Гарольд Бранд (Блэк Лайон Дюк)

(В.П. Космолинская)

DEUS EX MACHINA

Том 1

КОРОНОВАННЫЙ ЛЕВ

Карл Гун. Канун Варфоломеевской ночи, 1868

In nomine Patris

Ярости жизни, той, что дана умирающим —

Нам не постигнуть?

Той зоркости ясной, что все для слепца —

Нам не понять ли?

10 августа 1572 года

I. Сказки в темноте

(вместо пролога)

Времена не выбирают. Да и было бы из чего выбирать… Кому нужно неизвестное отдаленное будущее? Это то же самое, что кот в мешке. К тому же, никто не знает, на что похожи коты в этом самом будущем и будут ли они без мешков смотреться приглядней.

Мириться лучше со знакомым злом? Но вряд ли можно считать знакомым прошлое. Все наше знание о нем — ничего не значащая абстракция. Если бы мы жили в прошлом, мы ничего бы о нем не знали, оно было бы для нас таким же новым и не надежным как каждый миг настоящего. И мы бы так же не знали, к чему приведут все наши действия.

Давно или недавно, или и вовсе в будущем и совсем другом мире, а может быть, даже никогда, — есть обстоятельства, при которых этого никак не разобрать, ведь все это будет верно, — догорал короткий зимний день, и в наших окнах на двенадцатом этаже открывался прекрасный вид на малиново-золотой закат, подергивающийся царским пурпуром и мрачноватым холодным свинцом, когда раздался первый звонок в дверь.

Я захлопнула «Историю бриттов», от которой давно отвлеклась, засмотревшись в окно на закатное небо и сочиняя в уме что-то безбожно эпическое, и поспешила впустить первую гостью.

Веселая и слегка замороженная Кристина ворвалась в прихожую вместе со свежим дыханием зимы, снежинками в пушистых русых волосах, заплетавшихся некогда в великолепную косу, красу и гордость всей школы, и с шоколадным кексом в руках. С тех самых школьных пор она слыла среди нас самой дисциплинированной и ответственной. Кому бы еще пришло в голову проходить круглое десятилетие в заслуженных отличницах?

— Снег пошел! — радостно сообщила она, стряхивая тающие искорки. — А что, еще никого нет? Я-то думала, что опоздаю — автобус сломался по дороге.

— Так обычно и бывает, первым приходит тот, кто живет дальше всех!

Тина пристроила пальто на вешалку, и мы вошли в комнату, наконец включив люстру — то, что отец называл дневным светом, похоже, окончательно иссякло. Мы услышали его громкий вздох, и через секунду он возник в дверях своей комнаты, помаргивая от яркого электричества, засиявшего сквозь шесть хрустальных абажуров.

— Здравствуйте! — с энтузиазмом воскликнула Тина.

— Привет, — сказал отец, проморгавшись. — А хотите посмотреть новый герб? — Герб был, разумеется, ничуть не моложе нескольких столетий, но рисунок совсем свежий — для персонального отцовского гербовника.

— Хотим! А чей? — живо поинтересовалась Кристина.

— Таннебергов, — ответил отец. — Переводится примерно как «еловая горка». В некотором смысле — зверски дальние родственники.

— Закончил все-таки? — порадовалась я.

— Только что, — папа с сомнением взъерошил рукой седеющие медные усы и бороду, которые в молодости составляли интересный контраст с черными, теперь значительно поредевшими, волосами. — Но не успел наложить тени. Придется уже завтра. При искусственном свете, знаете ли, краски ложатся совсем не так…

Звонок зазвонил как безумный, без перерыва.

— Ой, это, наверное, Лена… — пробормотала Кристина.

— Или Ира… — сообщила я уже двери, которую открывала с намерением свернуть кому-нибудь шею за такой концерт. В шутку, конечно. Но за дверью обнаружился численный перевес — Лена и Ира явились одновременно, с радостными криками и какими-то пакетами, в которых вперемешку лежали конфеты и книги, все больше на философские и авиационно-инженерные темы.

Пока мы с шумом толкались в коридоре, из второго лифта появилась Света, — как всегда невообразимо элегантная и похожая на Одри Хепберн, что внешне неплохо маскировало ее сущность чертика из табакерки, — с бутылкой шампанского и пакетиком сушеных фиников.

Света помогла мне протолкнуть всех внутрь и, наконец, закрыть дверь. Когда все разобрались с приветствиями и вешалками, шампанское мы временно припрятали в морозильник и занялись раскладыванием печенья и бутербродов по тарелочкам. Ведь собирались мы сегодня не больше, не меньше, чем сотворить собственный придуманный мир, в котором можно будет делать все, что взбредет в голову. А во время такого серьезного дела нужно иногда и подкрепляться. Отец колдовал с большой кофеваркой и заодно рассказывал нам всякие военно-исторические и геральдические занятности. О том, что никакие чудаки не ездили в крестовые походы в турнирных максимилиановских доспехах, о том, что означали львы или легавые собаки на рыцарских надгробиях, или о том, что совершенно элементарно запомнить, какая сторона в геральдике правая — не просто левая, а правая сторона для воина, стоящего за щитом. Потому и геральдический зверь должен по правилам смотреть вправо, ведь щит обычно держат в левой руке и зверь на нем должен идти вперед, атакуя противника, а не улепетывать, радостно виляя хвостиком. Представив картинку к последнему доводу, мы надолго отвлеклись от дел, покатываясь со смеху.

Наконец появился и последний участник нашей игры. Олю задержала домашняя уборка по матушкиному настоянию. Зато теперь, как она уверяла, у нее хватит энергии на любые Всемирные потопы с целью чистки всех авгиевых конюшен, какие только могут потребоваться нашей новоиспеченной вселенной.

— В каком это смысле тебе хватит энергии? — поинтересовалась Лена. — Надеюсь, не атомной? — Оля-то у нас училась в энергетическом, так что кто ее знает — неровен час…

— Какие-то у вас негуманные шутки, — притворно уныло заметила Света.

— Мир изначально негуманен, — жизнерадостно фыркнула Оля.

Чашки, блюдца и все прочее уже было перенесено из кухни в гостиную, и мы с удобством расположились вокруг большого стола рядом с пианино, на верхней крышке которого стояла полка с сувенирами, где среди разношерстного вороха вееров, кукол в национальных чешских костюмчиках, болгарских мартиничек и гжельской посуды обретались никелированное католическое распятие — подарок папе из исторического музея в Брно, — фигурные подсвечники и статуэтка Дон Кихота. На соседней стене красовалась небольшая коллекция старинного холодного оружия. Последним приобретением и моей любимой игрушкой была испанская сабля с потемневшим клинком, почти сплошь покрытым гравировкой. Витиеватые надписи гласили, что изготовлена она была в Толедо в 1874 году, и у самой рукояти помещался изящно выгравированный герб Испании. Ира с сожалением вернула саблю на стену, прежде чем присоединиться к нам за столом.

— Здорово! — с восхищением выдохнула Ира. — Не понимаю я людей — как можно было отказаться от такой красоты? Надеюсь, в нашем мире мы подобной ошибки не совершим?

— Уж точно нескоро! — заверила Лена. — Особенно, если так и не начнем.

— Да, кстати, — шумно вмешалась Оля, прервав какой-то другой разговор. — А как быть с сотворением человека? И вообще с эволюцией?

— Какой такой эволюцией? — подозрительно осведомилась Ира. — Не верю я в Дарвина и происхождение от обезьяны! — Дарвина Ира не хотела признавать из принципа. К Фрейду это почему-то не относилось, несмотря на возникающий парадокс. — Люди вообще внеземного происхождения! Они пришли с другой планеты!

— А там, конечно, сразу вылупились из коацерватных капель, — довольно кивнула я.

— Из кого? — переспросила Ира.

— Ешьте-ка лучше печенье, — посоветовала Лена. — Или конфеты. Только не друг друга, пожалуйста.

— Вообще-то, у нас с обезьянами был просто общий предок, — тактично заметила Кристина.

— А брат, как известно, дедушкой считаться не может, — одобрительно подытожил отец. Уж в генеалогии он тут точно разбирался лучше всех.

Когда-то мы втроем — с Кристиной и Светой — всерьез увлекались биологией. В прошлом я частенько помышляла о карьере исследователя живой и мертвой органики. Строение нервных клеток и задачки по генетике доставляли мне настоящую радость. Вполне понятное чувство, учитывая, что в роду у нас было полным-полно ученых-медиков, включая непосредственных дедушек-бабушек и других прямых родственников. Но на последних поколениях эта традиция как-то понемногу сама собой выдохлась. Вот и меня что-то занесло в будущие юристы, должно быть, главную роль тут сыграло то, что мой двоюродный дед — режиссер, получил сперва юридическое образование, так что и у меня планы были «наполеоновские» и мало связанные с этим «сперва». Оба же моих родителя были художниками. Хотя насчет папы затруднительно сказать, художник он в первую очередь или историк.

Однако еще многое в нашем доме напоминало о славном труде предков: закругленными хирургическими ножницами мы резали зелень, большими, способными резать хрящи и тонкие кости, разделывали курицу, а скальпели использовали если не для папиной миниатюрной скульптуры, то для заточки карандашей. Только складная ампутационная пила на моей памяти никак не применялась в нашем домашнем хозяйстве.

— Да бог с ними, с настоящими людьми! — нетерпеливо воскликнула Оля. — Как мы сами-то собираемся создать человечество? И будем ли мы создавать динозавров? А инопланетян лучше заранее послать куда подальше, с нас и одной планеты по горло хватит. По-моему, мы уже решили, что в нашем мире боги существуют, а именно — мы с вами, так давайте поступим традиционно божественно!

— Разумное предложение, — обрадовалась Лена.

— А мы еще и планету не создали, — напомнила я. — И вообще ни единой строчки. Как бы нам начать?

Мы переглянулись, не выпуская чашек из рук. С соображениями по существу никто не торопился.

— Бумага — вот лежит, — на всякий случай папа заботливо указал в центр стола.

— Ну, давайте, — решилась Света, деловито пододвигая к себе чистый лист. Что было довольно забавно, так как ручку в тот же момент прихватила я. Мы попытались поменяться. Опять получилось не то. После всяких смешков и перо и бумагу оставили Свете, как будущему журналисту. — Что у нас в исходной позиции?

Никто не успел ответить ничего разумного. В люстре вдруг что-то зашипело, и мы оказались в кромешной темноте.

— Ну, здорово, — послышался разочарованный голос Лены из непроглядного мрака.

— Это какой-то конец света, а не начало, — весело заметил отец. — Где-то тут были свечи, а спички в моей комнате…

— Сейчас принесу, — подхватила я и отправилась во тьму на поиски спичек.

— Осторожней, Верочка, там могут быть привидения, — пакостным тоном пропела во тьме Ира.

— Скорей уж инопланетяне, — парировала я.

— Или эти, как их… као… коа… — Вот и попробуй разъяснить что-нибудь будущим философам про многомолекулярные комплексы…

— Коацерваты, — напомнила Кристина.

Послышался небольшой грохот.

— Ай! — воскликнул кто-то.

— Пардон, — сказал папа. — Кого это я зашиб подсвечником?

— Меня, — отозвалась Оля. — Только это не подсвечник. Это, кажется, Дон Кихот, и сдается мне, что он чугунный.

— Не исключено, — посочувствовал папа. — С него станется.

Оказавшись в другой комнате, я удивилась царившей здесь темноте. В гостиной были задернуты тяжелые шторы. Но здесь-то окна не были зашторены. Папа почти никогда этого не делает, разве что днем, при слишком ярком солнце. И значит, какой-то свет должен проникать снаружи — от луны, от фонарей, от соседних домов, да еще отражаемый снегом, хотя… если отключился весь квартал… Впрочем, какое-то слабое свечение от окна исходило. Но сразу же за стеклом все скрывалось в сплошной мутной пелене. На улице была метель, такая густая, будто дом обернули толстым слоем ваты. Я ощутила легкое беспокойство: где-то там бродит мама в этом молоке? Впрочем, едва ли она торопилась прекращать поход по магазинам и рано возвращаться, зная, что у нас тут сборище.

Перестав праздно поражаться, я отыскала спички на рабочем секретере и вернулась в гостиную.

Похоже, кто-то здесь уже пытался выглянуть за шторы. Света начала рассказывать какую-то жуткую фантастическую повесть о живом плотоядном тумане. Оля требовала не пугать маленьких детей. Лена никак не могла понять, где тут маленькие дети.

— А как же я? — весело воскликнула Оля. Самая крупная из нас.

— Бывает и хуже, — зловеще сообщила Света. — Я в детстве выдумывала сказки, от которых потом сама не могла уснуть.

— Обожаю истории с трагическими концами, — призналась Ира. — Когда никто в живых не остается.

— Включая читателя? — добродушно полюбопытствовал папа.

— Терпеть не могу плохих концов, — заявила я, зажигая спичку. — Много пафоса и мало толку.

— Зато жизненно! — заметила Ира.

Отблески живого свечного пламени заиграли на нежных ребрышках фарфоровых чашек, стеклах книжных полок, золотых литерах томика Гальфрида Монмутского, отложенного только перед встречей и потемневшем клинке толедской сабли на стене…

А дальнейшее уверило меня в том, что все происходящее, оказывается — всего лишь сон.

Наша компания, все в том же составе, очень удобно парила в пространстве безо всякой опоры. Сотни маленьких язычков пламени, а может быть — звезд, совершали вокруг нас медленное безостановочное вращение. Мы расположились в вакууме как в мягких креслах и с умеренным любопытством поглядывали друг на друга и на вальсирующие звезды.

— Интересно, — проговорила Ира, размышляя вслух. — А я-то думала, что не сплю и нахожусь совсем в другом месте…

— Во сне всегда кажется, что не спишь, — отозвалась Света. — Правда, меня это не касается — я всегда знаю, когда я сплю. Так что, какая тебе разница? Ты же мне только снишься.

— Вот и нет, — обиделась Ира. — Это ты мне снишься! И что ты вообще делаешь в моем сне?

«Забавно они рассуждают, — подумала я. — А ведь сами — всего лишь сны…»

— Ага, ваш это сон… — иронично проворчала Оля. — Еще скажите, что это сон Брахмы!

— Есть и такая глобальная гипотеза, — миролюбиво согласился папа, явно тихо потешаясь. — И аллегорически — не противоречит истине.

Откуда-то почти неслышно лилась музыка, и мы не сразу заметили, что ее такты каким-то образом складываются в рассказ. Это ни в коем случае не было сколько-нибудь внятной речью — смысл возникал в голове сам собой. Следить за ним оказалось довольно занятно, и мы с удовольствием принялись «слушать» зашифрованную сказку.

Жили-были в далеком будущем двое безумных ученых, — другие в сказках вообще попадаются редко, — решившие перекроить мир по своему вкусу. И вернувшись в далекое для себя прошлое, изменили ход истории так, что все следовавшие затем столетия оказались стерты, будто никогда их и не было, и будто все, кто жил в них, никогда не рождались и никогда уже не появятся на свет. И теперь никому из их мира остановить их уже нельзя. А вот мы пока еще можем. Так почему бы нам не сделать доброе дело, а заодно спасти самих себя?

Действительно — почему бы нет? С удовольствием! Продолжение сказки обещало быть интересным. А вот и пункт назначения: Шампань, десятое августа тысяча пятьсот семьдесят второго года — удивительная четкость названий и цифр для сна, врезающаяся в память, прожигающая себе в ней дорожку…

II. Шампанское

Увы, но сон прервался. И то, что я утыкаюсь носом в подушку, окончательно в этом убеждало. А жаль… Так ничего толком и не началось.

Открывать глаза не хотелось. Оставалась еще некоторая надежда на то, что сон вернется. Но потихоньку она рассеивалась. Да и подушка, похоже, сбилась. Не открывая глаз, я ткнула ее рукой — и она показалась мне какой-то странной на ощупь. И какое загадочное сцепление — то ли щека царапнула подушку, то ли подушка — щеку. Диванная? Еще больше меня озадачила даже не подушка, а мое собственное «самоощущение», возникшее при движении. Несколько минут я пыталась сообразить, что же меня может так озадачивать, но к определенному выводу не пришла. Между тем, сонливость продолжала развеиваться, и мне вдруг пришло в голову, что никогда поутру у меня не бывало такого отличного самочувствия, да еще в феврале. Подумав так, я зевнула напоследок и открыла глаза…

Ничего себе! Что еще за шутки?!

Подскочив на кровати, я села. Сердце заколотилось как заведенное, будто требуя, чтобы его срочно выпустили, причем выскочить оно, похоже, собиралось через макушку. Под левой ключицей что-то неприятно кольнуло, но мне было уже не до таких пустяков.

Где это я?! Кровать была незнакомой, вычурно-резной, с высокими подушками и фигурными столбиками. Постельное белье, хоть далеко не ветхое и не сыплющееся прахом, напоминало музейный экспонат — из плотной ткани, похоже, атласной, темно-красного цвета и покрытое тканым узором в тон.

В небольшое раскрытое окно в толстой стене лился мягкий утренний свет и врывался легкий теплый ветерок, влажный от недавно прошедшей грозы. Воздух был совершенно, ненормально, летним и будто лесным — очень чистым. И за окном пели птицы.

То, что внезапно могло наступить лето, поразило меня куда больше, чем причудливый гардероб того же музейного вида, большие бронзовые канделябры в откровенно барочном стиле и плотные занавеси с тяжелыми кистями. Соскочив с кровати, я бросилась к окну и высунулась наружу. Ни города, ни февраля там не было в помине. Так, так… без паники. Понятно! Я вздохнула с облегчением. Я просто все еще сплю. Мне же хотелось узнать, что будет дальше. Что ж, сурово и красиво — внизу открывался замковый двор, окруженный каменными стенами, чуть в стороне виднелась часть парка, а дальше угадывались по одну сторону обширные свободные пространства, по другую — темная масса векового леса. Невдалеке, невидимая отсюда, — я просто знала это, как часто бывает во сне, — катила свои синие волны Марна. Еще бледное небо, зелень и серый надежный камень, вызвали у меня мгновенное чувство пьянящего восторга — как результат на славу удавшегося эксперимента. Но вместе с тем… вместе с тем меня не покидало чувство смутной тревоги, какой-то ошибки, которая, казалось бы, не была впрямую связана ни с перемещениями во времени, ни с какими вселенскими катастрофами. Какое-то довольно мелкое недоразумение, о котором меня забыли предупредить, не опасное ни для жизни, ни для здоровья. Что бы это могло быть? Ответ как будто лежал на поверхности, на самом видном месте, и потому все время ускользал. А может быть, я сомневаюсь в том, что это сон? Может быть. Вот стена. Она каменная. И если ударить по ней кулаком…

— Ах ты, черт!..

Во-первых, больно, не стоило так сильно бить, до искр из глаз, сдирая кожу с костяшек, да потом еще стукаться лбом в выступающий оконный проем. А во-вторых… от звука собственного голоса у меня вдруг волосы встали дыбом, по коже прошел мороз. Что у меня с голосом? Он оказался глухим и хриплым, как рычание. А с рукой?.. Она могла бы принадлежать какому-нибудь не в меру ухоженному орангутангу… Я с ужасом посмотрела на другую — она была не лучше. Разве они мои?!..

«Да, мои, — сказало вдруг что-то отчетливо и спокойно внутри меня. — Тут все правильно». И будто сквозь вату пришло воспоминание о недавнем «сне» — мы не должны были попадать в прошлое сами по себе, мы должны были занять место людей, которые на самом деле существовали. Занять место?.. Нет. Оказаться внутри них. Быть ими, помнить то, что помнили они, знать то, что они знали… Чувствуя что-то похожее на подступающий обморок — хотя до сих пор мне было абсолютно неизвестно, как же именно он подступает, но, кажется, сейчас я это узнаю, — я медленно обернулась и посмотрела в венецианское зеркало, висевшее у окна…

«И мальчики кровавые в глазах…»

Да, это я. Мне двадцать один год, а вовсе не восемнадцать. У меня взлохмаченные темно-медные волосы, сосредоточенно-нахмуренные брови, карие глаза — почти такие же, как «прежде» или спустя более чем четыреста лет, нос с маленькой заносчивой горбинкой, легкий шрам на виске, и — усы. Я никогда не был девчонкой. Теперь я это помню. Хотя по-прежнему помню почти все из чужой жизни и почти ничего — из своей.

Обморока не случилось. Наверное, я был для этого слишком разъярен. Хотя я был слишком удивлен для того, чтобы злиться. Нет, я все-таки злился, говорят, злость и страх живут в одном участке мозга. Если бы страха было больше чем злости, я бы просто не устоял на ногах. Как кто-то мог со мной такое сотворить?! Надеюсь, у него были на то веские причины. Потому, что если их не было… Мои глаза заволокло кровавой пеленой. А что, если их не было? Разве я могу его найти и что-то с ним сделать? Вряд ли… И все-таки, я — это я, хотя, похоже, меня теперь двое. Я помню чужую жизнь? И все-таки, свою, я это чувствовал, бог знает каким образом. Но то была не вся моя жизнь. Я должен вспомнить эту. И я ее вспомню, я знал, что вспомню, чувствовал, как она возвращалась теперь с каждой мыслью, с каждой знакомой деталью, на которой останавливался или даже не останавливался мой взгляд, с каждым прикосновением — к камню, к стеклу зеркала, к бронзе канделябра, к бархату кресла, с каждым вздохом. Как бы то ни было, падать в обморок я не собирался.

Я снова оглядел комнату. Она была мне знакомой и незнакомой одновременно. Я пока плохо представлял себе, что находится за любой из двух дверей в моей спальне, но стоит только их открыть и все вернется. Хотя до конца на свои места никогда не встанет и не станет прежним. Или нет, прежним как раз станет — прошлым, минувшим, сгинувшим, конченым. Но это единственная оставленная мне реальность!

Вернувшись к кровати, я схватил висящий над ней шелковый шнур с кисточкой и яростно дернул, извещая кого-то, кто встает раньше меня, что я проснулся. И очнувшись, с удивлением посмотрел на шнур, который сжимал в кулаке. Шнур был зеленый и пестрый и невольно наводил на мысли о подвигах Шерлока Холмса. Поймав себя на том, что ищу взглядом вентиляционное отверстие для пестрых лент иного рода, я усмехнулся. От трагедии до фарса — один шаг. Конечно, никаких отверстий. А если кому-то кажется, что зеленый цвет не сочетается с красным, расскажите об этом алым розам!

Просто волосы дыбом… иначе не скажешь. А как другие? Тоже уже проснулись? Стоп… Другие? Я уверен в том, что есть другие? И я не просто сошел с ума? Я смахнул со лба испарину и, поняв, что сил метаться по комнате у меня нет, сел на кровать. Голова сильно кружилась. Во сне другие были. Мне отчаянно не хотелось оказаться тут в одиночестве. Хотя, как говорят, такого врагу не пожелаешь? А я друзьям пожелал?

Ах, ладно, как будет, так будет…

Интересно, отец уже проснулся? Ага, стало быть, у меня есть отец, раз я об этом подумал.

Вскоре послышался деликатный стук.

— Входи, Мишель, — отозвался я устало. Имя сорвалось с языка прежде, чем я вспомнил, кому оно принадлежало. Вспоминать, в сущности, было нечего — понятно, что моему личному слуге, вот как он выглядит, это уже другой вопрос. Я отнял пальцы от висков и посмотрел на дверь, надеясь, что выгляжу немногим более ненормально, чем обычно по утрам. Сейчас посмотрим, могу ли я еще разговаривать с людьми, или меня пора запирать с умалишенными.

Когда он возник на пороге, в моем мозгу неторопливо, но исправно всплыла его визитная карточка. Это был не Мишель. В комнату вошел пожилой человек в ливрее цвета темного граната, аккуратный до чопорности, но при том удивительно благожелательный. Звали его Ив Саблер, он был отцом Мишеля, моего камердинера, и нашим дворецким. К своим обязанностям он относился почти благоговейно, будто к священнодействию, к нашей семье — с неизменной верностью и заботой. Было в нем что-то от старой доброй наседки. Я даже невольно улыбнулся — если я и выгляжу сейчас удивленным, так только потому, что пришел не Мишель.

В руках Ив держал то, с чем обычно являлся по утрам его отпрыск — серебряные таз и кувшин с затейливой гравировкой, полотенце и жутковатую бритву.

— Доброе утро, мсье Поль, — сказал он мягко, несколько растягивая слова, и с превеликой осторожностью ставя таз на туалетный столик.

Поль? Да, так и есть — виконт Поль Бенедикт де Ла Рош-Шарди. Вот оно, мое имя, в прилично сокращенном варианте. Замечательно. Теперь я его знаю.

— Рад вас видеть, Ив, — ответствовал я вполне благоразумно.

— Сегодня за вами поухаживаю я. Мишель занят вашими гостями.

Так, так. Гостями… Уж не теми ли самыми, что участвовали в моем сне? Те же лица, но вряд ли с теми же самыми лицами. И то, что Мишель занят ими, не значит, что он занят ими по-настоящему. Скорее понадобился распорядитель, чтобы срочно обеспечить всем необходимым их собственных слуг. Срочно? Значит, мы и впрямь проснулись примерно одновременно? Что ж, увидим.

Ив развел мыльную пену и принялся ювелирно обмахивать мой подбородок острым блестящим предметом.

— Минутку… — пробормотал я, когда он отложил бритву. Я взял ее в руки, внимательно осмотрел, а затем, сам немного удивившись и удивив Ива, принялся избавляться от усов, придававших мне какой-то нагловатый вид. Не то, чтобы они вдруг стали меня сильно раздражать, просто заинтересовался, что же получится.

— Ну и ну, — мягко усмехаясь, проговорил Ив. — Это мадемуазель дю Ранталь вас надоумила?

— Нет, — мрачновато отозвался я, с неудовольствием глядя на свое отражение, которое теперь стало отчего-то напоминать автопортрет Ван-Дейка. И не удержался от черной самоиронии. — Меня надоумила совсем другая девушка.

Ив позволил себе укоризненный взгляд, прежде чем вернуться к своим обязанностям. А я вдруг вспомнил, кто такая мадемуазель дю Ранталь. Черт! Черт! Черт!!! Мне стало худо — она же моя невеста. А что я теперь чувствую? Осталось хоть что-то? Слава богу, Ив не подал вида, что заметил мое душевное состояние и не стал ни о чем спрашивать. Возможно, это несильно отличалось от того, как если бы я вчера вечером перебрал лишнего. Или провел бессонную ночь. Занимаясь чем?.. Стихосложением?.. А вот это со мной бывало, верно. Не так уж редко.

— Который час? — с трудом выдавил я, чтобы отвлечься от разыгравшейся в моей голове бури и удержаться в настоящем мгновении.

— Четверть восьмого. Завтрак будет подан в восемь, по приказу монсеньера графа.

— А, отец уже проснулся? — кажется, помогло, немного отвлекся.

— Да, я как раз освободился, когда вы позвонили.

Значит, действительно проснулись одновременно или почти одновременно.

Я рассеянно кивнул. Ив подал мне удобный изящный костюм из тонкого гранатово-красного, затканного серебром сукна с широкими разрезами, позволяющими легко переносить жару — день обещал быть теплым. Наконец, Ив удалился. За окном светило солнце, уже не такое жаркое, как в середине лета. Но, в конце концов, было все еще лето. Не февраль. Пусть скоро снова осень.

Я открыл вторую дверь, не ту, что вела в коридор, и увидел смежную комнату, более просторную и светлую. Два довольно широких окна выходили на мою любимую сторону света — на солнечный юго-запад. И славно, что солнце не будило меня по утрам. Должно быть, восходам я предпочитал закаты. Кроме этой двери, здесь тоже был еще один выход — в коридор. Стены были затянуты плотными тканями темно-золотистого оттенка с замысловатым узором, на полу лежал экзотический восточный ковер, софа и кресла резного дерева были обиты приглушенным темно-красным бархатом. На софе, вкось, опираясь на обитую бархатом ручку, лежала длинная рапира в легких ножнах, с эфесом, отделанным чернью и золотой насечкой, рядом, прислоненная к той же ручке с другой стороны, стояла на ковре гитара с пятью парами струн, маняще и мягко блестя темными лакированными боками.

Я пробежал кончиками пальцев по удивительно звонко зашептавшим струнам и взял в руки рапиру, привычно легшую в ладонь и мягко, послушно выскользнувшую из ножен. На щитке у самого основания клинка был выгравирован коронованный лев, сжимающий в лапах камень, сам клинок густо покрывала гравировка с арабесками, а вот и клеймо мастера — лилия с короной и девиз «In te Domine speravi non» — Хуан Мартинес Старший, королевский мастер клинков из Толедо.

Я вернул оружие на бархатные подушки и обернулся к письменному столу под окном — на нем стоял глобус, диаметром в фут, золотой чернильный прибор, лежали перепачканные чернилами бумаги и перья — поверх нескольких книг, должно быть, извлеченных из стоявшего рядом книжного шкафа. Кажется, я пытался переписать по-новому какие-то старинные легенды. В ворохе бумаг неприкаянно валялся тонкий миланский стилет, рядом, зачем-то, астролябия. В простенке между окнами висела небольшая картина на дереве — каравеллы Колумба с надуваемыми ветром парусами, рассеченными алыми крестами. Первой прокладывала путь в зеленых хлябях «Санта-Мария», «Пинта» и «Санта-Клара» выглядывали из-за нее, чуть растворяясь во влажной дымке. Вдруг меня осенило — да ведь это картина моего отца. Он был не только военным, как любой уважающий себя дворянин, но и живописцем. Войну он в конце концов забросил, хотя по-прежнему интересовался всем, что касалось ее истории, а вот живопись — нет. Картина была давней, я помнил ее с детства. И не только ее. Были и другие каравеллы Колумба, в другом месте и времени, тоже отцовские, миниатюрные, из плотной бумаги, с деревянными мачтами и нитчатыми снастями, с маленькими пенопластовыми человечками на палубах и вантах и пушками из крошечных гильз, которые действительно стреляли черным дымным порохом, покоившимся в коробочках в открывающихся трюмах. Совпадение, или?.. Похоже, что пришло время для сплошного: «или».

Я перевел дух и, отведя взгляд от картины, поднял со стола лист с неровными чернильными строчками. Стихи. Небрежный почерк, каким я пишу по ночам, почти не глядя на бумагу, и все-таки разборчивый, в отдельных черточках даже манерный:

О, окунуться в Вас, мадам, как в Небо!

Как в глубину морскую, к тайнам дна! —

И жар познать, и свет, что ярче Феба,

Безумье, и святую нежность сна!..

Ну и ересь!.. В памяти сами собой прозвучали гитарные аккорды, соответствовавшие этим беззаботным строчкам. Я чуть было не смял листок, но все-таки просто бросил его на стол, перевернув чернильными следами вниз, и взглянул на книгу, лежавшую под бумагами. Она была раскрыта. Латинский текст снова казался не только знакомым, но знакомым до странности — до нелепицы. Нет, в двадцатом веке я бы не стал читать книги на латыни, по крайней мере, без словаря под рукой. Я машинально перевел одну из строк: «Одержав решительную победу, король приказал правителю Корнубии Кадору преследовать Хельдрика, а сам поспешил двинуться на Альбанию».[1] Это же… Я резко выпрямился, затем, прекрасно зная ответ, открыл титульный лист: «Britanniae utriusque regum et principum origo et gesta insignia, ab Galfrido Monemutensi…» Довольно! Это «История Бриттов» Гальфрида Монмутского, изданная в Париже, в 1517 году! Я читал вчера одну и ту же книгу — в разных изданиях, в переводе и без него, в разных временах, отстоящих друг от друга больше, чем на четыреста лет!

Это было последней каплей. Оставив книгу в покое, я сорвался с места и бросился вон из комнаты, намереваясь, если и спятить окончательно, так не в одиночестве.

Одиночество мое прервалось тут же.

— Эй, осторожнее!.. — воскликнул кто-то.

Это я с кем-то столкнулся, вприпрыжку вылетая в коридор.

— Готье?..

— Поль?..

— О… — Мы уставились друг на друга в некотором сомнении. Этого человека я хорошо знал. Звали его Готье д'Аржеар, старый друг и даже родственник — несмотря на ничтожную разницу в возрасте, в сущности, он приходился мне двоюродным дядей. Крупный и румяный, с лихо вьющимися волосами и бородкой цвета светлой бронзы, с мечтательными серыми глазами, весь в сером бархате. Основательный, как все его сложение, и чуть нарочито простоватый в манерах, но при том натура по-своему поэтичная и чувствительная, склонная к философской, слегка саркастической меланхолии. Именно в его духе было бы веселиться, рассуждая о чистке вселенских авгиевых конюшен. И что-то знакомое совсем по другой жизни смотрело на меня его глазами. — Оля? — произнес я негромко, с ощущением почти веселого сумасбродства. — О-ля-ля!..

Готье вспыхнул.

— А корабли из Вера-Крус могут отправляться на семь тыщ футов под собственным килем! — заявил он, сердито сопя.

— Не стоит, — усмехнулся я. — Из Мексики везут много ценного!

— Ну так тем более! Зачем нам инфляция?!

Я прижал было руку к носу, но не выдержал и расхохотался. Чуть позже ко мне присоединился и Готье. Не знаю, чего больше было в этом смехе, облегчения оттого, что еще кто-то находится в той же лодке, чистого безумия или признания сомнительного божественного юмора, если, конечно, именно божественного. Но если уж грешить на мироздание, так начиная с первооснов.

Притомившись, мы приуныли и посмотрели друг на друга с тревогой.

«Ну и что нам теперь с этим делать?»

— Ничего себе шуточки, — сквозь зубы проговорил Готье. — «Фауст» припоминается. Вот только Фауст помолодел, а мы немного постарели.

— Ага. Лет на четыреста с лишком, — сказал я, хотя понимал, что Готье имеет в виду наш обычный возраст — проснувшись поутру, мы воображали, что нам восемнадцать.

— И не говори, — кивнул Готье, соглашаясь и с такой трактовкой. — Даже тошно. — И вздрогнул.

Представить себе, что только что был в тех временах, где сам был давно уже покойником, и впрямь ведь тошно… И то, что можно в одно мгновенье повернуть или вывернуть наизнанку время, которое всегда было невозможно обратить вспять, что могло оказаться очевидным дикое, невообразимое будущее, что могла оказаться в чужой власти память, и душа, считающаяся бессмертной, что мог перевернуться весь мир…

— Нет, я был бы не прочь здесь оказаться, будучи там, — пробормотал Готье, будто продолжая спор с самим собой. — Но!.. Не всерьез же!.. Не так! — Он взмахнул рукой и вздохнул. Я только покачал головой.

Неподалеку распахнулась дверь, сперва содрогнувшись, будто в створку изнутри наподдали тараном и лишь затем потянули ее в нужную сторону, и в коридор, яростно бормоча проклятья, стремительно вышел человек.

— Огюст! — воскликнули мы с Готье в один голос.

— М-м? — Огюст оглянулся в нашу сторону, тряхнув густыми черными кудрями. Некоторое время он рассматривал нас исподлобья, с угрюмым подозрением, потом, видно, пришел к какому-то выводу и, чуть вздохнув, кивнул и направился к нам, сверкая по дороге золотым позументом на темно-лиловом бархате. Почему это вдруг показалось мне забавным? Да потому, что он кальвинист, — припомнилось мне, — а они ведь так любят скромность. Но старина Огюст — личность противоречивая, импульсивная и отчаянная, иногда просто ходячая катастрофа для себя и окружающих, хоть со случающимися непредсказуемыми и даже порой затяжными приступами благоразумия, хладнокровия и ясности мысли. Идеи его частенько, по крайней мере, для меня, парадоксальны — он может одновременно всерьез верить в то, что Земля круглая и даже вертится вокруг солнца, и в то, что вскрывать мертвецов в научных целях — величайший грех. Верить в божественное предопределение спасения и погибели, и при том заявлять, что человек отличается от всех созданий и явлений природы тем, что обладает свободой воли.

— Гм, — мрачно сказал Огюст, приблизившись к нам.

— Не то слово, — поддержал Готье.

— Вы это вы или не совсем? — проворчал Огюст едва внятно, почти не разжимая губ.

— Это слишком сложный философский вопрос, — заметил я. Огюст вздернул голову и мимолетно улыбнулся, заслышав о философии.

— Все веришь в наше неземное происхождение? — усмехнулся Готье.

— Божественное, — поправил Огюст похоронным голосом, поглядывая то на меня, то на Готье. — А ты, похоже, где бы ни был, питаешь страсть к толедским клинкам, — сказал он мне.

— Есть грех, — согласился я, хотя при мне сейчас не было ни одного.

— Если так пойдет дальше, не удивлюсь, если случится всемирный потоп, — предположил Огюст, обращаясь к Готье.

— Может, я бы его даже сотворил, если бы знал, как, — посетовал Готье.

— Не понимаю, как это может быть связано с толедскими клинками, — пошутил я.

Огюст снова мимолетно улыбнулся, но тут же посерьезнел больше прежнего. Да, понятными только нам паролями, мы обменялись, но это еще не представляло положения вещей в по-настоящему радужном свете.

— Не знаю, как насчет именно толедских клинков, — произнес Огюст, и я вдруг обратил внимание, что он-то, оказывается, при шпаге, и нервно поглаживает рукоять левой рукой, — но как вы относитесь к тому, что должно произойти через две недели?

— Через две недели? — нахмурившись, переспросил я.

— Да, двадцать четвертого!.. В Ночь святого Варфоломея!

— Господи!.. — пробормотал я, уставившись на Огюста, как на чудо морское. — Я и думать забыл!

— Это потому, что ты католик! — обвиняюще сказал Огюст.

— Бордель Вельзевулов! — воскликнул, будто осененный, Готье. — А ведь и точно, тот самый год!

Я перевел взгляд на него.

— Мало того, мы тут собрались, чтобы отправиться на ту самую свадьбу…

— Нет слов, одни выражения… — Готье потрясенно покрутил головой.

— А теперь скажи мне, пожалуйста, Поль, — неестественно спокойно и вкрадчиво сказал Огюст, что ты имел в виду под словами «и думать забыл». То есть, ты уже об этом знал?

— Ну конечно, — не раздумывая, ляпнул Готье вперед меня. — Мы же все знали!..

— Кроме меня, — резко уточнил Огюст.

Я едва удержался, чтобы не хлопнуть себя по лбу. Надо же было выпалить такое.

— То есть как? Ты же первый об этом сказал… — удивился Готье, и тут до него дошло. — О, господи, ты что, думаешь, что мы здесь об этом знали? — переспросил он ошеломленно, особо подчеркнув непередаваемым выражением слово «здесь».

— А разве нет? — Огюст презрительно скривил губы в неудачном подобии усмешки. — Поль, ты же проговорился!

— Конечно, — не стал я спорить. — А ты сам все еще, что больше помнишь? То, что знал там, или то, что знал здесь? Я сказал «забыл думать», потому что мог и сам вспомнить эту дату, если бы подумал хорошенько. Но я не думал, мне было достаточно того, что меня превратили в черт знает кого и отправили черт знает куда, и я едва вспомнил, в кого именно и куда, прежде чем понял, что никто никого не превращал, а просто мне в голову затолкали другого человека!

— Поль, Поль, тихо!.. — увещевающее попросил Готье, беспокойно озираясь, но коридор был пуст, и вряд ли нас кто-то слышал, даже если случайно стоял вплотную к любой из ближайших дверей. Двери и стены тут крепкие, как-никак, не двадцатый век. Правда, слова могли эхом отразиться куда-нибудь за угол. Мне не казалось, что я говорил громко, но на всякий случай я постарался остыть.

— И все еще остается больше. Так вы знали об этом? — вопросил он тоном судии. — Вы тоже участвуете в этом заговоре?

У Готье глаза полезли на лоб.

— В каком еще, к черту, заговоре! — возмущенно рявкнул он, ощетинившись и став вдруг похожим на медведя-шатуна, ищущего, кого бы разорвать.

— Готье, тише, — попросил уже я. — Огюст, я действительно помню сейчас не все, но я уверен, что я об этом не знал. Да по-моему, и не должен был, все станет известно позже, если кто-то и планирует такие вещи заранее, это должна быть ограниченная группа людей, чтобы обеспечить внезапность…

— Ладно! — устало отмахнулся Огюст. — Мне не нужен этот «уголовный кодекс»…

— Это не кодекс.

— Ни черта я не знал, — буркнул Готье.

— Вы можете в этом поклясться? — негромко и обманчиво кротко спросил Огюст.

Предвидя возможную вспышку, мы с Готье предупреждающе переглянулись.

— В чем? — спросил я насмешливо. — За то, что я сегодня помню или не помню, я не дал бы и поддельного гроша. Потому, что все это, черт побери, может оказаться поддельным.

— И на этом основании вы увиливаете от ответа?

Я снова покосился на Готье, чтобы вовремя его перехватить, если ему в сердцах захочется сгрести Огюста за шиворот и потрясти. Но Готье умело удерживался от соблазна, понимая, что всем сегодня нелегко.

— Какая чушь, — сказал Готье. — Могу и поклясться, что ничего не знал.

— Бессмысленно, — сказал я. — Сегодня я не верю ни в Бога, ни в клятвы. И именно поэтому никакие клятвы не помешали бы мне сказать тебе, если бы я что-то знал. И не помешают, если я вдруг это вспомню.

Огюст посмотрел на меня чуть расширившимися глазами.

— Верно, — пробормотал он, будто вспоминая что-то забытое. И почему-то убрал руку, бессознательно лежавшую на эфесе. — Кажется, ты вообще никогда не верил в клятвы.

Готье шумно вздохнул.

— Клянусь королевскими подштанниками, мы упускаем самое насущное, — сердито заявил он.

Несмотря на такой зачин, мы с Огюстом повернулись к нему, всерьез ожидая, что он скажет что-то важное.

— Что? — нетерпеливо спросили мы.

— Завтрак! — сказал Готье.

Готье не так уж и шутил. Это был самый логичный предлог для общего сбора, если мы все действительно находимся сейчас в пределах одного замка. Если не все, то нам придется узнать, где остальные. Если будет кто-то лишний, придется придумывать, как обойти еще и этот скользкий момент. Но казалось при этом логичным то, что мы все должны находиться сейчас в одном месте и нас должно быть семеро — точно так же как в том бредовом «сне», который уже невозможно считать сном.

Мы пришли раньше назначенного времени, но стол был уже накрыт и мы оказались отнюдь не первыми. Отец и дамы были уже здесь. Отец? Едва я вошел в просторную залу с высокими потолками, обшитую дубовыми панелями с изображениями гербов, мы тут же встретились с ним взглядами. Он был так же обеспокоен как и я, хоть это отнюдь не бросалось в глаза, и еще меня поразило, насколько он «мало изменился», хотя, возможно, мои воспоминания искажались сочетанием того, что я помнил о двух разных временах. Но я был уверен, что помню одного и того же человека. Даже внешне. Та же медная с проседью борода, темные, начинающие редеть, волосы, темно-зеленые глаза с карими крапинками. Или мне просто не хотелось видеть небольшую разницу там, где ее можно было не видеть. Чтобы оставалось хоть что-то стабильное и надежное, за что еще можно зацепиться. Должно быть, здесь он был массивней и крепче — на глаз это было незаметно, но я ведь и сам здесь куда крупнее, и как иначе он бы с легкостью носил порой не только боевые, но и турнирные доспехи? Его рука была привычна к оружию не менее чем к кисти, но даже сейчас, когда он с приветственной улыбкой, так знакомо прищурившись, кивнул и взял со стола серебряный чеканный кубок, я видел, что его указательный палец слегка испачкан краской. В этом же зале висела и одна из его недавних картин — сражение у Лепанто. Ему нравились корабли. Если все мы дотянем до 1588 года, хотел бы я посмотреть на какой-нибудь эпизод из жизни Великой Армады в его исполнении.

