то дурацкое кольцо с сардониксом…

— Что-что?.. — переспросил я пораженно.

Теодор многозначительно поднял палец, глянув на меня предупреждающе.

— Я так и знал, что это покажется тебе знакомым! Он и немного сердился на матушку и посмеивался над ней из-за ее глупых суеверий. Она ему сказала, что это кольцо обеспечит ему незримую защиту, и также сказала, что и у нее есть особый оберег — кольцо с кровавиком…

Я уже ничего не спрашивал и только обалдело смотрел на Теодора. Теодор же, глядя на меня, почти что радостно присвистнул, потом поежился и перекрестился.

— Вот так и знал, что ты знаешь, о чем речь. Видел бы ты свою физиономию!..

— Теодор! А ты-то откуда столько всего знаешь?.. Потому что принц Генрих жаловался?

Теодор что-то засмущался.

— Не совсем, — наконец выдавил он со скрипом и вздохом. — Но ты же, кажется, видел одну маленькую фрейлину — де Ла Кур? Вот она-то и знает про тот особый оберег. И знает, что это как-то связано с тобой — с тем самым визитом в Лувр. Кажется, ты произвел на нее впечатление. Она говорит, что перестала бояться привидений! И думает, что это из-за тебя. Как будто ты до сих пор ее защищаешь. Смешно, правда?..

— Ну и ну…

— Veni, vidi, vici — я ж говорю! Смотри, как бы самого на обереги не разобрали! И королева отчего-то считает, что все это очень важно. Наверняка ведь будет лучше, если ты будешь об этом знать, верно?

— Верно… — кивнул я. — Спасибо. Что ж, кольцо, как будто не отравленное. Пусть так, если так ей будет спокойнее…

Если это дает ей какой-то повод для спокойствия, с обеспечением мистической связи, ради бога. Значит, это дает какой-то небольшой повод для спокойствия и нам, как-никак, это все же отвлекает ее внимание от слишком суровой реальности.

— Слушай, а что вы собираетесь делать с тем странным оружием?

— Пока не знаю. Тут надо быть до чертиков осторожными.

— Верно, верно! Не будь оно проклятым, я бы от такого не отказался. А может, оно не очень уж и проклятое? я к тому, что когда-то же и бомбарды считались чистой дьявольщиной, а сейчас — ничего!..

— Посмотрим, Теодор, посмотрим…

И мы расстались — я свернул в коридор, а Теодор отправился дальше, искать Готье, с которым они собирались вскоре отбыть в Реймс.

Наконец я застал его на месте — в его кабинете, где можно было просто закрыть дверь и немного поговорить спокойно.

Отец сосредоточенно читал какое-то письмо, в комнате витало кофейное благоухание, а на углу письменного стола мирно почивал Персеваль. Когда дверь закрылась, мы на время оказались в особом маленьком измерении, кармашке реальности, пропитанном кажущейся идиллией. Картина, изображенная в красках, и красками здесь тоже пахло. Всегда.

Он только поднял взгляд и приветственно кивнул, продолжая держать письмо в руках. Выглядел он очень задумчиво, но я ему явно не мешал. Он и сам ждал этого разговора. И поскольку это обещало быть долгим, я сел в свободное кресло и внимательно посмотрел на него, ища что-то новое, кроме выражения спокойного сочувственного понимания.

— Ты действительно считаешь, что мы должны сделать это сегодня? До того как хоть немного наведем порядок? Быть может, нам стоит хотя бы начать?

— Но мы уже начали. — Он будто говорил очевидность. — Все это время, что мы здесь, именно это и происходило.

— А теперь пора заканчивать?.. — я замолк с недоверием.

Его взгляд на мгновение стал насмешливо острым.

— Да, пора. И не пора, конечно, тоже. Но нам всем тут больше делать нечего.

— Но мы только начали!

— Нет, не только. Все, что случится теперь, уже не забота других миров и времен. Только этого. А помнить мы будем достаточно всего, что нам нужно.

Я немного потрясенно кивнул.

— Но мы вряд ли вспомним то, о чем не вспоминали здесь все это время. И очень многое забудется.

— Тем лучше. Это будет правильней.

— Мы, в каком-то смысле, никогда не узнаем, чем тут все кончится! Да и Изабелла — она только теперь рассказала, что она — Антея — в последнюю минуту поняла, что нужно сделать, чтобы в двадцатом веке никто ничего не вспомнил о произошедшем! И она внесла это в настройки, о чем никто не знал!

Он тихо усмехнулся.