И дамы… они сидели подле отца, потерянные, будто ища у него защиты, и взгляды их были удивленно-тревожны.

Серые глаза Изабеллы, родной сестры Готье, смотрели обычно жизнерадостно и весело, с ее губ в кругу друзей редко сходила озорная, безмятежно-победная улыбка — Изабелла любила открывать для себя нечто новое, что-то изучать, и с такой живостью проглатывала всевозможные научные труды: Гиппократа, Евклида, Леонардо и сомнительной репутации Коперника, трактат которого об обращении небесных тел еще не вошел официально в кодекс запрещенных книг, но все же всячески порицался, — будто это были рыцарские романы. У Изабеллы были чудесные каштановые косы — краса и гордость чуть не всей Шампани, — и таковыми они были не только в этом мире.

Белокурая синеглазая Диана выглядела настоящим хрупким ангелом Боттичелли. Ей было всего семнадцать лет, на год меньше, чем Изабелле. В полной гармонии со своим именем, она была отчаянной охотницей, обожала соколов, лошадей и собак, и хоть нередко бывала мечтательна и даже сентиментальна, ее нраву частенько бывало далеко до ангельского. Мне она приходилась кузиной, но я привык относиться к ней как к младшей сестре — увы, Диана рано лишилась родителей и мои собственные приняли ее как родную дочь. Ангелы и соколы… если призадуматься — чем же не авиация?

Я украдкой с некоторым облегчением перевел дух, когда понял, что здесь собрались почти все из семерых. Но Диана и Изабелла — они ведь были теперь для нас существами «иной природы». Вот незадача… Это было непривычно. Да и как они могли, глядя друг на друга, предположить, что мы могли оказаться столь непохожими… на них?

Мы галантно раскланялись, и Огюст, чтобы поскорее покончить с сомнениями, первым взял быка за рога:

— Мне снился нынче очень чудной сон, — объявил он, затем залился краской и молча сел за стол. Дамы чуть вздохнули и с легким недоумением проводили взглядом его загремевшую по полу шпагу. Огюст глянул на нее с неопределенным замешательством, будто не мог вспомнить, должно ли это его смущать, или нет.

— А вам, прелестнейшие сеньориты, — продолжил я мрачно-шутливо, — не грезились ли дальние страны, скрывающиеся в неверной дымке полного чудес грядущего?

— Поль!.. — Диана улыбнулась, с потрясением и неверием чуть покачивая головой. Но это было уже не настоящее неверие.

Отец издал не то укоризненный, не то одобрительный смешок, тоже покачав головой.

— О, — сказала Изабелла, выглядела она удивленной, но уже куда бодрее. — Я предполагала, что это возможно! Значит, не надо будет никого искать… — Она с изумлением еще раз окинула взглядом нас троих, в уме поясняя для себя, кто же из нас кто.

— Невероятно, но логично, — промолвил отец, перебирая взглядом компанию из всех пятерых и не менее озадаченно поглядывая то на свой кубок, то на перекрытый массивными балками потолок. — Остается только дождаться еще одного. Я велел, чтобы некоторое время нас не беспокоили.

Слуг поблизости действительно не было видно. Но говорить совершенно без обиняков пока не хотелось.

Готье прочистил горло.

— Мне снились две удивительные дамы, — доверительно проговорил он, обращаясь сперва к Изабелле, — шведская королева Кристина, и, — он перевел взгляд на Диану, — Елена Троянская.

Изабелла чуть дернула уголками рта, а Диана нахмурилась и только что ногами не затопала:

— Только не эта идиотка!..

Отец приподнял брови, пристально посмотрев на Готье.

— Я не припомню такой шведской королевы. Но все впереди — может, еще и появится.

— А… — Готье снова кашлянул, уловив намек. Для королевы Кристины эпоха была еще слишком ранней. — Чего только не приснится, — вздохнул он с самым невинным видом.

— Не помешаю, дамы и господа? — раздался еще один голос. В зал заглянула, — в буквальном смысле слова, просунув в дверь только голову, — последняя составляющая нашей мозаики — Рауль, маркиз д’Эмико-Левер, уроженец мятежного и таинственного Лангедока, наполовину испанец, и вообще, натура огненная и слабо-предсказуемая. В его ярко горевших черных глазах плясали чертики, не исключено, что Рауль действительно мог найти создавшуюся ситуацию довольно забавной.

Мы нетерпеливо помахали ему, давая понять, чтобы он заходил. Все, кроме Огюста — тот едва ли не на дух не переносил Рауля, и терпел его только ради остальных. Рауль обычно напоминал дружелюбный и беззаботный вариант Чезаре Борджиа, которому вдруг стало лень заниматься политикой. Но Огюст воспринимал Рауля всерьез и всегда ждал от него подвоха. Положа руку на сердце, не сказал бы, что у него совсем не было для этого причин.

Рауль скользнул в дверь, плотно прикрыл ее и, почти крадучись, чинно двинулся к нам. Облачен он был почти как Мефистофель — во все красное. В правом ухе поблескивала золотая серьга с черной жемчужиной.

— Я вас знаю? — негромко разглагольствовал он сам с собой, приближаясь. — Я точно вас знаю! — Он остановился поблизости, и загадочно на всех посмотрел. — Как говорят у нас в артиллерии — «да будет свет», — заключил он серьезно.

— Вообще-то, так говорят, не только у вас в артиллерии, — уязвленно проворчал Готье, вспомнив, должно быть, о любезном сердцу электричестве.

— Запахло катарами, — с неприязненной насмешкой обронил Огюст.

— Да, — спокойно ответил Рауль, глядя прямо на него. — Едва проснувшись, я понял, что здорово пахнет жареным.

— Обман чувств, — сказал я. — Завтрак не пригорел. — Я повернулся к отцу. — Похоже, все в сборе.

Отец кивнул.

— Похоже на то. И кажется, нам уже не нужно представляться.

Мы переглянулись, и все только покачали головами. Говорить об этом вслух не хотелось вовсе. Слова бы только все убили и упростили, увы, не в том смысле, в каком хотелось бы упрощать.

— Но эти люди точно были, — проговорил все же Рауль. — Даже если на самом деле они только будут.

Повинуясь внезапному порыву, я подхватил стоявший рядом бокал с белым вином.

— Светлая им память, — сказал я громко и пригубил вино.

— Как ты можешь? — вопросила Диана, уставившись на меня с ужасом.

Я мог бы отшутиться, что для меня никогда не было ничего святого, но это было бы неправдой.

— Если от них не осталось ничего, кроме памяти, то пусть она будет светлой. — Правда, я никак не мог избавиться от мысли, что мы сами все давным-давно покойники. Я снова с сожалением глянул на Диану, которая уже отвела взгляд и тоже подняла свой кубок.

Готье закашлялся, глядя в свой бокал.

— Черт возьми, это же шампанское…

— Ну и что? — поинтересовался Огюст. — Вижу, что не арманьяк.

— Шампанское по утрам… — начал было Рауль.

— Нет, — сказал Готье. — Оно не игристое.

И все как по команде заглянули в свои кубки.

— Совершенно, — подтвердил Рауль. — Но это, собственно говоря, еще и не совсем «шампанское», просто местное вино, хотя, учитывая, что это именно Шампань и что его так зовут в просторечии…

— Раньше следующего столетия играть не будет, — категорично сказал я. — И не надейтесь. Хотя, конечно, можно поэкспериментировать…

— Все это замечательно, — хладнокровно произнес отец. — Но нам нужно выработать план действий.

Мы оставили свои кубки в покое.

— Каких именно? — нервничая, уточнил Огюст. — Вы знаете, что через две недели?..

— С сегодняшнего утра — знаю, — подтвердил отец. — И это для нас дополнительное осложнение. Хотя, возможно, именно это событие, оказавшееся хронологически почти в непосредственной близости, должно послужить своеобразным катализатором для неких процессов или своего рода маяком, если на самом деле будут иметь значение какие-то события вокруг него — для того чтобы мы могли, опираясь на них, оценить ситуацию и понять, что нам нужно делать.

— Звучит божественно, — сквозь зубы процедил Огюст, беспокойно ерзая в кресле. — Хорош маяк.

— Гнусный, — согласился отец. — Зато заметный. На него невозможно не обратить внимание. Да, — он сделал небольшую паузу и посмотрел на Рауля. — Как я понимаю, все уже успели обговорить это событие, но раз ты появился последним, возможно, оно пока не привлекло твоего внимания.

Рауль отрицательно покачал головой.

— Признаться, в свое время меня это не очень интересовало, и я никогда не помнил точной даты, но я помню, куда мы собираемся ехать и чем это должно кончиться.

— Ну, аналогично, — дружески кивнул ему Готье.

— Двадцать четвертого, — буркнул Огюст.

— А мы все еще собираемся туда ехать? — осторожно спросил Рауль, поглядывая на Огюста. Хотя даже без присутствия последнего, в желании ехать туда, зная, что произойдет, было бы слишком много нездорового.

— Боюсь, что придется, — ответил отец. «Никто и не сомневался», — подумал я меланхолично. — У меня очень нехорошее предчувствие, что именно там и тогда нам нужно будет оказаться, чтобы иметь шанс что-то вовремя исправить. Иначе, в этом нет никакого смысла. Скорее всего, именно благодаря нашим старым планам, которые нам изменять не стоит, мы и оказались вовлечены в эту странную игру. Если мы будем прятаться, как улитка в раковине, мы не сможем ничего понять и ничего изменить.

Рауль серьезно кивнул, Готье помрачнел, Огюст, бледнея, еще больше нахмурился, Изабелла и Диана с тревогой посмотрели на него.

— Огюст, — сочувственно сказала Диана. — Я думаю, тебе пора к нам присоединиться.

Ах ты, черт… Я изумленно вздрогнул. Не ожидал, что кому-то придет в голову сказать это без маневров, напрямик, что это будет Диана и что это прозвучит так неуместно и вызовет у меня такой протест.

— Да никогда, будь я проклят!.. — Огюст с грохотом обрушил кубок на стол, расплескав вино.

Еще бы, это было почти то же самое, что ткнуть факелом в бочку с порохом…

— Нам надо держаться вместе! — воскликнула Диана повысив голос, резонно опасаясь, что ее перебьют. — Другого выхода у нас нет. Париж стоит мессы!

— Да ни черта он не стоит! — выпалили мы с Огюстом резко, в один голос, Огюст вскочил было, проскрежетал отбрасываемый назад стул, но тут он замер, и мы с ним пораженно переглянулись. «Ты правда так думаешь?» — говорил взгляд Огюста. Другие, кажется, удивились не меньше. Отец выжидающе приподнял брови. Он-то, кажется, удивлен как раз не был.

— Не надо поддаваться эмоциям!.. — предупреждающе сказала Диана. Готье и Рауль переглядывались смущенно, уверенные, что, в сущности, Диана права. Права, конечно, как дантист, объясняющий, зачем надо избавляться от здорового зуба, чтобы получился красивый прикус. И кто же просил избавляться от зуба топором? А впрочем, дело было даже не в этом. Изабелла хмурилась и качала головой, взвешивая все «за» и «против».

— Да никакие это не эмоции, а трезвый расчет! — сказал я, отчеканивая слова и увидев краем глаза, как еще больше изумился Огюст. — Почему вы вообще решили, что Огюст в большей опасности, чем мы? Вам не приходило в голову, что, возможно, есть смысл именно в том, что среди нас есть хотя бы один протестант и это будет нам просто необходимо? История меняется. Кто вам сказал, что в Варфоломеевскую ночь теперь не перережут ко всем чертовым бабушкам как раз католиков?

Воцарилась потрясенная тишина. Отец, чуть криво улыбаясь с мрачным весельем, кивнул и три раза хлопнул в ладоши. Огюст посмотрел на него и на меня широко открытыми глазами и с шумом сел на место.

— Шутки в сторону, возможно все, — негромко проговорил отец. — Пусть Огюст и впрямь остается нашим «козырем в рукаве», в конце концов, нам может понадобиться действовать внутри обеих партий. А может быть даже, ничего особенного через две недели не произойдет — история ведь меняется.

— А она ведь, черт побери, и правда должна как-то измениться! — спохватился Готье с неким намеком на жизнерадостность.

— Полагаю, мы сумеем как-то друг друга защитить, при любом раскладе, — решил я.

— По крайней мере, сделаем все для этого возможное, — сказал отец. — И попробуем обойтись без всяких судорожных метаний, пока мы еще не знаем, что именно и к чему приведет. Итак, что мы знаем? То, что, примерно, должно произойти в скором времени. То, что все это может измениться. Но может и не измениться. Будем исходить из того, что какое-то время нам нужно просто последить за событиями, чтобы понять, что именно тут не так.

— Мы здесь не так, — мрачно сказала Диана.

— Верно, — согласился отец. — Поэтому, раз у нас был старый план выехать отсюда в столицу либо сегодня, либо завтра, то возникает вопрос — готовы ли мы ехать прямо сегодня? Сможем ли мы освоиться и более-менее прийти в себя по дороге или лучше отложить выезд?

— Лучше, наверное, отложить, — признался Готье. — Не думаю, что я и потом не стану время от времени некстати поминать шведских королев, но, может быть, бардак в моей голове немного уляжется, или я попросту чуть больше к этому привыкну.

— Сомнительно, — возразил Рауль. — Возможно, стоило бы выехать как раз сегодня, чтобы не терять времени. Но, — Рауль посмотрел на нас своими большими блестящими глазами. — Уверены ли мы, что нам надо как можно скорее оказаться там? Возможно, чтобы оказаться сразу в нужном месте, мы проснулись бы уже в Париже. Но мы проснулись здесь. Для того чтобы поторопиться? Вряд ли. Вспомнив то, что мы вспомнили, мы вообще могли бы никуда не ехать. Но не уверен, что нам надо здесь и оставаться. Пожалуй, в самом деле, стоит выбрать компромисс и отправиться завтра, если до тех пор здесь не произойдет чего-то из ряда вон выходящего.

— Заумно, но что-то в этом есть, — признал Огюст. Рауль скромно пожал плечами.

— С этим можно согласиться, — решил отец. — Как говорили полководцы будущего, да и прошлого тоже — лучше скверный план, чем никакого. День выжидаем здесь, надеюсь, с пользой для себя, затем отправляемся.

— Не возражение, а предложение, — подал голос я. — Может быть, нам все-таки не стоит брать с собой дам?

Атмосфера мигом накалилась. Удивительно, как могут накалить атмосферу всего две возмутившихся дамы, даже если они еще не успели заговорить.

— А в каком безопасном месте ты их хочешь оставить? — снисходительно поинтересовался отец. — Ты знаешь такое?

— Признаться, нет…

— Значит, не получится. Что ж, вы все уже взрослые люди, успевшие повоевать… — отец сделал заминку, поглядев на девушек, — почти все. И уж точно, обо всех можно сказать, что мы прожили не совсем одну жизнь, надеюсь, мы будем не слишком склонны к необдуманным поступкам. Стало быть, как решено, мы выезжаем завтра. Нет никаких возражений?

Возражений не было.

— Прекрасно, — сказал отец, и позвонил в колокольчик. — Сколько можно сидеть с одними холодными закусками? — почти беззаботно спросил он.

Как будто кто-то вообще обращал внимание на эти закуски.

В конце концов, и на закуски и на то, что за ними последовало, было обращено какое-никакое внимание. После чего мы вознамерились совершить «дерзновенную вылазку» по окрестностям — с одной стороны маленькая разведка, с другой еще один предлог оказаться в одной компании, и без посторонних.

Менее получаса спустя, диковинной пестрой кавалькадой мы выехали за ворота. Ничего диковинного в ней не было ни для кого, кроме нас самих. Небо сияло пронзительной синевой, а воздух казался живым и густым, как поглощающее и убаюкивающее море. Так и сквозило сказочным рефреном для не всегда сказочных событий: «в один прекрасный день…». Как можно в такой день всерьез думать о чем-то?! Я оглядывался по сторонам, удивляясь тому, что все окружающее меня существует. Ведь всего этого могло давно уже не быть. А могло даже не быть никогда — как не было никогда тех столетий, пласт которых словно срезан острой бритвой, чтобы только этот мир остался на поверхности, заигравшей всеми бликами, как океанская гладь, под которой скрываются целые бесконечные эпохи мрака, холода, смерти. А ведь так хотелось принадлежать безраздельно этому яркому дню. Верить в то, что это — настоящее. Я снял перчатку и потрепал медно-рыжую гриву своего коня, ощущая жесткий, самый обычный конский волос. Волос, которому давно положено быть прахом, как и моей руке.

Над округой лился колокольный звон. Какое-то время я слушал его бездумно, потом неожиданно опомнился:

— Да сегодня воскресенье! — и почувствовал абсурдность сказанного. «День воскресения», как говорят греки — ну и название для дня…

На меня обратились вопросительные взгляды.

— Мы дружно пропустили мессу, — отметил я бесспорный факт.

— Черт с ней! — злобно проворчал Огюст.

— Это-то понятно. Но нам это обычно свойственно?

— Увольте! — пропыхтел Готье. — Ради этого я не вернусь. Сегодня я этого точно не вынесу. Все кончится каким-нибудь страшным богохульством.

— Логично, — одобрительно кивнул Рауль.

Ни Ив, и никто из слуг не намекнули нам ни словом, что мы делаем что-то не так. Возможно, подобная небрежность была нам действительно свойственна.

— Прямо подмосковный дачный поселок, — угрюмо проговорил Огюст — в упор созерцая деревню, расположившуюся за краем поля.

— Издалека, — буркнул Готье. — Хотя чем-то на Подмосковье похоже. Полно дубов и берез и клевера.

— Кашка, — задумчиво произнесла Изабелла. — Пучки маленьких белых цветков.

— А по-моему — белый клевер, — удивился Готье.

— Кашка, это просторечное название, — уточнил я, — и не только клевера. Просто пучки маленьких белых цветов. Но есть и красная кашка…

— Ну и ладно, — заключил Готье. — «Хоть розой назови ее, хоть нет».

Отец предупреждающе кашлянул.

— Господа, а ведь Шекспиру пока только восемь лет. Надо бы обращаться поосторожнее с цитатами, когда нас может слышать кто-то еще, особенно, когда цитаты столь узнаваемы даже в переводе.

— В переводе? — озадачился Готье. Цитату он высказал по-французски, ничуть не задумываясь, но она действительно была узнаваемой.

— Как вообще удается переводить цитаты на язык, на котором мы их прежде не читали и не слышали? — подивился я.

— По смыслу, — предположил Рауль. — Уж эта цитата была совсем не сложной.

Возможно. И узнаваемой, пожалуй, под любым соусом.

— Поэтому и надо быть осторожней, — подтвердил отец.

Мы ненадолго замолчали. Только причудливо и знакомо цокали копыта, позванивала сбруя, шумно дышали лошади.

Из любопытства я попытался вспомнить, как эта фраза звучала на том языке, на котором я читал ее не раз. Но вспомнить не смог… только сдавило невидимыми тисками виски и подступила неуправляемая паника. Я осторожно выдохнул, пытаясь выбросить все это из головы. Похоже, мы помним далеко не все. А это что бы еще значило?.. Или это временно — как мы умудрились сперва, едва проснувшись, забыть себя самих?

— Пристрелите меня, если это похоже на Подмосковье, — сказал наконец Рауль, кивнув на виноградники. — Скорее, Крым.

— Есть немного, — согласился отец.

И свернув, мы въехали под лесной шумящий шатер. Я запрокинул голову вверх, глядя, как сходятся и расходятся в вечном танце верхушки деревьев. Всегда любил лес — этот шум на ветру, то пронизанный страшной тоской о несбывшемся, то весело шепчущий и смеющийся, меняющий цвет и узор калейдоскоп листвы, причудливые изгибы стволов, зовущие в какой-то другой, сказочный мир, полный заклятий. В детстве, бывало, я пропадал тут целыми днями, втайне ожидая увидеть фей на единорогах, драконов или заколдованные замки. Но двери в другой мир не открылись. А когда открылись… Наверное, сказки, это всегда куда страшнее, чем мы думаем.

Дорога была поуже и похуже той, которую мы оставили, но вполне приличной.

— Ну что, — нетерпеливо предложил вскоре Огюст, видно, допеченный вконец реальностью и солнечным светом. — Может — наперегонки? — Его караковый конь гарцевал и грыз удила, да и не только его конь, возможно лошадям передавалось нервное состояние всадников, а может быть, в такой день им просто казалось грехом не пробежаться, тем более что животные все были молодые и сильные.

— Это, пожалуйста, без меня, — сказал отец, останавливаясь. — Мне еще дорог хребет моей лошади. — К тому же его серый в яблоках вел себя солидно и флегматично, как и кроткая вороная лошадка Изабеллы. Серая же в яблоках кобылка Дианы потряхивала заплетенной в косички гривой и картинно выгибала шею крутым калачиком, будто прихорашиваясь. Мой Танкред увлеченно помахивал хвостом и при остановке принялся не менее увлеченно скрести землю копытом.

— Не такая плохая идея, — одобрил Готье, похлопывая по шее своего гнедого, навострившего ушки.

— Мой Ворон с вами согласен, — выступил переводчиком собственной лошади Рауль. — Правда, он вообще никогда не говорит: «Nevermore»[2].

— Зато «Йо-хо-хо!» он говорить умеет, дело нехитрое, — рассмеялся я. — Ну, что ж, поехали, на счет три: раз, два…

Не успел я сказать «три!», как Огюст сорвался с места в карьер, а за ним, с некоторым опозданием, бросились Готье и Рауль, я поскакал за ними. Хотя на спорт это уже не походило. Диана немного отстала. То ли у нее не было сегодня настроения толкаться на дорожке, то ли она хотела перекинуться парой слов с Изабеллой без нашего присутствия, но я был уверен, что она нас еще догонит.

Готье и Рауль, вслед за Огюстом, поскакали по дороге вокруг оврага, я срезал путь по склонам через бурьян и начал нагонять далеко оторвавшегося, сломя голову мчавшегося Огюста. Готье что-то возмущенно крикнул вслед. Но мне просто не понравилось, как гнал коня Огюст. Он явно хотел не выиграть, он хотел забыться, а может быть, даже, бессознательно хотел свернуть себе шею. Или вовсе не бессознательно. Оставлять его одного далеко впереди не стоило — даже если он не намеревался свести счеты с жизнью, он мог заблудиться — с этим лесом он знаком был плохо. Так я и думал — на развилке Огюст резко метнулся в сторону, на узкую тропинку, подальше — свернул снова, перескочил через поваленное дерево, во весь дух полетел вниз с холма, под цепляющими ветками, свернул снова, выскочив по случайности опять на дорогу пошире.

— Огюст, хватит! — крикнул я, едва его догоняя, но все-таки догоняя — продолжая срезать углы там, где считал это безопасным. Я почти с ним сровнялся, но Огюст снова резко дернул поводья, справедливо полагая, что я собираюсь перехватить их. С удил его коня клочьями полетела пена, и мы снова свернули, на всем скаку влетев в поворот.

Лошади дико заржали, вскидываясь на дыбы, раздались громкие проклятия, не только мои с Огюстом, — когда мы чудом не столкнулись лоб в лоб со встречной парой, несущейся так же сломя голову, как мы. Лес пронзил звонкий вскрик, и всадница в изумрудном платье скатилась с седла своей серой лошадки в густые придорожные заросли. Но нет худа без добра — теперь мы все опомнились и остановились, сдерживая разгоряченных лошадей.

— Спокойно, Танкред! — я похлопал коня по взмыленной шее, соскакивая на землю, чтобы помочь даме выбраться из кустов.

Впрочем, она сама выбралась из них довольно проворно. Слава богу, цела. И пожалуй, колючки малины были последней неприятностью из тех, что ее сейчас волновали. Она подняла голову, и из-под расшитой серебром шляпки выглянуло побледневшее личико с огромными, прозрачно-зелеными — будто светящимися изнутри, как этот пронизанный солнцем лес — глазами. Я узнал ее и, ахнув, остолбенел. Это была Жанна дю Ранталь, собственной персоной. Она тоже узнала меня и, испытала от этого огромное облегчение.

— Слава богу, — выдохнула она, — это вы!

— Слава богу? — хмыкнул кто-то — до безумия раздражающий, ненавидимый голос. — Да он чуть не свернул вам шею!

О причинах, вовлекших ее в безумную скачку, я мог не спрашивать. Когда я узнал ее, то знал уже и все остальное. Я перевел взгляд на человека, который за ней гнался, и меня захлестнула сумасшедшая ярость.

— Дизак, как вы смели?! — рявкнул я, не заметив, как, выпрямившись, оказался уже с обнаженной рапирой в руке. Впрочем, едва стало ясно, что произошло, стало так же ясно, что драки не избежать.

Дизак продолжал сидеть на лошади, небрежно опираясь локтем о переднюю луку, и презрительно улыбался, хотя одновременно на его лице ясно читалась досада, приправленная ненавистью.

— Шарди, малыш, рад встрече! Давно не виделись.

Не виделись мы с тех пор, как пару месяцев назад повстречались при обстоятельствах, после которых сами не заметили, как очнулись уже дома, оба еще живые, и очень об этом сожалеющие. Полученная именно в тот раз рана под ключицей, до сих пор еще давала о себе знать, как сейчас, после скачки. Эта неприятная пульсация не сделала меня ничуть дружелюбнее.

— К черту ваши радости! Слезайте на землю, и объясните, что тут происходит — ваша кровь будет достаточно красноречива!

Я действительно готов был убить его на месте. Особенно сейчас.

— О, нет, — тревожно воскликнула Жанна, судорожно вцепляясь в мой рукав. — Не нужно. Пусть он уедет!

Огюст, уже вполне образумившийся и тоже в первый же момент спешившийся, чтобы удостовериться, не пострадала ли дама, положил руку на эфес шпаги и чуть высвободил ее из ножен, внимательно поглядывая на нас всех.

— То есть, сбежит? — вопросил я намеренно оскорбительно.

Серые глаза Дизака полыхнули темным огнем, на губах под тонкой линией смоляных усов мелькнула странная веселая улыбка. Он ловко соскочил с седла, приземлившись упруго, как поджарая рысь.

— С удовольствием, идиот. Ты сам напросился. Только боюсь, что кровь будет твоя.

Идиот? Я усмехнулся. Может быть, а может, и нет. Может, он старше, сильнее, наглее и к нему успела пристать репутация закоренелого и удачливого бретера, но если я не убиваю людей при каждом удобном случае, это еще не значит, что я этого не умею. В прошлый раз мы отделали друг друга примерно в равной степени.

Дизак шагнул было вперед, положив руку на эфес длинной бретты, но вдруг замер и прислушался.

— Это еще что?

Поблизости послышался сильный хруст и стук копыт.

— Эй! — раздался звонкий баритон Рауля. — Огюст, Поль, где вы прячетесь?

— Это наши, — сказал Огюст. — Эй, мы тут!

— Какого дьявола?.. — с досадой прорычал Дизак. Миг — и он снова оказался в седле. — Я должен был догадаться, что вас тут — целая стая!

— Вернитесь, черт побери! — воскликнул я, собираясь броситься за ним, но Жанна очень ловко именно в этот момент повисла на моей руке всем своим весом. Я споткнулся.

— Чтобы меня прикончили ваши дружки? — насмешливо осведомился Дизак. — Увольте! Ну, вот, пожалуйста.

Он с мрачной усмешкой уставился поверх меня. Я оглянулся. На тропе за нами стояла живая конная статуя разгневанной Дианы, по обе стороны от нее возвышались Рауль и Готье, оба с ладонями на эфесах. В изящной тонкой руке богиня-охотница сжимала пистолет, твердо направленный в сторону Дизака.

Поединок с треском провалился.

— Прощайте, — сказал Дизак, и любезно коснувшись шляпы с зеленым пером, приколотым золотой пряжкой, чуть поклонился Диане. — Еще увидимся.

Он пришпорил своего буланого жеребца и вскоре исчез из виду.

— Зачем? — укоризненно спросил я Диану.

— Я не люблю, когда обижают моих подруг, — ответствовала Диана, уже спрятавшая пистолет в седельную кобуру. «Представь себе, я тоже», — подумал я. А впрочем, действительно, что еще им было делать — заблудиться на полчаса в лесу на ближайших тропках, не догадываясь, откуда доносится шум?

Я почувствовал, что Жанну, все еще крепко державшую меня за руку, бьет дрожь, и обернулся к ней.

— Простите, вы невредимы? — спросил я, стараясь, чтобы мой голос прозвучал как можно ласковей.

Диана легко соскочила с седла, бросив поводья на луку. Ее лошадка, дружелюбно фыркая, ткнулась в морду серой арабской кобылки Жанны, которую на всякий случай взял под уздцы Огюст.

— Жанна, что стряслось? — ободряюще обняв подругу за плечи, спросила Диана.

Жанна перевела дух, переводя взгляд своих чудных глаз с меня на Диану.

— Ничего, все хорошо, я просто немножко испугалась.

— Мой брат был не очень груб? — поинтересовалась Диана, и я пораженно застыл. Я? Груб? Нет, конечно, мы столкнулись на полном ходу, но это была случайность… — Они всегда думают только о кровопролитиях! — обвиняющее заключила Диана и я окончательно потерял дар речи. «И ты, Диана?!..» А кто тут только что размахивал пистолетом?!

— Диана!.. — все-таки выдавил я протестующе.

Диана бросила на меня суровый взгляд. По-моему, она не шутила. И тут я наконец понял, что происходит. Это — ритуал. Нам положено не понимать друг друга, и мы не понимаем. Это так меня поразило, что я почти забыл об ускакавшем противнике и о том, какой неукротимый гнев душил меня всего минуту назад. Нет, я с ним, конечно, разберусь, но потом… Сейчас мне совсем не до него.

— Не надо винить его в этом, — мягко попросила Жанна, и я с благоговением посмотрел на нее, — он просто испугался за меня.

— Это правда, — сказал я искренне и губы Жанны тронула такая милая улыбка, что я был готов… О, господи, нет! Я с усилием задушил рвущийся вулкан мгновенно разгоревшихся чувств. Вот и ответ на недавний мой вопрос: осталось ли хоть что-то?! Жанна поняла, что со мной что-то происходит, и в ее глазах отразилась тревога. Но что теперь поделаешь, да и мало ли, о чем я подумал.

— Но как вы здесь оказались? — беспокойно спросил я. И почему она одна? — Где ваш брат?

— О, с ним все в порядке, надеюсь, — ответила Жанна. — Я отстала, нарочно — понимаете, когда рядом господин де Лигоньяж, совершенно невозможно ни о чем думать, — вспомнив добродушного, но неизменно шумного Лигоньяжа, я невольно улыбнулся — да, это совершенно верно. — Я свернула и отъехала в сторону, как мне показалось, совсем недалеко. И тут появился этот ужасный человек. У него такой злой язык, я просто не знала, как от него избавиться.

— Обещаю вам, однажды я избавлю вас от него навсегда, — сказал я, твердо уверенный, что так и будет, и будет это не так уж нескоро. — Огюст…

Огюст все схватил с полуслова.

— Быть твоим секундантом? Непременно. Все мы скоро будем в Париже и там…

— Нет, нет!.. — воскликнула Жанна, и в ее глазах снова появился отчаянный испуг.

— Я же говорила! — сердито проворчала Диана.

— Да, не будем об этом, — согласился я, взяв себя в руки. По крайней мере, не сейчас. — Думаю, в первую очередь нам стоит поискать Бертрана.

Я подсадил легкую как пушинку Жанну в седло, Огюст оказал ту же любезность Диане, после чего мы и сами опять уселись в седла.

— Похоже, мы не так уж далеко отъехали, — заметил я, обращаясь к Готье, также хорошему знатоку этой местности — мы были соседями.

— Да, — подтвердил Готье. — Просто двигались замысловатыми зигзагами… Кажется, я слышу голос Изабеллы!

И верно, значит, оставшаяся часть нашей компании была неподалеку.

— Эге-гей! — оглушительно выкрикнул Готье. — Мы здесь!

— Эгей! — послышался не менее громогласный клич неподалеку. — Жанна! Принцесса! Где вы?..

— Лигоньяж! — определил Рауль голос, который невозможно было не опознать. Славно, похоже, все понемногу собрались поблизости.

И перекликаясь, мы поехали навстречу друг другу.

За поворотом мы выехали на дорогу, где уже собрались вместе две разных компании — отец и Изабелла оказались в сопровождении троих взволнованных молодых людей, которые, увидев нас, тут же успокоились и разразились веселыми приветствиями. Одним из этой троицы был старший брат Жанны Бертран, барон дю Ранталь, остальные — его ближайшие друзья. Бледного худощавого кавалера лет восемнадцати, с цветком, заткнутым за ленту шляпы, тихим голосом и немного печальными разноцветными глазами человека, живущего лишь потому, что самоубийство — грех звали Гиасинт д’Авер. А румяного крепыша, этакого Фальстафа в молодости, который сидел сейчас в седле, подкидывая в воздух и ловя маленький кожаный мячик Шарль де Лигоньяж. Они замечательно друг друга дополняли. Сам дю Ранталь был человеком спокойным и уравновешенным, его характер можно было бы назвать пуританским, но мягче, чем то, что обычно обозначается этим словом. Как и у сестры, у него были темные волосы и светлые глаза, но при миниатюрности Жанны, он был крупнее ее почти вдвое. Насколько я его знал, Бертран был очень заботливым братом, и последние полчаса наверняка дались ему непросто. На его лице было написано невероятное облегчение.

Голос Лигоньяжа, как обычно, гремел громче всех:

— Я знал, что ничего плохого не может случиться! — сообщил он своим друзьям и тут же, через некоторое, еще не преодоленное расстояние обратился к Жанне: — А куда же это запропастилась наша прекрасная дама?! Разве вы не знаете, что в этом лесу водятся драконы?!

— Одного я уже встретила, — ответила Жанна — тем временем мы уже подъехали поближе. — Хорошо, что рыцарей в этом лесу водится больше, чем драконов!

— О да, — воскликнул Лигоньяж с готовностью. — Целая толпа! Шарди, ловите! — он бросил мне мячик и я его поймал. — Ба, сколько прекрасных дам я вижу одновременно! — возопил Лигоньяж, переводя восхищенный взгляд с Изабеллы на Диану. — Как не ослепнуть от сиянья стольких солнц?!.. — Лигоньяж осекся и снова обратил внимание на Жанну. — Э… дракон, вы сказали? Какой еще дракон?

— Вилохвостый, — со знанием дела ответил Рауль.

— Редкий скользкий чешуйчатый гад, — добавил энциклопедическое описание Готье.

Услышав короткий пересказ состоявшегося происшествия, восхищенный Лигоньяж протолкался к Диане, громогласно умоляя ее оказать ему честь, позволив облобызать ее отважную ручку.

А потом разговор перешел к предвкушаемой всеми поездке в Париж. Рантали и компания тоже собирались выехать на днях.

— Да, разумеется, пропустить такое событие никак невозможно, — говорил отец Жанне не так непринужденно, как это обычно было ему свойственно. — И вы собираетесь затем долго пробыть в Париже? Все время празднеств?

— Да. Бертран говорит, что если уж ехать в Париж, то не на день, — отвечала Жанна, с улыбкой глядя на брата. — Надо успеть насладиться жизнью столицы и празднествами. По его мнению, мы и так слишком много времени проводим в провинции.

Бертран ответил ей кивком и улыбкой:

— Действительно, дорогая сестрица, слишком много!

Насладиться жизнью можно порой и через край… — подумал я. — Но ведь так и должно быть! Какая может быть осторожность, если ничего не знаешь? Ведь и мы не знаем будущего, ни своего, ни чужого — уже то, что мы здесь произошло оттого, что история изменяется. И никто не пишет ее в одиночку — она складывается сама — из всего наличествующего прошлого, от бесконечного числа чьих-то планов, желаний, интриг и тысяч случайностей. Никто не может знать всего, ни заранее, ни даже потом. Но это ведь не значит, что надо вообще прекратить жить, действовать, стремиться к счастью, настолько, насколько можешь…

— Жаль, что Нострадамус уже умер, — пробормотал Огюст. — Он бы, наверное, знал и сказал бы, чем все кончится. — Огюст встревожено поглядывал то на Бертрана дю Ранталь, то на Лигоньяжа — они ведь тоже были кальвинистами.

— Чем все кончится? — переспросила вдруг Жанна, хотя Огюст думал, что она его не слышит. — Все надеются на долгий мир.

— Навряд ли все, — вслух усомнился Огюст.

— Но все же многие, — вежливо ответила Жанна.

Возможно, доживи Нострадамус до этого дня, он бы только выругался, да и сжег все свои «Центурии» в жаровне на треножнике. Впрочем, кто знает.

— У вас нет никаких дурных предчувствий? — спросил Огюст. Готье тихо кашлянул и принялся оттирать Огюста в сторонку.

— Не знаю, — задумчиво сказала Жанна, и глаза ее подернулись сиреневой дымкой. — Просто не знаю…

Предчувствия у нее бывали, и порой удивительные. Но кажется, она все же не почувствовала, что с нами всеми что-то не так. Только этого не хватало… с самыми мрачными чувствами я отодвинулся подальше и обнаружил, что зачем-то все еще сжимаю мячик Лигоньяжа. Подбросив мячик, я перебросил его назад хозяину. Лигоньяж же вдруг воодушевился при мысли о намечающемся праздничном турнире.

— Нет, правда, Шарди, — возгласил он, снова швыряя мне мячик, который я запустил на этот раз Огюсту. — Нам с вами надо непременно сойтись в благородном поединке, чтобы выяснить, кто же из нас достойней благосклонности мадемуазель Жанны!

— Последнее слово я бы оставил все же за самой дамой, а не за каким-то поединком, — заметил я, и похоже, Жанна этим словам обрадовалась.

— Браво! — похвалил Лигоньяж. Огюст решил мячик не отдавать — подкидывал и ловил его, кажется, окончательно сосредоточившись на этом занятии. — Кстати, об этом недоноске Дизаке. Я тоже хочу принять участие, черт побери! Знайте, я всегда готов отомстить ему за вашу смерть и стать вашим наследником относительно вашей дамы сердца!

— Размечтались! — возмутился за меня Готье, отбирая мячик у Огюста.

— Сердечно благодарен, Лигоньяж, — усмехнулся я, — но я справлюсь сам. И довольно об этом.

Этот разговор явно не нравился Жанне. Зачем же и дальше ее расстраивать? Готье снова бросил мячик Огюсту.

Лигоньяж расхохотался, будто сморозил хорошую шутку. Будь мячик у меня, сейчас он летел бы ему в нос, а мячик был твердый, плотно набитый конским волосом… Огюст посмотрел на Лигоньяжа, взвесил мячик в руке, но в весельчака все-таки не запустил. И Лигоньяж набился мне в компанию вторым секундантом. А ведь разговоры разговорами, но мы и правда уже убивали, не раз, и даже этим самым оружием — этот испанский клинок, мирно покоящийся в ножнах на моем бедре, мой беспечный и коварный сообщник, верный друг, красивый и опасный. Диана-охотница — она смела и решительна, и ее пистолет был заряжен. Но она еще никогда не стреляла в человека. И мне показалось, что граница, пролегающая между нами, стала еще шире и глубже. Я вздохнул и посмотрел вокруг.

Воздух был пьяняще свеж, с нотками еще далекой осени, а свет прозрачен и золотист как нежный мед, как золотое шампанское. Ветер продолжал раскачивать вершины, сходящиеся и расходящиеся в древнем танце. Листва, бурая и желтая, багряная и зеленая, понемногу осыпалась вниз, устилая землю драгоценным ковром из старинных монет, еще ярких и уже слежавшихся и потемневших, никому не нужным кладом. Мы тоже листья, цепляющиеся за ветки, осыпающиеся, гонимые ветром или давно превратившиеся в смирную темную твердь и все наши сокровища, мысли, действия, жизни, тоже по большому счету никому не нужны. Я встретился взглядом с Жанной, с ее зелеными и такими живыми драгоценными глазами.

Колдовская мечта о лесных песнопеньях,

О круженьях дриад в светлом меде лучей,

О мерцании звезд в тайне этих очей,

И об омутах тьмы в колдовских сновиденьях…

И я еще спрашивал: «осталось ли хоть что-то?» Быть может, даже стало глубже и сильней оттого, что теперь ко всему примешивалась смертельная тоска и боль — не придется ли бросить все, отказаться от всего на свете ради того, о чем я даже не имею представления. Ради того, что ужасно началось для всех, кого мы знали и помнили в совсем другом мире, тех, кто еще не родился и, возможно, не родится никогда, ради того, что наверняка обернется и кончится самым скверным и гнусным образом для нас самих. Нет, если в мире такое возможно, он не достоин души, жизни и смерти ни одного смертного!

Но вокруг лился золотистый свет. Нет, я был не прав. Не нужно ждать следующего столетия. Шампанское пьянило и играло — и готово было разорвать бочку, со всеми ее стальными обручами.

III. Quo non nata iacent[3]

Черные решетки ворот раскрылись как пасть чудовища. На воротах красовался тот же герб, что и повсюду в замке — коронованный золотой лев, с камнем в лапах, в пурпурном поле.

— А ведь мы даже не в настоящем прошлом, — задумчиво проговорил отец, покусывая фигурную золотую зубочистку. — Ты заметил?

— Не в настоящем? — переспросил я. Мне казалось, что если и осталось что-то настоящее, так только то, что нас окружает.

— Взгляни хотя бы на этот герб, — он кивнул на ворота. — И скажи мне — ты его помнишь? Не зря же мы изучали геральдику в двадцатом веке.

Я удивленно посмотрел на щит, щурясь против солнца, потом бросил взгляд на перстень с гранатовой печаткой на собственной руке. Тот же герб, только с графской короной над щитом и без положенного мне «турнирного воротника», был вырезан на аметисте, оправленном в золото, на руке отца. Хоть аметист камень скорей епископский, но в высшей геральдике пурпур зовется именно аметистом, если не брать в расчет еще более высшую, где он звался бы Меркурием, а золото — Солнцем. Помимо этих размышлений, занятие оказалось бесполезным.

— Не уверен, — сказал я наконец. — Слишком мешает, что я хорошо его знаю — как наш собственный.

— Значит, не помнишь. Я такого точно не припомню. Как и вообще нашей фамилии. Это, конечно, не особенный показатель — мало ли, чего мы не знаем, но пурпур — крайне необычный цвет для этого места и времени.

— Но меньше ста лет назад поле герба не было пурпурным, оно было алым, — возразил я с сомнением. Сомнение это ничуть не относилось к тому, был ли на самом деле в поле герба алый цвет. Еще как был. Но наш прадед, старший сын в семье, избрал карьеру священника, и чуть было не стал кардиналом. Однако, оба его младших брата погибли на войне не оставив наследников и наш прадед, добившись на то позволенья Рима, снял с себя сан, женился и продолжил свой чуть было не угасший род. Тогда же, вернувшись к светской жизни, он и сменил алый цвет на пурпурный, напоминавший о его изначальных устремлениях.

Но если призадуматься… пурпурный цвет для этого времени и места и впрямь совсем не типичен.