— Никто никогда не знает, чем все кончится. В любом из «наших» времен, какое ни возьми. И не совсем верно, что не знал никто. Я попросил ее сделать все возможное, чтобы сгладить последствия для них, и она это сделала.

— Но зачем? Это же всего лишь память!

— Затем, что им еще нужно жить дальше. Со знаниями, которые не имеют для них никакого значения, которые невозможно будет использовать и с которыми нельзя расстаться. Достаточно того, что здесь мы будем все это помнить, но здесь это будет нам необходимо, а там — только лишнее бремя. Помнишь старый философский вопрос — хотите ли вы знать истину, которой ни с кем не сможете поделиться?

— Но они часть нас, и они очень помогли нам, когда мы ничего еще не понимали!

— Это верно. А наше непонимание затянулось чуть дольше как раз из-за того маневра, который совершила Антея, это немного отразилось на нашей памяти здесь. Побочный эффект.

— Тогда, не исключено, что и там возможны побочные эффекты.

— Практически неизбежны, но в малом числе вероятностей. Мы застали их в момент, когда они сочиняли сказку. Быть может, когда они придумают ее, она будет отдаленно похожа на нашу, но они не узнают почему. Примут лишь за фантазии и умозаключения. Не больше. Мы им не помешаем и не повредим.

Я вздохнул и покачал головой:

— И все же это как-то слишком быстро…

— Tempus fugit. Время летит. Все в жизни на самом деле происходит очень быстро.

— Да, похоже на то…

— Так будет честнее всего. Или ты еще хочешь на что-то здесь повлиять, больше чем следует? Прожить чужую жизнь вместо собственной вместо того, чтобы вернуть ее владельцу, хоть в какой-то мере? Все мы должны быть свободны, чтобы жить дальше.

Я кивнул, больше не споря.

— И кроме того… — я немного помолчал, глядя на него. — Ты ведь знал, что там, в другом мире, нам ничто не угрожает. В том, что мы здесь — чего было больше? Того, чтобы мы лучше почувствовали себя в чужой шкуре? Чтобы понимали свою ответственность перед другими живыми людьми, неважно, в какой невероятной вероятности они обитают? Чтобы однажды не поступили так же как Линн, считая все эти миры несуществующими «пока нас в них нет». Или это была проверка чего-то еще?

Отец изумленно посмотрел на меня и зачарованно отложил письмо.

— С чего это ты взял, что нам ничего не угрожало?

— С того, что… когда я говорил с Линном, я понял, что он не может ничего изменить. Может все испортить, но не может создать стабильную ветвь, которая могла бы подменить нашу реальность. Он — только мелочь в вероятностях, он может посеять хаос и разрушение — но это не сможет разрушить другие миры. Это штучное безумие, которое принесет, конечно, много вреда, но не повсюду, и рано или поздно, все снова двинется своим чередом, даже здесь. И другим нашим мирам он никак не может повредить. В них: что случилось — случилось. А здесь: случится — что случится. Но хорошо, что мы остановили это сейчас, а не позже, хорошо, что пережили что-то, хорошо, что спасли самих себя здесь и, может быть, многих других. Я чувствую, что это стоило того. Ошибки нашего мира не должны уродовать чужие. Но сами мы были ведь в безопасности. Ты просто не вмешивался, позволил нам ошибаться самим, слишком забеспокоиться, рискнуть собой, что-то исправить, что-то понять, чтобы больше такое не повторилось…

— Ну ты даешь!.. — вымолвил он почти весело и восхищенно. — За кого ты меня принимаешь? Я, конечно, всегда считал, что дети должны сами набивать себе шишки, иначе ничему не научатся, но тут ты ошибся, и оставлять тебя в неведении я не собираюсь и никогда не собирался. Прости, похоже, ты просто испытал некий шок, разговаривая с Линном, и впал в другую крайность. Своего рода защитная реакция, и другие жизни тебе в этом помогли, упростив решение. Но опасность была. Она всегда существует. Все погрешности накапливаются и никто никогда не знает, что может стать последней каплей. Мир всегда находится в состоянии «апокалипсиса» или своего рождения — в настоящем, в будущем, в прошлом — всегда балансирует на грани, постоянно меняется, что-то исчезает и появляется что-то новое. Да, всегда, в самом худшем случае не стоит унывать, потому что где-то, возможно, все не так безнадежно, и любое поражение будет сглажено, но когда есть возможность, не стоит допускать ничего чудовищного. Потому что, рано или поздно, все погрешности сложатся и эта чаша весов станет слишком тяжелой, и однажды мы проснемся в совсем другом мире, сами того не подозревая. Это неизбежно, но абсолютно от всех нас зависит, будет ли этот мир лучше или хуже. Лучше, быть может, вряд ли… но пусть хотя бы не хуже, насколько это от нас зависит. А это от нас зависит всегда. Везде и повсюду. Чем больше у нас возможностей, тем больше возможностей навредить, тем больше ответственность. И все равно, всегда, в конечном счете, мы спасаем самих себя. Или ты сомневаешься, что это было сильное грубое вмешательство, которое заденет множество вероятностей, понесущихся кувырком?