— И это не единственное, что меня смущает, — продолжал отец. — Какие-то мелочи, что-то из того, что я помню из двух разных времен или, конечно, только думаю, что помню, не совпадает. Прямо сейчас не скажу, все это довольно смутно, дальше, наверное, будет яснее, но я почти уверен, что то место, где мы находимся — не настоящий шестнадцатый век, если считать настоящим наш век двадцатый. Другой вариант истории, можно сказать, смежное измерение. Хотя очень и очень похожее.

Через пару минут я переварил это заявление. Отец покачивался в седле с самым беспечным видом, но золотую зубочистку, похожую на маленькую алебарду покусывал как-то свирепо.

— Черт… — мне показалось, что почва становится зыбкой и выскальзывает из-под ног. Уже который раз за этот день, но чтобы еще и так… Я перевел яростный взгляд на землю, чтобы убедиться, что она еще никуда не подевалась и не вытворяет сверхъестественных фокусов. На вид она была твердой и надежной. — Но как это возможно?.. — Идиотский вопрос — в этом мире, как выяснилось, слишком многое возможно. — Почему? Значит, история уже изменилась? Или она была изменившейся, когда затем пришла к тому двадцатому веку, который мы знаем?! — У меня вырвался безумный смешок. — И что теперь, нам предстоит все исправить так, чтобы самим в двадцатом веке никогда уже не родиться? Так?!

— Не знаю. Может, и нет, — отец покосился на меня с насмешливой улыбкой. Но взгляд его зеленых в коричневых и золотистых крапинках глаз был взглядом задумчивого дракона, разъяренного где-то в самых глубинах своего огненного нутра, только слишком мудрого или усталого, чтобы попусту сжигать города. Девиз под нашим гербом гласил: «Пусть грянет гром!» и гром нас всех поразил.

— Черт возьми, почему все-таки, мы?! Мы не играли с историей ни в какие игры!

— А вдруг, играли? Возможно, то место, в котором мы остановились, чтобы вернуться назад на четыре века, не предел. Откуда ты знаешь, что мы тут совершенно ни при чем?

Я посмотрел на отца пораженно.

— Вот это мысль… Она мне даже нравится. Действительно, шут его знает, что мы там натворили в будущем.

А может, это пресловутое будущее — одно лишь дьявольское наваждение?

Мы уже въехали во двор, и наш разговор закончился. Я бросил слуге поводья, потрепал на прощание гриву Танкреда, такую же рыжую как моя собственная, и в задумчивости отправился приводить себя в порядок. Никто не был особенно разговорчив. Кажется, мы все сильнее осознавали, что произошло нечто ужасное и непоправимое.

Говорят, бывают случаи, когда человек чудом не попадает под поезд и ему словно море по колено, а на следующий день его сваливает инфаркт. Так что же будет на следующий день?..

Мои комнаты доверху заливал солнечный свет, непростительно теплый, торжествующий и реальный. Да как вообще что-то может быть реальным, когда вселенная так безумно непостоянна?! Куда провалился хваленый божественный порядок вещей? Хотя, все ведь на свете непостижимо. Мне вдруг показалось нелепым, что я живу, что время моей жизни течет именно сейчас. Ведь среди бесконечности так трудно найти такой ничтожный отрезок времени как человеческий век. По теории вероятности… Ох, да ну ее, к дьяволу! А из чего вообще возник мир, где его начало? Должно же где-то быть начало! Не рассказывайте мне о богах и большом взрыве! Скажите мне, что было до них, откуда они взялись? И откуда взялось то, откуда они взялись? Представить бесконечное будущее — еще куда ни шло, но безначальное прошлое — совсем уж безнадежное дело… Довольно! Я же еще в детстве избавился от подобных идиотских мыслей!

Злясь, я сорвал осточертевший плащ и швырнул его на кресло. Рапира полетела на кровать, отчаянно сверкнув солнечным золотом насечки, перекликающимся с дневным светом. Иногда так хочется кого-нибудь убить — так нет же! Я с тоской оглядел спальню, одержимый навязчивым желанием что-нибудь сломать. Неправильное желание. Не могу сказать — почему, но неправильное. С трудом я взял себя в руки, подумав, что если и нужно что-то сломать, то лучше попробовать переломить хребет собственным эмоциям. Тяжелая задача для холерика, но как раз то, что надо, если хотите довести себя до полного изнеможения.

Мишель уже заботливо приготовил воду и полотенца и ждал, должно быть, что я позвоню, но звать я никого не стал, чтобы не дай бог не искушать судьбу тем, что под рукой кто-то есть, и привел себя в порядок самостоятельно. Движения мои были нарочито замедленны и осторожны, чтобы предупредить всякие поползновения сорваться и устроить разгром, от которого все равно легче не станет. Хорошее упражнение — ходить во взбешенном состоянии на цыпочках — если не сойдете с ума, одержите над собой колоссальную победу. Победа, как водится, оказалась пирровой. Ярость сменилась глубокой депрессией. Не стоит передавать, с каким мертвым чувством я долго смотрел на висящее над кроватью золотое распятие, видя только головокружительную черную бездну, разверзающуюся в моей душе. Если, конечно, у меня вообще есть душа. Сейчас мне казалось, что это уже и сомнительно и неважно.

За обедом у всех наблюдалось удрученное состояние духа. Возбуждение утра прошло. Мы почти не разговаривали. Потому и слуг можно было не отсылать. Зато аппетит у меня улучшился. Не испытывая никаких чувств, я умял целого цыпленка и еще пару каких-то блюд, не потрудившись их опознать. Потом мы опять разошлись, а вернее сказать, расползлись по своим углам, не проявляя ни к чему никакого интереса. Прошли страшные, бесконечные как вечность, часы, ничем не наполненные и вязкие как трясина, которые я провел неподвижно лежа поверх постели и воображая, что уже несколько столетий лежу в гробу.

Наконец, вскочив, я снова вцепился в книгу на столе и, отыскав «Пророчества Мерлина», попытался прочесть несколько строк. Но, как обычно, не нашел в них смысла: «Колесница луны приведет в смятение Зодиак и Плеяды обольются слезами». Замечательно. Но возможно, от этой бессмыслицы мне стало немного легче. Посмотрев еще раз на цветную гравюру изображавшую сцепившихся белого и красного драконов, я захлопнул книгу и отправился в галерею, где долго бродил в сумраке среди портретов на досках и уже на холстах, удачных и не очень, кажущихся живыми и не кажущихся. Мой дед, увлекавшийся всевозможными науками, книгочей, оставивший пространные личные трактаты в нашей фамильной библиотеке, смотрел с картины весело и хитро — сразу было видно, что к собственным роскошным доспехам, в которые он облачен, он относится совершенно несерьезно. Бабушка, настоящая английская леди, от которой мне и достался в наследство медный цвет волос, взирала спокойно и властно, и вряд ли жемчуга в ее прическе могли поспорить с белизной ее кожи. Эти два портрета были писаны с натуры, отцом, как и третий, — моя мать смотрела задумчиво и мечтательно куда-то вдаль, ее глаза были цвета фиалок, а тонкие пальцы рассеянно сжимали флейту. Я долго смотрел на нее, пытаясь вспомнить и понять, была ли она похожа на мою мать в другом мире. Кажется, нет. Но возможно, в чем-то да. Как бы то ни было, ее не было уже пять лет. Отец не считал этот портрет удачным, но другие ее портреты казались ему еще менее удачными, и их не было в галерее. Я смотрел на картину, пока не понял, что больше не могу дышать, сморгнув, смахнул целые озера слез и поспешил уйти, но перед самым выходом остановился. Не стоило рисковать попасть кому-то на глаза с еще не просохшими веками. Постоял, не оглядываясь несколько минут, стараясь ни о чем не думать, затем на мгновение все же обернулся и заметил в другом конце галереи чью-то тень. Отец? Я слишком быстро отвел взгляд и вышел, чтобы сказать точно.

Нет, в семейный склеп я не пойду… И никаких часовен — мне там мне не место.

Затем последовал кошмар с бумагами, сминаемыми и швыряемыми в камин и сломанным пером. Как говаривал отец, чтобы привести мысли в порядок, надо их просто записать — условия задачи, имеющиеся данные, цели, средства их достижения. Но сейчас не выходило ровным счетом ничего. Только перепачканное чернилами, выводящее из себя рванье. Это — просто невозможно было перенести на бумагу. По крайней мере, не сейчас.

Может, зря мы здесь остались и не тронулись в путь? Хотя, что бы там с нами было, в пути? Не знаю. Может как раз и утопились бы, завидев подходящую реку.

Когда уже стемнело, мы сидели с Огюстом перед камином в оружейном зале. В руках у нас были большие кубки с хересом, в головах — совершенная жуть. Огюст долго сидел, уставившись в одну точку, потом пошевелился и со вздохом отчетливо пробормотал, по-моему, не сознавая, что говорит вслух:

— Они все мертвы…

— Абсолютно, — сказал я тихо, но зло.

Огюст вздрогнул.

— Ты слышал меня?

— Да.

— И знаешь, о чем я?

— Нет. — Мне пришло в голову, что Огюст мог думать и о другом. Он мог думать о том, что произойдет через две недели. Не хотел бы я быть на его месте. Хотя и на своем бы быть не хотел. Но Огюст думал почти о том же, о чем и я.

— Еще вчера… был совсем другой мир, другой век, были люди… Где они теперь? Только вчера… — Огюст замолк и передернул плечами, возможно, это была просто судорога.

Какое, к дьяволу, вчера?..

— А кем там были мы? Подарком археологам? — процедил я через силу. Шутить так оказалось больнее, чем я думал.

— Черт… — сказал Огюст.

Я допил свой херес и глубоко вздохнул.

— Что ж, всегда было ясно, что все там будем.

— Где?! Там, где умершие или те, кто еще не родился?!

Вопрос зазвенел в стенах гнетущим эхом. Огюст покачал головой и прижал пальцы к губам.

— Тоже мне — выбор, — пробормотал я. — «Quares quo iaceas post obitum loko? Quo non nata iacent».[4] Это одно и то же.

Огюст даже не улыбнулся.

— Это только древняя цитата. Она ничего не объясняет.

— Как все на свете. Но в том, другом мире, мы были умершими. А другие «мы» — что тоже сейчас здесь — еще не родились. И мы с ними в одном и том же месте, пусть это ничего и не объясняет.

Огюст бессознательно, с силой, провел ногтями по подлокотнику. Я задумчиво посмотрел на свои руки — все в чернилах. Смешно, а толку-то?

— Поль, как ты думаешь, рай и ад, они все-таки существуют?

— Не знаю.

— А если мы уже там, — продолжал Огюст, — то, что мы такого сделали? — он глянул на меня прищурившись, задержав взгляд. — Хотя, вы еще, может быть, сделаете, а я… — Огюст сильно побледнел, это было видно даже при свечах и невидяще уставился на пламя.

— Огюст, — позвал я довольно резко.

— Предопределение, — Огюст судорожно перевел дух. — А я-то думал…

— Огюст, — повторил я. — Какое, к бесам, предопределение, если история собралась лететь вверх тормашками?

Огюст дернулся, моргнул. Хорошо. Кажется, мы вернулись с опасной границы. Метафизика, физика, поди разберись, что порой лучше, но неопределенность бывает безопасней определенности, тем более — предопределенности.

— Мы разберемся, — пообещал я. — Должны разобраться. Рай, ад — наш мир, похоже, и без них чертовски интересное место.

— Тебе всегда надо поминать?.. А, ладно. — Огюст насуплено отмахнулся.

— Не пора ли нам? — спросил я.

Огюст оглянулся, сделал большой глоток и словно увидел оружейную впервые. Сегодня я сто раз смотрел на нее так же. Тяжелые тени, тяжелые гобелены, громоздкие латы вдоль стен. Что тяжелей и настоящей — металл, тени, прозрачный свет?

— Все разошлись?

— Уже полчаса назад.

— Наверное, пора… — он не двинулся с места.

Я посмотрел на него, раздумывая. Не сделает ли он тут что-нибудь с собой?

— За тобой прислать, чтобы тебя проводили?

— Нет. — Он продолжал сидеть, с ненавистью глядя на пламя свечей. Надо будет прислать.

— Ладно. Я сейчас к Диане, пожелать ей доброй ночи. Если хочешь… — Мне очень хотелось отвлечь его от других мыслей.

Огюст прикусил губу. Зря я это сказал. Сейчас он заплачет.

— Нет, я… — кажется, он справился с собой. — Передай ей привет, — сказал он с деланной непринужденностью.

— Хорошо.

Я поднялся и поставил опустошенный бокал на ясеневый столик.

— Тебе везет, — тихо проговорил Огюст. — Ты всего лишь ее брат.

Везет… А Жанна дю Ранталь? Нет, хватит об этом.

— Ты прав. Мне легче. Доброй ночи, Огюст.

Я повернулся и вышел из оружейной залы, смерив презрительным взглядом какой-то шлем, глупо скалящийся мне вслед. Огюст остался допивать свой херес в одиночестве.

Я прошел под темными сводами, одновременно непривычными и знакомыми до мелочей, создающими ложное впечатление незыблемости чего бы то ни было. У лестницы мне встретился Персеваль — огромный рыжий кот с бандитским нравом, отцовский любимец. К людям он рассеянно дружелюбен. Я остановился почесать его за ухом. Персеваль издал утробное урчание, сосредоточенно обнюхал мою руку, более сосредоточенно чем обычно, потерся о нее широкой щекой в знак признания, и отправился на неведомый ночной промысел, небрежно помахивая чуть-чуть ощипанным в недавней драке хвостом.

Перехватив первого попавшегося из слуг, я послал его найти Бернара — личного лакея Огюста, чтобы тот присмотрел за своим хозяином и, как и собирался, направился к Диане.

— Кто там? — осведомилась на стук моя сестрица.

— Джек-Потрошитель, — отозвался я мрачно. Нет, шутки все же не клеились.

— Входи, — сказала она.

Голубой, золотистый, немного малинового и бежевого — в этих красках была комната Дианы, которой придавали романтический задор приколотые к затягивающим стены тканям или пристроенные иным образом засушенные цветы и разноцветные перья и еще более романтические предметы — охотничьи рожки, пистолеты над камином и пара тонких кинжальчиков в ворохе вееров и кружев, с рукоятками, отделанными жемчугом и сапфирами. Из ненакрытой еще клетки с позолоченными прутьями посверкивала глазками-бусинками желтенькая канарейка.

Диана подвинула свой стул, отвернувшись от стола с раскрытой книгой, и посмотрела на меня загадочным взглядом. На ней было мягкое домашнее синее платье с широкими рукавами. Распущенные золотые волосы мягко светились в полумраке.

— Что-то читаешь? — спросил я. Вопрос выскочил сам по себе. Ловко… Я хотел поговорить совсем не об этом.

Диана с легким изумлением оглянулась на книгу.

— Наверное. Все-таки Роланд был порядочным болваном, ты не находишь?

Вежливо и отстраненно, как по писаному. А чего же я все-таки хотел? Я даже не мог припомнить… Мог только подхватить:

— Ганелон не лучше — будь у него хоть капля мозгов, не кончил бы так плохо. А уж за что казнили всем скопом его родню, включая детей?.. — Это, наверное, знает только тот, кто две недели спустя с радостью откликнется на зов набата. А что бы сделали мы, если бы не знали? Нет, не так. Мы уже знаем. И что сделаем теперь? — Просто не знаю…

— Люблю я «благородные» рыцарские истории, — мрачно сказала Диана.

Я слегка улыбнулся, понимающе кивнув ей, и сел в обитое синим бархатом кресло.

— Блуждаешь как Персеваль? — спросила Диана выжидающе.

— Да, ты точно угадала. Легенды… как теперь можно говорить с уверенностью, что было и чего не было? — Нет, снова не то, хотя, почти то, но не совсем. Что ж, будем рубить сплеча, хотя снова — о том ли это? — Огюст просил передать тебе привет.

Глаза Дианы стали холодными. Как синий лед. Снаружи. Но так ли было внутри?

— Это ничего не значит, — сказал я. — Просто ему сейчас тяжело…

— Ему? — отстраненно проговорила Диана. — А нам сейчас легче?

Я посмотрел на нее. Живая фарфоровая статуэтка, изысканная и хрупкая. Несмотря ни на что, ни на свой нрав, ни на свой ум. Слишком уязвимая. И ей тоже досталось это бремя. Какая дикость. Ей же всего семнадцать.

— Нет. Но по-другому.

Диана молча кивнула.

— Ты, наверное, считаешь меня никчемной, — сказала она негромко и ровно.

Я посмотрел на нее изумленно.

— Нет.

— Считаешь. Я помню, что ты говорил утром. — Глаза Дианы оставались холодными. — А самое мерзкое в этом то, что я сама так считаю.

— Ди… — я не нарочно сократил ее имя. Так уж вышло.

Диана слабо улыбнулась. Кажется, эта случайность пришлась ей по душе, даже лед немного оттаял, будто я прикоснулся к нему и согрел.

— Вот такие дела, Поль… — в ее голосе зазвучали затаенные слезы. — Я всегда считала себя сильной и свободной. Меня окружали хорошие люди. Но теперь — я просто не знаю, что делать. Вы хотя бы сражаться можете. А что могу я? Знаешь, было бы другое время, я, наверное, могла бы, а тут?.. Почему так… Почему все так?.. Да черт побери Огюста?! И он еще считает, что ему не повезло?! — Диана запальчиво вскочила и зачем-то схватила со стола кинжал, будто собиралась всадить его в книгу. — Да что у него за глупости на уме?!

— Он просто боится стать предателем.

Диана бросила на меня ошеломленный взгляд.

— Ах, вот о чем… — пробормотала она еле слышно. — Да, конечно. — Диана чуть прикусила губу и бессознательно погладила книгу. — Но я и тут ничем не могу ему помочь.

— Не только ты, Диана. Мы все по-своему никчемны.

Диана всхлипнула, глядя в потолок. Каким-то чудом ее глаза оставались сухими. Я подошел и взял ее за руки.

— Мы действительно все таковы. Вот и все.

Она уткнулась носом мне в грудь и я мягко погладил ее золотые волосы. Диана пошевелилась и вдруг принялась тыкать меня пальцем, в плечо, будто проверяя, настоящий я, или нет.

— Но мы все еще живы, да? — проговорила она с надеждой.

— Раз еще можем об этом спрашивать, наверное, живы, — предположил я.

Диана испустила легкий смешок. Случайно посмотрев в сторону окна, я замер. Там висела луна, абсолютно круглая, как в фильме про оборотней.

— Ты видела, какая сегодня луна?

— Видела, — сказала Диана. — Ты не подумывал о том, чтобы застрелиться серебряной пулей?

Как Ян Потоцкий? Кто знает, почему именно он это сделал.

— Только что подумал. Но не буду. Из принципа.

— Я тоже.

— Мы что-нибудь придумаем.

— А если нет?

— Помнишь, Конан-Дойль как-то сказал…

— Что, «если мыслить логически?..»

— Нет. «Грядет самое великое приключение в моей жизни».

Диана немного отстранилась, чтобы посмотреть мне в глаза.

— Он сказал это перед смертью.

— Или просто перед своим «великим приключением». А у нас — другое. Возможно.

Диана улыбнулась мне в ответ.

— Спокойной ночи, Диана.

— Спокойной ночи.

Когда я проходил мимо отцовских комнат, из-под дверей не выбивалось ни лучика, и я сразу отправился к себе. Где, как выяснилось, отец меня и поджидал.

— А, вот ты где! — воскликнул я.

— Где? — задал отец риторический вопрос, тормоша Персеваля, мурлычущего у него на коленях и блаженно подставляющего ему загривок.

— Здесь. — И тут меня осенила обескураживающая мысль. — Простите, кажется, я не должен говорить вам «ты»… — Догадался к концу дня, как же…

— Только этого еще не хватало! — искренне возмутился отец, посмотрев на меня с неподдельной обидой. — Говори, пожалуйста! Хоть не буду чувствовать себя среди вас посторонним.

— Хорошо, — согласился я, улыбнувшись с облегчением. Но не на людях — только там, где это будет уместно. — Знаешь… я не знаю, что происходит, но у меня нет никакого доверия к этому неясно кем учиненному эксперименту. Мы ведь не собираемся всерьез за кем-то гоняться и исправлять что-то, что может быть, как раз будет на руку каким-то мерзавцам, которые все это затеяли?!

Отец тяжело вздохнул.

— Полагаю, — ответил он медленно, после небольшой паузы, — что в этой ситуации мы можем делать с успехом только то, что нам заблагорассудится.

Минутку. Я верно расслышал? Я воззрился на отца с изумлением, не услышав в его голосе ни грана сарказма.

— Ты шутишь. — В его глазах горели потаенные шальные искры. В них было что-то опасное.

— Ничуть. Потому что играть на руку никаким мерзавцам тоже не собираюсь. Но внимательно присмотреться к происходящему — стоит. Я раздумывал о тех некоторых мелких расхождениях, которые помню. Вот скажи-ка мне, кто выиграл бой при Павии, мы или имперские войска?

— Имперские войска. Но королю Франциску удалось пробиться с небольшим отрядом и, если бы только потом он не попал в засаду…

— Но самое интересное, что этого вообще не было.

— Как не было? Ведь дед, твой отец…

— Его ведь тоже не было, — напомнил отец с дьявольской холодной мягкостью.

Что за?..

— Ох… — Я не знал, что и сказать.

— В сущности, почти неважная деталь, крайне мало повлиявшая на результат. Но если, конечно, я помню правильно — или мы помним правильно — и если наша память не является поддельной, мы действительно помним несколько разные миры, а значит, либо что-то делать уже поздно, либо можно предположить, что некоторые незначительные изменения в деталях никак не могут быть по-настоящему фатальны для будущего. И будут играть какую-то роль только очень заметные отклонения, которые будут бросаться в глаза. И тогда… — отец неопределенно пожал плечами. — Тогда, думаю, нам будет нетрудно решить, нравится ли нам такое отклонение или нет.

Я не сразу уловил окончание этой речи, увлекшись воспоминаниями о том, что рассказывал дед о битве при Павии. И только через несколько секунд понял, что именно было сказано.

— То есть?.. Нравится ли? — уточнил я, совершенно сбитый с толку и не знающий, на каком я свете. Хотя не знал я этого с самого утра.

— Именно так. Мы все равно не можем сказать с уверенностью, что все, что мы помним — истина в последней инстанции и следовательно, нет никакого смысла стремиться соблюсти все до точки. Мы не можем предсказать, какое из наших действий приведет к нужному или ненужному исходу. Значит, остается действовать так, как нам покажется справедливым и наилучшим.

— А, вот как… Тогда что, если попробовать отменить Варфоломеевскую ночь? А не помогать ей совершиться, если она вдруг этого не пожелает?

— Почему бы и нет, если получится. — Он сказал это почти легкомысленно, как само собой разумеющееся.

Я не сел, а почти упал на софу, задев прислоненную к ней гитару, и она гулко зазвенела. В голове у меня лихо кружилось, и отнюдь не от недавнего хереса.

— Только не увлекайся, — предупредил отец. — Нам не стоит делать первый ход по причинам, которые мы оба прекрасно понимаем. Мы оба их только что высказали.

Да. Кому это будет на руку?

— История или не история, — проговорил я медленно. — Рушится мир или нет, правильно или неправильно. Просто «делай, что должен, и будь, что будет». Старый рыцарский закон. Это единственное, что остается.

Отец усмехнулся.

— Ну что ж, — сказал он, — и если завтра после этого разговора мы не проснемся инфузориями-туфельками, есть некоторый процент вероятности, что этот эксперимент учинили не самые последние мерзавцы на свете.

— Не знаю, может и это возможно. — Голова у меня все еще кружилась каруселью, но стало легче. Действительно, стало.

Отец пристально посмотрел на меня и испустил легкий, почти не слышный смешок.

— Нет, все-таки не Ван-Дейк, — сказал он с уверенностью, и меня разобрал смех.

IV. «Семь дюжин шотландцев»[5]

Ночь на одиннадцатое августа тысяча пятьсот семьдесят второго года выдалась бессонной. А чего еще следовало ожидать? Конечно, ожидать можно было чего угодно — от внезапного попадания в последний день Помпеи или разгар гибели Атлантиды до четверых всадников Апокалипсиса, ломящихся в замковые ворота и прилета марсиан. И зачем я только ложился? Через час воображаемых кошмаров я вскочил и, так же как утром, высунулся в окно, на свежий, теперь уже ночной воздух. Вверху всевидящим оком сияла луна, серебря знакомые, родные места, данные нам всем по случайности, но отнюдь не как данность. Меня мутило. Подозреваю, что далеко не меня одного, но сбиваться посреди ночи в стаи было бы и странно и бессмысленно. Или мы с этим справимся или нет. Или это будет иметь какое-то значение или никакого… Я ненавидел весь мир и в то же время, чувствовал, что — запоздало — люблю его. Но люблю таким, к какому привык, а не таким, каким он оказался или может оказаться. А может быть и это ложь. И таким он мне тоже отчаянно нравился, может быть, даже больше, чем прежний. И все-таки, я его ненавидел, потому что чувствовал, что обречен, что ничего не значу, даже моя мысль, моя память могли принадлежать кому угодно и это приводило в бешенство. Я и раньше-то был порядочным безбожником, но одно дело подходить к таким вещам философски, а другое ощутить на деле всю эфемерность вещей и состояний. И все еще при этом «быть». А кто сказал, что небытие может быть чем-то лучше? Вот уж нет!

Пометавшись запертым зверем по одной комнате, я перешел в соседнюю, одну за другой зажигая свечи. Десятка будет достаточно? Ладно, хватит и трех. Иначе темнота душила как подступившая смерть, и призрачный лунный свет ничуть не спасал. «Cogito ergo sum»[6]. Возможно. А что еще можно противопоставить пустоте? Чувство? Эту тоскливую ненависть и отрицание происходящего? Гитару, которую я разобью о стену, если только возьму в руки? Каравеллы Колумба?.. Да разве все смертные в итоге не в том же положении?! Я покачал головой и, смахнув с середины стола книги и уже исписанные бумаги, отыскал чистый лист, открыл чернильницу, в которую со злостью вонзил перо, а затем выплеснул чернила на бумагу яростными росчерками. Рифмы? К дьяволу рифмы! И вообще все к дьяволу!

Ярости жизни, той, что дана умирающим —

Нам не постигнуть?!

Той зоркости ясной, что все для слепца —

Нам не понять ли?!

Музыка сфер, что глухому бывает доступна —

Нас не разбудит?

Пламени вечности, холода тьмы и свободы —

Нам не достигнуть?

Будем мы слепы, будем мы глухи и мёртвы, —

Нет здесь секретов.

Вечность и холод и тьма, пустоты совершенство —

Это нам данность.

Все мы — огонь, все мы — смерть, все мы — ужас пространства —

Космос и косность.

Мы — песня, мечта, вдохновенье, дерзанье эфира, —

Свертка материи: Сына, Отца, Духа,

Черта.

Неожиданно я успокоился на последних строках и задумался. Перо не полетело в угол. Ничто не было разбито. Что ж, пусть все будет, как будет, там поглядим, в какой бы точке пространства и времени мы ни были. Я задул свечу на столе, погасил остальные и вернулся в постель, рухнув в нее, как убитый. Пусть ненадолго, но я опустошил себя до донышка. Все, что я могу противопоставить хаосу — это только чернильные строчки.

Мишель бодро вломился в дверь, едва я закрыл глаза, что-то насвистывая, с «ушатом холодной воды» и обычной жуткой бритвой, невольно наводящей на мысли, что при желании и хорошей организации все революции на свете могли бы происходить легко, молниеносно и без лишнего шума.

— Оливье ждет во дворе, как обычно, — сообщил Мишель так, будто продолжал прерванный минуту назад разговор. Сразу вслед за этим раздался звук энергично проводимой по оселку бритвы.

Абсурд. Какого черта он притащился среди ночи? Я безуспешно попытался разлепить веки. Ага. Нет. Все-таки, разлепились. В комнате было светло. Значит, это не ночь… я со стоном уронил свой нос снова в подушку.

Чудовищно. Хотя, бывают утра и похуже, но все-таки, достаточно чудовищно. Если уж говорить начистоту, утро — это просто катастрофа вселенского масштаба, разбитая на часовые пояса.

— Угу… — отозвался я вялым приветом с того света, пытаясь вспомнить, кто такой, черт побери, этот Оливье, и что это он делает во дворе. Ах да, конечно, это же наш комендант и мой учитель фехтования. А где он был вчера, если «как обычно»? Глупый вопрос. Вчера же было воскресенье.

— Который час? — пропыхтел я обреченно.

— Седьмой, — жизнерадостно ухмыльнулся Мишель. — Опять всю ночь что-то кропали?

— Мишель… — рыкнул я сердито.

— Да знаю, знаю, — согласился Мишель сочувственно. — Как полезет, так не остановишь. Но раз сегодня все же отъезжаем, оставить вас в покое не могу. К тому же, не спать ночью и спать по утрам чрезвычайно вредно. Это нарушает гармонию и естественные ритмы, порождаемые обращением планет… Молчу, молчу, — прибавил он с довольным видом, увидев, что я наконец сел на кровати и ищу, чем бы в него швырнуть.

Впрочем, он знал, что я это несерьезно. Так же как Мишель не всерьез делал вид, что его порой заносит, когда он садится на любимого конька. Мишель у нас — медик-любитель, в детстве возился со всякой живностью и не отходил от старого коновала Хромого Рене, чудеса творившего, что с захворавшей лошадью, что с подхватившим собачью чуму щенком. Научившись читать, Мишель повадился таскать с нашего попустительства книги по естествознанию из нашей библиотеки, пышным же цветом все расцвело на войне, куда он меня сопровождал, служа верой и правдой, и где материала для изучения у него оказалось под рукой больше чем достаточно.

— Кстати, сударь, — Мишель критически поглядывал на меня, раскладывая свои хирургические приборы. Сам он был маленького роста, ничуть не выше мифического Наполеона, но очень подвижный, с гибкими пальцами, сильными и способными совершить самый ювелирный разрез, с умными темными глазами и вечно задорно торчащими коротко остриженными черными волосами над круглой физиономией. Его костюм всегда производил одновременное ощущение аккуратности и слегка растрепанной небрежности, вероятно оттого, что он, как и я, превыше всего ценил удобство. — Что это вы сотворили со своими усами?

— Мишель, ты же потрошил лягушек. Как это называлось?

Мишель вежливо приподнял правую бровь.

— Научный опыт?

— Точно.

— И как, будем продолжать?

— Ни за что.

Мишель одобрительно кивнул.

— Славно.

Замолчав и вооружившись помазком и салфеткой, он невероятно быстро, отточенными движениями привел меня в порядок. И как ни странно, сегодня, глянув в зеркало, я уже ничем не напоминал себе Ван-Дейка. С легкой руки Мишеля я вышел не таким уж прилизанным, или помогла заново пробивающаяся растительность, или совершено поменялось выражение, став уже не таким растерянным. Как бы то ни было, это меня порадовало.

По малой внутренней лестнице, в шелковой рубашке, без колета, ибо бессмысленно, зато в перчатках я спустился во двор для встречи со сказочным паладином Оливье. Оливье нетерпеливо расхаживал в пустынной части двора, где мы обычно упражнялись. Под мышкой у него топорщились тупые учебные рапиры. Жилистый и смуглый как залежавшаяся изюмина, едва завидев меня, Оливье резко развернулся, укоризненно на меня уставившись. В такие моменты он всегда становился профессионально сварлив. Не стоило обращать на это внимание. Таков уж был ритуал.

— В чем дело? — осведомился он еще издали вместо приветствия. — Который день вы пропускаете занятия, избалованный мальчишка?

Я приподнял брови.

— Ты не заметил, Оливье? Стареешь! Было воскресенье.

— Вот как? — ядовито заметил Оливье, бросая мне рапиру эфесом вперед и всем своим скептическим видом показывая, что перехватил я ее в воздухе не бог весть как изящно. — Что-то на мессе я вас вчера не приметил.

Туше, черт побери. А ведь мы еще даже не начали.

— Дай время, я еще остепенюсь.

— Если доживешь, бездельник, — ехидно ответствовал наш комендант, угрожающе прищурившись, отсалютовав и тряхнув невесомой седой гривой — по контрасту с ним самим его волосы были белыми, редкими и тонкими как поздний одуванчик. Но не приведи вам бог что-нибудь в действительности не поделить с этим божьим одуванчиком. Будь вы какого угодно размера и веса, он вмиг вас утыкает как подушечку для булавок. В своем деле он был одержимым мастером.

Оливье двинулся в атаку. Улыбаясь в ответ на его привычное поддразнивание, я шагнул навстречу, беззаботно легко отвел его клинок сильной частью своего в сторону и… кончик моей рапиры, плавно скользнув вперед, уверенно уперся наставнику в грудь. Секундочку. Как это вышло?

Оливье изогнул бровь, похожую на перышко, вылетевшее из подушки, и чуть насмешливо скривил уголок губ.

— Неплохо. А я думал, вы еще спите на ходу.

Еще как сплю, и вижу сны удивительные.

— Что ж, начнем снова. — Оливье сделал шаг назад и тут же нетерпеливо притопнул:

— Атакуйте же, черт побери!

Чуть раздраженно, я атаковал, сделал выпад, перевод и снова без труда попал Оливье в область сердца. Да что это творится? Оливье не поддавался — такого за ним отродясь не водилось. Моя удачливость настолько меня ошеломила, что я пропустил тут же последовавший ответный удар — тупое острие рапиры Оливье злорадно ткнулось мне под ребра. Очнувшись, я запоздало отскочил.

— Вот так, — сказал Оливье ровным менторским тоном, держа хорошую мину при плохой игре. — Учитесь не отвлекаться. Вам всегда могут успеть нанести удар в ответ, когда вы меньше всего ожидаете, и противник заберет вас с собой на тот свет. Чем вы только занимались в гвардии? Шлялись по кабакам, я полагаю.

Уж без кабаков не обошлось, будьте покойны. Но задеть Оливье дважды подряд, с расстановкой едва ли в пять секунд — в этом было что-то сверхъестественное. Победа все же была за мной. Кажется, я заподозрил, в чем может быть дело, и от этого мне стало не на шутку не по себе.

— К бою! — Оливье снова приготовился напасть. Я посмотрел в его льдистые зрачки. Мгновение, когда он начинал атаку, прежде частенько от меня ускользало. В глубине светлых глаз что-то неуловимо изменилось. Почти не шевелясь, я слегка отклонил клинок, и рапира Оливье с тихим скрежетом прошла мимо. Оливье совершил хитрый финт, завязав рисунок движения острия в морской узел — узел был мной благополучно разрублен. Оливье сделал пару шагов в сторону, пытаясь повернуть меня лицом к солнцу, но я отступил туда же и ложной атакой вернул противника на исходную позицию. Последовавший затем внезапный маневр Оливье с переменой руки, испытанный и изящный, также пропал втуне.

Оливье хладнокровно и терпеливо кружил вокруг, нанося быстрые, технически блестящие удары. Я знал, что они блестящие — для этого мира — я видел их много раз, в разном исполнении, но они не достигали цели и даже близко к тому не подходили. Я угадывал все его движения, поворачивал клинок строго под нужным углом и в нужный момент, я откуда-то знал, что и когда нужно делать, это совершалось почти автоматически, каким-то образом при этом осмысливаясь, как внезапно проявившаяся вчера память об этом времени, поначалу полностью подмененная на чужую. Вот только из какого времени взялось то, что я вспоминал сегодня? Не из двадцатого века, совершенно точно. И все-таки, если задуматься, в происходящем была своя логика.

Наконец, пока Оливье не разозлился на то, что я ушел в глухую защиту, довольно старинным примитивным приемом я подбросил его оружие резким ударом вверх, нанес новый укол в грудь и тут же блокировал возможный ответный удар. Минутку, «старинным» приемом? Когда это он стал старинным?..

— Неплохо, — пропыхтел Оливье, поглядывая на меня чуть удивленно. — Еще немного и мне потребуется нагрудник, — пошутил он. Оливье твердо полагал, что на определенной стадии обучения от защитного снаряжения необходимо отказаться, иначе ничему по-настоящему не научишься, если не почувствуешь по возможной мере сполна все причитающиеся удары, которые просто не следует допускать и никогда не обретешь нужной ювелирности в обращении с острыми предметами.

— Прости, Оливье, — сказал я серьезно.

— Чепуха, — отмахнулся он, — удары были легкие. Все в порядке. Теперь приступим с дагами.

Мы вооружились еще и кинжалами. Любопытно, а как пойдет такой расклад? С одной стороны, такая техника проще, с другой — сложнее, как посмотреть. Казалось бы, возможностей для маневра становится больше, зато больше рассредоточивается внимание. И к чему там, интересно, больше приспособлена моя новая память?

Память оказалась вполне приспособленной и для этого. Напор Оливье был энергичен и ровен. Я отлично знал, что подобные его действия были очень опасны. Да, точно, вот этот удар я крайне редко мог отразить и вообще вовремя заметить… Удар ушел далеко в сторону, а Оливье оказался открыт для моей даги. Туше.

— Прекрасно, — пробормотал Оливье.

Пора кончать, подумал я. Со старика хватит, и поражать окружающих внезапно открывшимися талантами тоже ни к чему. И так все ясно. Но настолько ли ясно, чтобы я мог остановиться?

Во время следующей схватки я намеренно сдержал руку, не доведя защиту до конца, и с некоторым облегчением, к которому примешивалась разве что ничтожная доля философской меланхолии, почувствовал сильный удар в грудь.

— А, проклятье!.. — сердито проворчал Оливье. — Зачем вы это сделали?

— Что? — спросил я невинно. Неужели он заподозрил, что я поддался?

— Только я подумал, что чему-то вас все-таки научил, как вы опять сделали ошибку. Держите оружие легче, вы его пережали, и я пробил вашу оборону. Ну-ка, еще раз!

И мы повторили еще раз. И еще раз. Оливье не угомонился до тех пор, пока буквально не заставил меня прижать его к увитой плющом стенке и, захватив его рапиру сразу двумя клинками, выдернуть ее у него из руки так, что она улетела в ближайший курятник, распугав его обитателей.

— Оп-ля! — прокомментировал Оливье, провожая вылетевшую рапиру взглядом скорее весьма довольным, чем расстроенным. — Ну что ж, хватит на сегодня! Пожалуй, результат можно назвать близким к желательному.

Хоть меня одолевали не самые веселые мысли, Оливье почти удалось меня рассмешить.

— Очень на это надеюсь.

Оливье свободной рукой бодро потрепал меня по плечу.

— И скажу я вам, юноша, что давно пора. Когда-нибудь, рано или поздно, это должно было случиться!

— Брось, Оливье. Мне просто повезло…

— Чепуха! Вы вбили в голову, что я фехтую лучше вас, а на самом деле, в последние годы мы почти сравнялись, да только вы никак не хотели в это верить.

— Да нет… — хотя, зачем я его отговариваю? Пусть думает как хочет, такое объяснение все же естественней настоящего. Как бы мне ни было грустно оттого, что на самом деле это не так. Я тихо вздохнул и покачал головой. Оливье дружелюбно ткнул меня кулаком.

— Все правильно. Говорят, вчера вы опять столкнулись с этим чертовым задирой?

— С кем? — я и впрямь не сразу вспомнил, о чем это он.

— С тем, кого давно пора отправить с нарочным чертом на тот свет, — с кровожадным хладнокровием пояснил Оливье. — Рад, что вы наконец-то настроены решительно.

— Ха, так ты думаешь, поэтому?..

— А почему же еще? — простодушно усмехнулся Оливье. — И в добрый час!

Вот как? Может, Оливье решил, что я настроился на серьезный лад с перепугу? Ну, тогда я даже рад, что на самом деле все совсем не так! На том мы дружески расстались.

Поднимаясь вверх по лестнице, я отметил в своих движениях странную заторможенность. Мышцы болели — больше чем им было положено после не такой уж долгой и напряженной разминки, если только не брать в счет напряжение, ушедшее на то, чтобы не совершить чего-нибудь совсем уж непривычного. Похоже, в деле участвовали какие-то группы мышц, которые обычно бездействовали, а те, что действовали, действовали несколько иначе, чем всегда. Но в целом, по крайней мере, внешне, кажется, разница не слишком бросалась в глаза?

Мишель наверху уже поджидал меня с наполненной ванной — крупной лоханью, кокетливо отделанной латунью, исходящей паром с необычным ароматом — Мишель экспериментировал с травами. Что ж, самое время для экспериментов. Я уловил отдельные нотки мяты и полыни, другие оттенки разобрать не удалось, но результат в целом был неплохой и непривычные ощущения после непривычно проведенного боя почти совсем сгладились. После процедуры выяснилось, что Мишель успел привести в порядок мои комнаты, упаковать несколько книг и гитару, которые были оставлены для того, чтобы прихватить их в последний момент.

— В каком платье вы желаете отправиться в путь? — уточнил Мишель на всякий случай, хотя у него все уже было наготове.

— В черном, — сказал я, не подумав.

Мишель расстроено выронил какой-то мелкий сверток и посмотрел на меня обиженно, но с надеждой, что я исправлюсь.

— В сером, я пошутил. — Действительно, хватит драматизировать на пустом месте.

Уже полностью готовый к выезду в любое время, я спустился к завтраку. В столовом зале было почти пусто — снова полное отсутствие слуг, а громоздящиеся блюда из нескольких перемен напоминали анахроничный шведский стол. Отец, затянутый в темно-золотистый бархат, похоже, скучал в одиночестве, оценивающе разглядывая небольшой керамический стаканчик в руке, напоминающий алхимическую ступку. Завидев меня, он благодушно кивнул и подмигнул. Я с удивлением втянул носом воздух. Нет, кажется, он вовсе тут не скучал!

— О, боги! — воскликнул я неверяще. — Я знаю это небесное благоуханье! Но откуда?!

— Из Испании, — с довольной усмешкой ответствовал отец, прежде чем у меня в голове успели промелькнуть образы продуктов, из которых изготовляют кофейные эрзацы. Но запах был слишком настоящим, да и на какой-то там эрзац отец не согласился бы даже из ностальгии. — Я привез оттуда пару мешков, после того как мы распробовали этот напиток с Хуаном Австрийским. Правда, здесь забросил, не заладилось с обжаркой и рецептом, но теперь-то я точно знаю, что делать с этой штукой. Разыскать мешки я велел еще вчера.

— Здорово, что не выбросил! — Кофе он привез, когда меня здесь не было, шла очередная гражданская война и мы что-то там очередной раз осаждали. Я с любопытством заглянул в серебряный кувшин, приспособленный под кофейник, еще наполовину полный, и налил себе мерцающую темную жидкость в один из собранных рядом с ним в кружок глиняных стаканчиков, покрытых незатейливой цветной глазурью.

Дивная вещь — кофе, будто маленькая победа над временем. Я с удовольствием отхлебнул из стаканчика, вдыхая замечательный аромат. Потом перехватил взгляд отца.

— Инфузориями-туфельками мы пока не проснулись, — отметил я.

— Все впереди, — отец оптимистично пожал плечами. Мне показалось, или в его глазах мелькнула легкая тоска? Впрочем, тут же пропавшая.

— Но у меня есть новость. Если кто-то прежде не заметил. — Я огляделся. — Мы первые или последние?

— Готье и Огюст пока не появлялись, остальные уже позавтракали и занялись последними сборами.

— Понятно… — Я подумал, не стоит ли проведать Огюста, кто его знает, какое у него может быть настроение. Впрочем, он никогда не любил рано вставать, и он пока не единственный задержавшийся, так что это не срочно. — Никто еще не говорил, что в нас помимо чужой памяти заложили некоторые искусственные боевые таланты?

Отец отставил стаканчик и, опершись локтем о столешницу, с интересом посмотрел на меня.

— Ты на ком это испытывал?

— На Оливье. Как обычно поутру. Я едва не загнал его в курятник. Как ни жутко звучит, но это было необыкновенно просто.

— Гм, может быть, Оливье плохо себя чувствовал?

— Нет. Я об этом уже думал. И это было не везение. Я чувствовал себя иначе, действовал не так как обычно. Хотя в чем именно разница трудно объяснить, легче именно почувствовать, и я все-таки старался слишком не зарываться и сдерживался.

— И как на это отреагировал Оливье? — поинтересовался отец немного настороженно.

— Очень спокойно. Кажется, он решил, что я так разволновался перед очередной дуэлью, что у меня… пропали некоторые детские комплексы, которые мешали мне ему противостоять.

Отец пожал плечами и задумчиво взъерошил бороду.

— А если он прав? Если не в причине волнений, то в последствиях? Волнений-то, все-таки, хоть отбавляй.

— Да нет, к сожалению, что бы ни говорил Оливье, мне всегда было до него как до луны, — вздохнул я помолчав.

Отец снова пожал плечами.

— Трудно сказать. Может быть и так.

— Так. К тому же, если прав я, а не Оливье, то в этом есть некоторый смысл.

— Да уж, хоть до этого додумались… Рад, что это повышает наши шансы на более-менее благополучный исход.

Я пристально посмотрел на отца.

— Тебе это действительно нравится? У меня такое чувство, что от нас самих остается все меньше и меньше.

Отец неопределенно усмехнулся.

— На это можно посмотреть и с другой стороны — нас становится все больше и больше!

А ведь и верно. Я рассмеялся.

— Хорошо. Как бы то ни было, я постараюсь проверить еще раз. Уверен, что это не могло произойти только со мной.

А пока я решил вплотную заняться пирогом с дичью и специями и прочими в буквальном смысле насущными вещами. Румяная корочка была такой хрустящей, а какие были пряности!.. У меня в голове проскочила мгновенная бредовая мысль: «хорошо, что я жив и нахожусь именно здесь и сейчас!» В сущности, жизнь — прекрасная и удивительная штука, жаль, что короткая. Может быть, настолько прекрасная, что ею даже можно с кем-то поделиться, лишь бы их было не слишком много.

— Вкус все же немного необычный, — задумчиво промолвил отец, стукнув пальцем по стаканчику.

— И все-таки замечательный.

Отец вздохнул.

— Странно теперь будет разговаривать со старыми знакомыми, людьми привычными и обычными, и относиться к ним как к историческим личностям, деятелям, персонажам… — Он скептически встопорщил усы и приподнял брови. — Наверное, я буду невольно смотреть на них с таким же исследовательским любопытством как на экспонаты в кунсткамере.

Я сочувственно кивнул. Все мы так будем. Но профессиональный историк среди нас только он один.

— Эх, ладно, — он махнул рукой. — Пойду, пожалуй. Когда закончишь, намекни оставшимся соням, что мы уедем без них.

— Не такая плохая мысль, — ответил я, подумав об Огюсте. Но оставлять никого не пришлось. Двери открылись и, что-то недовольно бубня, в зал вошел Готье, подталкивая перед собой не менее недовольного заспанного Огюста. По крайней мере, сегодня Огюст пришел завтракать без оружия под рукой.

— А вот и мы, — объявил Готье, — белые медведи.

Огюст то ли фыркнул, то ли что-то буркнул. Потом они оба с интересом повели носами.

— Чем это пахнет? — недоверчиво вопросил Огюст.

— Остывшей утренней амброзией, — ответил я.

— Вот поганец Рауль! — возмутился Готье. — Даже не предупредил, что именно тут остывает!..

Огюст молча опрометью кинулся к столу, с удивлением оглядел кувшин-кофейник, погладил его, налил себе кофе и отпил глоток, потом посмотрел на отца.

— Спасибо.

— Пожалуйста, — ответил тот благодушно. — Подкрепляйтесь, как следует. Отдам последние распоряжения, и потом поедем.

Мы символически раскланялись, ненадолго попрощавшись.

— А я то думал, что это Рауль такой хитрый, — продолжал Готье, располагаясь за столом и тут же выстроив на тарелке внушительную баррикаду из закусок, а также вооружившись хорошим кубком с вином и лишь затем заглянул в кофейник.

— Он всегда хитрый, — неприязненно заметил Огюст и хотел добавить что-то еще, должно быть и вовсе нелицеприятное, но передумал.

— Славно, — я покачал головой. — Но нам все равно придется доверять друг другу. Иного не дано, мы в одной лодке, даже если это «корабль дураков».

— Ты украл мое сравнение, — огорчился Готье, имея в виду, что я прочел его мысли, так как таких сравнений я от него еще не слышал.

— Ладно, не сочтите за дезертирство, — сказал я, поднимаясь, — но я вас тоже ненадолго оставлю.

— И ты, Брут… — проворчал Готье.

— Спокойно, дорогой Кассий. Кое-что проверю, и может быть, у меня будет для вас новость.

Огюст посмотрел на меня с интересом. Интерес, это уже хорошо. Я передумал и вернулся с полдороги от двери.

— Если хотите, можете проверить сами — попробуйте потом, как у вас сегодня фехтуется, и Рауля с собой прихватите. Реквизит спросите у Оливье или у Мишеля. И ничему не удивляйтесь.

Я прощально кивнул им и отправился к Диане.

В комнатах моей кузины полным ходом шли сборы, так, будто мы не собрались еще позавчера. Похоже, Диана вытряхнула весь свой багаж и придирчиво его пересматривала. Ее служанки Мадлен и Мари, маленькая яркая брюнетка и очень худенькая блондинка, сновали по коридору с ворохами каких-то тканей и свертков, не помешавшими им при виде меня совершить милейшие реверансы и получить в ответ обычную улыбку, заверявшую их в моем полном благорасположении. Они юркнули в комнату, оставив дверь приоткрытой. Внутри возбужденно щебетала канарейка, позванивал маленький колокольчик.

— Диана? — позвал я через приоткрытую дверь.

— Входи! — откликнулась моя сестрица. Вид у нее, когда я вошел, был встрепанный. Мадлен и Мари деловито потрошили атласный тюк с кружевами.

— Похоже, ты очень занята, — заключил я, окинув взором поле галантерейной битвы.

Мадлен и Мари посмотрели на меня с надеждой — если я куда-нибудь уведу их хозяйку, соберут они все это безобразие куда быстрее.

— Мы почти заканчиваем, — отозвалась Диана.

Звучало удручающе, примерно как «мы только начали».

— Это хорошо, — сказал я вслух, — но знаешь, я уверен, что твои девушки справятся сами.

Мадлен и Мари восторженно замерли, боясь спугнуть свое счастье.

— Возможно… — неуверенно ответила Диана, и я вздохнул с облегчением. Сегодня Диане явно тоже казалось, что многое на свете «есть суета». И багаж она вытряхнула скорее из некоторого удивленного любопытства, чем для того, чтобы решить, какое же сочетание будет для нее наиболее удачным и что же для этого следует поправить, исправить и сотворить.

— Я хотел бы тебе кое-что показать. Только найди какие-нибудь перчатки.

— А, понятно! — усмехнулась Диана. — Опять хочешь перед дорогой показать несколько хитрых приемов. Неужели ты думаешь, что они всерьез могут мне пригодиться?

— Думаю. Думаю, тебе это просто нравится.

— Ну да… — меланхолично пробормотала Диана. Потом вдруг встрепенулась и посмотрела мне прямо в глаза пронзительным взглядом. — Да, мне это нравится и возможно, я займусь этим всерьез, так просто ты от меня не отделаешься!

— А я и не собираюсь.

Диана заговорщицки улыбнулась мне в ответ, прихватила из горки на столе пару замшевых перчаток для верховой езды, и на радость ее камеристкам мы дружно направились в оружейную.

— Надеюсь, ты действительно серьезно, — тихо сказала по дороге Диана, — потому что я и правда настроена решительно, теперь я уверена, что мне действительно стоит уметь драться.

— Я тоже уверен, и думаю, в этом уверены не только мы, — ответил я немного туманно, закрывая за нами дверь оружейной.

В это время дня сюда заглядывало солнце, весело освещая латы и превращая их в мирных старых друзей. Как правило, пространства нам здесь хватало. В конце концов, фехтование не самое обычное занятие для юной дамы, чтобы демонстрировать его в более предназначенном для этого открытом месте — считается, что для нее это просто забава, вряд ли способная привести к большим разрушениям в художественно обставленном помещении. Я снял с ковра два клинка почтенного возраста, потемневших и затупленных — в детстве они были для нас просто непомерно большими игрушками. В качестве игрушек они и сохранились, не отправившись в свой срок в железный лом. Один из них я протянул Диане, исподтишка наблюдая, как она себя поведет.

Она задумчиво взвесила шпагу в руке.

— Скверный баланс, — критически бросила Диана.

— Есть немного. Раньше ты не обращала на это внимания.

— Раньше я не была настроена серьезно.

— Хорошо, для настоящих смертоубийств непременно подберем тебе оружие получше, а пока нам хватит и этих. Подержи, взмахни ею несколько раз, почувствуй в руке. Ты можешь творить ею что угодно и ничто тебе не помешает.

Диана, взмахнувшая было пару раз клинком, остановилась и подозрительно посмотрела на меня.

— Ты меня что, гипнотизируешь?

— Нет, но раз ты настроена серьезно, то вполне можешь чувствовать себя иначе, чем обычно.

— А… — И я заметил, что стойка, которую она бессознательно приняла, была почти классической, раньше ее сто раз приходилось поправлять, она еще и отмахивалась. А вот теперь поправлять не буду.

— Начнем медленно и осторожно, — сказал я. — Я буду нападать, а ты постарайся парировать все удары правильно. Нет, не правильно, а просто парировать, как в голову взбредет. Хорошо?

Диана кивнула, немного удивленно. Как и обещал, я начал медленно, Диана исправно отражала удары, поначалу, как будто стараясь вспоминать, как же ее все-таки учили, и несколько неловко, но чем дальше, тем все уверенней, будто шпага все лучше укладывалась в ее руке. Я атаковал чуть быстрее и Диана улыбнулась — вовремя, иначе ей могло бы стать скучно. Затем она нахмурилась — я повел атаку почти всерьез, хоть еще в замедленном темпе. Но она ничего не пропускала. Только отступила на два шага. Кажется, я мог бы действительно попробовать…

И тут внезапно, отбив очередной удар, Диана сделала финт и молниеносный резкий выпад. От неожиданности я едва успел вовремя парировать ее клинок, нацеленный мне в горло, и отскочил.

— Уф!.. — С такой силой удара, если бы я его пропустил, мне пришлось бы плохо.

— Извини, — сказала Диана без тени раскаяния. — Случайно вырвалось.

— Бывает… Что ж, продолжай в том же духе! — разрешил я и подумал, не зря ли это делаю?

Теперь уже не я нападал, а она защищалась, а мы оба нападали и защищались, в зависимости от постоянно меняющихся обстоятельств. Диана вела себя все опаснее — ее атаки становились все менее случайными и более жесткими, мне уже захотелось остановить ее под тем предлогом, что она сотрет себе руку, но я удержался — кажется, причина желанию остановиться была только в том, что я немного занервничал — у нее получалось все лучше и защищаться действительно приходилось всерьез, а не снисходительно делая вид, как я привык раньше. Но я же знал, на что напрашивался. Так что, не дело отступать! Я опробовал на разбушевавшейся кузине прием, который с легкостью прошел у меня сегодня с Оливье. Диана с небрежной грацией уклонилась, почти не замечая. А вот и второй — с тем же успехом — с веселым звоном, в пустоту. Нет, не в пустоту — в стоящий рядом доспех. Диана засмеялась и, разгорячившись, кинулась в атаку сломя голову. Это было страшно — с одной стороны, я боялся задеть ее куда больше чем того же Оливье, даме ни к чему даже мелкие синяки и царапинки, с другой, Диана еще не до конца понимала, что делает, и осторожничать не пыталась вовсе, свято уверенная, что я и так уцелею, даже если она со всем своим энтузиазмом угодит мне в глаз… Та-ак… я увернулся и клинок Дианы зацепил гобелен, что-то с лязгом свалилось. Я сделал шаг назад и врезался в еще один доспех.

— Перерыв! — объявил я поспешно, пока мы оба оказались ненадолго задержаны мелкими препятствиями.

Диана, запыхавшись, беспокойно озиралась, будто не узнавала оружейную, хотя зала не так уж и пострадала. Так же неузнавающе она посмотрела на свою руку, сжимающую клинок. Хотя Диана только что была раскрасневшейся, румянец с ее щек сходил довольно быстро — она остывала и приходила в себя на глазах.

— Поль… это был не урок! — потрясенно вымолвила моя кузина.

— Я знал, что ты это заметишь! — кивнул я, переводя дух. Никаких сомнений, это случилось со всеми. Что ж, это и впрямь закономерно.

— Но как?! Что за колдовство? Я знала, что мне делать, была уверена!

— Это я и хотел тебе показать. Ты уже умеешь драться.

— О, господи… — Диана потрясенно выдохнула и поникла как лишенный воздуха воздушный шарик, она выглядела такой растерянной, что я отбросил клинок в сторону и тут же подошел к ней, чтобы как-то утешить. Но Диана вдруг упрямо встряхнула головой, возбужденно подпрыгнула и кинулась мне на шею как ребенок, не выпуская клинка из руки.

— Спасибо, Поль! Как ты узнал?

— Я просто проверил — со мной одним этого случиться не могло. Логично, что нам дали какое-то преимущество… — я чуть не закончил «перед обычными людьми», но остановился. Мое собственное сознание насмешливо меня спросило: «обычными» людьми или «настоящими»?

— Невероятно! Значит, со всеми? И с тобой? И с Изабеллой?..

— Ну конечно, наверняка.

— Невероятно! — повторила Диана. Хотя что уж может быть невероятным после того, что случилось вчера?

Дверь открылась и в оружейную заглянул отец.

— Это у вас тут такой грохот? — Он удивленно оглядел нас и несколько пострадавшее помещение. — И с каким успехом? — поинтересовался он, кивнув на клинок Дианы.

— С полным! — заверил я.

— Я почти его победила! — весело сказала Диана.

— Только почти? — удивился отец.

— Мы бились не насмерть! — напомнил я.

— Какие молодцы. Ну что же, что позволено быку, то не грех и для Юпитера. — Он подмигнул мне. — Говоришь, это интересно? Попробуем?

— А… конечно! — улыбнулся я и подобрал брошенный клинок, а Диана торжественно вручила отцу свой и отошла к окну, глядя на нас с любопытством. Потом, вспомнив что-то, кинулась к ближайшим доспехам, вытащила из композиции щит и вместе с ним вернулась на свой наблюдательный пункт.

— Правильно, правильно, — одобрили мы с отцом и повернулись друг к другу.

Он оглядел старую рапиру как «экспонат в кунсткамере», загадочно встопорщил усы, кивнул мне, и мы отсалютовали. Взгляд у него был довольно хитрый. В следующую же секунду он начал атаку, без всяких изысков, впрямую, четко и энергично. Я парировал так же четко, а потом попробовал перейти в контратаку. Да не тут-то было. Рапира отца, жужжащая будто оса, оказалась такой же подвижной. Ее острие перемещалось с немыслимой скоростью, совершая мелкие, казалось бы, движения, а потом, резко описав полукруг, вдруг зашло с неожиданной стороны. Я отразил его клинок, все-таки контратаковал и вдруг сообразил, что сделал это слишком быстро и теперь проношусь мимо, тогда как, сделав шаг в сторону, отец мягко вытянул руку… но я все-таки вовремя развернулся, избежав укола и даже почти не потеряв равновесия.

Диана у окна возбужденно присвистнула.

Старые рапиры со скрежетом сцепились в воздухе, разомкнулись и снова столкнулись, выбив искры. Ничего, до гобеленов не долетят… — подумал я и снова попытался атаковать, стараясь переломить это напор. Отец чуть поменял позицию, сделав два шага в сторону, и снова взял инициативу на себя. Он уверенно вел партию, и похоже, при этом совершенно не напрягался, скорее забавлялся. Я попробовал сделать то же самое — да, ничего, помогает такой подход. В какой-то момент мне, наконец, показалось, что его атаки замедлились. Выждав момент, я сделал выпад, попал в парад, отбил контрвыпад, собрался, снова отступил… и воткнулся в стену. Как она там оказалась? Резко присев, я проскользнул под клинком, но воспользоваться маневром в полной мере не успел, хотя из ловушки выскользнул. Нет, это было ничуть не похоже на наше дурачество с Дианой — там мы всего лишь выяснили, что она фехтует лучше Оливье, но дралась она довольно бестолково, так что я чувствовал, что при желании легко справлюсь с ней, это были не предрассудки, я действительно это чувствовал. Так же, как чувствовал, что, в сущности, она стала очень хорошим бойцом. Ей всего лишь недоставало опыта, и она не успела привыкнуть к своему новому приобретенью. А вот отец, похоже, ничуть не сомневался в том, что делает, и он был сильнее меня — его движения были рассчитанней и экономней, он лучше представлял себе картину боя и просчитывал ходы. Я пока что успешно противостоял ему, но он явно бился не в полную силу, он просто экспериментировал. Впрочем, с кем станешь драться в полную силу, если отнюдь не собираешься убить? Видимо, наши новые умения преломлялись через старый, уже имевшийся, опыт. Это тоже было логично. И даже радовало — нас все-таки не совсем подменили.

Но тут бой внезапно закончился. Снова отступив, я зацепился за что-то ногой, поскользнулся и от души загремел вниз. Рапиру я не выронил, но она на мгновение отклонилась настолько далеко, что поставить точку, обозначив шутливый удар прямо мне в сердце, ничего не стоило. Но отец только играючи перекинул клинок себе под мышку и, пряча в усы улыбку, протянул мне руку, чтобы помочь подняться. Глаза у него были веселые.

— Извини, я видел, куда ты идешь, но не сказал.

Я взял его руку и рассмеялся, сев на каменных плитах в шахматную клетку и посмотрев на валяющийся рядом шлем с отвалившимся забралом, который мы стряхнули еще с Дианой — на него-то я и наступил.

— Ты же нарочно меня на него гнал, а я не догадался!..

Отец только посмеивался в ответ.

— Ты прав, — сказал он, когда я встал на ноги. — Интересное ощущение, необычное.

— А вот то, что мы разные, для меня самого новость.

— С чего ты взял? — поинтересовался отец.

— Так мы разные? — спросила Диана, откладывая уже не нужный щит.

— Разве ты не почувствовал? — спросил я отца. Правда, у него это был только первый бой, так что сравнивать было не с чем.

— Может, тут Оливье все-таки прав? — предположил отец.

Я категорично покачал головой.

— Нет. У тебя гораздо лучше тактика и движения точнее. При этом, такое ощущение, что ты орудуешь шпагой, будто кисточкой. И я этому рад! Значит, настоящая жизнь не прошла даром и накладывает свой отпечаток. Этот, если можно так выразиться, «подарок судьбы» преломляется через наш старый опыт.

— А… — протянула Диана. Не знаю, понравилось ей это или нет.

— Это вполне возможно, — кивнул отец, — хотя один момент ты все-таки упустил, — он легко потряс в воздухе клинком, — это оружие мне привычней, чем тебе. Но опыт — этого, пожалуй, тоже не отнимешь. — Он, приподняв бровь, посмотрел на задумавшуюся Диану. — Кстати, по-моему, вам с Изабеллой стоит подобрать себе что-нибудь по руке. Можно, конечно, сделать это уже Париже, можно будет даже заказать что-то новое, а можете поискать что-то временно подходящее прямо сейчас, быстро упакуем и возьмем это с собой.

— Верно! — живо откликнулась Диана и поспешила к двери. — Сейчас я позову Изабеллу!

Я задумчиво посмотрел Диане вслед, прикусив губу. Если она и испытывала от произошедшего двойственные чувства — так, будто она становится собой все меньше и меньше, она успешно это скрывала. В глазах ее по-настоящему блестело какое-то торжество. Может быть, это некоторое новое превосходство вполне стоило частицы души? Может быть, ей и впрямь было интересно? Но мне было за нее страшновато.

— Беспокоишься за нее? — спросил отец, читая все как в открытой книге.

— Да, — ответил я негромко. — Неужели кто-то предполагал, что ей придется рисковать и драться, чтобы таскать для кого-то каштаны из огня? Господи, она такая маленькая… как можно было ее в это втянуть? И Изабеллу? Хорошо, если это умение у них только для защиты. Но, черт возьми, ведь «поднявший меч…» Да ты и сам все знаешь.

— Знаю, — промолвил он, — знаю. — И немного помолчав, добавил: — Но «кто хочет мира, пусть готовится к войне».

— А кто хочет войны, — подхватил я мрачно, — пусть перешагнет через мой труп.

Я заскочил к себе в комнату за последними мелочами вроде пока не захваченного личного оружия и выглянул в раскрытое окно, откуда доносился лязг металла.

Там царило веселье — Готье и Огюст выясняли отношения, усердно гоняя друг друга по двору, а Рауль следил за этим, помахивая не нужным пока клинком.

— Эй! — позвал я. Все трое дружно подняли головы. — Вы там надолго?

Огюст, решив воспользоваться моментом, попытался достать Готье, но тот просто сцапал его клинок левой рукой.

— Леопольд, выходи! — потребовал Готье.

Я возмущенно сделал вид, что сейчас швырну в него своим миланским стилетом. Хотя вряд ли кто-то посторонний мог оценить шутку, но зачем же бросаться ими так громко? Чтобы заявить свой протест я спустился к ним во двор.

Там как раз случилось шаткое перемирие. Огюст полыхал праведным гневом, Готье философски буркал, что, мол, если чего-то достаточно, то этого достаточно, а все остальное — лишнее, а Рауль скромно поглядывал в небо, ехидно улыбаясь краешком рта, что еще больше бесило Огюста. Они уже выяснили, что все получается у них нынче довольно необычно, но тоже заметили, что получается у них это по-разному. Хотя, в сущности, сама разница очень походила на ту, что была между ними прежде. Готье был склонен к сильным замахам и оттого часто уступал Раулю, выжидающему нужный момент и наносящему четкий укол. Огюст, как обычно, был склонен к переменам настроения и оттого порой безнадежно уступал Готье, хотя в целом его превосходил. С Раулем он дрался всегда в плохом расположении духа, но это не значило, что Рауль смог бы пережить такую драку, происходи она всерьез, плохое настроение Огюста могло перейти в качество и закончиться каким-нибудь непредвиденным зверством.

— Скучно, — проникновенно признался Рауль. — Что мы все на тупом? А давайте-ка попробуем на собственном.

— Когда? — осведомился я. — Пора уже ехать.

— Это провокация! — предупреждающе выставил палец Готье.

— С тобой и на остром? — хмыкнул Огюст. — И чей конец станет ближайшим несчастным случаем? Почему-то, мне кажется, что не мой. — В сущности, в бое на остром оружии нет ничего необычного, это в порядке вещей, приходилось даже слышать, что в наше время только так и поступали, но о такой нелепости даже говорить неловко, не верите мне, поверьте Шекспиру — на чем там официально должны были состязаться Гамлет с Лаэртом? Боевое острие и тем более яд на клинке были исключительным сюрпризом для некоторых участников и зрителей. Глаза у Огюста стали бешеными. Не сомневаюсь, на царапину он и правда ответит убийством. Если сумеет. И вполне может суметь, так как о правилах забудет.

Я, прищурившись, покосился на Рауля. Часто его подначки нацелены именно на то, что их никто не примет. Пожалуй, я чаще всего «поддавался» на его провокации — на самом деле Рауль все же куда благоразумней, чем хочет казаться, хотя в целом о благоразумии говорить приходилось далеко не всегда.

— А давай, — согласился я. — Но это последний бой, договорились?

— Ну, понеслось… — с усмешкой протянул Готье, решительно натягивая свой зеленый колет в знак того, что он-то на сегодня закончил. Я избавился от своего и отправил его на скамью, где были сложены прочие вещи и оружие.

— Э-эй, — настороженно проговорил Огюст. — Мы ведь ехать собираемся.

Рауль поднял со скамьи свое оружье, любовно извлек из ножен рапиру, а затем и парную к ней дагу. Глянув на него, я сделал то же самое. Рапира у Рауля, как и у меня, была испанская, похожей работы — немного больше позолоты, рубин в головке, куда вычурнее дужки, немного светлее сам клинок, разница в длине совершенно незначительная, можно было сказать, что клинки одинаковые, но, в конце концов, у него был не «Хуан Мартинес».

— Ну что ж… — сказал я:

Вся жизнь — как меч! Достань ее из ножен,

Сверкни! — Но в этом вызов — знай и жди,

Что будет принят он — мир невозможен,

Когда не в ножнах меч и не в груди!

— Принято, — сказал Рауль с ухмылкой.

— Истинные кровопийцы! — в сердцах пробормотал Готье, посмеиваясь.

— Испанская кровь, — со смешком отметил Огюст, явно не без порицанья.

Что ж, и у меня без нее не обошлось. Испанкой была моя бабушка по материнской линии.

— И не забудьте про английскую! — вставил я.

— Довольно предисловий! — надменно вскинул голову Рауль. — Приступим!

— Заждался ад? Остыли все котлы? — осведомился я. И мы начали.

Рауль сперва замер, уступая мне первый шаг, потом, выждав мгновение, двинулся вперед и попробовал уколоть. Я тут же перехватил его клинок дагой и выдвинул рапиру ему навстречу. Рауль также ловко парировал кинжалом, сделал шаг назад, совершил рапирой мелкий полукруг и, сделав выпад, попробовал нанести мне укол под руку с кинжалом. Но меня там уже не было, шагнув в сторону, я тоже сделал выпад, зацепив рапирой его кинжал, а мой кинжал оказался приставлен к груди Рауля.

— Тебе повезло, — заметил Рауль.

— Похоже на то, — согласился я, и мы выпрямились. — До какого счета?

— До семи, — не задумываясь, сказал Рауль.

— Спятил? — осведомился Готье. — До трех достаточно.

— Курам на смех! — возмутился Рауль.

— Тогда до пяти, — предложил я компромисс.

— А там посмотрим, — подхватил Рауль. — Что ставим на кон?

— Придумал. Если выигрываю я, кончаем на пятерке и уезжаем. А если ты, продолжаем до семи.

— До двенадцати.

— Ах ты маньяк! Согласен.

Что ж, придется выигрывать.

— Ты за кого? — спросил Готье Огюста.

Тот сделал шаг подальше от Рауля.

— За Англию.

Англия, конечно, условная. В эту мою «английскую часть» какие только роды не входили, немного шотландские, немного ирландские, и те же норманнско-французские. Как говорит отец, любую мало-мальски заметную династию в одну деревню никак не затолкнешь. Заметную династию? Вот только в двадцатом веке о ней не было ни слуху ни духу, не то, что о каких-нибудь Роганах, просто какая-то черная дыра в истории. Или быстрое и основательное забвение после того, как мы вымерли? Гнусная какая-то мысль. Нет, быть не может. То есть, вымереть-то мы можем, похоже, дело к тому идет, но основательное забвение — быть не может. Значит, мы именно в другой истории.

— Ну, тогда я за Испанию, — кивнул Готье. — И что ставим?

— А вероисповедание сменить не хочешь?

— Да ну тебя, — расстроился Готье.

Мы с Раулем снова отсалютовали друг другу и принялись за дело. Рауль решил осторожничать. Если он собирался такими темпами драться до двенадцати, то это было просто неосуществимо. Разве что он ждал, что, помня о времени, я стану торопиться, нарываться и дам ему быстренько выиграть все двенадцать партий. Скорее всего — вполне в духе Рауля было в разгар игры в жмурки залезть на подоконник и поставить перед собой большой кактус. Хоть это был не совсем Рауль, а некая его новая составляющая, но разница между его составляющими в этом смысле была совсем невелика. А вот и потороплюсь… Вспомнив недавний бой в оружейной и сравнение шпаги с кисточкой, я лихо повел атаку и не успел разойтись, как Рауль ойкнул. Я отпрянул. Рауль задумчиво потер левый бок.

— Не задел? — поинтересовался я.

— Почти нет, — ответил Рауль. Что ж, никакие капли крови на его рубашке не выступили, видимо, ойкнул он только от неожиданности. — Не ждал от тебя такой прыти, — подтвердил он.

— Два — ноль, — хладнокровно, с явным затаенным злорадством подытожил Огюст.

Но в следующем бою Рауль отыграл очко. Я слишком поторопился, решив закончить поскорее — промахнулся мимо Рауля, и получил царапину в боку, вот тут-то первая капля крови и появилась.

Беспокойство Готье прорвалось наружу:

— Нет, черт возьми, вы занялись совершенно не тем! Какая вас, к дьяволу, муха укусила?..

Но мы с Раулем уже примеривались к новой схватке. Царапина меня отрезвила. Ладно, больше я на кактус не попадусь. Значит, совершенно четко, как с мишенью — я ведь могу сделать с тобой все, что угодно, разве нет? Парад, шаг назад, финт. Готово. Рауль получил удар в бедро. Легкий, крови видно не было, но где-то под расшитым буфом пара капель наверняка выступит.

— Три, — поспешно сказал Огюст. — Черт бы вас побрал, вам еще и переодеваться придется.

— Все равно еще не все собрались, — с ледяным спокойствием напомнил Рауль. — Мы успеем.

— Придушил бы паршивцев как котят… — проворчал Готье.

Мы сцепились гардами. Кинжал Рауля скользнул едва не по моей брови, но мой уже был у его горла.

— Четыре? — спросил я.

— Чем тебя кормили? — поинтересовался Рауль.

Кактусами.

— Неважно.

Ну, если повезет, это последний раз…

— Ч-черт… — выдохнули мы с Раулем одновременно. Я почти попался на ту же удочку, что в прошлый раз. Но именно «почти», острия наших рапир с красивой идентичностью воткнулись в нас обоих — в самую середку груди. Но в сущности, даже не царапнули, мы оба вовремя остановились и успели ослабить нажим, собственно, наш возглас был связан не с тем, что мы едва сами не накололись, а с тем, что очень не хотелось по случайности убить приятеля. Хорошо отточенный клинок при точном ударе проходит сквозь человека как сквозь мягкое масло, можно даже не ощутить ни малейшего сопротивления.

— Это не в счет, — вымолвил Рауль. Но был он при этом бледен как его рубашка.

— Черта с два! — с рыком выпалил Готье. — Очко каждому — пять-два! Конец спектакля!

— Уф… Мир? — улыбнулся Рауль, глядя на меня блестящими глазами, в которых пряталось что-то похожее на новую беззаботную подначку. Но это был просто застарелый рефлекс — подначку в его глазах начисто застилала тревога. Ему уже так же не хотелось испытывать судьбу, как и мне.

— Да хоть вечный, — согласился я.

Готье, ворча, двинулся к скамье и начал свирепо раскидывать там вещи, раскапывая свою перевязь. К нему присоединился Огюст. Он был рад за Англию, но еще больше был рад, что все уже кончилось.

Рауль тихо рассмеялся.

— Ну и утро, а? А ведь мы еще и за ворота не выехали.

— Утро как утро, — пожал я плечами. — Прямо как у Хотспера, «как сказал он, угробив семь дюжин шотландцев перед завтраком: „Пора бросать эту мирную жизнь и заняться делом“».

— Как раз «шотландцев» порубить не удалось, — пожаловался Рауль.

— А тебе зачем? — простодушно полюбопытствовал я.

V. «Румяная пулярка»

По обе стороны уже распахнутых ворот собрался целый караван. Изабелла, сидя в седле, не выпускала из рук книгу, увлеченно зачитывая оттуда отрывки Раулю, заглядывавшему через ее плечо в открытый том.

— Железная логика! — воскликнула Изабелла. — Чугунная!

— Редкая ересь, — согласился Рауль. — Жаль, не редкость…

Изабелла подняла голову и весело помахала мне рукой. Я галантно поклонился ей в ответ — условности, знаете ли.

— Ничего, что я сегодня так? — дружелюбно спросил Рауль без тени раскаяния.

— Да мне самому было интересно.

— А что сегодня? — спросила Изабелла.

— Да так, немного пошалили.

Мы обменялись кивками и разъехались.

Голова у меня немного покруживалась после бурного утра и бездарно проведенной ночи. Ничего, — подумал я, дружески потрепав гриву Танкреда, — ты же добрая зверюга, сам меня довезешь, не врежешься в столб и не слетишь в кювет. Разве что уронишь. Ну да не привыкать. Танкред по-товарищески подозрительно покосился на меня и поводил ушами.

— Целый день ехать, — горестно пожаловалась моя кузина, восседающая на своей красующейся лошадке, — а у меня теперь болит рука.

— Ну извини. Натерла пальцы? — Да и от непривычных движений руку у нее сейчас скорей всего немилосердно сводит, хотя, пожалуй, завтра будет еще хуже.

— Еще как, — кивнула Диана.

— Извини, — повторил я, искренне сожалея о содеянном.

— Да ты тут ни при чем, это мы с Изабеллой.

— О?.. — Я перевел взгляд с Дианы на Изабеллу, похоже, обе были живы-здоровы. Изабелла снова весело нам помахала.

— Она еще и угодила мне рапирой в локоть. Но я все-таки победила, — гордо похвасталась Диана.

— Молодец, — похвалил я. — Подобрали себе что-нибудь подходящее?

— Более-менее. — Диана кивнула на пока пустующий, если не считать камеристок обеих наших дам, дамский экипаж, видимо, туда и была сложена их новая добыча.

По крайней мере, сейчас они были не при оружии, если не принимать всерьез усыпанного драгоценностями почти игрушечного кинжала на поясе Дианы. Ее седло украшали изящные седельные кобуры, из которых выглядывали инкрустированные слоновой костью рукоятки пистолетов. В моих кобурах покоились пистолеты видом попроще и калибром покрупнее.

— Будьте с ними поосторожней, — машинально сказал я. Понимаю, что Диана сама бы догадалась, но опыта у нее было все-таки куда меньше, чем задора и лихости. Диана исподлобья посмотрела на меня с непередаваемой иронией.

— А если устанешь, — добавил я, вспомнив про ее руку, — ты всегда можешь пересесть, — я кивнул на тот же самый экипаж.

Диана потрясенно распахнула свои васильковые глаза.

— В такую чудную погоду? Да за кого ты меня принимаешь?!

Я подмигнул ей, сделав вид, что пошутил и раскрыл висящее на цепочке у меня на груди золоченое «нюрнбергское яйцо» — часы почти соответствующей формы, впоследствии столь излюбленной Фаберже. Хорошо, что светские часы давно уже не отмеряются как в старые времена, когда и светлое и темное время суток делили на двенадцать равных частей — не удивительно, что отношение ко времени было условным, когда длина часа всякий день менялась. Единственная стрелка показывала начало одиннадцатого. Снова защелкнув крышечку часов, я направил коня к голове каравана.

— Все на месте. Если что-то забыли, проще будет кого-нибудь за этим послать.

— Да… — отец, сидя в седле, что-то дописывал свинцовым карандашиком на клочке бумаги, приложив его к серебряной табакерке. — Ив, — позвал он закончив и, как только Ив почтительно шагнул к нему, вручив ему свернутую бумагу. — Вы знаете, что делать. Во всем полагаюсь на вас. Оливье, вы также знаете все здесь в совершенстве, гораздо лучше меня, я не испытываю никакого беспокойства, оставляя поместье на ваше попечение.

Оба они поклонились, и мы с отцом тоже слегка склонились в ответ, в знак уважения к старым верным слугам.

— Что ж, едем, — сказал отец, бросив карандашик в табакерку, где вместо табака носил обычно сложенный лист бумаги, используемый как блокнот, и другие мелкие предметы, и караван неспешной величавой мохнатой гусеницей полностью переместился за ворота. На стенах стояли люди в праздничных одеждах, ярко пестрели на солнце флажки, а когда мы немного отъехали, взвились легкие облачка дыма, раздался артиллерийский залп — салют прощающегося с нами Оливье. Из своих владений мы отбывали по-королевски.

— Знаешь, — заметил я отцу, — мне нравится, как ты используешь табакерку, но почему-то манера держать в ней одновременно свинцовый карандаш и зубочистку кажется мне несколько предосудительной.

Отец озадаченно приподнял брови.

— Наверное, ты прав. Как-то не задумывался.

— Что за записку ты оставил Иву? — полюбопытствовал я.

— Пришло в голову в последний момент — пароль, без которого он и Оливье должны считать поддельными все якобы приходящие от нас письма. На всякий случай.

— О… — Я оглянулся на маленькие пестрые флажки, мне показалось, что дымок над ними еще не развеялся. Может, это был не просто салют из привычных любимых маневров нашего коменданта и Оливье действительно догадывался, что мы едем на войну?

Я окинул задумчивым взглядом наш праздничный поезд. Конечно, последние дни мы ведем себя все-таки странно. Как ни притворяйся, не заметить это наверняка сложно. Страшно подумать, какие предположения может строить тот же Мишель или сопровождавший отца Антуан, заместитель Ива, более молодой и подвижный или какая-нибудь камеристка. Потому лучше и не думать, тем более что не думать о том, о чем думают они, для нас привычно и более чем нормально. Но перейти здесь черту все же будет опасно.

— Не хочешь спросить меня, что за пароль? — поинтересовался отец.

— Я не собираюсь подделывать твои письма, — заметил я шутливо.

— Ты как-то недооцениваешь той возможности, что в тот момент меня может уже не быть.

Я сердито прищурился, посмотрев на него.

— Если это будет зависеть от меня, я собираюсь ее просто не допускать.

Похоже, я его сильно развеселил, но об этом он говорить не стал.

— Ты же помнишь наш герб в другом веке? — сказал он вслух.

— Конечно.

— Его название.

Я понимающе кивнул. Польская геральдика отличается от прочих ограниченным сводом гербов, к которым «причисляют» самое разное количество родов. В некотором смысле, эти гербы являются скорее знамёнами. И каждый из них имеет свое имя. «Радван» — золотая хоругвь, увенчанная крестом, на алом поле. В самый раз для крестового похода.

Хоть все непосвященные, более или менее, ехали в хвосте процессии, о том, что не предназначалось для чужих ушей, в дороге мы не говорили, разве что отрывочно делились какими-то мыслями с непринужденным и совсем не таинственным видом — что ж, это мы тоже все умеем. Да и что нам пока оставалось — думать, быть настороже и посматривать по сторонам.

Но случайные встречные путники были самыми обычными, и самыми обычными — давно известные места. День стоял замечательный, светлый и не слишком жаркий. Золотились луга, стройными рядами выстраивались виноградники, в яркой синеве кувыркались птицы, легкий ветер доносил пряные запахи предосенних цветов, влажной земли и пыли. Я просто знал, что они предосенние, даже если это еще не ощущалось всерьез. Вы когда-нибудь замечали, как богат букет ароматов увядания? Весна тоже пахнет увяданием — оттаявшим увяданием всех прошлых лет. В полях работали люди, на зеленых склонах пологих холмов бродили козы, овцы и гуси, рассыпанные по земле как комки шерсти и кучки перьев, стада коров то и дело пересекали дорогу, мешая движению. Мы миновали очень задумчивого быка, печально глядящего нам вслед — втайне и неосознанно мечтавшего о героической гибели на какой-нибудь корриде, вряд ли грозившей ему в родном отечестве, а немного позже — раздувшийся трупик овцы на самой обочине, радостно облепленный мухами. Жизнь продолжалась, моментально занимая едва освобожденное место. Кишела кишмя.

Порой мы ускоряли аллюр и за короткое время преодолевали достаточно большие расстояния, но отряд при этом неизбежно растягивался по дороге и потом на какое-то время приходилось сбавлять темп, чтобы все собрались и никто не отстал.

Ритмичный стук копыт всегда вызывает в памяти какие-то песенки, и я потихоньку начал насвистывать — пока вдруг не обнаружил, что бессознательно насвистываю «Марсельезу», на чем мой свист и резко оборвался. Но тут Диана и Изабелла добрались до отца и уговорили его продекламировать собственную старинную песнь о нашем полумифическом родоначальнике, которого так же как одного полумифического короля звали Артуром. Я с детства любил эту полушутливую сказку, которую приятно было и послушать и почитать — отец изобразил ее на пергаментном свитке, с чудными буквицами и миниатюрами, но так, как читал ее он — не удавалось прочесть никому, половина сказочного эффекта была в его голосе — он с поразительной точностью знал, как расставить акценты, какими должны быть интонации, какой именно тембр и тон нужно задать, и сказка в его устах просто зачаровывала. Как и сейчас, с первых строк.

По лесной дороге длинной

Едет рыцарь одинокий.

Весь, с конем, покрыт он пылью, —

Видно, путь его далекий.

Подъезжает рыцарь к граду,

Слышит плач в нем и стенанье,

Флаги черные ограду

Осеняют в знак печали.

Вопрошает рыцарь тихо:

«Что случилось, что за горе?

Мор постиг ли? злое лихо?

Государь скончался? голод?»

И в ответ услышал слово:

«В наших землях объявился

Страшный змей-дракон Гедова!

Он в пещере поселился

На горе за валом прочным,

И потребовал он завтра

Дев младых и непорочных

Десять пар себе на завтрак!»

И воскликнул рыцарь громко:

«Неужели заступиться

Нет мужчин? Не плачьте робко!

Поспешу с змеей сразиться!»

Развернул свое он знамя —

Лев златой на красном поле,

Всколыхнулся над полями

Герб славнейшего из войнов!

Поскакал Артур на гору,

Чтобы встретиться со змеем.

«Выходи, — кричит, — Гедова!

Пред тобой не оробею!»

Вылезает из жилища

В чешуе весь, как в кольчуге,

Змей-дракон, глазами ищет,

Увидал, застыл в испуге!

Прошипел: «Артур, я знаю,

Мне не справиться с тобою!

Что ж поделать, улетаю!»

Взмыл, и скрылся за горою.

Пляшут люди все от счастья,

Славят храброго Артура!