— Нет.

— Конечно, нет. Ведь строго говоря, нет никаких чужих измерений и потоков, все они — одно целое, один огромный многомерный мир.

— Но в таком случае, все, что мы делаем!..

— Неизбежно. Все это потихоньку, исподволь, меняет наш мир.

— Но!..

Он кивнул.

— Но это неизбежно само по себе, даже если бы мы ничего не делали. Даже просто дыша, мы все изменяем. Вопрос только — как. Хоть неизбежно, пройдя по траве, раздавишь букашку, но это еще не повод вытравливать жизнь на каждой встречной планете. И не повод кончать с собой, лишь бы что-то случайно не задеть. Это бессмысленно, и это тоже что-то заденет. И действие и бездействие.

— Но все же, в одном этом действии Линна опасности было немного!

— Много. Напомню — все погрешности накапливаются. А это — мамонт среди погрешностей.

Как и то, что мы сотворили с Варфоломеевской ночью и сотворили бы снова. Да и дальше все пойдет кувырком.

— Но если все это неизбежно, Линн был в чем-то прав. Мы должны что-то исправлять к лучшему…

— Должны, конечно. Если будем знать, как именно лучше и будем способны предусмотреть все последствия.

— И значит, что в итоге?.. — я пристально посмотрел на него.

Он пожал плечами.

— То же, что мы решили месяц назад. Делай, что должен — и что, как ты считаешь, будет лучше, и будь что будет!

— С правом на ошибку?

— И с тем, что тебя всегда может кто-то остановить.

— Если ты ошибаешься?

— Даже если нет.

Он снова потянулся к оставленному письму. Я решил, что разговор окончен, но он протянул письмо мне.

— Взгляни.

— От кого это? — спросил я, потянувшись навстречу.

— От Оливье.

Я удивленно поднял брови и поднес листок ближе.

— Он что, куда-то отбыл?..

Разглядев первые строчки, я замолчал. «Боже, еще один любитель эпистолярного жанра…»

— Буквально, — хладнокровно отозвался отец.

«Я рад знакомству с вами. Жаль, что мы не могли ни разу поговорить по душам. Это было бы неразумно. Я должен был оставаться только наблюдателем. Не навредить. Ведь от этого столько зависело. Но я должен был увидеть начало моего мира, понять, как это случилось. Откуда взялся этот неожиданный поворот, изумлявший последующие поколения, что бы ни говорили скептики о его естественности и случайных открытиях. К сожалению, я ничего не могу сказать вам. Ни что именно должно быть открыто, ни что произойдет дальше. Поэтому я ухожу. Исчезаю. Туда, где мне и место, и время. Но я исчезаю с чувством благодарности. Я знаю, что вы не были злонамеренны, я знаю, что вы желали предотвратить, и с чем прибыли сюда. Знаю, что могло бы случиться, знаю, что мой мир появился благодаря ошибке, но и в этом была своя закономерность. И все же это слишком удивительно — возможность встретиться с теми, кто явился из совсем другой реальности, здесь, на этом небольшом перекрестке, где еще все возможно, и в годы, этому предшествующие — общие для наших миров, которые никогда больше не пересекутся.

Тот, кого вы знали просто как старого доброго друга Оливье. Я верю, что вы не должны оставаться в неведении. И пусть хоть кто-то скажет вам спасибо, зная, о чем идет речь, пока вы еще здесь.

Прощайте. И удачи».

— Это Оливье?… — я снова и снова пробегал глазами по строчкам, будто они могли расплыться и составить какое-то новое послание. — Не могу… Не могу в это поверить!.. Сколько лет мы его знали!.. Он исчез? Или только потерял память?..

— Он исчез. Из комнаты, запертой изнутри. Я сразу же приказал вскрыть ее, как только Ив принес мне это по его просьбе, в назначенный час. И я поверить могу. Могу даже понять, почему ты все еще жив.

— О чем ты говоришь?..

— О твоей старой дуэли с Дизаком, которого учил драться сам Линн. Он должен был намного превосходить тебя. Но если вспомнить, кто учил тебя…

— Оливье.

— И эта небольшая загвоздка легко решается.