Облекают графской властью

И жену ведут младую.[7]

Легенда действительно была старинной, отец только придал ей некогда свою форму. И именно из-за этой сказки я начал когда-то пробовать сочинять сам. А теперь меня некстати начали одолевать вопросы, на которые я прежде просто не обращал внимания. Персонажа легенды звали Артуром. По преданию, происходило это намного раньше воцарения Карла Великого и значит, задолго до написания знаменитой «Истории» Гальфрида Монмутского, после которой, как считается, это имя стало популярным в Европе. Было ли оно популярным еще до Гальфрида? По крайней мере, здесь оно было. «Лев златой на красном поле» — когда-то наш герб был именно таким, и именно из этой истории взялись корона, которой увенчали героя, и камень в когтях — символ захваченной горы. Но изображение должно было утвердиться куда позже — в те времена, задолго до крестовых походов, еще не приходилось говорить о настоящей геральдике. Но какие-то символы — личные, на печатях и знаменах — были всегда. И во льве нет ничего необычного — не так далеко и Фландрия и Брабант — кругом на гербах львы в разных ипостасях. А если придерживаться той версии, что черный лев Фландрии появился из старого изображения медведя, то медведь как раз и есть Артур, как любят объяснять исследователи. Не исключено, что откуда-то оттуда Артур и появился. А интересно, куда потом подевался дракон? Будучи наслышанным о подвигах противника, враг «отступил с большими потерями, рассеялся и впал в ничтожество», как написали бы создатели «Всемирной истории в изложении „Сатирикона“». По крайней мере, дракон с таким именем нигде и никому уже не досаждал. Потому никто и не подвергал сомнению, что деяние было достойным, а не каким-то плевым пустяком. То же, что произошло на самом деле, обычно трактовалось как некое локальное отражение нашествия гуннов. Но если брать именно гуннов, а не кого-то еще — легендарная хронология, да и терминология в этом все-таки сильно плавала, то не было ли это частью битвы на Каталаунских полях, что тоже происходило совсем неподалеку или ее отголоском. И тогда это происходило еще даже до того Артура, который известен как король бриттов. Ого! Как интересно-то…

Диана то и дело проносилась мимо по обочине галопом. Спокойно ей в седле не сиделось. А мы с Раулем припомнили старые планы и решили, что все-таки надо будет наведаться в Новый свет и схватиться по дороге с какими-нибудь алжирскими пиратами. Изабелла решила составить нам компанию. Пираты ей были без надобности, а вот животный и растительный мир Нового света ее очень даже интересовали, как она вскользь обронила: «пока там не все вымерло». Представив себе дикую картинку — Изабеллу, с блеском одержимости в глазах героически продирающуюся с мачете через дебри Амазонки, я подумал, что алжирские пираты, это, в сущности, просто дети.

Пару раз мы останавливались, устраивая короткие пикники в особенно приятных местах — сперва в прозрачном сухом перелеске, смягчавшем разгоревшийся августовский полдень, а после на солнечном склоне, неподалеку от ручья.

И понемногу, пока солнце неторопливо ползло к западу, мы приближались к нашему привычному перевалочному пункту — гостинице мэтра Бонифаса Гастона, личности весьма уважаемой в округе.

«Румяная пулярка», так называлось заведение — и выглядела, и была предприятием приличным и солидным. Добротный, довольно большой дом, покрытый румяной (иначе и не скажешь) черепицей, ухоженные деревянные службы, невысокий щеголеватый заборчик, выкрашенный в зеленый цвет. Просто образчик респектабельности. За чистотой скатертей и нравов мэтр Бонифас Гастон, крупный обаятельный толстяк и здоровяк, следил ревностно. Ходили упорные слухи, что мэтр — благородного происхождения и отец его принадлежал к весьма знатному роду. Но, вот к какому именно — тут все тонуло в тумане, высказывались даже предположения, что мэтр Гастон приходился незаконнорожденным сыном самому Франциску Первому. Как бы то ни было, мэтр Гастон был удивительно обаятелен, начитан и умен для трактирщика.

Подъезжая к «Румяной пулярке», мы застали ее хозяина с осоловевшим видом прислонившимся к калитке. Жаркая погода вкупе с жаром очага и наплывом посетителей в последние дни, возымели свое действие. Учитывая невероятную округлость благородного трактирщика, неудивительно, что ему требовалось иногда сделать несколько хороших глотков воздуха. Мэтр Гастон извлек из кармана штанов изрядных размеров носовой платок и сосредоточенно потер им покрасневшее лицо, плешь на макушке и четыре солидных подбородка, плавно переходящих в грудь и плечи. Русые кудряшки на его голове весело встопорщились. Толстяк потряс платком в воздухе как енот-полоскун и, спрятав его, покрутил головой, обозревая окрестности. Тут он заприметил нашу ораву и заметно всполошился, однако, приглядевшись, либо несколько успокоился, либо просто взял себя в руки и вышел на дорогу встретить нас как добрых знакомых.

— Далеко ли, добрые господа, путь держите? Не угодно ли отведать тушеных кроликов с морковкой? — с шутливо церемонным поклоном поинтересовался трактирщик. — Не почтите ли наш скромный кров своим благородным присутствием?

— Всенепременно, почтеннейший трактирщик, — благосклонно откликнулся отец на это приглашение, вполне достойное какого-нибудь рыцарского романа, не обязательно выходящего из-под пера Сервантеса, — и кроликов мы тоже почтим.

— Добро пожаловать, высокочтимые господа и дамы! — маленькие глаза мэтра лучились благожелательной улыбкой. — И прошу простить, если не все наши услуги окажутся на высоте.

— Откровенно говоря, — негромко пожаловался мэтр Гастон, лично ведя под уздцы отцовского коня, когда мы въезжали во двор, — со всеми этими праздниками просто морока. И боюсь, не всегда удается вовремя избавиться от нежелательной публики.

— Вот как? — сказал я, спешиваясь. — Вам помочь?

— Нет, нет, — оживился мэтр Гастон, несколько склоняясь, чтобы не разговаривать с воздухом над моей головой. Теперь, когда я смотрел на него, стоя на земле, он, как обычно, удивлял меня своим огромным ростом. Его непомерная толщина всегда создавала иллюзию, будто он намного ниже, так же как баобаб на картинке кажется укороченным. — Сейчас-то, слава богу, все в порядке, а вот вчера нежданно-негаданно нагрянула компания наших недавних лучших друзей — гугенотов, человек этак в дюжину…

Сбруя на лошади Огюста резко зазвенела, трактирщик, ничего не замечая, продолжал:

— Мне-то все равно, кто они, но молодцы, видать, были уже крепко навеселе и как-то уж очень настаивали на том, что их истинная вера позволяет им получать бесплатно все, что им нравится, обижать посетителей и совершенно непочтительно относиться к дамам. Наверное, один бы я не справился. На мое счастье, здесь был маркиз де Клинор, очень приятный, благовоспитанный молодой человек со своей свитой, вы его, конечно, знаете. — Клинор был настолько приятен и благовоспитан, что просто удивительно, как он не избрал всерьез духовную стезю — у него были все шансы получить к этому времени кардинальскую шапку, а то и оказаться уже папой римским. — Он их и прогнал, так что, почти никакого ущерба мы не понесли. А сегодня днем нас посетил наш известный буян — барон де Дизак. Хорошо, что он нас покинул за несколько часов до вашего появления.

— Вот как? — поинтересовался Огюст, взглянув на меня.

Трактирщик взмахнул рукой, с извиняющимся видом.

— Уж простите, что я так говорю, но мир в моем доме очень для меня ценен!

Я пожал плечами, не выказав к сообщению никакого интереса. Огюст тоже пожал плечами. Действительно, что тут может быть интересного? Нет славы в победе над слабейшим.

Тем временем, наших лошадей увели в конюшню, а мы вошли в просторный зал на первом этаже гостиницы, пропитанный самыми аппетитными запахами и уставленный уютными деревянными столами.

— Что ж, — сказал мэтр Гастон, — пойду, потороплю зятя с ужином, а этот парень, — он поманил рукой слугу, — покажет вам ваши комнаты. Доставить ли вам ужин наверх или вы предпочтете спуститься в общий зал?

— Мы спустимся, — ответил отец и оглядел компанию, — если никто не пожелает персонально уединиться.

Огюст едва было не пожелал, но передумал. Настроение у него было не ахти, но чем оставаться наедине со своими мыслями, лучше уж посмотреть на окружающий мир, относясь к нему как к препарату на предметном стекле. А вдруг в нем промелькнет что-то, за что его можно будет поймать как кота за хвост и призвать к ответу?

Не считая комнат для слуг, наше общество заняло четыре комнаты на втором этаже. Все же, габариты «Пулярки» были ограничены, так что мы разошлись подвое, не считая отца, который сам сошел за двоих.

Когда мы спустились, было совсем еще не темно, «Пулярку» заливал золотисто-румяный вечерний свет. Но пока мы сидели, окошки понемногу закрывались от сумеречной прохлады и потихоньку зажигались огоньки масляных ламп и свечей, по стенам заплясали фантастические гротескные тени, глядя на которые каждый бы понял, что он тоже в сущности лишь призрачное сказочное чудовище, занесенное неведомо куда неведомым ветром. Тушеные кролики удались на славу, равно как и молочные поросята, пулярки и пироги, на которые у меня уже не хватило сил. Несколько проезжих дворян составили нам компанию. Я не запомнил их имен, но все были довольно приятными собеседниками. Мы немного поболтали с ними ни о чем, от природы до Плутарха, и поделились новостями сомнительной свежести.

— Вы никогда не слыхали о Хранителях? — спрашивал присутствующих худой как щепка дворянин в оранжевом колете.

— О хранителях чего? — деловито поинтересовался Готье.

— Стало быть, не слыхали, — крякнул дворянин. — Это новый духовный орден. Он проповедует…

— Да ну их, в болото, всех и сразу! — воскликнул бородач с веселыми черными глазами. — Слишком много их развелось. Духовный орден — тоже мне новость! Религия нынче не в чести. А вот граф де Люн повздорил сегодня с кузнецом…

За соседними столами захохотали, еще не услышав историю. Граф де Люн был местным ходячим анекдотом — недотепой, занудой и к тому же страдал прискорбным дефектом речи.

— Замучил беднягу, показывая, какой толщины должна быть хорошая подкова, с каким блеском и звоном, ну, вы себе представьте, сколько выговаривал каждое слово! Кузнец через часок рассвирепел и попросил его говорить поскорее, Люн напыжился и принялся так же скоро рассказывать историю своего рода. Тем временем, мимо проезжал барон де Дизак. Ну, все знают, какое у него терпение! Слушал он, слушал, да и сгреб, наконец, графа за грудки, требуя, чтобы тот угомонился, а граф, не будь промах, дал ему по лбу сломанной подковой и начал, заикаясь, вызывать барона на дуэль. Дизак, конечно, не дослушал, чуть не проломил графу голову все той же подковой, быстро закончил свои дела и уехал, пока тот не пришел в себя. Кузнец сделал лошади графа подкову, сам вытащил из его кошелька двойную плату, да и оттащил подальше от кузни, чтоб тот, когда придет в себя, не вспомнил где был и не явился бы рассказывать продолжение…

Скоро нам надоела эта болтовня, и мы отправились наверх.

— Какая скука, — проворчал Огюст, когда мы поднялись в свою комнату. — Даже ушей никому не отрезали. — Говорил он не о кроликах. Его явно одолевало беспокойство.

Я пожал плечами и выглянул в окно. Говорить вслух перед Варфоломеевской ночью, что «все впереди», как-то не хотелось.

— Поль, а не пойти ли нам прогуляться? — предложил Огюст, уже севший было на постель.

Я обернулся и увидел его задумчиво крутящего в руках обнаженную рапиру.

— Надеешься найти кого-то с ушами?

Огюст ответил мне неожиданно непонимающим и обиженным взглядом, будто я попытался ударить его ножом, а ведь у меня-то в руках ничего не было. Тьфу ты… он же просто хотел поговорить без свидетелей, а о том, что именно кому-то там не отрезали, забыл сразу, как только сказал. Конечно, в таком контексте моя фраза прозвучала слишком презрительно, если он решил, что я не желаю его слушать. Я кивнул на клинок.

— Ты думаешь, он будет согласен с тем, чтобы ему их отрезали?

Через мгновение Огюст, наконец, понял, о чем я говорю, и испустил облегченный смешок.

— Если они будут слишком длинными, его никто и спрашивать не будет. — Огюст задумчиво посмотрел на пистолеты. — Знаешь, просто до смерти хочется обшарить окрестности, прежде чем ложиться спать.

— Понимаю, — согласился я, снова пристегивая отстегнутые было клинки. — Обожаю шарить в кустах по ночам. Жаль, что мы понятия не имеем, что именно мы тут можем найти.

— Узнаем, если что-нибудь найдем.

Смех смехом, а ведь именно этим в итоге и приходится заниматься — искать неизвестно что. Помимо точного места и времени, с которого для нас все началось, ничего определенного мы больше не знаем. А «без глины кирпичей не слепишь», как говорил самый известный сыщик всех времен и народов.

— Эй, господа, надеюсь, у вас не поединок? — завидев нас, спускающихся по лестнице, осведомился разговорчивый бородач, благодушно нам кивая и икая от выпитого вина.

— Нет, — заверил я, — мы просто хотим уточнить кое-какие картографические вычисления, сверившись с положением созвездий в это время года.

Глаза бородача слегка остекленели. Огюст потянул меня за рукав и мы вышли под темное полосатое небо, украшенное вереницами бледно-сизых туч.

— Что это ты понес? — недоуменно вопросил Огюст.

— Что в голову пришло, чтобы он заскучал. Жаль, я не захватил с собой свою астролябию… Если бы мы таинственно промолчали, он бы пошел за нами выяснять, а еще чего доброго, мирить.

Летняя ночь была тиха и почти свежа. Мы прокрались между коровником и конюшней, не найдя ничего интереснее случайно выпавших из поленницы дров посреди идеального порядка.

— Десять часов, и все спокойно, — пробормотал я. — Где же вы бродите, мои ночные кошмары? — Хотя зачем им нападать снаружи, если они прекрасно умеют нападать изнутри?

Огюст, осмотревшись, решительно двинулся к калитке. Я пошел за ним. Интересно, далеко он собрался? Без колебаний отодвинув щеколду, Огюст направился к дороге, бросив калитку распахнутой. Я поймал ее и прикрыл за нами. Долго он еще намерен не произносить ни звука и делать вид, что меня рядом нет? Еще немного и мое терпение выйдет.

Отойдя немного от трактира, Огюст остановился посреди слабо светящейся в темноте дороги. Луна скрылась за облаками.

— Это какой-то ужас, — пробормотал Огюст, не знаю, говорил он это мне или себе самому. — Я так не могу!

— Никто не может, — ответил я. — Но так уж вышло.

— Ты не понимаешь! Поль, ты же католик, тебе, в сущности, наплевать на то, что должно произойти через две недели! Даже меньше! — в голосе Огюста, хоть и приглушенном, слышались панические нотки. — История меняется?! Если кто-то захочет ее изменить, чтобы этого не произошло… да я сам хочу это сделать, если смогу! — он резко сделал еще несколько широких шагов по дороге, прочь от огоньков «Пулярки», — почему мы должны ему мешать??? Это же бред! Полнейший бред! Это могло случиться с вами, но это не могло случиться со мной! Просто — не — могло! — Он остановился, дрожа как осиновый лист. — Господи, лучше бы я ничего не знал! Даже если бы вы меня прикончили! Но я бы этого — не знал!..

— Огюст, все мы были бы рады этого не знать…

— Но вы все равно это сделаете, потому, что история не должна измениться!

— Да кто, черт побери, это сказал!..

— История!..

— Да?! Или дьявольская шутка и наваждение? Если мы не можем поручиться за то, кто мы и что у нас в мозгах, с какой стати нам принимать за истину то, что мы помним? — Мы ведь уже говорили об этом? Да, с отцом, но не с Огюстом. С ним — это были только намеки, успокаивающие разговоры о том, что ничего толком не известно. Да и затевать самим такой разговор, лезть ему в душу, внушать ложные надежды — тоже казалось лишним и несвоевременным. Но как же одиноко и жутко он должен был себя чувствовать… Как бы то ни было, вот оно — время пришло и никого кроме нас нет на этой пустой дороге среди черноты. Я должен ему сказать — так, чтобы это не внушало ложных надежд, так, чтобы это не казалось пустой издевкой и дешевым обманом. Подбирая слова, я ощутил, что на лбу у меня выступила испарина. — Огюст, да к черту это все. Понимаешь, мы не уверены, что то, что мы можем сделать для того, чтобы история якобы «не изменялась», на самом деле не изменит ее. Мы же понятия не имеем, что это за эксперимент. А значит — мы никому ничего не должны.

— Какая ерунда. Ведь это такая огромная ответственность!..

— Слишком огромная, чтобы мы могли ее оценить и поступить правильно, исходя из того, что нам известно. Огюст, я говорю серьезно — если кому-то понадобится, чтобы через две недели ничего не происходило — пусть! Почему бы нам самим на это не повлиять?..

— Ты лжешь, Поль! — перебил он яростно, не дав мне договорить. — Ты просто хочешь…

— Я просто хочу сказать, — повысил я голос едва ли менее яростно, — что те сволочи, которые нас в это втянули, слишком мало нам объяснили. Действительно, если они хотели, чтобы все было всерьез, зачем они втянули в это тебя? Зачем они втянули Диану? Зачем втянули Изабеллу? Почему они не втянули в это кого-то, кто действительно может всерьез повлиять на события?! Нельзя же всему этому верить! А значит — не будем! Я не шучу. И я вовсе не один так думаю. С отцом мы об этом уже говорили — о том, что никому не заставить нас поступать против совести. Не буду врать и обнадеживать, скорей всего, у нас просто ничего не получится, но мы будем действовать только так, как сами посчитаем правильным! Если человек все-таки венец творения и в самом деле обладает бессмертной душой, то нам еще стоит за нее побороться, а не становиться игрушкой неведомо кого! Огюст…

Огюст сел на дорогу, обхватив голову руками. Я тронул его за плечо.

— Огюст?..

— Я прекрасно тебя слышу, — проговорил он через минуту.

И мы замолчали. Надолго. Вокруг громко, на все лады, стрекотали сверчки. С неуловимым звоном во мраке обращались небесные сферы. Луна просочилась сквозь серое облако как бледная, чуть ядовитая орхидея.

— Ты не боишься так говорить? — наконец тихо спросил Огюст. — А если они тебя слышат?

Я уже думал об этом. От таких мыслей никуда не денешься. И, признаться, разомкнуть крепко сжатые зубы оказалось труднее, чем мне бы хотелось.

— Если слышат, то или им все равно, или — какая тогда разница? Тогда это пустая игра и ничего не имеет значения.

— А ты не думал, что они могут с тобой сделать?

Да почему же только со мной?..

— Я же говорю — тогда все будет не имеющей никакого значения бессмыслицей! Все, что только может со мной случиться! — все-таки меня передернуло, я много чего мог себе представить… Огюст, видимо, тоже. Но зачем думать о том, что будет после прыжка в огонь? Достаточно только прыгнуть. — Все, что они могут придумать! Это же не повод сдаваться! — сказал я негромко, но яростно, не только Огюсту, но и всей, окружавшей нас ночи и всем, кто мог бы прятаться за этой декорацией и слышать нас.

— А что тогда повод? — спросил Огюст.

Риторический вопрос. Я перевел дух. Не знаю, как Огюст, а я, кажется, уже сказал все, что хотел.

— Нам надо возвращаться, — сказал я. Луна снова скрылась за облаком.

— Да, и кому это надо? — зловещим голосом проговорил в темноте Огюст, и я услышал нежный звенящий шелест обнажаемой рапиры. Огюст упруго поднялся. — Давай закончим все прямо здесь и сейчас. Римляне хорошо знали, что им делать.

Римляне? Судя по всему, те самые, что ввели обычай вовремя падать на собственный меч?..

— Огюст, стой!.. — Огюст не мог говорить серьезно. Хотя я уже не знал, кто и что мог и попытался перехватить его руку. Огюст резко отступил.

— Не подходи ко мне! — Я остановился — острие его рапиры зацепило ткань на моем колете. Огюст толкнул клинок, и я отошел на шаг.

«Блестяще», — подумал я как-то холодно. Ночь, тьма, пустынная дорога и у нашего единственного кальвиниста — естественный нервный срыв. Или это ответ на мой «вызов»?.. Да черт с вами!

— А почему ты думаешь, что я хочу убить себя? — спросил Огюст, надвигаясь и снова толкая меня острием. — Или только себя? Если мне нечего терять, почему бы мне не забрать с собой напоследок хотя бы одного врага?

— Так мы враги? — под злым напором острия опять пришлось отступить.

— Ты католик! На войне мы сражались на разных сторонах.

— Хорошо. Давай. Коли. Может, мне будет легче. Посмотрим, как это у тебя получится.

— Доставай шпагу, Поль! Защищайся.

— Черта с два.

— Доставай! — он кольнул почти всерьез. Я поморщился, но на этот раз не отступил.

— Нет, — прошипел я сквозь зубы.

— Ты трус! — в отчаянии рявкнул Огюст, чуть не на всю округу.

— А ты — идиот!

Острие замерло и Огюст тоже, похоже, действительно не зная, что ему делать дальше.

— И не пытайся совершить самоубийство моими руками! Ты же этого хотел? Своими руками ты не хочешь, потому, что помнишь, что самоубийство — смертный грех. И все-таки, суть от этого не изменится — это будет самоубийство!

Клинок отодвинулся, потом опустился. Огюст заплакал в темноте.

— Ты знал, что я не смогу тебя тронуть.

Если честно? Не уверен. Отчаяние — вещь страшная.

— А ты думал, что я смогу?

— Не знаю. — Огюст покачнулся и выронил рапиру. Я сперва подхватил его, убедился, что падать он все-таки не собирается, потом подобрал его клинок, слегка призадумался как половчее в темноте снова вправить его в ножны, потом решил, что какое-то время вполне могу подержать оружие Огюста и сам. — По-моему, я напился, — пробормотал Огюст.

Скорей уж нервы. Нервное напряжение, а потом разрядка. Кстати о вине. С ним придется быть осторожней, чем прежде. Раз у пьяного на языке то, что у трезвого на уме, то сложно даже представить, что у нас вдруг может оказаться на языке. «In vino veritas». И это все, что означала древняя фраза? — Что вино — древняя разновидность «сыворотки правды»? Правда, возможна и такая безобидная разновидность истины как белая горячка.

— Сейчас меня стошнит, — совсем уж прозаически прибавил Огюст.

Я довел его до обочины, попридержал, пока ему не полегчало, и потихоньку повел обратно к «Пулярке». Все-таки мне не хотелось встречать тут рассвет. Но пережить кризис Огюсту было просто необходимо, в самом деле, хорошо, что это случилось.

— Мне ужасно тяжело, — пробормотал Огюст. Его все еще мелко трясло, хотя может быть, уже и от ночного холода. — Не бросай меня здесь…

— Еще чего придумал.

Я прислонил Огюста рядом с калиткой и проверил, не закрыта ли она. Судя по всему, никто ее после нас не трогал, она оставалась открытой.

— Ты же все знаешь… — голос Огюста был еле слышен, но отчетлив. — Тоже все знаешь. Еще ничего не случилось, а я уже чувствую ненависть, а ты чувствуешь вину. Но ты не хочешь чувствовать, что все уже решено за тебя.

— Ничего и не будет решено за меня.

— За меня тоже. Пусть мы теперь другие. Мы знаем, что наш мир, наши войны — это не все. Мы можем решать сами.

— Да, Огюст. Можем.

Пусть это только пожелание, а не истина.

— Пусть мы даже погибнем.

Я невольно улыбнулся.

— Все равно все там будем.

Ходить сам Огюст мог, но поддерживать и направлять в нужную сторону его все-таки приходилось, он был почти без сил, а после своих последних слов стал попросту засыпать. Я завел его внутрь, закрыл калитку, как и прежде, на щеколду, и услышал слева возню и тихое ворчанье. Ах да, тут же есть пес, я совсем про него забыл — лаять на меня он перестал уже год назад. Видимо и Огюст со мной сошел за своего. Как бы то ни было, меня порадовало, что мы вошли без лишнего шума. Дверь дома была приоткрыта и изнутри исходил свет. Но от стены поблизости вдруг отделилась, зашевелившись, длинная тень — давешнему худому дворянину в оранжевом, безуспешно пытавшемуся завести разговор на религиозную тему, повезло, что я вовремя его узнал и что на одной моей руке висел Огюст.

— Доброй ночи, господа, — дружелюбно окликнул нас худой дворянин. — Не правда ли, чудесен мир, сотворенный Господом?

После того, о чем у нас с Огюстом шла речь, единственный вежливый ответ, какой он мог от нас услышать — это гомерический смех. Мне даже показалось, что мысленно, неясно чей, я его расслышал. Вот только почему-то мне было не до смеха.

— А вы уверены, что он сотворен именно им, а не кое-кем еще? — невольно парировал я.

Худой дворянин чуть попятился и неуверенно усмехнулся:

— Шутить изволите?

Ну разумеется, неважно, что когда-то за такие шутки выжгли пол южной Франции.

— Доброй ночи, — пожелал я с неестественной благожелательностью и, втолкнув Огюста в дверь, закрыл ее за нами.

— Это кат-тарская ересь… — с запинкой констатировал Огюст.

Ты смотри-ка… А я думал, он уже спит.

— Ерунда. Случайное совпадение.

— Где вы были? — послышался негромкий холодно-разъяренный голос.

В общем зале, за дальним столом в тусклых отблесках очага сидел отец. Это было отнюдь не внешнее впечатление, но мне показалось, что в глазах его разгораются угли, а борода наэлектризована и вздыблена. Он поднялся и двинулся к нам легко и зловеще как грозовой фронт. Огюст внезапно подобрался, почти пробудившись.

— Мы… мы просто… — начал было он, но нужных слов не нашел.

— У вас что, сомнамбулизм? — Отец пристально посмотрел на рапиру Огюста, которую я все еще держал в руке. Я молча сунул ее Огюсту, Огюст ее взял и тихо стал прилаживать на место. Отец перевел взгляд с нее на Огюста и снова холодно посмотрел на меня. — Вас не было около часа.

Я бросил взгляд на дверь и тихо сказал.

— Нас могут слышать. Мы не думали, что кто-то заметит. Нам нужно было поговорить.

— Я вижу, — отец слегка кивнул на шпагу Огюста и сверлящим взглядом уперся мне в грудь. Я глянул, на что он сморит. Атласный верх колета был в том месте слегка прорван. — Подвергая себя опасности, вы подвергаете опасности всех остальных. Это вы хоть понимаете?

— Это не было опасно, — сказал я.

Он снова посмотрел мне в глаза, и мне показалось, что сейчас я получу затрещину. Но хоть воздух слегка зазвенел, ничего подобного не последовало.

— Искать приключений в темноте — конечно, это очень разумно. Очень разумно навлекать на себя чужие подозрения. Очень разумно заставлять других тревожиться. Огюст, я все понимаю, тебе труднее других и я ничуть тебя не виню, тебе нужно было с кем-то поделиться своими чувствами и поговорить откровенно. Тебе следует знать, что бы ни было, мы на твоей стороне. — Он сочувственно потрепал Огюста по плечу. — У нас всех сейчас только одна сторона — ничего не имеющая общего с теми, что были прежде, и нам нечего делить и не из-за чего спорить. И сейчас тебе очень нужно отдохнуть.

— Да, — тихо ответил Огюст, чуть зарумянившись. — Спасибо.

Полностью проигнорировав меня, отец развернулся, направившись к лестнице.

Огюст посмотрел на меня немного смущенно.

Я промолчал, и слегка подтолкнул Огюста к лестнице. Да в чем дело? В конце концов, мы же взрослые люди. И все-таки у меня появилось ощущение, что я действительно сделал что-то не так.

Добравшись до нашей комнаты, я убедился, что Огюст нашел свою кровать и уже не заблудится, и снова отступил к двери.

— Я ненадолго.

Огюст издал в ответ что-то невнятное, но согласное.

Снаружи было пусто, и в коридоре и в зале внизу. Любитель религиозных тем, по-видимому, оставался на свежем воздухе.

Отец находился не в соседней комнате, а в следующей за ней. По одну сторону от его комнаты располагались девушки, по другую все остальные. Я тихо постучал в дверь и на всякий случай ее толкнул. Заперто. Потом я расслышал изнутри вздох, скрип, засов отодвинулся и дверь открылась.

— Не спится? — с сухой иронией поинтересовался отец. Открыв дверь, он проследовал к кровати, лег поверх нее и взял в руки книгу, повернув так, чтобы свет от свечи беспрепятственно падал на страницы. Макиавелли. «О военном искусстве». Сомнительная вещь — он начисто отрицал роль кавалерии.

Похоже, отец был совершенно спокоен. Он вел себя так, будто ничего не случилось. Но было в этом спокойствии что-то мнимое. Или мне просто так казалось.

— Послушай, — начал я, — я понимаю, что мы несколько… нарывались, но ты же не думал, что мы не в состоянии сами о себе позаботиться?

Отец молчал. Может быть, он и правда, читал.

— Черт возьми, — рассердился я. — Мы же не в двадцатом веке!

Он оторвался от книги и посмотрел на меня с каким-то академическим интересом.

— Нет, — сказал он. — Мы в шестнадцатом. — И снова уткнулся в книгу.

— Тогда что? Что было не так? Знаю, мне следовало поговорить с Огюстом спокойней и раньше, заговорить с ним первым, пока он не дошел до отчаяния. Я этого не сделал, это было глупо, эгоистично и я не находил слов, хотя знаю, что именно мне следовало их найти и ты на это рассчитывал. Но помогло бы это? Он же просто снаряд, который всегда готов разорваться. А снаряды укладывают в песочек и отвозят подальше от города. А если бы я его спровоцировал, и это случилось на людях? Я должен был его просто успокоить? И надолго бы этого хватило? Ему плохо не на шутку, тут битьем подушек не обойдешься!

Увлекшись, я упустил момент, когда он опустил книгу.

— И? — спросил он почти иронично.

— И?!..

— И ты решил, что вправе рисковать собой?

Я изумился.

— Да при чем тут я?..

— А при том, что — что бы мне пришлось потом делать с Огюстом — шею ему сворачивать?

Я поглядел на отца недоуменно.

— Какая чушь! Он ничего бы мне не сделал. В конце концов, когда-то я спас ему жизнь.

— А он — тебе. Значит, вы квиты.

— Тем более — зачем же сворачивать ему шею?

— Я знаю, что ваша дружба уже прошла огонь, воду и медные трубы. Но вы когда-нибудь прежде бывали в такой ситуации, как сейчас?

— Нет. Но мы и в тех ситуациях до них никогда не бывали.

— Безумие — очень тонкая штука.

— Вот и пусть лучше побесится немного сейчас, чем потом.

Отец вздохнул.

— Потом этого тоже будет не избежать.

— Потом будет проще. Все-таки, первый пар уже выпущен.

— Ну, да. — Отец немного помолчал и вздохнул. — Любишь ты все-таки эксперименты.

— Ничего я не люблю. Просто это должно было произойти. Лучше раньше, чем позже, и лучше с меньшими потерями.

— Поговоришь у меня о меньших потерях, — проворчал отец, снова беря в руки книгу. — Дети — цветы жизни — алая и белая розы, как говорил Эдуард Третий… Ладно, молодцы, надеюсь, это хоть как-то нам поможет. Но все-таки, давайте поосторожнее. И давай-ка спать.

— Ладно, — согласился я и напоследок кивнул на книжку. — Ты действительно это читаешь?

— Нет. Притворяюсь. — Он тихо фыркнул в усы. — Надо же как-то вернуть себе душевное равновесие. А тут знакомые четкие объекты рядами и колоннами. Раз — буковка, два — буковка… — Он посмотрел на меня с хитрецой и подмигнул. — Спокойной ночи.

Да, теперь, кажется, наконец, спокойной. Я с облегчением улыбнулся в ответ.

— Спокойной ночи.

Коридор был так же тих. Комната девушек упиралась в глухую стенку, а наша с Огюстом была ближайшей к лестнице. «Мы охраняем рубеж», — подумал я, усмехнувшись: «Если, конечно, не покидаем пост…».

В комнате было темно, если не считать лившегося в окно лунного света. Огюст лежал на своей постели неподвижно, зарывшись лицом в подушку. Прислушался. Дышит. Прекрасно. А вот раздеться он даже не пытался. Пришлось избавить его от самых громоздких вещей вроде сапог и портупеи, с остальным разберется сам, если что-то во сне вдруг начнет его душить. Хотя, если во сне что-то начинает душить, для этого «что-то» даже крахмальный воротничок не нужен.

VI. Путь мертвеца

В головокружительный полет среди бесконечности мертвых звезд врезался чей-то дикий крик. Я вздрогнул как от падения и очнулся в мягкой кровати, с бьющимся сердцем разглядывая серый и бледный в рассветных лучах дощатый потолок. Похоже, я весь взмок от приснившегося мне «звездного ужаса» — я парил в черной пустоте и по своему желанию мог оказаться возле любой звезды, но все они были мертвыми. Они все сияли издали живыми алмазами, но вблизи оказывалось, что это иллюзия, они были только съежившимися комками остывшего шлака — скорость света была слишком медленной, и свет еще шел, а звезд уже не было — ни одной! Они все были мертвыми.

Крик, видно замерший лишь на мгновение, повторился, и я с облегчением уразумел, что кричал все-таки не я. Да и с чего бы? Мне было страшно тоскливо, но… Боже, как же славно иногда просыпаться! Даже по такому поводу!.. Нет, это был даже не крик — самозабвенный визг, какой обычно издает не обладающая благородным хладнокровием дама, обнаружившая у себя под одеялом дохлую крысу.

Огюст, невнятно чертыхаясь, приподнял голову. Волосы у него на голове торчали как сдвинутые набекрень рожки.

— Кого там режут?

— Пока не знаю. — Но вероятность того, что кого-то и правда могут резать, заставила меня тут же сесть на кровати и начать одеваться. В окно никого видно не было. Огюст и так был одет и, судя по всему, успел это отметить, но от попытки сесть со стоном схватился за голову. Так что за дверь я выскочил один. В незастегнутом колете и с портупеей в руках.

В доме уже вовсю хлопали двери, слышались сонные, недовольные, удивленные, встревоженные голоса. Рауль, в таком же точно виде как я, вышел из соседней комнаты почти в то же мгновение.

— Это не у вас? — на всякий случай спросил Рауль.

— С ума сошел? — ответил я. Дверь внизу была открыта, и там, на крыльце, уже кто-то толкался, крики стихли. Туда-то мы и поспешили спуститься. Рауль съехал по перилам, а я просто перескочил через ступеньки, поймав рукой столбик от тех же перил, чтобы смягчить удар и даже успев отдернуть руку, пока Рауль на меня не приземлился. На крыльце, судорожно цепляясь покрасневшими от вечной влаги руками за чепец, сотрясалась в рыданиях судомойка. Ее успокаивающе похлопывал по плечам молодой человек в криво нацепленном фартуке — зять мэтра Гастона. Сам мэтр Гастон, с выпученными глазами, в расстегнутой рубахе, только что появился из глубин дома, разрезая воздух с тяжелым гулом, как майский жук.

— Мда… — сказал Рауль, едва мы высунулись на крыльцо.

Лучше не скажешь. Судомойку можно было понять. Ступеньки крыльца, да и все крыльцо, были залиты и забрызганы кровью.

— Что происходит!.. — ворвался к нам на крыльцо мэтр Гастон, и, судорожно втянув воздух, странно крякнул, будто его сейчас вывернет наизнанку. Рауль ободряюще похлопал его по спине.

Наполовину на ступеньках, наполовину на земле под ними полулежал-полусидел в нелепо-вывернутой позе человек, чьи широко-распахнутые мутно-стеклянные глаза были устремлены вверх, почти на нас, посиневшие губы приподняты, обнажая зубы, его некогда оранжевая одежда стала бурой с оранжевыми кляксами, хотя на самом деле было наоборот. У него было перерезано горло. Кровь кое-где успела высохнуть и почернеть. Человек был мертв уже несколько часов. Никто не мог вспомнить, как его звали. Он все пытался заговорить о религии. А от меня нарвался только на грубость.

И тут меня ударила в голову жуткая мысль: а только ли на грубость? Потрясенно покачнувшись, я привалился к косяку. Я вчера здорово на него беспричинно разозлился… Беспричинно? Я чуть не взвился на свечку, решив, что он намеренно за нами шпионит. А потом, когда я расхаживал по дому? Каждый ли свой шаг я помню? И была такая луна — не начал ли я ходить во сне? Я ведь понятия не имею, что еще у меня могло приключиться с головой помимо того, что я уже знаю. «Все, что они могут придумать…» — припомнил я свои же собственные слова. А что они могут придумать? Действовать за нас, когда мы этого не помним?! Почему бы нет?

Я вздохнул поглубже, разогнав тучи черных мушек перед глазами, и первым делом посмотрел на свои руки. Так, спокойно… Крови было много, я не мог не испачкаться. Но на манжетах никаких следов крови не было. Крохотное пятнышко на груди не в счет — это привет от Огюста, после драки с Раулем тоже должен был остаться след, но это ерунда, иногда общаться с друзьями все равно что с кошками драться и про все это я отлично помню. Может, подняться и проверить перчатки? Да нет, глупости. На сапогах тоже ничего, да и на досках крыльца не было никаких кровавых следов, ведущих в дом. Я немного успокоился, хотя в глубине души мне было все еще премерзко, и заставил себя посмотреть на труп осмысленно. От месива на его горле отделилась жирная муха и, сыто позудев, вернулась на насиженное место. Говорят, ранняя пташка червяка склюет, а ранняя муха — мертвеца найдет?..

— Поль? — заинтересованно позвал Рауль. — Ты стоишь или падаешь?

— Стою. — Я оторвался от косяка и уверенно сказал: — Его ограбили.

На такое безапелляционное заявление Рауль выгнул брови и тоже присмотрелся к убитому пристрастно.

— Кошелек срезан, — подтвердил он.

— И оружия при нем нет. Ни колец, ничего. Одежда выглядит так, будто его обыскивали, колет не просто расстегнут, пуговицы сорваны.

— Тот, кто это сделал, не мог не перемазаться по уши, — заметил Рауль, медленно кивнув, будто что-то мысленно пометив в блокноте.

Вот именно. Потому мне и понадобились все эти мелочи, чтобы доказать себе самому, что это был не я.

— Следов, ведущих в дом, нет.

Рауль слегка улыбнулся и искоса глянул на меня. Не сговариваясь и не наступая на испачканные ступеньки, мы перемахнули через невысокие перила, спрыгнув по обе стороны от крыльца, и подошли к покойнику с другой стороны. Рядом в земле были прорезаны узкие короткие щелки.

— Похоже, кто-то чистил здесь нож.

Рауль пожал плечами.

— Не проще было вытереть о его же одежду?

— Может, в темноте плохо было видно, где еще осталась не испачканная ткань.

Рауль осмотрел дорожку.

— Земля утоптанная, кровью никто нарочно по дороге не капал.

Мы двинулись по дорожке к выходу. Калитка была не просто открыта, но и настежь распахнута.

— Да это просто наглость какая-то, — покачал головой Рауль.

— Странно, что молчала собака. — Посмотрев в сторону конуры, я убедился, что это вовсе даже не странно. Несчастный пес лежал на боку с высунутым языком, открытые глаза мутно глядели в пустоту, но пес дышал и даже тихонько вяло ворчал, выглядел он будто с жестокого похмелья. А ведь, пожалуй, он был в таком состоянии уже тогда, когда тут блуждали мы с Огюстом. Все-таки, для порядка, ему следовало бы тогда пошуметь.

Калитку мы закрыли, от греха, и вернулись в дом тем же манером, что и выбрались — через перила. Внизу уже собрались абсолютно все, — наспех одетая растрепанная Диана не расставалась с пистолетом, — и встревожено пересчитывали друг друга. Кто-то пытался возражать, но едва мы вернулись, отец, уже совершенно проснувшийся и, как обычно, мысливший стратегически, велел нам с Раулем, раз уж мы начали и уже видели и знаем больше остальных, вместе с мэтром Гастоном осмотреть весь дом, тогда, как остальные должны были никого пока не выпускать. Кроме зятя мэтра Гастона, отправившегося за священником и за местной стражей. Мысль о неслучайности произошедшего, пока мы тут находились, явно настигла не только меня.

Ни в одном помещении кроме одного не обнаружилось ничего предосудительного — исключением была комната покойного и его компаньона, того самого шумного бородача, обожавшего анекдоты про графа де Люна. Здесь окно оказалось распахнуто настежь, постели не тронуты, оставшиеся вещи, в основном, принадлежавшие покойному, перевернуты, ничего ценного среди них не обреталось, но на столе, как верх гротеска, были оставлены несколько золотых монет.

— Как я понимаю, господин весельчак оставил их за себя и за того парня? — предположил Рауль.

Мэтр Гастон сосредоточенно уставился на монеты, ничего не понимая. Если это было ограбление, то с какой стати тут оставлены деньги? И впрямь, весельчак.

Мы оглядели окно, и Рауль ткнул пальцем в зацепившуюся в раме, где торчала полуотколотая длинная щепка, синюю нитку.

— Зачем ему понадобилось лезть в окно?

Я пожал плечами.

— Чтобы застать приятеля врасплох, зайдя с другой стороны, ведь тот ждал у двери.

— Ждал? — спросил Рауль.

— Да, мы его там видели.

— Странные бывают на свете приятели. — Рауль оглядел комнату.

Как бы то ни было, стало ясно, что мы не досчитались не одного, а сразу двух постояльцев, и второй, предположительно, ушел на своих двоих или не своих четырех.

— Вы помните, какая у него была лошадь? — спросил я мэтра Гастона.

— Что?.. А, разумеется! Да, сюда, сюда!.. — сказал мэтр Гастон в коридор, и под нашими с Раулем слегка опешившими взглядами, конюх и еще кто-то из прислуги, внесли в дверь завернутый в холстину не совсем распрямленный труп и, отдуваясь, свалили его на кровать. Все правильно. Не двадцатый же век. Оставлять труп на ступеньках — это было бы, по мнению мэтра Гастона, да и любого другого нормального человека, не по-людски. И ступеньки наверняка уже тщательно отмывали. Что ж, прекрасно, хотя бы жуткая оргия мух на крыльце, под уже наливающимся сиянием солнцем, отменяется.

Мэтр Гастон дал указание конюху, и уже с этим парнем мы отправились на конюшню — и правильно, мэтр Гастон был все же слишком велик для того, чтобы перекидывать его через перила, а на оттираемых ступеньках пока творилось полное безобразие. Осмотрев свое хозяйство, конюх сообщил, что пропала только одна лошадь. Принадлежавшая именно Весельчаку, как мы его окрестили. Далее конюх радостно запричитал, что злодей проявил истинное душевное благородство, не причинив иного ущерба. Тут, пожалуй, к нему стоило присоединиться. Не хотел бы я таким образом потерять своего Танкреда. На этом, видимо, можно было остановиться. Когда мы вернулись, мэтр Гастон удалился распоряжаться на кухню, а все остальные отправились умываться.

Вскоре, когда мы уже приканчивали завтрак, пожаловали дружным отрядом стражники, священник и отправленный за ними зять мэтра Гастона. То, что никто не тянул с приездом, говорило о том, что стражникам, а может и священнику, понравилась идея позавтракать за счет заведения в приличном месте.

— Ну, что тут у вас? Ни пройти, ни проехать! — радостно заржал сержант Дюпре, созерцая изгаженное крыльцо. — Что, добрый хозяин, и на старуху бывает проруха? Давненько у вас такого не случалось!..

— Сержант Дюпре… — укоризненно всплеснул руками зять мэтра Гастона.

Нос мэтра Гастона возмущенно задергался, даром что его нельзя было назвать ни длинным, ни особенно подвижным.

— Да что вы говорите, сержант?! Давненько! Да у меня никогда такого не случалось! В моем-то доме! Какая неслыханная подлость!..

Сержант с большими, совершенно выгоревшими усами, кирпично-красным лицом и хитрыми глазками протопал прямо по разведенной жиже в дом, как и его ребятки, впрочем, у самой двери они остановились и чуть-чуть потоптали положенную тряпку.

— Сержант Оноре Дюпре, — кратко, но громогласно представился сержант. — Мое почтение, господа и дамы. Ну что, что… — нетерпеливо прибавил он, — пойдем, посмотрим, что ли?