— И все же разница между тем, что было и что стало, была огромной.

— Конечно. Ведь он старался выдержать точный баланс, чтобы «не навредить».

— Но он все равно вмешался!

— Кто знает, что должно было случиться на самом деле и насколько далеко заходило желание «не навредить».

— И после всего этого мы сами должны немедленно исчезнуть?! Не разобравшись?!

— В чем ты хочешь разобраться? В том, что произойдет в не совсем нашем будущем? Оставим его хотя бы тем, для кого оно действительно будущее.

— Че-ерт!.. — я откинулся на спинку кресла и посмотрел в потолок. — Это просто невозможно! Значит, он был здесь и сам мог во все вмешаться!.. И он появился тут раньше, чем появился его мир!

— Но если бы нас здесь не было, его мир бы не появился. Это очень тонкая связь. И еще очень многих тонкостей мы себе даже не представляем. Что, в общем, нормально — вселенная — очень большая вещь!

— Нет, тут так просто не успокоиться!..

— Никто не говорил, что это должно успокаивать. Но все верно. Раз здесь есть мы, значит, здесь есть не только мы. Жизнь продолжается. Никогда не стоит на месте. И я верю ему еще кое в чем.

— В чем это?!

— В том, что наши миры «больше не пресекутся». Чем дольше мы тут остаемся, тем больше теряем связь со своим родным будущим. Мы просто не можем оставаться тут долго. И потому нам пора исчезнуть.

— А новый мир все же появился!

— Разумеется. Но не такой, как задумывал Линн. И не такой, как мы себе представляем. Некий общий итог.

— А мы… гм… мы точно еще можем вернуться? — спросил я с внезапным сомнением.

— Можем, — кивнул он, не выразив никакой эмоции на такой глупый вопрос. — Антея уже вернулась, она решилась первой, чтобы все проверить.

Меня невольно охватил холодок — прохлада огромного пространства, разделяющего наши миры, тень неизвестности — «тень с холодом вечности», — как сказала когда-то Жанна.

— Значит, здесь осталась только Изабелла? Не Антея и не…

— Да, только она. Что касается Изабеллы.

— А ты?

— Я пока еще здесь. А вот тебе следует уйти следующим.

— Почему?

— Показать пример. Или ты хочешь долгих прощаний? Какого-то ритуала? Заклинаний у костра?

Я подумал об этом. Это было бы неплохо. Но смысл?

— Наверное, нет. Это будет глупо. Какие прощания? Какие торжества? Все только начинается.

— Значит, стоит уйти по-английски, тихо и незаметно, по одному. Мне кажется, ты к этому уже готов.

— Что ж, пожалуй, — кивнул я, недолго помолчав, и закрыл глаза — тянуть не стоит… Сосредотачиваясь на формуле перехода, которую должен уловить «Янус», если он существует и действует, там, в нашем будущем. Или уже не в нашем.

Значит, никаких прощаний. Только приветствия и встречи…

Внезапное чувство резкого опьянения, полета, падения, бесплотного пламени, бесконечного холода, вечности, мимолетности… тишина, пустота, легкость. Свобода. Воздух. Возвращение тяжести. Чувство реальности.

Ну, здравствуй, новый мир.

Когда я открыл глаза, здесь был только я. Как будто ничего не изменилось. Но лишь как будто. Это было невозможно передать, но ощущалось каждой клеточкой. Реальность, уверенность, чувство чистого «я», о котором не узнаешь, пока однажды не потеряешь.

Проснувшийся Персеваль вытаращился на меня во все свои золотые круглые кошачьи глаза и принялся встревоженно умывать розовый нос, не понимая, отчего вдруг почувствовал себя не в своей тарелке.

Отец посмотрел на меня, слегка улыбаясь, и мне показалось, что на мгновение ему тоже стало чуть не по себе, как будто и он ощутил дуновение пролетевшего «несуществующего» ветра.

— Ты изменился, — заметил он.

— Конечно, — подтвердил я. Это было удивительное чувство.

Я нашел Жанну на галерее, выходящей во двор. Она стояла у парапета и смотрела на солнце, не светящее здесь в полную силу. Я был уверен, что она ждала меня. Уверен, что она уже все знала. Когда она обернулась и улыбнулась, луч солнца упал ей на руку и отскочил солнечным зайчиком от кольца с четырьмя изумрудами. Я не смотрел на него — заметил только этот бросившийся вверх зайчик, глядя в ее глаза, переливающиеся золотыми искрами.

— Вы меня ждали! — сказал я.

— Ты, — сказала она.

Я глубоко вздохнул и улыбнулся.