За ними, со всяческими церемониями, бочком, приподняв полы рясы, крыльцо героически преодолел священник.

— Мир вам, господа, хозяин, добрые люди… Благослови Бог вашу трапезу. Где новопреставленный?

Новоприбывшие дружной гурьбой, вместе с трактирщиком устремились на верхний этаж. Оттуда вдруг послышался торжествующий вопль и смешок сержанта:

— Эх, старикан, вот и тебя догнала… — остальное он говорил уже тише.

— Похоже, наш новопреставленный был узнан, — заметил отец, посмотрев наверх. — Уже неплохо. Все же, печально, когда хоронят без имени.

— Да, хоть это слава богу, — согласился я.

Вскоре раздался вновь приближающийся дробный топот. Сержант и его люди вместе с мэтром Гастоном скатились по лестнице вниз. Пока без священника.

— Дениза! — позвал мэтр Гастон свою пока еще не столь дородную как он дочь, даже если сделать скидку на возраст. Рядом с батюшкой она, хоть и пышная, выглядела почти изящной. Дениза выбежала из внутреннего помещения в ожидании отцовских указаний.

— Да, да, — говорил Дюпре на ходу. — Непременно надо выпить за упокой. Какой был человек… Ах, какой был человек!

— Сержант, присоединяйтесь к нам! — пригласил отец. — Мэтр… Дениза, принесите нам самого лучшего, я угощаю.

— Вот спасибо! — еще больше обрадовался сержант. — Господин граф, я ваш до самых печенок, не сочтите за грубость слова честного человека!

— Не сочту, — сказал отец. — Так значит, это был ваш знакомый? Примите мои соболезнования.

— Эх… — сержант проводил плотоядным взглядом бутылки, принесенные и выставленные на стол Денизой. — Мда, мда… люди приходят, люди уходят…

Исчезнув, Дениза тут же вернулась с удивительным проворством, снабдив бравых вояк внушительными порциями яичницы с овощами и поджаренными колбасками.

— Спасибо, деточка… — нежно проворковал сержант, готовый смахнуть «скупую мужскую слезу» от такой трогательной заботы. — Да, господин граф, я знал его… — «Горацио…», невольно мысленно добавил я к его реплике. — Редкий был человек, хотя… — Дюпре помолчал, сосредоточенно хлопая совершенно выгоревшими ресницами. — Шут его знает. Я его знал, но знал мало. Да вряд ли кто знал много. Может, помните? О нем порой всякое говорят — Моревель, неприкаянная душа.

Отец моргнул, на мгновение став похожим на самого сержанта Дюпре.

— Кто-кто?! — возопил вдруг осознавший сказанное Огюст. Готье, с не менее изумленным видом, почти рефлекторно цапнул Огюста за плечо. Мол: «тихо!» Огюст внял, но вид у него был потрясенный, губы подрагивали, будто он произносит про себя какой-то бешеный монолог. Я даже мог себе представить, о чем именно он говорит. По его перекошенному лицу было ясно, что если бы он знал вчера, кто перед ним, он разорвал бы его в клочки не раздумывая, без всякой посторонней помощи.

— Да, мы о нем слышали, — проговорил наконец отец задумчивым голосом, пока мы, внезапно потеряв дар речи, таращились на сержанта.

Было дело, слышали и даже читали. Но нет больше сомнительно прославленного в романах «королевского убийцы», и значит, не стрелять ему уже двадцать второго числа в адмирала Колиньи, чтобы, посеяв ветер, пожать бурю.

Какое странное чувство… Хотя в последние два дня странных чувств и так с избытком хватало.

— Эх, с опасными делами старина знался!.. — доверительно продолжал сержант. — Вот его наконец и уговорили… Сколь веревочке не виться, а все там будем… — И он хватил залпом большую кружку.

Я только через секунду поймал себя на том, что сделал почти то же самое, и остановился. Вина в кружке разом осталось меньше половины.

Убийственно. Может, я был не так уж неправ, когда вдруг вообразил, что повинен в смерти этого человека? Может, ее следовало предотвратить? А мы этого не сделали. Но как, во имя всего… да гори оно все в аду! Как мы могли это сделать? Ясновидящими мы все-таки не стали. Хотя мы были близки, очень близки к тому, чтобы… кого-то спугнуть? Помешать? Или прикончить его самим? Тут дело ясное — стоит только посмотреть на Огюста…

Кто же ты такой, Весельчак? И где тебя теперь искать?

Я принялся нетерпеливо подпрыгивать на месте. Сержант начал плести какую-то житейско-философскую чушь о жизни, убийствах, вспоминать молодость, а мне казалось, если мы проторчим тут еще хотя бы пять минут, я окончательно рехнусь, и кого-нибудь все-таки убью. Там, рядом с нами, что-то происходит, что-то творится, а мы не видим, не замечаем, но надо же посмотреть, попробовать уловить!.. Каждое мгновение, пока мы еще оставались в этом гостеприимном доме, по капле выдавливало из меня душу.

Наконец мы все вырвались на воздух. Мертвое тело возложили на телегу, рядом пристроился уже совершенно сентиментально настроенный сержант с травинкой в зубах, и его скорбный кортеж двинулся в одну сторону, а мы — в противоположную, с мертвецом нам было уже не по пути. А может быть — еще не по пути.

VII. Грифоны и бабочки

Мы подъезжали к городу с востока и садящееся за ним солнце превращало его в мрачную, устрашающую готическую игрушку, тонущую во тьме, крови и славе. Мост с тяжелыми цепями, решетка ворот. Если исключить спешащую через них разношерстную толпу, да если и не исключать — чем не дверца гостеприимно распахнутой мышеловки?

Едва мы миновали ворота, Мишель поскакал вперед, чтобы наши парижские домочадцы успели подготовиться к торжественной встрече.

Несмотря на вечер, город еще шумел как разворошенный улей. Более или менее, он таков всегда, город ведь и есть настоящий улей — есть рабочие пчелы, хотя большая часть их обитает за его стенами, но зато исправно носит мед. Ремесленники превращают добытое в «воск» и прочие полезные вещи, есть пчелы-стражи, есть трутни, есть заботливо опекаемые личинки и, конечно, куда же деваться от королевы?.. — Я понял, что думаю обо всяких пустяках, чтобы поменьше думать о том, о чем думать было выше человеческих желаний и сил. — А накануне праздников улей и впрямь был разворошенным. Кто-то искренне радовался, что хроническим гражданским войнам придет конец, кто-то недовольно ворчал по углам. Как бы то ни было, тишины ни в одном углу уже было не доискаться. А уж какие в этом улье были улочки… Извилистые коридоры с небесами над головой, кажущиеся игрушечными. Да весь город казался сегодня просто маленькой затейливой пряничной игрушкой, хотя, порой, с совершенно непряничными запахами, но и их радостно подавлял всепобеждающий запах свежей выпечки.

— Вот и относись после этого к жизни серьезно, — уныло пробормотал Рауль, оглядываясь по сторонам.

— Какое все маленькое… — проговорила Изабелла, будто удивляясь. — И тесное… — Что ж, если сравнивать с мегаполисами другого времени… — но их ведь теперь и вовсе не существует.

— Все относительно, — сказал отец загадочно, будто имел в виду не только то, что говорил. — Все относительно.

Диана засмотрелась на кошку, засевшую на умытом солнцем карнизе. Кошка жмурилась в теплых лучах, но заметив слетевших откуда-то голубей, мигом раскрыла глаза и принялась подкрадываться к ним на мягких лапках. Остановилась, села, поводя ушами. А когда мы уже проехали, послышался боевой мявк, отчаянный шорох и, оглянувшись, мы увидели как непонятный клубок, похожий на грифона, скатился с карниза на мостовую, роняя перья, и рассыпался.

— А еще говорят — эффект бабочки, эффект бабочки… — проворчал Готье.

— Эффект скатившегося с крыши грифона куда интереснее, — с готовностью подхватил я. — Да и что могут значить какие-то бабочки? — К чему бы не привело легчайшее движение их крыльев. Подумаешь, планетой больше, планетой меньше?! В бесконечности никто ничего не заметит.

— С чего это ты взял, что в бесконечности? — подозрительно поинтересовался Огюст.

— А где же еще? — Я пожал плечами. — Два прошлых, о которых мы знаем, в чем-то разнятся. Почему не предположить, что все и всегда изменяется — на каждом шагу. Каждое мгновение — только чуть измененный вариант предыдущего. Просто делаешь шаг, вперед или в сторону, — я взмахнул рукой, — а вариантов направлений — тысячи или на самом деле бесконечность! И от каждого шага меняется не только будущее, но и прошлое, в зависимости от того, куда шагнешь, вдохнешь или выдохнешь, откроешь глаза или закроешь!.. Жив или мертв несчастный закопанный кот Шредингера, когда неизвестно, будет ли хоть когда-нибудь жив сам Шредингер?

— О господи!.. — выдавил Огюст, слегка задыхаясь и посерев лицом. Ему действительно было худо. И в простой логике бывают свои штормы. — Хватит!..

— Ты сходишь с ума или просто устал? — подозрительно поинтересовалась Диана.

— Хорошо, — я пожал плечами, перехватив пристальный взгляд отца, и замолчал. А ведь какая захватывающая получилась бы картина. Если представить, что все меняется постоянно. И именно поэтому ничего нельзя изменить — ведь ничто ничего не исключает. Невозможно ничего потерять. Все — где-то есть. Всегда — где-то. И тогда где-то, быть может, всего за несколько вселенных от нас живы все, кого мы когда-то знали, любили и потеряли. Мы просто случайно, по какой-то оплошности разошлись в бесконечности схожих дорог. И может быть, когда-нибудь, все мы встретимся снова, когда время будет течь для нас по-другому.

Далеко слева над крышами едва возвышались шпили собора Нотр-Дам, с разных концов выглядывали кончики других шпилей. А справа показался наш особняк, окруженный обвитой диким виноградом стеной, скрывавшей небольшой сад, где, как в саду шекспировского Тампля, росли алые и белые розы. Она так любила их… «Теперь ее сверкают ризы, в садах, где мирт, где кипарисы?..» Ну, нет. Может быть, эта вечность ближе, чем мы думаем. Всего лишь за стеной из воздуха.

Или меня действительно заносит? Это было бы слишком хорошо для правды. И при чем тут бы было изменение истории? Ведь тогда это было бы невозможно?

Тогда снова — либо все ложь, либо все возможно лишь до какой-то степени. В каком-то ограниченном пространстве. Может быть, если ничего нельзя «изменить», то можно — увеличить или уменьшить вероятность того, что может случиться. Ведь мы делаем то же самое всегда и в обычной жизни, мы не знаем всего, не знаем всех фигур и движущих сил, всех переменных и даже постоянных в уравнении, но стремясь к чему-то, мы увеличиваем его вероятность. Удача или неудача — всегда лотерея, но чем крепче и шире сеть, тем выше возможность удачи. Удача и тогда еще может легко ускользнуть. Но повсюду ли в «бесконечности», или пусть даже не в бесконечности так случится? Может, где-то окажется, что все было не зря.

Витые ажурные ворота приглашающе распахнулись при нашем приближении, и мы не без торжественности проехали сквозь строй встречающих в парадных ливреях. Мне показалось или в этой давно ставшей обыденной помпе действительно было сейчас что-то особенное? По-настоящему радостное? Что-то от пальмовых ветвей. Что-то зловещее. В пальмовых ветвях всегда есть что-то зловещее. Не всем ведь дано воскресать на третий день.

Врата за нами закрылись, кто-то принял запыленного страждущего Танкреда, нетерпеливо грызущего удила, кто-то принялся разбирать весь прибывший караван. Я подал руку совершенно не нуждавшейся в помощи Диане, и мы направились к дому под порыжевшими небесами, разрисованными закатной кистью — двухэтажному зданию с небольшими подобиями башенок, колоннадой у входа и каменными львами, сжимавшими в лапах щиты, «совсем не такими, как в львином дворике Альгамбры…» С чего бы мне припомнилась Альгамбра? Я же там никогда не бывал? По дороге Диана сорвала алую розу. Изабелла, улыбнувшись, сорвала белую. Камешки и песок под ногами похрустывали как тонкий лед. Вдохнув воздух, показавшийся мне невероятно свежим, я вдруг бездумно пробормотал под нос:

Вечер вытканный златом-серебром,

Месяц сотканный из прозрачности…

Диана посмотрела на меня, выгнув тонкую бровь, кажущуюся в подступающих издали сумерках почти прозрачной. На небе никакого месяца не было, если бы и была луна, она была бы почти полной, пусть уже убывающей. И день убывал, превращаясь во что-то мертвенное, если вглядеться сквозь его истончающуюся бледность.

Бледность светится гладким черепом,

— продолжил я, -

Мед — в дыхании однозначности.

Глаза Дианы расширились, но она по-прежнему ничего не спрашивала. А то, что я нес… Я никогда этого не придумывал, по крайней мере, не в таких словах. И нигде не слышал. И не читал. И в то же время, слова, которые могли прозвучать здесь и сейчас, подбирались именно здесь и сейчас, сплетая словесную форму призраку, у которого она уже когда-то была, но превратилась в какие-то абстрактные образы, снова оживающие, строка за строкой.

Сад печалью окутан сладостной,

Грез несбыточных слышно пение.

Отчего тишиною радостной

К нам приходит мысль о забвении?

Эта радость — страшна, пронзительна,

Будто гибель сама невестится.

И с овчинку нам Вечность кажется.

И зовет красота — повеситься!

Я криво усмехнулся. Последняя строчка была насмешкой, как, в сущности, и все эти строчки, но насмешкой только наполовину.

— Какая гнусность, — с чувством произнесла Диана.

— Это не мое, — сказал я, и с удивлением, каждой клеточкой почувствовал, что солгал. Вопрос стоял не в том, мое это было, или не мое, а где, когда и который именно «я» это когда-то придумал. Ни в одном из своих прошлых я этого не помнил.

— А по-моему, очень даже ничего, — задумчиво кивнула головой Изабелла, опираясь на руку укоризненно глядящего Рауля и крутя в пальцах белую розу. — В этом есть свой смысл.

— Ты слышала? — удивился я. Мне показалось, я говорил тихо.

— Да, кажется, когда-то я это уже слышала, — довольно загадочно откликнулась Изабелла и вздохнула. — Даже не хочется заходить в дом. Но неизбежного это не оттянет.

Я пристально посмотрел на дом.

— В нем нет ничего страшного. И львы не злые.

— Нет, — меланхолично сказал Рауль. — Но это будет значить, что мы окончательно и фатально прибыли на место действия.

— Городские ворота не только позади, но уже должны быть заперты, — негромко и зловеще напомнила Диана, — на ночь.

Мы как по команде покосились на Огюста, которому что-то негромко говорил Готье, зачем-то рассеянно помахивая отцепленным тяжелым кинжалом в ножнах. Отец немного поодаль выслушивал доклады старших слуг и отдавал им какие-то распоряжения. Входить под крышу никто не торопился. Отец вдруг сорвался с места и вместе с не отстающими от него Антуаном и экономом Ангерраном быстро, решительным шагом, прошел мимо нас к крыльцу. Поравнявшись с нами, он подмигнул и не сбавляя шага, без колебаний, устремился дальше.

— Ну, что ж, осталось только несколько шагов, — сказал я, поглядев ему вслед. И вскоре этих шагов не осталось.

Дом встретил одновременно прохладной спокойной тенью и теплом и живыми огоньками. Мы прошли по шахматным плитам к мраморной лестнице, где наконец разделились и, сопровождаемые слугами, разошлись по приготовленным и ждущим нас комнатам. Еще один позолоченный глобус на еще одном столе, темно-пунцовые занавеси, отблески камина и свечей, отражающиеся в серебре, плеск воды, в которую нельзя войти дважды, но она мерно и мирно плещется, чуть мерцая в удерживающих ее сосудах и, как будто, никуда не спешит, лишь лениво и нехотя рассеиваясь брызгами. А еще — она испаряется, всегда, хоть это может быть не видно. Теплая — быстрее, холодная — медленней.

Странное чувство, охватившее еще в саду или еще раньше, холодный полусон — полумечта, полукошмар, вечерние чары, от которых засыпают на века или просыпаются через триста лет или становятся стариками за одну ночь. Угасающий день догорит дотла и появятся звезды, которые тоже когда-нибудь догорят — по их меркам, так же быстро как умирают бабочки и легко, как ангелы танцуют на острие иглы.

— Вы что-то устали, сударь, — не удержавшись, с легкой тревогой сказал Мишель, бросая на меня искоса оценивающие взгляды. Глаза у Мишеля были ясные и блестящие как у сурка. И поразительно живые.

— Только это и знаешь, возвращаясь из царства мертвых, — изрек я. — Что каждый твой миг — уже невозможность, но вот она — ее можно потрогать. Но уже в следующий миг это все ничего не значит. И значит, не значило никогда.

Мишель не впервой слушал подобную поэтическую чушь, но почему-то отказался на этот раз воспринимать ее поэтической и прищурился.

— Должно быть, утреннее происшествие произвело на вас неприятное впечатление.

— Чепуха, такое то и дело случается.

— Но по дороге… — пробормотал Мишель почти себе под нос, собирая предметы, которые следовало унести, — да и если говорить, у вас уже который день сердце не на месте.

— Это который же? — спросил я мрачным подозрением, в котором было, впрочем, слишком много безразличия.

— Третий… четвертый? — предположил Мишель. И нахмурившись, посмотрел на серебряный таз с таким видом, будто только что его изваял и раздумывал, не надо ли в нем что-то поправить — с помощью не подобающего серебру долота. — Просто я вас несколько лет таким не видел.

— Но уже видел? — это было даже интересно.

Мишель кивнул и оторвал взгляд от таза.

— На войне.

— Гм.

— Вы не удивлены.

— А тебе самому, Мишель, не кажется, что войной уже пахнет?

— С чего бы это?.. — Мишель опомнился. — Прошу прощенья, но ведь все думают, что будет наоборот.

— Да, наверное так и будет. — Я снова пожал плечами.

Мишель расстроенно помотал головой.

— Значит, говорите, будет?..

— Ничего я не говорю.

Мишель понял, что заходит уже далеко, — и впрямь ведь далеко — через пару недель он может решить, что мы обо всем знали заранее. Ну и ладно. Что тогда он может подумать об Огюсте? Из него зачинщик Варфоломеевской ночи вышел бы так себе. Я вздохнул. Можно послать Мишеля к черту, и больше, похоже, ничего не остается. Я слишком расстроен и взвинчен для того, чтобы это можно было успешно скрыть. Хотя нет — я еще очень даже сдержан, раз не ношусь по потолку и не прикидываюсь курицей и ячменным зерном одновременно.

— Мишель, я просто устал и у меня паршивые предчувствия, — я сказал это почти не подумав и, кажется, попал в точку. Мишель уже почти от дверей изобразил что-то похожее на понимающую извиняющуюся улыбку и как будто сразу потерял тревожный интерес к тому, что можно обозначить таким ненадежным словом как «предчувствие».

Какой бред — успокаивать собственных слуг… Черт возьми, а как же, интересно, вообще живут заговорщики? Вот, бедолаги… Хотя, что за отстраненность? Какие еще «они»? Себя самого не хватает?.. Но я еще понимаю заговор, в котором сам выбираешь цель или хотя бы противника. И цель должна быть сколько-нибудь понятной и практичной. Или пусть даже идеалистичной, но все равно понятной. Брут знал, кого и за что ему убивать. Вот только было ли ему легче? Может, и нет. Но такого абсурда он себе даже представить не мог бы. Единственное, что хорошо — никто другой это себе тоже представить не в силах, а потому, подозревай, не подозревай, все равно промахнешься. Но — никто другой кроме тех, кого мы, предположительно, ищем. А раз они разбираются в этом куда лучше нас, то еще кто кого найдет? Глупый вопрос. И насчет дурных предчувствий, к чему бы они не относились, я был совершенно откровенен — они у меня есть. Пусть я никогда не мог похвастаться даром предвиденья, как…

Только что желая тихо и мирно скончаться в своем кресле, я вскочил, будто меня подбросило изнутри болезненным ударом разрывающей пружины. А ведь этого-то удара я, кажется, ждал.

Дверь снова открылась — вернулся Мишель с подносом, уставленным блюдами и горшочками с самыми дразнящими ароматами. Похоже, он снова что-то обдумывал.

— Прошу прощенья, мой господин. Позволено ли мне будет спросить?

— Спрашивай, — я обреченно махнул рукой.

— Я знаю, что госпожа дю Ранталь, — Мишель перешел почти что на нежнейший шепот, одновременно подавляя желание закашляться, — порой предчувствует многое заранее. Не ее ли это предчувствия?

Я перевел взгляд вниз, сосредоточенно посмотрев в пол. Покачивается? Чуть сильней, чем обычно. Выскальзывает? Нет.

— Нет, — ответил я.

А почему было не сказать «да»? Это было бы проще. Но раз нет, значит, нет. У нее ведь их не было. Мишель тихо удалился, больше ни о чем не спрашивая. Не знаю, успокоил ли его мой ответ или он нашел в нем другую причину моей мрачности. Впрочем, одно не исключало другого.

Я глубоко вздохнул и провел рукой по лбу. Взмок. Вздохнул еще раз. В голове прояснилось? Не слишком.

Разве человеческий организм не простой механизм?

Я посмотрел на бокал с налитым вином и выплеснул вино обратно в кувшин. Вино — это чепуха. Вода — гораздо страшнее. В ней лики чудовищ отражаются не искажаясь. Я плеснул в бокал воды. Есть страхи, которые не время приглушать. Потому что даже если ты забудешь о них, они не забудут тебя. Ни на мгновение.

Совсем стемнело. Мы сидели в небольшой комнате, освещенной огоньками свечей, отражающимися от паркета, полированного инкрустированного круглого стола и от серебряного кувшина с кофе, повергшего местных домочадцев в недоверчивое изумление. Дрожащие огоньки напоминали вальсирующие звезды из сна, который оказался вовсе не сном. Был сон, где звезды были мертвыми. До этих звезд тоже было легко дотянуться, но они мертвыми не были. Они просто не были звездами. Я посмотрел на темное окно. Легко представить в маленьком светлом озерце, окруженном тьмой, что только свет твоего разума — единственная сила во вселенной. Но тьма, это не то, чего нет, это только то, чего мы не видим.

— А теперь, что нам не сообщили, — сказал я, — нам не сказали, с какой целью кто-то хочет что-то изменить. Нам не сказали, на кого или на что они могут быть похожи. Нам не поведали ни о каких их пристрастиях, в соответствии с которыми они могли бы поступать. И нам, наконец, не сказали, как нам их искать и что именно делать, если мы их найдем. Все, что нам было названо точно и определенно, это место назначения и дата: Шампань, десятое августа нынешнего года. Я что-нибудь пропустил?

— Да, — проговорил задумчиво Готье. — На что они могут быть похожи, нам и впрямь не сказали. Это было бы, прямо скажем, смешно, если бы не было замогильно печально…

— Да и истории ведь не совпадают, — напомнил я. — Как тут понять, что правильно, а что нет?

— Не совпадают в деталях, — уточнил отец. — Общая направленность пока сохраняется, как и даты основных известных нам событий.

— Историки… — пробухтел Готье, с глубокой скорбью покачав головой. — А я-то что здесь делаю?

— Представляешь грубую силу, — со светской небрежностью припечатал Рауль. Готье поперхнулся.

— А вот Огюст, к примеру, — продолжал Рауль почти скучающим тоном, вызвав убийственный взгляд Огюста, на который не обратил ни малейшего внимания, — катализатор. Он не даст нам заснуть или сделать вид, что ничего не происходит. Постоянный раздражающий объект.

Огюст сощурился.

— Верно, — сказал отец. — Несколько цинично, но заснуть нам и правда не удастся.

— Неужели все нарочно было так подстроено? — поразился Готье. — Вот уж и впрямь цинично!

— Что ж, — сказал отец, глядя на лист бумаги, на котором делал какие-то пометки. — Выходит, все, что нам было сообщено четко и ясно, это только место и время, — голос его был мрачен.

— То есть, в этом могла быть подсказка? — переспросила Изабелла. — Шампань, десятое августа тысяча пятьсот семьдесят второго года?

— Но это же только точка, откуда мы начали, — проговорила Диана, недоуменно хмурясь.

Я медленно поднял глиняный стаканчик с почти остывшим кофе и отпил глоток. Будто пахнуло землей.

— Хех! — Готье задорно дернул усами. — А я не против хоть сейчас уехать снова из Парижа!

— Поздно, — сказал отец. — Ведь уже не десятое.

— Уже практически тринадцатое, — добавил Рауль.

Раздался жесткий удар в стол, будто Огюст вогнал снизу в столешницу кинжал.

— Не калечь мой стол! — резко бросил я. Почему я сказал «мой»? И почему так зло? Хотя, этот стол мне всегда нравился, вместе со всеми рыцарскими легендами, слышанными с детства. Но Огюста я мог бы и понять. И ведь понимал.

Огюст удивленно глянул на меня и ничего не сказал. Не знаю, прочел ли он в моем взгляде запоздалое извинение.

— Быть не может! — воскликнула Диана. — Ведь десятого еще ничего не происходило! Или нам надо было за день перешарить всю провинцию? А как бы мы отличили то, что «должно быть» от того, что «не должно быть», да еще при том, что в деталях всегда есть разница? Они там все с ума посходили! Не только эти мифические «двое»!

— Может, ключевое слово — «мифические»? — спросил я. — Или, возможно, те двое как раз куда нормальней других, кто знает. — Отец бросил на меня странноватый взгляд. — И все равно не имею представления, что с ними делать, если мы их найдем. Все равно, что входить в контакт с инопланетянами.

— Да мы и сами не особенно лучше, — пробормотал Готье.

— А кто сказал, что нам надо вступать с ними в контакт? Скорее всего, от нас ждут, чтобы мы их просто убили, — мягко сказал отец.

Я кинул на него потрясенный взгляд и отвернулся. И не только я. Хотя и впрямь — что еще с ними делать?

Отец чуть насмешливо пожал плечами.

— Учитывая то, что мы знаем, а вернее, чего не знаем и знать не можем, от нас, судя по всему, ждут именно этого. Да и к чему бы еще нам теперь обращаться с оружием лучше, чем прежде? Не для того же, чтобы помочь тем, кого мы найдем, строить новое светлое будущее?

Готье хрюкнул и чуть не стукнулся носом в стол.

— Ужас, — воскликнул он. — Ужас, но смешно!..

— Но что, все-таки, могло произойти десятого, да еще у нас дома?! — вопросила Диана, с несчастным видом поглядывая на дверь. — Что-то действительно могло произойти там? Дома?

— Или в ближайших окрестностях, которые мы могли посетить, — спокойно добавил отец.

Диана моргнула.

— Я помню, с кем мы встречались. Неужели кто-то из них?..

— Десятого я видел только одного человека, которого мне хотелось убить на месте, — тут же вставил я. — Если они хотели подстроить именно это, то были очень к этому близки. Но этого не случилось!

Готье заломил бровь.

— Логично. Почти. Только Дизак похож на ученого, пусть даже на сумасшедшего ученого, как наша Изабелла — на алжирского пирата.

Изабелла нахмурилась, посмотрев на брата.

— То есть, если перевернуть это утверждение, я похожа на сумасшедшего ученого?

— Я этого не говорил! — вывернулся Готье. — Дизак — гад, но явно не алжирский пират, а честная сухопутная крыса.

— Ну, не все, перемещаясь во времени, обязаны походить на самих себя, — заметил отец.

— Но что касается увлечений… — вставила Диана.

Отец мягко покачал головой.

— Возможно, это условие было соблюдено в нашем отношении только для того, чтобы мы могли как-то адаптироваться в подобной ситуации.

— А может, нам только внушили, что у нас были подобные же увлечения, — прибавил Рауль.

— И все-таки, — сказал Огюст, — тогда выходит, что нам надо более всех подозревать либо того, кто убил Моревеля, либо тех, кто нам встречался в первый же день. Из Дизака ученый и вправду никакой, а вот… — Сейчас я сломаю этот стол… Прямо об твою голову, Огюст!.. — Поль, — осторожно позвал Огюст. — Если все было подстроено и рассчитано, может, она только чудом не разбилась?

Разумеется… способность иногда предвидеть будущее не могла сейчас казаться чем-то иным. В самом ли деле у нее не было теперь никаких предчувствий? Или это были не предчувствия, а знания, которыми она пока не хотела делиться? Разве кто-то из нас может по-настоящему верить в мистику?

Огюст не пострадал. Он приблизился к опасной точке с безопасной стороны. Я только закрыл глаза и положил голову на руки, опершись локтями о стол.

Ну вот и все… Если это и впрямь могло быть рассчитано и подстроено, то какая разница, была ли кровь на манжетах?..

— Все может быть, — сказал отец посреди гробовой тишины. — Теперь, что нам делать дальше?

— Не убивать же всех, кого мы заподозрим, — изумленно проговорил Готье. Я с благодарностью услышал в его голосе ужас.

— Нет, — тихо сказала Изабелла.

— Значит, нам остается только наблюдать, — промолвил отец. — Возможно, просто вести себя как обычно — некоторое время, смотреть и делать выводы. Не запираться в четырех стенах, но и не совершать ничего слишком необычного и из ряда вон выходящего. Если все рассчитано и подстроено, нечто должно оказаться рядом. Если все рассчитано не так точно, как мы могли бы заподозрить, то все равно надо с чего-то начать и исключить хотя бы ближайшее окружение. Значит, завтра я, как обычно, нанесу визиты некоторым старым знакомым и побываю во дворце. Вы, как обычно, побываете в городе, возможно, в любимых злачных местах, полагаю, опять же, с кем-то встретитесь. А там, посмотрим.

— Посмотрим, приедут ли в ближайшие дни Рантали в Париж? — спросил я, открывая глаза.

— В частности, — кивнул отец. В его глазах я увидел сожаление. — В частности.

Все понемногу разошлись. В комнате остались только мы с отцом. Несколько минут мы не говорили ни слова.

— Ты ведь понимаешь, почему пришлось заговорить об этом теперь?

— Лучше раньше, чем позже?

Он кивнул.

— Нам всем надо приготовиться пережить то, что может оказаться самым для нас страшным. Но, — он посмотрел на меня пристальней, — приготовиться — не значит безоговорочно верить в то, что подсказывает страх и впадать в отчаяние. Это не должно мешать нам думать.

Я молча кивнул.

— Понимаешь?

— Да… — я глубоко вздохнул, сосредоточенно глядя на расплывающийся в густом тумане стол.

Я услышал как он поднялся, подошел, а потом почувствовал его теплую надежную руку. Он потрепал меня по плечу.

— Справься с этим страхом и помоги мне, — сказал он. — Помоги остальным. Они еще более одиноки чем ты, ты это знаешь.

Я кивнул.

— Я даже не уверен, что смогу сказать им все, когда им будет трудно. Но я хотел бы надеяться на то, что всегда могу на тебя положиться. И боюсь, от тебя мне придется требовать больше чем от них.

Я снова вздохнул и, кивнув, поднял взгляд.

— Конечно. Иначе не может быть.

VIII. Не вечный город

В сухом предосеннем воздухе под пронзительно синим и поразительно осязаемым небом слышались два четко разграниченных тона. Первый — до некоторого даже отвращения знакомый шум городского рынка — «средневекового» городского рынка, как сделало поправку мое сознание, по некой старой привычке, оставшейся со времен лаконичных и не слишком содержательных школьных учебников, хотя, возможно, было бы разумней, как прежде, считать Новое время наступившим куда раньше, со времени открытия Нового Света. Но чем больше отодвигалось это время, вплоть до той точки, четыреста с лишним лет спустя от того момента, в котором я находился, эта новизна теряла остроту и находились новые способы вести отсчет. Не говоря уж о том, что столь небольшое преувеличение вовсе не казалось преувеличением при разительном контрасте того, что я помнил из двух собственных жизней. Бодрые крики торговцев смешивались с конским ржанием и гусиным гоготом, со звоном монет, оружия, садового инвентаря и поддельных драгоценностей, с визгом точил, скрипом повозок и стуком горшков. Но за всем этим шумом был и другой отчетливый тон — напряженная подстерегающая тишина. Вместо рева моторов, громкой музыки, доносящейся с разных сторон из приемников или проигрывателей и звона проезжающих трамваев. Эту тишину, казалось, можно потрогать, упереться в нее как в плотную стену, в которой можно отыскать дверь, если упорно и хорошенько поискать. Странная, не отпускающая иллюзия того, что знакомый тебе мир не может не существовать. Такое бывает и с мертвыми — мы никогда не верим по-настоящему, что те, кого мы когда-то знали, могут просто не существовать. Несуществование неестественно и необъяснимо дико для того, кто еще существует.

Диана и Изабелла в длинных темных плащах, защищающих их самих и их наряды от уличной пыли и алчных взглядов страждущих воришек, ловко перемещались среди снующей толпы в сопровождении камеристок и слуг, выбирая себе какие-то ненужные мелочи. Диана завела беседу с какой-то торговкой, и судя по ее сосредоточенному виду, можно было решить, что разговор действительно шел о чем-то жизненно-важном. Впрочем, все могло быть — особенно, когда не знаешь, какая мелочь может оказаться важной. Но мы с Раулем уже несколько утомились таким бесцельным хождением, хотя и вызвались сами сопроводить дам на этой прогулке вместо достойной охраны и приглядывали за ними чуть со стороны, не мешая, выбравшись на ступени, ведущие в лавку картографа, под раскачивающейся на ветру затейливо-вычурной гравированной жестяной вывеской, изображавшей двухмерный глобус.

Рауль задумчиво посмотрел вверх, не щурясь, на подмигивающую яркими солнечными бликами жестянку.

— И почему мне кажется, что мне это теперь никогда не понадобится? — мрачновато проговорил он.

Я пожал плечами:

— Предчувствие, которое никогда не обманывает, — мрачно изрек я, отрешенно разглядывая осыпающиеся трещинки в камне и размышляя об иллюзорности всего сущего.

Рауль перевел на меня пристальный взгляд и приподнял бровь, похожую на тонкое перо ворона.

В лавке что-то резко зазвенело. Я рассеянно бросил взгляд на дверь и снова отвернулся. Но тут внутри что-то хлопнуло, загремело, будто по полу проволокли тяжелый комод, и послышался низкий угрожающий рык.

Я снова с подозрением оглянулся на дверь. В лавку мы сегодня еще не заходили, но это местечко было одно из наших любимых и мы были хорошо знакомы с его хозяином. И раз уж мы оказались настолько близко, чтобы расслышать что-то, судя по звукам, зловещее, можно ли было оставаться в стороне?

— Я на минутку, — бросил я Раулю, с сомнением поглядывающему то на наших дам, то на вход в лавку и, вскочив на верхнюю ступеньку, распахнул дверь, звякнувшую подвешенным над ней колокольчиком.

В помещении царил обычный приятный безмятежный сумрак, пахло бумагой разных сортов, пергаментом, клеем и тушью. Впрочем, сумрак был не совсем безмятежным. Маленькая толпа — если можно разуметь под толпой компанию человек в пять, одетых преимущественно в черное — все зависит, конечно, оттого, как именно они могут толпиться, сгрудилась у прилавка с картами. Еще один посетитель, делая вид, что ничего особенного не происходит, внимательно разглядывал пришпиленную к стене большую карту Нового Света. А один из пятерых, массивный детина, грузно навалившись на прилавок, держал могучей рукой за шиворот сухонького картографа в черной шапочке и съехавших очках и грозно рычал — ни одного внятного слова при мне пока не прозвучало.

— Доброго дня, мэтр Аугустус! — произнес я приветливо. — Откуда гориллы?

И запоздало вспомнил, что это был явный промах с моей стороны — о существовании горилл в экваториальной Африке узнают намного, намного позже… Взоры, молчаливо обратившиеся ко мне, были полны лишь непонимания и подозрения. И совершенно машинального неодобрения, так как в своем бархате прекрасного цвета обожженной глины с золотым шитьем я крайне мало напоминал правоверного пуританина вроде самих этих суровых простых ребят. Должно быть, само пребывание в этом многогрешном городе для собравшейся здесь мрачной компании было немалым испытанием.

Меня кольнуло странное чувство. Наверное, я должен был им сочувствовать.

Но если все будет совсем не так, как нам известно — то с какой стати?

Мэтр Аугустус что-то придушенно пискнул, беспомощно скребя тонкими, сухими и полупрозрачными, как паучьи ножки, пальцами по краю прилавка. Вцепляться в держащую его руку он, должно быть, боялся. Что ж, раз его держали не совсем за горло, можно было еще немного поговорить и выяснить в чем дело, тем более что никто не оказался в состоянии постигнуть смысл нанесенного сходу оскорбления.

— Если вы уже закончили, господа, — продолжил я светским тоном, приблизившись, — отпустите этого доброго человека, он мне нужен.

— Мы не закончили, — хрипло возразил здоровяк, сгребший воротник картографа в крупный волосатый кулак. Другие пошевелились, ни слова не говоря, но с явным намеком, что лучше мне будет убраться отсюда подобру-поздорову. Я сделал вид, что намека не понял и непринужденно оперся о тот же прилавок. Человек в углу, — в обтрепанном плаще, что стало заметно, когда глаза немного привыкли к сумраку помещения после солнечной улицы, и с уныло-вдохновенным видом завзятого и исключительного книгочея, — кажется, старался не свернуть себе вытянутую шею, одновременно пытаясь смотреть на карту и не упустить ничего из происходящего. Ох уж эти созерцатели жизни… Вмешивайся, не вмешивайся, а всегда можно попасть под горячую руку. Надеюсь, эта отважная белая мышь поймет, когда уж точно пора будет выскакивать вон.

— Не очень похоже на почтенный научный диспут, — заметил я, мельком глянув на примятые тяжелым локтем карты.

— Богословский, — дружно рыкнули сразу двое или трое, даже порадовав меня таким единодушием.

— Да неужто? — поразился я. Но ирония этим людям была, похоже, неведома.

— Этот иудейский пес смеет утверждать, что земля не просто круглая, а шарообразная, — угрюмо прохрипел «душитель картографа» на мгновение обернувшись.

Картограф протестующее фыркнул нечто невнятнее, но я разобрал смысл — он утверждал, что на самом деле он грек.

«Рак за шею греку цап!..» — всплыл в голове абсурдный стишок с легкой вариацией в злободневном ключе. Тьфу. Я отогнал этот бред, хотя что-то от клешни в этой благочестивой длани несомненно было.

— Отпустите его, — повторил я уже без иронии.

Здоровяк повернул голову, будто на шарнире, и посмотрел на меня, вздернув густые брови: «Ты это серьезно?»

— Земля — шарообразная, — сказал я с нажимом.

Кто-то возмущенно засопел, кто-то зашаркал ногами. Кальвинист очень медленно разжал пальцы и так же медленно выпрямился, не спуская с меня до предела раскрытых маленьких задумчивых кабаньих глазок. Или рачьих? Почти что «на стебельках». Но разве ракам есть какое-то дело до того, какой формы может быть земля?

Мэтр Аугустус отпрянул от прилавка с обиженным прерывистым вздохом, нервно поправляя свою всегдашнюю аккуратную хламиду. И вот его невзрачный гнев я бы, пожалуй, назвал праведным.

— Этого не может быть, — сердито возгласил другой гугенот, постарше и повыше. Некоторые люди полагают, что благообразная седина придает вес их словам, даже когда устами их глаголет неиспорченный наивный детский лепет. — Небо не может находиться внизу, там же где и Преисподняя!

— И, тем не менее, это так, — сказал я чуть более едко, чем если бы имел в виду простую форму глобуса.

На плечо мне тяжко упала чья-то рука. Глядя то на благородного старца, то на здоровяка, я не стал присматриваться к тому, кто подобным образом еще вступил в разговор, но реакция оказалась мгновенной и немного неожиданной для меня самого. Я поймал внезапно вмешавшуюся в светскую беседу конечность одной рукой за запястье, другой толкнул под локоть, повернув как импровизированный рычаг. И с возмущенным вскриком, позволивший себе лишнее незнакомец упал на колено, потеряв равновесие и точку опоры. Гугеноты непроизвольно шарахнулись, освободив место падающему, я тоже слегка удивленно выпустил его и отошел на шаг. На какую-то долю секунды воцарилась гробовая тишина.

— Господа! — подала первой дребезжащий голос из своего угла белая мышь. — Невозможно! Это дурной тон! Никто не затевает поединков подобным образом!

Ах ты, господи, еще и тут знаток выискался.

Рухнувший было мракобес вскочил, по-собачьи встряхиваясь, выхватил массивную шпагу и, тяжело и свирепо дыша, развернулся. Заказывали поединок?.. Я пожал плечами и обнажил рапиру.

— Это нечестиво! — возмутился пожилой гугенот, жаль, не уточнив, что именно. Оскорбленный кальвинист бросился вперед.

Я поймал его оружие в угол между клинком и эфесом, подхватил, хлестко подкинув, чуть не тем же круговым движением, что только что. Шпага пуританина со свистом и дребезгом отлетела в угол. Земля круглая, господа, и не поверите, но она еще и крутится!..

Острие рапиры остановилось у горла моего противника. Еще одно мгновение недоуменной сосредоточенной тишины — когда самым отчетливым звуком стало тиканье маятника в соседней комнате. Потом белая мышь, подскочив как ошпаренная, метнулась в угол за выбитым оружием, схватила добычу и бочком придвинулась к кальвинистам, чтобы благородно вернуть ускользнувшее имущество владельцу. Дружно оглянувшись на звон отлетевшей шпаги и сверкнув угрюмыми взглядами, кальвинисты вконец помрачнели. С тихим взвизгом обнажились и другие клинки, но никто пока не трогался с места.

— Есть еще желающие поспорить? — со зловещей предусмотрительностью осведомился я, чуть опуская клинок от горла своей «жертвы».

Обезоруженный пуританин отпрянул, и здоровяк метнулся на его место, атакуя с энергией вепря, и я повторил тот же маневр, с тем же звоном в углу и с тем же исходом.

Раскрасневшись, как перед апоплексическим ударом, здоровяк попятился. Пожилой пуританин, отойдя на шаг, за спины своих товарищей, сверлил меня холодным пристальным взглядом.

— Рыжий, — сказал он, будто ему вдруг все стало ясно. — Все рыжие люди служат дьяволу! Это адская метка.

Забавно, кое-что хорошее о себе, глядя недавно в зеркало, я подумал и сам. Правда, больше обратив внимание на бывшее тогда на моем лице выражение.

— Вам уже так страшно? — любезно поинтересовался я.

Двое из божьего воинства изготовились к бою, тот, что потерял оружие первым, уже снова обрел его и тоже приготовился повторить попытку. Но в это мгновение за дверью зазвучали тяжелые шаги, и дверь распахнулась.

— Что происходит? — прозвучал новый голос, явно привыкший к повиновению и… собственно говоря, знакомый. — Опустите оружие! Мои ребята шутить не любят.

Я покосился на дверь. Угрожающе уперев руки в боки, темным, не предвещающим ничего хорошего силуэтом, в светлом проеме возвышался давно знакомый мне сержант жандармов. Откуда он только взялся? Что ж… Оружие мы все опустили.

— Полно, братья, — величественно сказал пожилой пуританин. — Нас ждут дела!

— Позвольте… — сержант преградил ему путь.

— Да позволено мне будет заметить, — суетливо вмешалась белая мышь, — я был лишь свидетелем. Эти господа были спровоцированы…

Жандарм подозрительно сощурился и каким-то зловещим движением убрал руку с косяка. Кальвинисты степенно проследовали мимо него, сопровождаемые в кильватере не отстающей ни на шаг белой мышью. Я спрятал рапиру в ножны, выпрямился, сложил руки на груди и проводил их ироничным взглядом. Процессия спустилась с крыльца и растворилась где-то снаружи. Сержант поглядел какое-то время им вслед, потом обернулся, устремив стальной, ничего не выражающий взгляд на меня. Хотя последнее определение было уже неверно, в глубине светло-серых глаз вспыхнул смешливый огонек, а через мгновение мой старый приятель Пуаре и сам расплылся в лукавой радостной улыбке и весело подмигнул.

— Теодор! — воскликнул я. — Рад тебя видеть, старина!

— Шарди! — Пуаре поднял ладони в беззаботном приветствии и шагнул вперед. Мы сердечно пожали друг другу руки, по заведенной старой привычке — по-римски — повыше запястий. — Ну ни на минуту нельзя оставить тебя без присмотра!

— О чем это ты? — деланно удивился я.

Рауль, придерживавший дверь, покачал головой.

— Сюда уже можно пускать дам? — поинтересовался он слегка неодобрительно. — Дебошей больше не предвидится?

— Можно, — ответили мы с Пуаре в один голос. Кажется, нас поддержал и мэтр Аугустус, давно прекрасно знавший всю нашу компанию и давно уже облегченно переводивший дух.

— Неучи! — наконец в голос пожаловался мэтр Аугустус, пока Рауль, дамы, их камеристки, а также Мишель и Максимилиан — верный слуга Рауля, очень занятный невозмутимый субъект, невероятно худой, высокий и будто приплюснутый некогда с боков каким-то экзотическим прессом, входили в лавку. Мишель, едва оказавшись внутри, быстро осмотрелся, но не найдя никого, на ком можно было бы испытать его лекарские таланты, кажется, испытал большое разочарование. Пуаре с улыбкой поклонился дамам, но, судя по всему, он успел уже поздороваться с ними раньше, прежде чем вошел. — Возмутительные невежды! — продолжал мэтр Аугустус: и невежи тоже — мысленно прибавил я его невысказанную обиду. — Боги, куда мы катимся?! — вопросил он тоном вопиющего к небу. — Неужели они когда-нибудь начнут здесь заправлять?!

Мы с Пуаре дружно повернулись на каблуках, пораженно посмотрев на негодующего картографа.

— Этого не будет, — сказал я.

— Ах, если бы вы были правы, монсеньер, — в сердцах громко вздохнул мэтр Аугустус, дрожащей рукой поправляя помятые проволочные очки.

— Я уже собирался войти, — небрежно вставил Рауль с каким-то намеком, — когда завидел Теодора. И решил, что так получится изящней. В конце концов, было бы неловко, если бы кого-то вынесли вперед ногами. — Рауль у нас известный циник и дамское общество явно не мешало ему шутить.

— Да, это было бы неосторожно, — протянул Пуаре, задумчиво потирая подбородок.

— Что ты имеешь в виду? — поинтересовался я.

Пуаре бросил на меня любопытный взгляд.

— Когда ты приехал в Париж?

— Вчера.

— И как будто не смотрел по сторонам, — ехидно заключил Пуаре.

— У моего брата никогда не было такой привычки, — снисходительно заметила Диана, и Пуаре с готовностью ей кивнул. Я пренебрежительно фыркнул, задумавшись, между тем, что же я упустил.

Мэтр Аугустус снова вздохнул.

— Господин Пуаре совершенно прав. Сейчас в Париже никто не хочет ссориться с этими… — мэтр Аугустус выдержал какую-то борьбу с собой, но не смог найти более уважительного определения: — людьми. Понимаете, мир не должен быть подорван, всем строжайше запрещено затевать с ними ссоры.

— И? — вопросил я, не впечатлившись. Не я же первый начал безобразничать.

— И понятное дело, все споры рассматриваются в их пользу, — продолжил Теодор. — Тебе просто повезло, что ты еще не успел никому пустить кровь. Конечно, твою голову им бы вряд ли выдали, но неприятностей ты бы получил больше, чем можешь себе представить. — Я перехватил взгляд Дианы. Та незаметно подняла руку и многозначительно постучала себя пальцем над восхитительным золотым локоном, то бишь — по виску. Боже мой, какие все вокруг мудрые…

— Не преувеличивайте! — отмахнулся я. — Даже смешно.

Пуаре меланхолично покачал головой.

— Не так смешно как хотелось бы, поверь! Одна надежда, что скоро все это кончится и большая часть невесть что возомнившего о себе сброда уберется восвояси.

— Теодор, — сказал я с укоризной, — среди них отнюдь не только сброд!

Пуаре дернул плечом.

— Но хлопоты-то именно с ним, верно?

Изабелла, раз уж она вошла в лавку, с интересом рассматривала карты, не принимая участия в завязавшейся странной, немало удивлявшей меня беседе. Вдруг что-то привлекло ее внимание.

— Позвольте, мэтр Аугустус, — позвала она картографа, указывая на какую-то гравюру. — Но где же здесь Австралия?

Пуаре обратил на нее вопросительный взгляд. Мэтр Аугустус наклонил голову, будто плохо расслышал.

— Прошу прощенья, моя госпожа, где — что?..

Воцарилась тишина — с таким же чувством недосказанности и пустоты как белое пятно на карте, даже не помеченное надписью «Terra incognita» — по крайней мере, такая надпись предполагала бы, что какая-то «terra» там все-таки имеется. Те, кто еще помнил, что такое неоткрытая пока Австралия, затаили дыхание. Никаких еще бумерангов, никаких утконосов, никаких кенгуру и вомбатов…

— Аоста-Вэлли, — кашлянув, тихим, но твердым голосом произнесла Изабелла, на удивление бесстрашно и невозмутимо перехватив искательный взгляд жаждущего помочь картографа и спокойно перевела палец, указывая на совсем другое место.

— Ах, вот же она, — умиленно обрадовался мэтр Аугустус. — Аоста-Вэлли, она же Вэлли-д’Аоста!.. На севере Италии, — охотно прибавил мэтр Аугустус, хотя Изабелла показывала на новое место на карте абсолютно четко, так что в истинном местонахождении упомянутой области трудно было усомниться. — Она такая маленькая для такой большой карты, можно сразу и не заметить непривычным взором, — картограф снисходительно покачал головой с добродушной улыбкой, мягко глядя поверх очков. Так и захотелось исключительно дружески хлопнуть его каким-нибудь глобусом по черной шапочке.

— В самом деле, — с кроткой улыбкой согласилась Изабелла. — Благодарю вас, мэтр Аугустус, как же я сразу не разглядела.

Было уже хорошо за полдень, Пуаре оказался один, без своих мифических «ребят» и совершенно не занят. «До пятницы я совершенно свободен» — как сказал один сказочный персонаж из другого мира, и мы заглянули в одно из самых пристойных городских заведений, куда можно было податься в светском обществе и с благовоспитанными дамами — в «Золотую лампадку». Тут, на первый взгляд, ничего не изменилось, разве что было немного оживленней и шумнее обычного. Мы поднялись в отдельную комнату, чистую и аккуратную, со столом, застеленным белоснежной скатертью. Мэтр Жако, тщедушный, но бодрый благообразный старичок, проводил нас лично и с особой заботой препоручил своим внимательным домочадцам. Так что последующие несколько часов мы провели за светской и иной, которую нельзя было определить столь безмятежным словом, беседой. О новостях, в основном, рассказывал Пуаре, мы все больше помалкивали и слушали. Теодор, будто заведенный, перечислял творимые приезжими кальвинистами пока что мелкие бесчинства.

— Уже скоро месяц, как все это творится, — рассказывал Пуаре. — Дешевые гостиницы набиты битком. Все эти бедняки съезжаются заранее, чтобы «занять место»…

— Полагаю, что бедняки из обеих партий, — вставил я, рассеянно сжевав оливку.

Пуаре вздохнул.

— Да, но со своими-то хоть как-то справиться можно… Так вот, они съезжаются заранее. И понятно, что большинство их давно уже изрядно поиздержалось. Это же Париж. Здесь все дорого, а кругом соблазны. А значит — что? Остается единственный выход — вообще не платить. Что они, за милую душу, и делают. Жалоб больше, чем можно выслушать, даже если заткнуть уши!.. — Пуаре задумчиво повозил в блюде какой-то гриб, стрельнул глазами на невинно глядящую на него в ожидании продолжения Диану, так же невинно улыбнулся и продолжать не стал.

Пока мы сидели наверху, наслаждаясь воздушной запеченной форелью, снизу послышался какой-то шум. Мы послали узнать, в чем дело, но шум уже улегся сам собой — просто кто-то из кальвинистов настаивал на том, чтобы ему поднесли мясо, ну а в среду и именно в «Золотой лампадке», конечно, такого счастья было не дождаться. Трактирщик, правда, тут же пошел на уступку и всучил скандальному посетителю копченый окорок — свежего мяса у него нынче и не водилось. Посетитель посмотрел на окорок, решил, что это ему не подходит и, в итоге, покинул заведение.

— Как мне все это надоело, — вздохнул Пуаре, — вы просто не представляете! Я скоро буду бросаться на людей.

После трапезы мы проводили дам домой. Диана хмурилась и ворчала и, кажется, была не прочь продолжить поиски приключений, но, как ни крути, это было решительно невозможно.

По дороге мы натолкнулись на любопытную демонстрацию. Толпа людей в черных одеждах, перегородив улицу от края до края, хором пела псалмы. О вокальных данных многих из них можно было не вспоминать, но пение было громким, торжествующим и зловещим одновременно. Гимны, как водится, звучали хвалебные — о приходе в землю обетованную, о даровании победы над нечестивыми и торжестве правды в граде грешном.

— Отчего-то это будит во мне мысли отнюдь не благостные, а наоборот, возмутительно кровожадные, — философски сказал Рауль, неодобрительно хмурясь и немного отступая назад.

— Ну, если уж даже у нас… — пробормотал я.

— Ты хочешь лезть в эту кашу? — быстро спросил Рауль.

— Боже упаси, — сказал я категорично.

В одно из окон, распахнувшихся наверху, что-то выплеснулось. Тут же с десяток человек принялись выбивать внизу дверь дома.

— Как мне все это надоело… — протянул Пуаре.

И мы отправились в обход через квартал. Разговор как-то не клеился. Пуаре, кажется, распирало, но поглядев на девушек, он, едва начиная говорить, тут же замолкал. Дам мы доставили домой в целости и сохранности и, все-таки, без всяких приключений. Ни отца, ни Огюста и Готье на месте не было, мы оставили дам на попечение всех слуг и камеристок, а сами отправились пошататься немного вокруг да около вместе с Пуаре. И вот тут-то он разговорился не на шутку. Если при дамах он и впрямь говорил о каких-то мелочах, то теперь речь пошла хоть и о чем-то же подобном, вроде грабежей, но если можно так выразиться, в неадаптированной версии.

— Грабят даже продажных девок, — угрюмо ворчал Пуаре. — А что, нечестивицы же! — но при том услугами их не брезгуют, за что потом и убить могут, мол — во грех ввели. А все для того же — чтобы обчистить. И знаешь, как убивают? — он в упор глянул на меня.

Я слегка мотнул головой, так как он этого ждал.

— Животы им вспарывают. Мол, там все грехи сидят!

— А… — не то, чтобы сильно, но немного я все же ошалел, помимо обычных военных историй, неизбежно припомнив никогда не виденный мной, но все равно незабвенный Уайтчеппел конца девятнадцатого века. — И что, много таких случаев?

— Четыре раза я видел сам, — невесело «похвастался» Пуаре. — Обирают до нитки и убивают. Но знаешь, говорить об этом не принято. — Теперь Пуаре обращался уже к заинтересовавшемуся Раулю. — Черт знает что потом случиться может.

Это уж точно — черт знает что. Хотя — уже знает не только он.

— А ты уверен, что это именно они? — уточнил я все-таки. — Поиздержались-то, наверняка, все подряд. Вряд ли они их резали прямо при тебе.

Пуаре обиженно остановился.

— Да что ж, я не знаю?..

Я пожал плечами.

— Да видимо, знаешь…

Мы проходили по площадям и мостам, а Пуаре показывал то на одну подворотню, то на другую, и рассказывал то один, то другой леденящий душу случай. И это ведь все при том, что он отнюдь не был так называемым стражем порядка — жандармы шестнадцатого века далеко не то же самое, что жандармы девятнадцатого столетия или двадцатого — это элита, гвардия, рыцари, пусть уже не столь великолепные и независимые, как в более ранние времена, и если им порой и приходилось наводить порядок на улицах, то скорее в ситуациях, приближенных к боевым.

Не оставшись в долгу, мы с Раулем поведали ему о прискорбной кончине некоего Моревеля, которой оказались свидетелями.

— Боже мой! А как же дамы? — с неподдельной тревогой посочувствовал Пуаре. — Такие нежные создания…

Мы заверили, что с дамами все в полном порядке, хотя создания они, конечно, нежные.

— Скажи-ка, Теодор, — завел я разговор, сам не зная, о чем. — А не происходит ли еще чего-то странного? Какие-нибудь новые лица, партии?..

— Какие могут быть новые партии? — искренне возмутился Пуаре. — У меня уже старые в печенках, и если это скоро не закончится, это закончится черт знает чем!

Бледный, ядовито-желтый закат догорал над Парижем, будто перенося его шпили на старый пергамент. Стая черных птиц пересекла небо, издавая странные звуки.

— Что это за птицы? — спросил я, не узнавая их, глядя им вслед.

— Вороны, — пренебрежительно отмахнулся Пуаре, даже не взглянув.

— Вороны умеют курлыкать? — удивился я.

— Эти — курлыкали, — философски сказал Рауль. Не думаю, что он сам был уверен в том, что над нами пролетело.

«Тень черной птицы упала на землю…» — прозвучала в моей голове строчка, и продолжилась сама собой, выплывая отчетливыми символами на пожелтевшей бумаге из каких-то забытых времен:

И тени штандартов качнулись рядом.

Мира сегодня никто не приемлет,

И все примут смерть — от ножа иль яда!..

Мы стояли на мосту и я, прищурившись, посмотрел на реку. В ней не было никаких зловещих алых отблесков, закат был совсем другого цвета. Только желто-зеленая муть, свинцовая рябь и мусор — много подпрыгивающего в этой ряби и кружащегося мусора. Старые рваные корзины, изломанные доски, не утонувшие по какой-то причине тряпки, перья, гнилые яблоки, похоже, выброшенные некупленные на рынке куры, что, видно, начали портиться, и… я перегнулся чуть дальше через перила — кукла?

— Что? — Пуаре тоже чуть дальше высунулся над перилами и вгляделся туда же, куда и я.

— Это ребенок? — уточнил я, и сам утвердительно прибавил. — Мертвый ребенок.

Тельце чуть качнуло волной, стало видно бледное опухшее личико и пустая, выеденная глазница. Я отстранился от перил.

Рауль не отрываясь смотрел на реку и помалкивал.

— Похоже… Да, — кивнул Пуаре, помолчав и, потеряв интерес, выпрямился. — Что ж, кто знает, как он умер. Не у всех есть деньги хоронить… Или еще чего-то не хватает, — добавил он после новой паузы, едва заметно вздохнув.

Я бросил на него взгляд искоса и снова отрешенно посмотрел на воду. Хороший ты парень, Теодор, а откровенными мы с тобой никогда уже не будем, так, будто нас и впрямь разделяют несколько столетий. И я глубоко вдохнул наполненный тленом сырой речной воздух. Кажется, я боялся, что все это может кончиться в любое мгновение, как и началось — что-то щелкнет в воздухе и меня уже не будет — несколько столетий как не будет. Ну и пусть, ну и к черту… Мы всегда могли умереть в любое мгновение. А так… разве так — не интереснее?

— Где-то что-то горит, — уныло отметил Пуаре.

Еще бы тут что-то не горело — очаги, камины, опять же, мусор. И снова мне мельком, но ярко представился Лондон — в те времена, в какие я его видеть не мог. Тысяча шестьсот шестьдесят шестой год — чума и великий лондонский пожар. «Ты ль это, Вальсингам?..» И вдруг ко мне пришла уверенность, что город подпалили пирующие во время чумы. Что-то я размечтался… Едкий дым пеленой прошел мимо как волна и растаял в сыром воздухе. Я потряс головой, безжалостно сбрасывая вместе с прядями дыма обрывки чужих воспоминаний и фантазий, и улыбнулся.

— Теодор, и это называется — праздники на носу? А не пора ли нам…

— Выпить, — коротко и жизнеутверждающе вставил Рауль.

— Святое дело, — весело поддержал Пуаре.

Дождь так и не пошел, уронив лишь несколько капель, похожих на обещанье утренней росы, но около «Лампадки» оказалось до странности тихо, пустынно и темно. Где-то в стороне играли на лютне, бестолково дергая струны, смеялись, что-то роняли и чем-то звенели, но то — в стороне, а тут — прикинувшаяся мертвой, выжидающая в засаде тишина. Я на всякий случай огляделся, пытаясь разобрать, не свернули ли мы не туда. Каждый раз, даже если уезжаешь ненадолго, бывает чувство, что ты возвращаешься в какой-то совсем другой город, похожий, да не тот…

— У меня такое чувство, что мы ошиблись, — поделился я мрачным подозрением.

— Нет, — сказал Теодор, тоже оглядываясь. — Уж я-то в трех соснах не заблужусь!..

— Главное, чтобы не заблудились сосны, — заметил Рауль сюрреалистично. — А ведь час не поздний…

И тишина у таверны — то же самое, что галдеж на похоронах.

Рауль толкнул дверь. За ней слабо всколыхнулись в глубине затухающие алые блики. А ведь ад — подходящее место, чтобы проявлять фотопленку, — абсурдно подумалось мне. Должно быть, просто исчезнувший мир не хотел исчезать бесследно, постоянно о себе напоминая, даже в самые неподходящие моменты.

— Бог ты мой, — проговорил Рауль с какой-то угрожающей мягкостью. — Тут, кажется, шло сражение.

— Да нет, — так же зловеще сказал Пуаре, переступая порог, — так выглядит город…

— Отданный на разграбление, — сказали мы с ним в один голос.

Рауль обернулся, приподнял брови — блики от догорающего очага отразились в его глазах как муллетты и двинулся прямиком к лестнице — посмотреть, что наверху. По крайней мере, тут явно не собирался начаться пожар.

— Безумие какое-то, — ворчал Пуаре, двинувшись за ним. — Даже в «Пьяном фонарщике» такого сроду не бывало.

В зале не осталось ни одного целого стола или стула, как будто их рубили топорами. Обломки мебели и черепки, пол залит и заляпан вином, сидром, маслом, остатками пищи, всякой дрянью, — все вместе это испаряло тошнотворный аромат, — но все-таки, не кровью.

Я прошел в дальний угол, осматривая следы погрома, и только приблизившись вплотную, понял, что зал не совсем безлюден и тут не только хлам. Забившись под изломанные доски, в углу пряталась девушка, кажется, одна из местных служанок — я не помнил, видел ли ее раньше, да если бы и видел, то вряд ли бы узнал — чумазое лицо в тени и два испуганных глаза. Сидела она тихо, как мышка.

— Эй, — мягко позвал я, наклонившись. — Ты цела?

Ответом мне было молчание. Рауль и Теодор остановились на лестнице и посмотрели через перила.

— Все ушли, не бойся.

Молчание. Моргнула, но не шелохнулась. Ладно. Пусть сидит. Хуже ей там не будет. По крайней мере, пока. Зачем ее оттуда вытаскивать, нарываясь на истерику? Я махнул рукой, друзья пожали плечами.

— Эй, мэтр Жако! — трубно позвал Пуаре. — Вы тут? Что произошло?

Я вернулся в середину зала и посмотрел на лежавшую там разбитую декоративную статуэтку девы Марии, погребенную под развалившимися овощами и какой-то кашей.

Не смешно, черт побери… Не смешно…

Разве так и должно было быть? Неужели все так и «было»? Это казалось дикостью и глупостью, фальшивой нарочитой игрой. Но разве это большая дикость и глупость чем Варфоломеевская ночь?

Наверху что-то упало, слабо хлопнула дверь, послышались шаркающие шаги.

— Мэтр Жако… — каким-то чужим неуверенным голосом произнес Пуаре. Рауль молчал. Но молчал он «громко». Он умел на удивление красноречиво молчать, с сотней неповторимых оттенков. И разве не молчал он сегодня почти весь вечер.

Наверху стало чуть светлее — будто на галерею выплыл колеблющийся бледный призрак. Хозяин разгромленной таверны держал в руках закопченную масляную лампу. Почему закопченную? Где он нашел здесь закопченную лампу?..

Дикое чувство — как будто того, что было еще несколько часов назад, не было никогда, никогда не было самой приличной таверны Парижа, не было веселого, умного и острого, но не злого на язык мэтра Жако. Одежда висела на нем как лохмотья, будто ее владелец исхудал за последние часы как за месяц изнурительного поста. На бледном светящемся пятне, напоминающем череп, темнели глазницы, как наглухо забитые двери, а когда качнулась лампа, бледная кожа отлила зловещей неестественной синевой. Рауль застыл на месте изваяньем менее подвижным, чем пресловутая статуя командора, Пуаре непроизвольно попятился, с шумом воткнувшись в перила. Им навстречу вышел не человек — это был мертвец, все еще шедший и державший в руке масляную лампу.

— Вы вернулись, — прошелестел бесплотный полушепот в гробовой тишине. — Зачем?

— Помочь вам, — негромко сказал Рауль, осторожно, чтобы не взволновать его, скользнув вперед и забрав из безвольной руки лампу. Пуаре тоже шагнул вперед и почти нежно подхватил старика за локоть.

Тот вдруг дернулся, слабо, но ожесточенно вырываясь.

— Будьте вы прокляты! — дрожащим голосом воскликнул трактирщик с горьким ожесточением. — Будьте вы все… прокляты!..

— Мэтр Жако! — настойчиво громко позвал Пуаре, с горечью встопорщив белокурые усы. — Вы что, не узнаете нас?

Трактирщик всхлипнул, издал звук, похожий на скулеж умирающей собаки и повалился ему на руки, обмякнув, как ком теста. Теодор растерянно опустил его на пол.

— Может, и узнал, — с каким-то свирепым спокойствием заметил Рауль, ставя лампу рядом. — Для того, чтобы город был отдан на разграбление, кто-то же должен был его отдать.

Пуаре слегка дернулся, но не ответил. В конце концов, о чем же еще он толковал нам весь день.

— Он жив? — спросил я, быстро поднявшись к ним.

— В обмороке, — сказал Теодор. — Перенесем куда, или как?

Рауль снова поднял лампу. Я наклонился и подержал тонкое сухое запястье, безвольное и холодеющее, коснулся шеи, но и там не нашел никакого намека на пульс.

— Мертв. У него удар.

— С чего ты был так уверен? — изумился Пуаре.

— Возможно, вы стояли слишком близко, чтобы заметить. — Когда-то я полагал, что все это сказки — печать смерти на лицах людей, что должны скоро умереть — заостряющиеся черты, будто вырезанные из полупрозрачного воска, сквозь который просвечивает череп. Когда я увидел такое впервые, то не поверил своим глазам и не придал значения — того единственного значения, которое было верным. Но очень скоро я понял, что, увы, не ошибся. И сколько потом раз приходилось не ошибаться.

— О Господи… — Пуаре перекрестился сам и перекрестил покойного. — Без священника, без отпущенья, с проклятьем на губах… — На его лице отразилась настоящая мука и бесконечная жалость. Мы с Раулем тоже перекрестились. Я снова взял руку покойного, накрыл его ладонь своей.

— Будь прощен за все прегрешения вольные и невольные, ты был хорошим человеком. — Чуть помедлив, я начал читать Pater noster. Прощание, которое, наверное, боле приличествовало бы протестантам, но на латыни. Да и куда было теперь торопиться, проводить ускользающую душу священнику уже не успеть — Pater noster, qui es in caelis, sanctificétur nomen tuum; advéniat regnum tuum; fiat volúntas tua, sicut in caelo et in terra. — Теодор и Рауль присоединились ко мне, один после первых слов, другой чуть позже, — Panem nostrum quotidiánum da nobis hódie; et dimítte nobis débita nostra, sicut et nos dimíttimus debitóribus nostris; et ne nos indúcas in tentatiónem; sed líbera nos a malo. Amen.

И как это звучало у каждого из нас? И впрямь как прощание? Как предостережение? Как угроза и обещание? Как договор, подписанный кровью? Как отходная всему на свете и себе в том числе?

Едва мы закончили читать и в пустом помещении замерли отголоски эха, из угла внизу послышался тонкий вой. Девушка. Кажется, наконец выходит из оцепенения…

Но это был не единственный новый звук.

— Да что тут, вымерли все, что ли? — раздался возмущенный, но пока еще жизнерадостный голос, полный неведения, кто-то сильно толкнул дверь и резко споткнулся на пороге.

— Мать моя, женщина!.. — проронил неожиданно возникший Готье не совсем подходящее для этого места и времени ругательство и удивленно воззрился на нас. — Ребята, это что, вы все натворили?! Ну, вы даете!..

— Готье!.. — со зловещим упреком произнес Рауль.

— Да что там? — нетерпеливо спросил Огюст, проталкивая Готье вперед и появляясь из-за его широкой спины. — Ох… Ого… — промолвил Огюст.

Вой внизу вспыхнул отчаянным звериным криком. Вновь вошедшие шарахнулись от неожиданности, я перемахнул через косые перила, оказавшись ближе к кричавшей. Девушка не стремилась выскочить из угла, просто громко вопила, била руками в стену и рыдала, разметывая в стороны прикрывавшие ее доски, и выдирала на себе волосы.

— Успокойся, тебя никто не обидит, здесь только друзья!

— Да что за чертовщина тут происходит? — артистическим полушепотом взмолился Готье, обращаясь ко всем сразу.

— Вот так встретились… — мрачно пробормотал Огюст.

— Тише, тише… — увещевал я, но теперь, когда доски были откинуты, я разглядел девушку лучше. — Беатрис?..

Значит, она только что потеряла отца… Ответом мне был новый отчаянный вопль, но на этот раз членораздельный.

— Еретики-и!.. Уби-ийцы! Ме-ерзавцы!.. — и тут же все потонуло в рыданиях.

За спиной у меня как-то не вовремя послышались шаги, хотя, насколько не вовремя я оценил, только когда Огюст сердито спросил:

— А при чем тут еретики?

Беатрис взвилась в воздух, разорванное платье так и подлетело, чуть с нее не сваливаясь, и с визгом и воплем кинулась на Огюста. Не ожидавший такого, Огюст отпрянул, споткнулся обо что-то, и если бы не врезался в Готье, то упал бы.

Я перехватил Беатрис, поймав ее за плечи и тут же отдернув голову, чтобы крик не всверлился мне прямо в уши. Она вырывалась и брыкалась как бешеная.

— Тише, успокойся! Никто не желает тебе зла!.. — Но она меня просто не слышала, она визжала и вопила не переставая. «Никто не желает тебе зла?» Да какого черта? Уже просто поздно!

— Она тронулась?! — с потрясающей проницательностью сдавленно проговорил Огюст.

— Еще спроси, с чего бы это, — неожиданно огрызнулся Готье, отодвигая его назад и отодвигаясь сам.

Ну, раз она меня не слышит… я вздохнул поглубже и опробовал уже испытанный способ:

— Ave Maria, gratia plena, Dominus tecum, benedicta tu in mulieribus, et benedictus fructus ventris tui, Jesus. Sancta Maria, Mater Dei, ora pro nobis peccatoribus, nunc et hora mortis nostrae. Amen!

Огюст смотрел на меня ошарашено, будто пытаясь понять, кто же из нас тут самый буйнопомешанный. Он и впрямь видел такое впервые. Остальные дружно молчали.

Когда я принялся читать молитву третий раз, Беатрис начала успокаиваться, под конец она обмякла и обвисла у меня в руках. Я осторожно посадил ее на пол, встав рядом на колени — держать ее было тяжеловато, да и ей так будет спокойней.

Огюст открыл было рот, но Готье грозно зыркнул на него, почти яростно приложив палец к губам. Огюст передумал что-то говорить и правильно сделал. Хоть он того не видел, Рауль смотрел на него прищурившись, будто собирался всадить ему нож в спину, скажи он хоть слово — объяснять долго и нудно ни у кого не было настроения. Теперь Беатрис плакала, крепко вцепившись в меня судорожно скрюченными пальцами и обильно смачивая мой колет слезами, а я чуть-чуть похлопывал ее по спине и плечам, и раздумывал, что же дальше.

— Что это был за экзорцизм? — очень тихо все-таки спросил Огюст.

— Не экзорцизм, — мрачно помолчав, ответил Готье. — Иногда по-другому трудно объяснить, что ты правда свой. Знаешь, на войне?

Но кажется, пришло время закончиться окружавшему бывшую таверну мертвому затишью. На улице послышались показавшиеся чуть не оглушительными топот, лязг, грохот и какие-то выкрики. Все положили руки на эфесы и не сговариваясь встали полукругом, лицом к двери, кроме меня — Беатрис держалась за меня мертвой хваткой и не желала выпускать, будто я был ее единственным щитом.

Дверь распахнулась будто от пинка. Беатрис дернулась, как следует встряхнув меня, но не издала ни звука и больше ничего не сделала.

— Хей! — послышался громовой раскат, отразившийся от будто совсем совершенно опустевших стен. — Какого гомункулуса тут творится???

Фортингем, сержант шотландской стражи, в кирасе, в каске, весь увешанный оружием, вошел в таверну, гремя как вздумавший самостоятельно передвигаться арсенал. За ним протолкались в дверь и прочие угрюмые личности, служившие под его началом. Фортингем окинул таверну суровым орлиным взором близко посаженных над круто возвышающейся переносицей стальных глазок-буравчиков, передернул жесткими как щетка усами и подозрительно уставился на нас.

— Ничего тут уже не происходит, — объявил очевидное Пуаре, терпеливо, но почти что с затаенной угрозой.

— Неужели? — буркнул Фортингем с возмутительным скептицизмом и с лязгом прошел вперед, оглядывая разрушения. — А что вы тут делаете?

— То же, что и вы, — безмятежно-светским тоном, похожим на издевательство, ответил Рауль. — Скорбим о потере.

Фортингем остановился с видом сбитого с толку.

— Скорбим? О какой потере?

— Вот об этой, — Рауль изящным жестом обвел рукой разгромленный зал.

Фортингем пренебрежительно отмахнулся было, но тут, опустив взгляд, разглядел меня и сдавленно квохтнул.

— Шарди! Вы что, вконец уже ополоумели?!

Вот поганец!.. Нет, понятно, конечно, что со стороны картинка та еще — сижу посреди разгромленной таверны в обнимку с девушкой в напрочь разодранном платье, но в конце концов, мог бы и не валять дурака. Хотя, после того как я однажды заметил ему, что из нас двоих «юбочник» совсем не я, а потом успешно проколол ему руку так, что он не мог уже держать оружие, было ясно, что случая повалять дурака он не упустит уже никогда и ни по какому поводу.

— Занялись бы вы лучше делом, Фортингем! Там, наверху, мертвое тело.

Фортингем слегка отвалил челюсть.

— Кто?.. Что?… Чего… Так, ты, — он ткнул пальцем в одного из шотландцев, — сходи проверь.

Парень подхватился, но на первых же шагах его остановил Рауль и вручил ему еще не погасшую тусклую лампу. Благодарно кивнув, стражник поднялся наверх.

— О! — сказал он оттуда.

— Что там? — поинтересовался Фортингем.

— Хозяин, — ответил шотландец.

Фортингем буркнул что-то не по-французски и, резко сдвинув брови, прибавил:

— Вот гомункулус драный!

Но вместе с этим он посерьезнел. Внизу совсем стемнело, Фортингем послал двоих стражников бросить в очаг пару все равно разбитых столов и получше присмотрелся к Беатрис, также как и мы, выразив удивление, когда узнал ее. Она тоже его узнала и даже соизволила наконец от меня отцепиться, когда сержант ободряюще похлопал ее по спине широкой твердой ладонью. Собственно говоря, хоть типом он был и вздорным, но не злобным, и даже подверженным порой сентиментальным порывам. А уж личные счеты — это только наше личное дело. Затем он велел стражникам у двери пропустить внутрь сбежавшую из таверны во время погрома прислугу, которая, собственно, и привела их. Беатрис, рыдая, припала к груди вернувшегося, дрожащего от негодования и потрясения мужа, а мы, раз уж все занялись делом и все более-менее пошло на лад, сочли наилучшим удалиться, Фортингем был все же отнюдь не той компанией, с которой хотелось бы коротать время до утра.

Ночной воздух за пределами таверны казался удивительно свежим и чистым. Дорогу нам перебежала крупная крыса, подпрыгивающая в лунном свете как клубок резиновых ниток, с размотавшимся из клубка хвостом. Пуаре глубоко втянул в легкие августовскую сырую прохладу.

— Я верую! — сказал он вдруг решительно.

— Во что? — поинтересовался я.

— В то, что твой прадед был кардиналом!

— Архиепископом.

— Один черт. Если вдруг надумаешь, у тебя тоже здорово поучится.

— Вряд ли. Тут бы скорее подошел «requiem aeternam»[8], но эту литанию я целиком не помню…

Готье тихо заржал, не слишком благородное определение, но учитывая интонацию…

— Главное, ты здорово умеешь успокаивать женщин, — с затаенным лукавством добавил Пуаре.

— Ничего себе способ, — скептически заметил Огюст.

— Кстати, вы ведь незнакомы, — спохватился я, посмотрев на него и на Теодора.

Пуаре, с любопытством подняв брови, отрицательно потряс головой. Огюст глянул на него и на меня вопросительно и слегка подозрительно.

— Мой кузен, граф Огюст де Флеррн, — представил я, — и мой старинный друг Теодор де Пуаре. — Чертовски странно в новом контексте звучало словечко «старинный». — Кажется, я вам друг о друге уже рассказывал.

— О, да… — от души сказал Пуаре, протягивая руку.

Огюст со смешанным чувством глянул на меня и после легкой заминки пожал руку нового знакомого.

— Сэр Бедивер? — вопросил он негромко, с почти незаметной улыбкой.

— Он самый!

— А не ответите ли, почему именно Бедивер?

— Потому что Бедивер — кравчий! — засмеялся Пуаре и вздохнул. — Вам не кажется, что увиденное нам было бы неплохо запить?

— Возможно, — угрюмо и нервно буркнул Огюст. — Но хватит уже с нас сегодня таверн, вы не находите?

— А кому нужны таверны?! — искренне удивился Готье. — Пойдем-ка к нам, да пропустим по стаканчику! — Готье бросил на меня вопросительный взгляд.

— Ну конечно! — сказал я.

— С удовольствием, — обрадовался Пуаре. — Уж там-то нам точно не помешают!

«Домой — это хорошо… — подумал я. — Хоть с компанией, хоть без нее. С компанией лучше хотя бы потому, что можно будет не пытаться заснуть».

— Тогда вперед! — заключил Рауль. — Пока еще что-нибудь не случилось.

В темном небе, в разрывах серых облаков посверкивали звезды. Чистые и блестящие — такие, какими они были тысячелетия назад.

— В темном бархате небес звездочка сияла… — рассеянно пропел я начало песенки, сочиненной еще на войне.

— И могила под звездой свежая зияла!.. — тут же подхватил, продолжая, Пуаре.

И манила на покой рыхлой теплотою,

И светляк летал-дразнил искрой золотою!

Скоро скатится звезда и светляк издохнет,

Драгоценная роса, как слеза — иссохнет.

Не печалься! Не грусти! Все на свете мило! —

Звезды, росы, светляки, и моя могила!..

Одна из звезд сорвалась с неба, впрочем, это была не звезда, а всего лишь метеор, каких полно в конце лета.

IX. Помянем старое

В тишине и покое ночи мы добрались домой почти без приключений — в буквальном смысле слова отпугнули пару шумных праздношатающихся компаний, будучи для этого достаточно многочисленны и до мрачности трезвы, и уронили одного пьяного хама в реку. Там было здорово намусорено и довольно мелко, так что утопление ему не грозило. Пуаре весь день рассказывавший нам о беспорядках в городе, теперь молчал — он знал, кто такой Огюст, и уже выговорившись раньше, он мог позволить себе деликатность, несмотря даже на произошедшее в «Лампадке», хотя незримо оно все же всех нас угнетало. Огюст тоже понимал, что произошло, и чертовски злился. Пуаре его, кажется, раздражал, как посторонний человек, но в то же время, необходимость сдерживаться при посторонних, возможно, и нас самих удерживала от драки — в первую очередь, Огюста, наверняка сорвавшегося бы в попытке называть вещи своими именами, которые ему ничуть бы не понравились, и говорить начистоту со всей откровенностью. И хоть он посматривал время от времени на Теодора сердито, если не злобно, но не возражал против его присутствия, не возражали и мы. К тому же, от него ведь можно было услышать что-то новенькое и полезное, и просто посмотреть на него как на объект для изучения. Так что временами Огюст даже выдавливал нечто похожее на улыбку.

Дома было тихо, отец еще не возвращался, что меня немного обеспокоило, но несильно — лишь потому, что дела обстояли так, как обстояли, засиживаться же допоздна у собственных друзей — Бирона или Таванна, или еще где-нибудь, где обсуждались дела немалой, но большей частью закулисной государственной важности, было для него делом обычным. И разумеется, он поступил так и теперь. «Но ведь он один, — пришло мне в голову. — И ведь такие разговоры могут оказаться опасны, если кто-то, кто в силах что-то изменить в этой истории случайно попадется ему лицом к лицу». Я подавил приступ запоздалой паники и велел слугам отнести побольше свечей и бургундского в мои комнаты — чтобы не беспокоить дам, если мы вдруг расшумимся — из другого крыла они нас вряд ли услышат.

— Помянем старика! — сказал Пуаре.

— Помянем, — согласился Готье, и мы подняли бокалы.

— Что слышно нового? — спросил Готье у Пуаре словно бы дежурно. На нас с Раулем разом напала меланхолия — какими бы полезными ни могли оказаться сведения, но за день мы уже наслушались и вряд ли теперь могли услышать из того же источника что-то принципиально новое. Рауль вытащил из-за кресла гитару и принялся задумчиво ее оглядывать, будто заинтересовавшись игрой света на лаке и тихо пощипывать струны.

— Да все по-старому, — уклонился Пуаре от ответа, сторожко кинув взгляд на Огюста. — Ну, беспокойней чем обычно, конечно — народу много, такое событие грядет…

Огюст раздраженно усмехнулся.

Пуаре поглядывал на него с еле скрываемым любопытством.

— А в сущности, — прибавил он, — странное дело, но кажется, все вновь идет не к миру, а к войне.

Огюст бросил на Теодора цепкий взгляд, но будто бы наконец признав в нем разумного человека, и слегка перевел дух.

— Давно пора, — буркнул он угрюмо.

Пуаре приподнял брови.

— Вот уж не думал…

Рауль со странной улыбкой отвернулся от окна.

— Ты удивишься, Теодор, но здесь ты можешь говорить обо всем совершенно свободно.

— На войне как на войне, — бросил я немного неожиданно для себя самого, но нисколько не сомневаясь в справедливости сказанного. Да уж, совершенно свободно, как на духу, а мы послушаем… Да сделаем выводы, если будет, из чего. Хотя, и выслушанного за день было вполне достаточно.

— Уже? — уточнил Пуаре.

— Ты же знаешь об этом лучше нас, — я пожал плечами и поднял свой бокал, прежде чем пригубить вино. Все сделали то же самое.

«Мало ли, что я знаю…» — было написано на физиономии Теодора. Он перевел взгляд с меня на Огюста, и обратно.

— Не понимаю, — заключил он наконец, пожав плечами и будто сдавшись в попытке что-то объяснить.

— Что именно?

— Вы — разные, — заметил Пуаре.

— Разумеется, — удивился я. — С чего нам быть одинаковыми?

— Не одинаковыми, — Пуаре качнул головой. — Но вы смотрите друг на друга, как будто на самом деле вы враги.

Мы с Огюстом затравленно переглянулись, будто нас уличили в страшном заговоре, пытаясь сообразить, где же это на нас написано и с чего должно быть так заметно.

— Это не так! — возразил я, почувствовав в голосе фальшь, а взгляд Огюста стал вдруг отстраненным и безнадежным. Я слегка скрипнул зубами и добавил: — Просто сегодня не лучший день.

— Бывает хуже, — отчетливо и мрачно сказал Огюст. — И будет.

— И было, — напомнил я решительно. — И за врагов нас тоже уже принимали.

Огюст негромко рассмеялся, как человек, жизнь которого кончена, но все-таки, что-то еще способно его позабавить.

— Верно, — подтвердил он, — и при самой первой встрече все ждали, что мы подеремся, но в конце концов, ты был первым из моих сверстников, которому мне не пришлось разбивать нос.

Пуаре приподнял брови.

— Это что же, было так обязательно?

— Именно, — серьезно кивнул Огюст. — Вот ведь в чем дело — после смерти моего отца, моя мать-католичка все пыталась свести меня с кем-нибудь из сверстников-католиков, чтобы они на меня «хорошо повлияли». Да как-то с этим не заладилось. — Он рассеянно отпил вина и посмотрел на Пуаре с каким-то ехидством. — Все время кончалось дракой, да не на жизнь, а на смерть. Всем и впрямь не терпелось наставлять меня на путь истинный. Полю же почему-то оказалось наплевать, кто я, верней даже, он пришел в восторг и сгорал от любопытства, от того, что я не был похож на других его друзей. Разница в религии нас только веселила, когда мы принимались за сравнения, а единственное, что его, а в итоге потом и всю нашу компанию, заботило в детстве, это был король Артур и его Круглый стол.

— О да! — со смешком воскликнул Пуаре, хотя с предметом своего согласия ему довелось ознакомиться значительно позже.

— Да уж, всем досталось, — фыркнул, развеселившись, Готье. — В свое время у нас трясло всю округу.

— Так уж и трясло? — с легким укором усомнился Теодор.

— В хорошем смысле, — снисходительно уточнил Готье, рассеянно отмахнувшись. — Могло быть гораздо хуже.

— Так что, моей матушке не повезло, — с тихим смешком заключил Огюст. — Хоть мы с Полем и дальние родственники, и друзья вышли не разлей вода, драконов искали под каждой корягой и девиц спасали, всякую прачку объявляя заколдованной принцессой, а вот с благотворным влиянием и наставлением на путь истинный ничего не вышло. — Огюст допил вино и пожал плечами. — А потом она ушла в монастырь, должно быть, в надежде отмолить мою грешную душу. — Огюст помолчал. — А потом были войны, до которых мы доросли и сражались каждый на своей стороне. Думать не думая о прошлом, и что будет, если мы вдруг встретимся. Пока не встретились. При Жарнаке. — Огюст нахмурился и помрачнел.

— При Жарнаке? — озадаченно переспросил Пуаре.

И мы все посмотрели на него с удивлением.

— Ну да, — изумленно подтвердил Огюст, не понимая, о чем тогда Пуаре вообще говорил и спрашивал. — В марте шестьдесят девятого года.

Огюст перевел на меня недоумевающий взгляд, и я хлопнул себя по лбу.