— На самом деле мы так давно не бывали только вдвоем. Прости, я столько раз предавал тебя! А ты меня — ни разу…

— Не ты, — ответила она. — Твой страх.

— Так что ж… — Я встал с ней рядом, ощущая реальность ветра, тепло нагретых солнцем камней и прохладу тех, что оставались в тени, синеву неба и пронзительную жизнь и теплоту ее глаз. — Недаром трусость — смертный грех.

— Не грех, — улыбнулась Жанна. — Рядом с тобой — ничто не грех!.. Но ведь и я боялась — и это всегда только все портило!

— Тогда давай не будем больше бояться! Пообещай, что больше не станешь! Никогда!

Как же она была близка! И больше никаких стеклянных стен, никакой ревности, никакого страха разделить ее даже с «другим собой», только это теплое дыхание, мягкость, аромат, нежность губ. Прощение. Реальность — как хорошо, что это реальность!..

И разве нужно что-нибудь еще?

* * *

Черепица «Румяной пулярки» была такой же румяной как в старые добрые времена. Мэтр Гастон зычно покрикивал на кухне, его зять и Дениза хлопотали в большом зале. Господин Шешон капризно чах над своей тарелкой.

— Все возвращается на круги своя! — громко и сентиментально вздохнул сержант Дюпре. — Вот и опять в Ла Рошели черт-те что творится, прости господи!.. А уж казалось бы — мир, мир! Да где там?! Эх!.. — Он разочарованно махнул рукой.

Шешон навострил на него свой острый нос и мохнатые брови.

— А чего ж вы хотели, милейший? Всем надо не власти, так денег! На то и война.

— Да-с… — протянул Дюпре и посмотрел на Шешона странным затуманенно-стекленеющим взглядом. Делец невольно поежился и снова углубился в извлекание сала из яичницы. Время от времени у Дюпре еще случался такой взгляд, как и у подошедшей Денизы. Они словно обменялись ими, как паролями, вдруг опять оттаяли, улыбнулись и задышали. Господин Шешон украдкой перевел дух и высвободил опушенный мехом воротник, из которого тут же выглянула острая любопытная мордочка и две больших блестящих пуговки. — Что и говорить, — посетовал сержант, — что и говорить… А еще это дьявольское зелье и у нас и у них. Ведь нельзя же!.. Богопротивно ж!.. Да кто будет слушать, когда припрет?! То отстреливайся, то откачивай… — и он сокрушенно похлопал себя по боку, на котором красовался мощный излучатель. Пуаре сентиментально вздохнул ему в тон и погладил свой лучемет, будто все еще удивляясь его форме, но признавая его мощь. — Вот ведь времена какие!

— Распоследние времена, — пробрюзжал Шешон, скармливая с двузубой вилки кусочки сала своей любимице. Собачка благодарно лизнула его в щеку.

Пуаре закатил глаза и, отхлебнув изрядно вина, толкнул меня под локоть.

— Ну а ты что скажешь? Куда катится этот мир?

Я пожал плечами.

— Катится своей дорогой!

Можно было только предположить, что происходило в другом мире. Как другие мы проснулись под мерный гул в своих капсулах, вспоминая все произошедшее как произошедшее с ними. Как наладили все механизмы и, конечно, засекретили этот случай. До поры, до времени. Отправив виновника на заслуженный покой. Профессиональный риск и плата за невозможное — путешественники во времени часто сходят с ума. Ничего странного.

Можно даже представить иную вероятность — в мире, где горели свечи, отражаясь в стекле и фарфоре, а за окнами улеглась внезапная снежная буря. И где может быть, несмотря ни на что, нас не забыли.

Не конец

3 июня 2010

Примечания

1

«Святая святых» (лат.)

2

С яйца (лат.), обычно употребляется в значении — «с самого начала».

3

Романс А.Вертинского

4

Следовательно (лат.)

5

Cветоносный (лат.)

Content

Гарольд Бранд (Блэк Лайон Дюк)
(В. П. Космолинская)
DEUS EX MACHINA
Том 2
ВЕТВЬ ОЛИВЫ

I. Ab ovo

II. Сон в Варфоломеевскую ночь

III. «Лев рыкающий»

IV. Вечерний звон

V. Эликсиры

VI. Дом Франкенштейна

VII. «И одно золотое с рубином кольцо»

VIII. Поправка на ветер

IX. Архангел

X. Человек человеку…

XI. «Делай, что хочешь»

XII. Старый друг

XIII. Козыри в рукаве

XIV. «Непобедимая Армада»

XV. Lucifer

XVI. Никаких прощаний

Примечания