— Ну конечно! Совсем забыл. Теодор знает лишь вторую часть истории. Я долго никому не рассказывал про Жарнак.

— О! — воскликнул вконец заинтригованный Теодор. — Значит, была и первая часть истории?

— Была. Конечно, не стоит об этом всем рассказывать.

Пуаре принял оскорбленный вид.

Я вздохнул и посмотрел на Огюста, кажется, его взгляд был отраженьем моего. Воспоминания были не из приятных, но они уже нахлынули на нас, может быть, к лучшему, возвращая нас к тому настоящему прошлому, которое все еще цело и неизменно, и если где-то еще можно были мы настоящие, с которыми уже ничего не случится, то разве не там?

* * *

Стоял сырой холодный март тысяча пятьсот шестьдесят девятого года. Третья гражданская война. Жарнак. Тринадцатое марта. Армия протестантов, возглавляемая принцем Луи Конде, разбита наголову. Сам принц убит, и все кто был с ним, если не бежали, также убиты. Кто же не знает благословения папы? — «Убивайте всех еретиков, никого не щадя и не беря в плен. Они не щадили Бога, не щадили и католиков». Так поступаем мы, так поступают и они, уничтожая все на своем пути. Сегодня победа осталась за нами. В честь кого и назван месяц март, как не в честь Марса?

В день нашей победы я медленно ехал мимо втоптанных в жидкую грязь мертвецов, уже отрезвевший от кровавого хмеля, и меня немилосердно тошнило от зрелища «поля славы» и собственных мыслей — о том, что, кто бы ни победил, в конечном счете, в выигрыше лишь стервятники — воронье, волки, черви наконец, или люди, которые на них похожи. Я потерял сегодня нескольких хороших друзей, одни убиты, другие искалечены, а вот эти — бродят тут, ища поживы, деля добычу со смехом и прибаутками, и шутя приканчивая тех, кто еще жив. И каждый настигающий меня предсмертный крик будил во мне неведомого зверя.

Еще совсем недавно я не осуждал и их, ведь многие из них — славные ребята, многие храбро сражались, а дома их сожжены в этой же войне, отцы и братья убиты, жены и дочери поруганы, и каждый ищет мести. Кого же тут винить? Саму жизнь, делающую их такими — и палачами и жертвами, сегодня убивающими, а завтра в муках испускающими дух? Это можно понять и простить. До определенной степени… Ведь есть и те, что имеют право на месть, но есть и другие. Те, что ее не имеют. И те, кто ее не заслужил. И как их всех отличить?

Наверное, я просто устал, и эта сырость — проняла до костей…

Услышав очередной взрыв глумливого хохота неподалеку, я вдруг взбесился и повернул в ту сторону коня, сам не зная толком, зачем.

Десяток мужланов из самой низкопробной солдатни окружили протестантского офицера в изорванном окровавленном мундире. Его превосходный панцирь, недавно покрытый лишь травлением и позолотой, теперь покрывали грязь и вмятины. Он был пока еще не только жив, но и до сих пор сжимал в руке шпагу, с которой пытался пробиться, через заслон дразнящей его черни туда, где еще несколько человек стояли над чем-то, лежащим на земле.

— Веселимся, братцы? — осведомился я ледяным тоном, бесцеремонно въезжая в шумную компанию. Стоявшие рядом недовольно расступились, расталкиваемые моим конем. — Что происходит?

— Что вам тут нужно, лейтенант? — проворчал седой солдат, в котором сквозь залепляющую его грязь я узнал одного из старых кавалеристов своей собственной роты. Все лицо его покрывали давние шрамы. У таких как он, иногда проявляется дурная манера подвергать сомнению авторитет молокососов-офицеров, занимающих свое положение лишь из-за удачного происхождения, и «ни черта не смыслящих в делах военных».

— Что мне нужно, собака? — переспросил я угрожающе спокойным тоном. — Это что еще за дерзости? Почему вы здесь, а не в лагере? Мародерствуете, или, может, вас сразу записать в дезертиры?

При словах «записать в дезертиры», пораженная несправедливостью компания, похоже, заволновалась, явно отвлекшись от своей жертвы.

— Да бросьте, лейтенант, это всего лишь адъютант Конде, — уже совсем другим тоном, будто оправдываясь, сказал седой кавалерист. — Мальчишка, — добавил он, пренебрежительно ухмыльнувшись и, вдруг, глядя на меня, переменился в лице. До него дошло, что я вряд ли могу одобрить его последний довод. Я молча вытащил пистолет. Старик Арра мельком покосился на него и посерьезнел. После боя голоса солдат были охрипшие, лица перемазаны грязью, кровью и копотью, глаза шальные. Но старик знал, что я бываю в настроении, в котором со мной шутить не стоит. И еще знал, что это редко бывает без серьезной причины, и оттого к таким моментам относился не без уважения. А глядя на него, пойти против меня не посмеют и прочие.

— Всего лишь? — повторил я раздельно и ехидно. — А вы хоть знаете, как подобные люди ценятся в нашем штабе? — поинтересовался я. — Живые?..

— Э… сукин кот… может и верно… — донеслось до меня чье-то озадаченно-вдумчивое бормотание.

— Катись к дьяволу, вместе со своим штабом!.. — срывающимся от безнадежной ярости голосом выкрикнул протестант. Голос был, как будто, чужим, но было в нем что-то… я удивленно посмотрел ему в лицо, серое, без кровинки, перекошенное от ненависти и отчаяния, такое же грязное, как и все вокруг, и чуть не вздрогнул, узнав его. Быть не может… Но я не ошибся. Где-то пронзительно и дико заржала лошадь, заставив меня очнуться.

— Ты, — выдохнул я недоверчиво, еще без какого-либо выражения, но сырость и весь этот день сделали свое дело. И даже этот его колючий враждебный взгляд, ведь он первым узнал меня. Мой голос оказался хриплым и презрительным, так что он невольно слегка дернулся, будто его ударили, казалось, он все-таки ожидал чего-то другого. Все вдруг выжидающе затихли. Видно, приняли нас за старых врагов и решили, что развлечение еще не кончилось. И от этой тишины, чужих полузвериных взглядов, пропитанного будоражащим запахом крови и гари промозглого ветра, я довольно странно усмехнулся — и с горечью и с облегчением, и со странным азартом — я ведь уже играл, с самого начала, желая лишь избавить храбреца, пусть и врага, от этой черни. Мне нужно было только продолжать, но теперь придется обмануть и его, ведь когда-то он знал меня и сам может выдать себя. В такой день моя усмешка могла выглядеть только зловещей, и я был прав — офицер еще больше побледнел и выпрямился, испепеляя меня взглядом.

— Обезоружьте его, — велел я, — и оружие отдайте мне. Он нам пригодится. Он ведь много знает, верно?

Мой приказ был выполнен бодро и весело, к немалой ярости пленника.

— А это что? — кивнул я на то, что лежало на земле. Солдаты услужливо расступились.

— Да принц вроде… — сказал кто-то небрежно, только что не зевнув.

— Да! Черт вас всех возьми!.. — выкрикнул гугенот, и в его голосе были злые слезы.

— Конде?.. — Я перевел взгляд на то, что лежало на земле, и на миг пораженно застыл. Он все еще был здесь. Мертвый, смешанный с вездесущей грязью, и кто-то даже успел стащить с него сапоги.

— Скоты! — рявкнул я взбешенно. — Безмозглые скоты!..

— Но-но, полегче… — выпалил кто-то, когда я взмахнул пистолетом. Пиетет перед аристократией у них явно здорово упал после боя, да еще над трупом поверженного принца. Но они просто шарахнулись, от греха подальше, и успокоились, когда я указал дулом в сторону мертвого тела.

— Возьмите его и отнесите герцогу! — отчеканил я, чтобы им все было предельно ясно. — И приведите его в порядок! Если его не узнают, потом только и разговоров будет, что о его «чудесном спасении». Да и вознаграждения вам тогда не видать!

— Голова… — выдохнул кто-то со сдержанным, но искренним восхищением, будто его только сейчас осенило.

— Сволочь… — сказал обезоруженный протестант. Хотя, полагаю, не в его интересах было, чтобы труп принца продолжал лежать в грязи.

— А этого еретика… — проговорил я уже привычно презрительно, ткнув в него пистолетом, — я отведу сам…

— Полегче, — предупредил старик Арра с искренним беспокойством, — он какой-то того — бешеный…

— Будет бешеный, будет мертвый, — я небрежно пожал плечами.

Старик отчего-то расплылся в довольной улыбке и чуть мне не подмигнул.

— Ты и впрямь скотина… — повторил кальвинист. В его глазах плескалось настоящее отвращение. Бешеный? Да, есть немного, всегда был таким… — Следовало ожидать от паписта…

— Лучше тебе не сопротивляться, — сказал я, глядя в его отчаянно-яростные глаза. — Или эти милые люди разорвут тебя прямо здесь.

Солдаты засмеялись, уставившись на нас с горячим любопытством. Кальвинист покачнулся, посмотрел на меня еще немного ненавидящим взглядом, и все-таки, пошел вперед. Я надеялся, что именно это он и сделает, хотя бы, чтобы сказать мне наедине все, что он обо мне думает. И еще надеялся на то, что он все-таки сомневается, и в глубине души понимает, что происходит, хотя и не хочет признаваться в этом себе самому.

Когда мы немного отошли в сторону, он застыл посреди поля как вкопанный.

— Ну а теперь можешь стрелять, — с вызовом бросил он сквозь зубы. — Никуда я с тобой не пойду!

— Стрелять я не буду, — сказал я негромко. — Я просто пытаюсь тебя спасти.

— Что??? — он резко развернулся, будто готовый на меня кинуться. — От себя самого, что ли? Сто раз слышал! Все вы одинаковые!..

На этот раз я улыбнулся по-настоящему.

— Ты совершенно не изменился, Огюст! Не меняйся и дальше, ради бога.

Огюст озадаченно нахмурился.

— То есть?..

— То, что ты и подумал. Дорога долгая, те, кто видит нас сейчас, не должны видеть потом, нам надо идти вперед. Хорошо, что туман и еще не развеялся дым.

Трудно сказать, поверил ли он, но больше не возражал, и даже прибавил шагу. Вскоре я сам остановил его, оглянулся, сошел с коня, сбросил плащ и накинул его Огюсту на плечи, заодно сняв с него его слишком яркую перевязь, по которой в нем могли узнать чужака, и отдав ему обратно его шпагу.

— Что ты все-таки делаешь? — пробормотал он недоверчиво.

— Догадайся, — предложил я.

— Поль… сейчас не время для шуток. Я не расположен к этим издевкам!

— И чертовски устал, — продолжил я. — Прямо сейчас отпускать тебя опасно. Но именно затем я и разыграл эту комедию. Раз они решили, что мы враги, им не будет никакого дела до того, куда ты вдруг исчез. Но если ты слишком устал и не хочешь скрываться, я просто возьму тебя в плен и прослежу, чтобы все было по правилам, тебя никто не тронет, слово дворянина все еще стоит не так мало.

Огюст посмотрел на меня волком, сжимая эфес своей шпаги, но кидаться в бой все-таки не спешил.

— Сейчас мы отправимся в мою палатку и подождем, пока не стемнеет, — я посмотрел на небо. — Это уже скоро. Ты не ранен?

— Не знаю.

— Мишель посмотрит.

— Мишель?..

— Не беспокойся, он мне верен. Найдем тебе лошадь, и когда стемнеет, я провожу тебя через посты. — Так будет спокойнее.

— Я могу тебя убить, — хмуро сказал он.

— Может, и можешь, — я пожал плечами. — Это война — тут то и дело убивают. Пойдем, тут слишком сыро.

— Почему ты это делаешь? — спросил Огюст немного погодя.

— Потому, что бой уже кончился, — ответил я.

— Война — не кончилась.

— Они никогда не кончаются.

— Ну, а если бы бой не кончился? — не унимался он.

— Не знаю, в бою не очень-то многое делаешь так как хочешь, больше так, как приходится.

— А я бы… — Огюст замолчал.

— Что?

— Я бы, наверное, все-таки убил…

— Может, и я бы. Но все мы все время думаем одно, а когда доходит до дела, делаем другое. Так что, зачем загадывать? Мы пришли. Мишель!

Огюст снова слегка дернулся, Мишель радостно кинулся навстречу.

— Вы живы! Слава богу, ваша милость. Почему так долго?

— Искал одно, нашел другое, — ответил я. — Отличный денек, чтобы прогуляться, ты не находишь?

Мишель перехватил поводья, лишь мельком взглянув на Огюста, которого принял за кого-то из моих же шеволежеров.

— Не задерживайся, — сказал я ему. Мишель кивнул, уводя коня. Я откинул сырой снаружи полог, пропустил внутрь Огюста и вошел сам. Стало немного легче. Как будто и тише, и черт с ним, с тем миром, что за этими плотными тонкими стенками. Внутри горел огонь в жаровенках и все казалось не таким уж мерзким. Несколько минут здесь, и может быть, я стану совсем другим человеком… Я махнул Огюсту: «Садись, где хочешь».

Он сбросил мой плащ и оглянулся на меня, колеблясь.

— На твоем месте, я бы избавился от этого панциря. Неплохо было бы тебя еще и просушить, но это уж как пожелаешь. Уверен, у меня отыщется что-нибудь сухое.

Огюст покачал головой.

— На мне высохнет быстрее, — ответил он вполне резонно, но панцирь все-таки отстегнул и нервно стер грязь с лица.

— Не беспокойся, — сказал я. — Не думаю, что в отличие от меня тут найдется много знающих тебя в лицо.

Я отыскал подготовленный заботливым Мишелем кувшин с чистой водой и таз, и поставил на видном месте, но прежде чем что-то делать, извлек початую бутылку хереса и налил вино в небольшие медные стаканчики. Может, подогретое вино было бы лучше, но с этим пришлось бы повозиться, а немного вернуться к жизни хотелось сразу же. Огюст принял до краев наполненный стакан и выпил залпом. Я налил ему снова. Он молча посмотрел на стакан, нахохлившись, но пока к нему не притронулся. Он все еще боялся мне верить, и даже если верил — здесь, среди врагов, он не мог чувствовать себя спокойно. Я тоже прикончил свой херес и горечь немного отступила, отступила и сырость.

— Подожди меня здесь. Не выходи и не делай глупостей. Я постараюсь отсутствовать недолго.

Я снова вышел в пропахший дымом туман. Ржали и похрустывали кормом лошади, кто-то перекликался. Я нашел Мишеля, устраивавшего и чистившего Ганелона, уже хрумкающего овсом, и объяснил, что мне нужно. Мишель посмотрел на меня недоверчиво большими глазами и выразил решительное неудовольствие тем, что я не сменил отсыревшую одежду. Я оставил его и направился на поиски капитана, но в его палатке его не оказалось, поспрашивав, я выяснил, что, похоже, он отправился искать меня, и быстро вернулся к себе, опасаясь, как бы он не вошел внутрь. Я увидел его уже у самого входа и поспешно окликнул.

— Капитан!

Он обернулся, и дружески кивнув, пошел мне навстречу.

— Вы нашли его, Шарди?

— Да, — ответил я. — Там, где его сбили с коня. Он мертв. Его уже должны были доставить. Я немного задержался, возвращаясь.

— Да, должно быть, уже… — предположил он. — Я отлучался. — Он вдруг беспокойно провел рукой по стоявшим по такой сырости дыбом волосам. — Жаль, мы потеряли еще одного корнета, — он переступил на месте и пристально посмотрел на меня. — Вы сказали, что задержались. Тут принесли тело Конде… Вы его видели? Ну да, разумеется, вы его видели… Ведь это вы велели немедленно его доставить. Я знаю, знаю… мне сказали, — Он глубоко, будто с трудом, вздохнул, замолчал, и замолчал надолго.

— Я понимаю, что вы чувствуете, — сказал я негромко, через некоторое время. — Или думаю, что понимаю.

— Мы расстались врагами, — сказал он отрывисто и снова замолк.

— С мертвыми нам уже не нужно воевать, — сказал я мягко.

Он медленно кивнул и затрудненно перевел дух.

— Я еще что-то слышал про какого-то адъютанта, — заметил он довольно небрежно.

Вот оно. Нервы против воли натянулись звенящей тетивой.

— Прошу прощенья, мне очень неловко, он был очень несговорчив, — я знал, что мой голос не выражает ничего, даже смущения. Ведь так оно и должно было быть, будь все всерьез.

Капитан посмотрел на меня, прищурившись.

— Вы убили его?

— У меня не было другого выхода.

— Он напал на вас?

— Попытался.

Не думал, что он будет смотреть так пронизывающе.

— Что ж, — проговорил он наконец. — Ведь с мертвыми нам уже не нужно воевать…

— Да… — Я вдруг почувствовал себя неловко, будто и впрямь сделал то, о чем говорил.

— Шарди?

Я обернулся.

— Я понимаю ваши чувства, — сказал он негромко. — Или думаю, что понимаю. — Он посмотрел так, будто мы были заговорщиками. — Представить не могу, чтобы вы с кем-то враждовали настолько, чтобы желали убить исподтишка. Но темным людям это даже понравится. Пусть думают, что хотят. Но будьте осторожны.

Он едва заметно улыбнулся, вздернул голову, и удалился легким шагом.

Я перевел дух и немного постоял на месте, не в силах сразу сдвинуться. Он не должен был догадаться. Но догадался. Хорошо еще, что он на моей стороне. Или, потому он и догадался — что был на моей стороне? Что ж, ладно… Придя в себя, я отправился проверить лагерь и, покончив со всеми делами, вернулся в палатку. Мишель поил Огюста горячим вином с пряностями. Осталось кое-что и на мою долю.

— Все готово? — спросил я Мишеля и тот кивнул, в его глазах, чуть заметный, горел огонек азарта как у тихого чертенка.

— Выедем, как только лагерь слегка успокоится, — сказал я Огюсту. Тот промолчал, лишь как-то печально на меня посмотрев.

— Мне кажется, — сказал он вдруг, — будто мы снова во что-то играем.

— Не самое плохое было время, — я слегка улыбнулся.

— Но оно прошло. Как ты можешь быть здесь? Среди этих людей? Ваша фарисейская вера ложна, — голос Огюста не становился громче, но становился все напряженней.

— Вера? Какая разница — многие из нас вовсе ни во что не верят, ни на одной стороне, ни на другой.

— Может, у нас бы ты обрел веру?

Я только фыркнул.

— Вот это уже и есть игра, Огюст. Я всего лишь на своем месте и не хочу ничего менять. Как и ты, верно? А если задуматься… но лучше не стоит. Вера — личное дело каждого, но есть и многое другое — мир, благополучие, процветание, разве мы все сражаемся за что-то другое? — Может, я покривил душой? Были ведь еще мысли — о славе, доблести. Но их и так уже хватало «с лихвой» — со всем прочим, что к этому можно приложить, даже если не очень хотелось прикладывать.

— За правду, — сказал Огюст.

— И за то, чтобы закончить спор.

— И неважно, в чью пользу?

— В пользу здравого смысла, страны, обычных людей. Это выше всех измышлений.

— Ты кривишь душой. Может, тебе больше нравится оставаться на стороне, которая побеждает? Это будет честнее.

Я отпил почти остывшего вина и, прищурившись, посмотрел на Огюста. Может, он полагал, что этим облегчит мне жизнь и совесть, если я его все-таки выдам.

— Не дождешься, Огюст. Не дождешься.

Я подал знак Мишелю, он тихо вышел и вскоре вернулся, мы обменялись кивками.

— Пора, — сказал я Огюсту. Мы набросили на него мой длинный зимний плащ, хотя и так — кому тут догадываться, кто это? Но просто — на всякий случай, да и ночь обещала быть на редкость стылой. Мишель подвел Ганелона и одного из коней, потерявшего сегодня своего всадника, в его седельных кобурах покоились заряженные пистолеты, и мы двинулись к огонькам, обозначавшим посты, оставляя лагерь, в котором мало кто спал — одни праздновали победу, другие оплакивали погибших друзей, третьи стенали в походном лазарете. По полю бродили с факелами похоронные команды. Мы проехали там, где солдаты в караулах настолько хорошо меня знали, что даже не спросили, зачем я выезжаю — мало ли, с каким я еду поручением, бывало всякое, мы спокойно проехали мимо и углубились во тьму.

— Ты знаешь, куда дальше? — спросил я, мне показалось, что прошел уже час, как мы отъехали, но должно быть, меньше. Холод наползал собачий. Если я вскоре не разверну коня, то чего доброго, заблужусь и попаду совсем не к своим.

— Не пропаду, — сказал Огюст. — Ты действительно это сделал.

— Это что же, так странно?

— Это было опасно.

— Берегись, приятель, это уже оскорбление!

Огюст тихо усмехнулся в темноте, в ответ на насмешку в моем голосе.

— Прощай, — сказал он. — Удачного тебе возвращения.

— И тебе.

Легкий цокот подков унес его куда-то во тьму. Я постоял немного, прислушиваясь, и наконец повернул волнующегося коня — ночь была полна звуков, от которых холодела кровь, но я чувствовал себя выше этой ночи. Хотелось лишь думать, что все было не зря и Огюст доберется благополучно. Наверное, это тоже была война, но другая, победы в которой все-таки что-то значили перед небесами. Ночь была беззвездной, но мне казалось, я чувствовал пробивающуюся сквозь облака сияющую паутину, точно знал, что она там была.

* * *

— А как звали твоего капитана? — вдруг спросил Огюст.

— Антуан де Мержи, — ответил я не задумываясь, но поперхнулся первым же глотком вина и закашлялся. Вот ведь черт… разве он не должен быть вымышленным персонажем, вышедшим из-под пера Мериме? Отдышавшись, я вспомнил, что вымышленного персонажа звали Жорж, а не Антуан. Но я точно помнил, что нашего капитана звали Антуаном — в честь Антуана де Бурбона. А почему? Да потому что, как и книжный персонаж, он был выходцем из протестантов. Ну, это уже просто никуда не годится…Судя по кислым минам, которые скорчили Готье и Рауль — они разделяли мое мнение на этот счет.

Но Пуаре ничего не понял, решив, что поперхнулся я в этот момент лишь по случайной неосторожности.

— Так вот, значит, как все началось, — проговорил он с добродушным лукавством. — Долго же ты молчал.

Не так уж и долго. Рауль и Готье слышали эту историю и раньше. Но вот Пуаре тогда с нами не было.

— Да разве это начало? — отмахнулся я. — Просто один из случаев.

— Жизнь — вообще дело случая, — покивал Пуаре. — Ну а потом, ведь второй случай произошел лишь спустя три месяца. Ох, и попали мы тогда — как говорят солдаты, как «кур в ощип»!.. Или «кур во щи»?.. Кстати, как они говорят? — затруднился вдруг Пуаре.

— Как хотят, так и говорят, — хмыкнул Готье. — Будут они еще разбираться.

— И верно…

— Интересно, что же он вам нарассказывал? — обронил Огюст.

— Полагаю, то же, что и тебе, — немного удивился я. — Кроме того, что ты и сам знаешь.

— Расскажите! — подхватил Пуаре. — Раз уж вы оба здесь.

— Ну ладно, — сказал я. — Хотя начало — ты и сам прекрасно помнишь…

X. Помянем старое еще раз

Aut vincere, aut mori! Победить или умереть! На этот раз мы не побеждали. Слишком увлеченные последними удачами, мы сами загнали себя в ловушку, пойдя на новое столкновение с противником, вместо того чтобы отойти для соединения со своими свежими силами. Противник этой ошибки не совершил. Сгоряча завязав бой у кромки леса, мы слишком поздно увидели выходящие оттуда новые отряды.

Наш безрассудный авангард буквально разбили в лепешку. Атака захлебнулась в первые же минуты, после нескольких удачных залпов со стороны противника. Потом невесть откуда налетевшие рейтары вмяли нашу легкую кавалерию в гущу жандармов, которые немного сдержали отступление. Теперь мы просто отбивались, без всяких тактических хитростей. Перестроиться не было никакой возможности. Все смешалось. Я оказался бок о бок с Пуаре. Чуть впереди колыхался штандарт, отчаянно мотающийся из стороны в сторону. Вокруг знамени всегда начинается давка — одним хочется его заполучить, другим — ни за что не хочется отдавать. Вот и мы с Пуаре ломились туда же — слишком быстро таяла группа защитников, окружающая этот тяжелый и неловкий символ нашей боевой славы. Единственное, что оставалось, это отступить — но с неизбежными страшными потерями, которые только усилятся из-за паники — если знамя падет и окажется в руках противника.

Знамя резко ухнуло вниз, потом снова устало поднялось. Я от души выругался — только что древко было в руках какого-то мальчишки лет пятнадцати, который мгновение назад упал под копыта беснующихся лошадей с простреленной головой, как и еще несколько человек до него. Его заменил Старик Арра, самый старый солдат в нашем отряде, которому когда-то очень по вкусу пришлось открытие, что и я бываю мстителен и неразборчив в средствах.

Пуаре тоже ругался сквозь забрало шлема.

— Дьявольщина! Рога им в печенку! Нас отрезают, Шарди, мы потеряли знамя, чтоб им пусто было!..

— К черту!.. — ответил я без особой фантазии, на лету перехватывая разряженный пистолет за дуло, чтобы влепить тяжелой шаровидной рукояткой в скулу ближайшего рейтара, еще не успевшего вытащить тяжелой шпаги из убитого им католика. Рейтар мешком канул вниз.

Мы пришпорили изнемогающих лошадей и сумели проломить себе дорогу меж смыкающимися клещами неприятеля, оказавшись возле Старика. Но прикрыть его нам не удалось. Дважды пронзенный тяжелым немецким палашом, он уже выронил знамя. Его убийца тут же погиб сам, от удара, нанесенного ему сзади швейцарским спадоном. Штандарт мотнулся и упал мне в руки.

— Поздно, — отчаянно прокричал кто-то. — Клещи смыкаются! Спасайтесь, лейтенант! Вас убьют!

Видимо, кто-то из своих, раз он так меня назвал и раз беспокоился. Но голоса я так и не узнал. Ни тогда, ни потом.

Я быстро огляделся. Клещи действительно смыкались. Новая волна рейтар опять отбросила наших. Пуаре отчаянно старался удержать свою позицию, но его теснили. Задыхаясь, он поднял забрало и послал мне совершенно несчастный взгляд. Расстояние между нами все еще было мало, но уже почти непреодолимо, и так чертовски мешала целая гора мертвецов на земле… Следовало что-то немедленно сделать или просто присоединиться к ним. Несколько наших солдат из разных отрядов еще бились рядом с безумной отвагой, но это была уже отвага обреченных. Как только я оказался тут в такой компании?..

Проклятье, ведь жандармы еще совсем близко! Только вместе со знаменем нам к ним никак не пробиться. Не бросать же его!.. Хотя, почему нет?! Только бросить надо в верном направлении! Я взял древко обеими руками и резко крутанул, сматывая штандарт в ненадежное подобие кокона. А теперь, пока он не развился…

— Пуаре, держи! — крикнул я сквозь весь чертов шум, зная, что он услышит, так как упорно смотрел в эту сторону.

Я снова ударил коня шпорами, не заботясь о том, что ему тут не пройти, привстал на стременах и, пользуясь мгновенным толчком, швырнул штандарт как копье.

Со всех сторон дико завопили, но знамя успешно миновало просвет и оказалось в руках Пуаре, который точно так же перекинул его дальше, под надежную защиту жандармов.

Отлично!..

Но что было дальше, и чем все кончилось, я не увидел. Конь мой споткнулся и взвился на дыбы с пронзительным ржанием. Как на дикой фантастической картине я увидел кровь, струей ударившую из его глазницы, в которую угодила пуля, и неудержимо скатился вниз, к мертвецам, в самый ад.

Мертвый уже, вскинувшийся Ганелон запрокинулся, и я еще успел поразиться, видя, как на меня кажущеся-медленно валится огромный черный силуэт. Массивное седло летело прямо мне в грудь. Оказавшись зажатым среди изувеченных, иссеченных и растоптанных тел, увернуться я не смог. Удар, подобный упавшей с неба наковальне, выбросил меня из этой жизни, сквозь искры и звезды, в бархатную ласковую тьму.

— Еще жив, папистский ублюдок, — произнес кто-то будто бы издалека и что-то отрезвляюще хлестнуло меня по лицу. Я пошевелился, и тут вдруг нахлынула боль, как будто застывший в небе черный силуэт рухнул на меня, придавив к земле, только сейчас. Я дернулся и задохнулся, не в силах сделать ни одного глотка воздуха. Кто-то резко встряхнул меня за шиворот, я наконец судорожно вдохнул, пытаясь этого кого-то оттолкнуть, и открыл глаза. Свет, муть, плывущие тени, отвратительный вкус собственной крови во рту. Только моргнув несколько раз, я начал что-то видеть и стало совершенно ясно, что происходит. Сражение проиграно, а я каким-то чудом уцелел, упав в гору мертвецов и, придавленный мертвым конем, избежал того, чтобы меня насмерть затоптали в толчее.

— Черт… — прошептал я с досадой и прикусил губу, боль в разбитых ребрах мешала дышать, а двигаться мешали уже не трупы, двое недобро ухмылявшихся здоровяков крепко держали меня за руки, третий стоял рядом, разглядывая меня сверху.

— Что, Дышло? Вот этот щенок и увел знамя у нас из-под носа? — прищелкнув насмешливо языком, спросил он с заметным акцентом.

— Тот самый, — усмехнулся, должно быть, названный Дышлом, уже без акцента.

— Teufel! — жестко выплюнул стоявший сквозь зубы и со всей злостью пнул меня в помятую кирасу.

«Самое время умереть», — подумал я, но оказалось, что ошибся. Через некоторое время мучительное удушье немного отпустило, окрашенная сполохами тьма перед глазами рассеялась, и я снова смог дышать и видеть, хоть это и не доставляло мне никакой радости.

— Думал умереть героем? — обманчиво дружелюбно полюбопытствовал рейтар, присев рядом на корточки. — А вот мы сейчас зарежшем тебя как собаку, а твою голову потом похороним в выгребной яме, да и зарежшем, знаешь, не быстро, успеешь наскулиться. Ты еще не знаешь, к кому в зубы попал.

— К кому? — огрызнулся я презрительно. — К сброду, которого как грязи?..

В холодно голубых, странноватых глазах немца что-то мелькнуло. Никто не сказал ни слова, хотя я слышал, как у парня слева от злости сперло дыхание, но видно, пока говорил немец, остальные молчали и только повиновались. Немец мгновение сидел неподвижно, а потом с размаху резко ударил меня в висок рукой в латной перчатке.

— Не шмей так ш нами разгофаривать, — сказал он почти ласково и будто бы спокойно, но его акцент усилился, не думаю, что у меня всего лишь зазвенело в ушах. — Барчшук, значшит, только чшто в короли не метил, — он зловеще усмехнулся, — тем лучше, чшто кровь у тебя красная, ты ужше знаешь, а что кишки тонкие?

Я тряхнул головой, чуть не оторвавшейся от удара и сердито посмотрел на него. До чего же и впрямь странные, совершенно прозрачные глаза. Немец со слабой улыбкой медленно сжимал и разжимал пальцы в металлических пластинках. Чепуха, моей крови на них быть еще не могло, хотя я почувствовал, что что-то влажное потекло по скуле, кроме горячей пульсирующей волны.

Немец заговорил еще тише и доверительней:

— Я тебя выпотрошу, как молочного поросенка, не все жше крестьян резать, а уж когда дамочек режшешь… — его глаза подернулись мечтательной дымкой, — особенно тяжшелых… — его пальцы широко растопырились, а потом будто конвульсивно сомкнулись, — давить в пальцах еще тфёплых жшивых младенцевф…

— Ах ты, свинья!.. — яростно крикнул я, выйдя из невольного мгновенного завороженного оцепенения и резко рванувшись, от неожиданности меня едва удержали, но все-таки удержали… Если бы это было пустым бахвальством… Но этот ублюдок не лгал — в ближайшей разоренной деревне я видел именно то, о чем он говорил — у всех моих друзей волосы от такого стояли дыбом, «если бы я увидел того, кто на такое способен, то задушил бы его голыми руками! — говорил Пуаре. — А лучше, сделал бы с ним то же самое!» Я был с ним совершенно согласен. К сожаленью, мне не хватило ни сил ни дыхания на настоящее буйство, скоро я выдохся. Ничего не изменилось. Но да уж… теперь я знал, к кому в зубы попал. Чертовы ублюдки… И я снова горячо пожалел о том, что сражение проиграно. «А сволочи остаются всегда, — всплыло в голове как рефрен, — они просто бессмертны!»

— Ты вфидел! — искренне, почти взахлеб рассмеялся этот ублюдок, и его подельники тоже довольно заржали. — А я ужш думал, тебе совфсем плевать на простых людтей!.. Ну, что ш, пора к делу, пока никто не мешает…

Он кивнул, подмигнул своим подпевалам, и поднялся, подобрав с земли длинный спадон с еще не вычищенным лезвием, на который я посмотрел сперва недоуменно — им, что ли? И понял, что им — у некоторых жертв ведь были отрублены конечности. К дьяволу… ощущая все еще что-то похожее на недоумение, гораздо более сильное, чем страх — не может же все это происходить со мной на самом деле!.. — я принялся вырываться. Но сопротивление не привело ни к чему, кроме гнусного смеха и издевательских предложений позвать на помощь. Нельзя сказать, чтобы я об этом всерьез не подумывал, в конце концов, враги тоже бывают разные. Но из-за какого-то проклятого упрямства я сдержался, да и сильно подозревал, что на самом деле позвать никого не удастся. Негодяи быстро перерезали ремешки, удерживающие мою покореженную вдавленную кирасу, что мне чертовски не понравилось, хоть она и душила меня железной хваткой, в ней я все же чувствовал себя защищеннее.

— Что ж, не очень-то и хотелось… — проговорил я, беря себя в руки, прекратив бессмысленные попытки освободиться. По крайней мере, дышалось мне теперь — пока — легче, и если я еще могу говорить… Я вдохнул поглубже, заставляя себя успокоиться, забыть о боли в груди — это ведь ненадолго, и надеясь, что дрожь от напряжения и ярости сойдет всего лишь за напряжение, а может быть, тоже уляжется. Мне нужно лишь немного вдохновения… Такие мерзавцы всегда суеверны, когда речь заходит о них самих. Рассказывать сказки я умею, если захочу. Я еще заставлю их видеть кошмары и бояться собственной тени, чем бы все для меня ни кончилось… — Посмотрим, что вы скажете, при нашей следующей встрече. Очень скоро!

— Э… Гамельнец… — настороженно позвал Дышло, отчего-то забеспокоившись. Значит, мой голос действительно прозвучал спокойно, а то и весело.

— Что? — Гамельнец прищурился, проведя лениво острием спадона по моему колету, едва его надрезав и внимательно глядя мне при этом в глаза. Я тоже не сводил с него глаз и презрительно улыбался.

— Ну же, вперед! — поощрил я. — Должен же я вернуться назад!

Гамельнец замер на неуловимое мгновение, затем чуть усмехнулся.

— Да. Безумие, это бывает!

— Как и послания, — сказал я, посмотрев на него с кривой усмешкой, вприщур, а затем поймал на мгновение взгляд каждого, давая понять, будто знаю о них все. — От Сатаны.

Справа от меня раздался сдавленный вздох. Хватка ослабла. Я этим не воспользовался. Еще не время портить впечатление. Дрожь и впрямь исчезла, начисто, мне сейчас было все равно, я вел свою игру, и она мне нравилась — нравился испуг в их глазах, оттого что они не видели его в моих. Как много значат для людей всего лишь интонации и то, что ты ведешь себя не так, как они ожидают.

— Я здесь лишь затем, чтобы сказать тебе это, — глаза Гамельнца, оставаясь все такими же безразлично-прозрачными, тревожно, будто украдкой, метнулись вокруг — я знал, что он видел — гору трупов, из которой они по чистой случайности вытащили почему-то еще живого человека. — Ты все делаешь верно. Все делаешь для него, и он тебе благодарен. Он стоит за твоей спиной, — Гамельнец невольно дернулся, будто с усилием подавил желание обернуться, а я подавил желание рассмеяться, другие уже вовсю нервно крутили головами, — и улыбается тебе! Он очень ждет тебя, чтобы ты развлекал его до конца вечности. Он готовит для тебя что-то особенное… — В таких вещах никто не может быть до конца уверен в том, что ты просто лжешь. Даже для меня самого это слишком походило на правду. — Что бы ты теперь ни делал, ты принадлежишь ему. Он любит тебя и скоро придет за тобой, за всеми вами. И я тоже еще вернусь, чтобы забрать вас к нему. Мы еще встретимся! — пообещал я. И в это мгновение я сам в это верил. Я бы вернулся за ними откуда угодно, чтобы утащить их в ад.

— Ганс!.. — заорал один из французов, бросая мою руку, и я с мрачным удовлетворением почувствовал себя хоть немного отомщенным. — Убей его сейчас же! Просто убей!

— Заткниссь!.. — Гамельнец прибавил еще несколько горячих быстрых слов по-немецки. — Подтбери слюни, безмозглый дтурак!

— Да катись ты к черту! — гаркнул «безмозглый дтурак». — Среди папистов полно продавших душу дьяволу! А он еще рыжий!..

— Давфольно! — рявкнул Гамельнец и со всей силы треснул меня спадоном по разбитым ребрам плашмя, так что перехватило дыхание и из глаз посыпались искры. — Держши его!..

И тут неподалеку раздалась чья-то отборная немецкая ругань, но голос был другой и чуть поодаль. Когда зрение опять прояснилось, я увидел, что Гамельнец стоит замерев, его спадон висит надо мной в воздухе, но не так, как если бы он собирался вот-вот нанести удар, его поза выражала досаду, а кто-то рядом продолжал честить его собственную персону свирепым тоном на его родном языке. Я еще понятия не имел, что значит для меня этот поворот событий, но все-таки перевел дух и прислушался.

— Ja, hauptmann[9], — вяло, с неохотой проговорил Гамельнец, и в ответ ему послышалось рассерженное медвежье фырканье.

— Позвольте, капитан, — раздался чей-то вежливый голос, чуть охрипший, и до невероятного знакомый. Услышав его, я на мгновение зажмурился. Быть не может или я уже брежу… — Мне сдается, я знаю этого человека. — Обладатель голоса приблизился и я действительно увидел Огюста — усталого, помятого, в пропыленном панцире, надменного и неприязненного. — И смею сказать, он заслуживает подобного обращения, — в его голосе отчетливо зазвучал металлический призвук настоящей ненависти. Я не знал, верить ли своим ушам и собственным чувствам, которые были так противоречивы, что, казалось, готовы разорвать меня на части, даже если этого не сделает кто-то другой. И я был уже слишком вымотан, чтобы в них разобраться. Может, было бы лучше, если бы все уже кончилось…

— Де Флеррн? — удивленно произнес немецкий капитан. — Вы ли это?

И впрямь, он ли?.. Я всегда считал, что Огюст совершенно не умеет лгать. Может, и не умеет. Я почувствовал усталую горечь и безразличие.

— Это тот самый офицер-католик, что застрелил Конде, — сухо сказал Огюст.

— А! — с оттенком понимания негромко воскликнул капитан рейтар, и все прочие уставились на Огюста с алчным любопытством. Меня же его слова будто ударили.

— Это не… — от удивления вырвалось у меня.

— Это правда, — резко перебил Огюст, и в его глазах загорелось неподдельное яростное пламя. — Выстрел должен был прийтись в меня, но я уклонился, я слышал, как пуля просвистела над моим ухом!.. — Он резко замолчал, потом продолжил: — Я не знал, что принц был прямо за мной. Если вы не помните меня, то я вас — отлично помню!

«Вас?» — он делал вид, что не знает моего имени, или хотел показать, что не желает его знать? Если сказанное было правдой — этим объяснялась и его непоколебимая враждебность при Жарнаке, хотя тогда она так помогла мне убедить всех, что мы враги. Если это было не так только для меня, и я ошибался… Голова сильно закружилась. Как же все это было глупо… Почему все нужно узнавать только тогда, когда уже поздно?

— Конде убили на ваших глазах, это знают все, — с кивком подтвердил немецкий капитан.

Огюст кивнул и опустил взгляд, будто пытаясь забыться. Вдруг нагнулся и поднял, вытащив из-под какого-то мертвеца, шпагу-эсток. Я не сразу сообразил, что она была моей собственной. Огюст, прищурившись, оглядел ничуть не пострадавший испанский клинок и дважды, со свистом, взмахнул им в воздухе.

— Оставьте его мне, капитан Таннеберг, — заключил он угрюмо, и говорил он определенно не о клинке.

— Надеюсь, вы хорошо себя чувствуете? — предупредительно осведомился Таннеберг.

— Отменно, — сказал Огюст. — Я просто хочу его кое о чем спросить. Наедине.

Капитан встопорщил пегие усы и кивнул.

— Ну что ж, де Флеррн, оставайтесь. Вы человек чести и, стало быть, знаете, что делаете. — При этих словах по лицу Огюста скользнуло что-то похожее на гримасу страдания. Как же подействовало на него все происходящее… — А вы, сукины дети, — набросился Таннеберг на подчиненных, — за мной, вы мне нужны!

Рейтары, ворча, оставили нас, прихватив какие-то отложенные вещи, среди которых, кажется, была и пара моих седельных пистолетов, и я снова перевел взгляд на Огюста. Тот молчал. Молчал и я. Глаза его были темны как холодные дула, на губах ни тени улыбки. Что ж, значит, на войне как на войне. Огюст, казалось, колеблясь, вытянул руку со шпагой, и острие моего же клинка качнулось ко мне, но тут же, будто испуганно, отклонилось.

— Это правда? — спросил я наконец тихо. — Насчет Конде.

— Правда, — ответил Огюст.

— Почему ты не сказал мне?

— А зачем?

Конечно. Зачем так радовать врага? Да еще имеющего глупость полагать, что старая дружба, почти что братство детских дней, что-то значит. Лучше приберечь на потом.

— Да и твоя пуля не была единственной, — прибавил Огюст. — Я лишь почти уверен, что ты попал. А может быть, мне так кажется лишь потому, что я до сих пор корю себя за то, что уклонился, это не дает мне покоя, но возможно, все дело совсем не в этом. В бою никогда не поймешь, что происходит.

— И после — тоже, — сказал я.

Огюст настороженно оглянулся и слегка перевел дух.

— Ушли. Не смотрят. Ты сильно ранен? Выглядишь ужасно.

— Что? — не понял я, в еще большем недоумении оттого, что его тон резко изменился. Огюст присел рядом и как-то смущенно положил шпагу мне на колени.

— Да не смотри на меня, будто веришь, что я хочу тебе отомстить. За что бы? Хотя, наверное, соображаешь ты сейчас неважно. Как и я тогда… Верно? Но как еще мне было их спровадить? Таннеберг, правда, мне здорово помог, не уверен, что без него было бы так легко убрать его ребят. Когда я увидел, что они шарят тут, опередив меня…

Опередив? Он что же, опять умудрился меня узнать? Хотя, почему бы нет, он же знал мой полк и мог предположить. Это я никогда не знал точно, где он мог бы оказаться.

— Господи, Огюст… — я вздохнул, будто с меня свалилась скала, и потряс головой. — Я могу уже поверить во что угодно! Чертова война, есть слишком много обстоятельств, которые от нас не зависят. Мало ли, за что ты мог возненавидеть меня. Тот же Конде, или что-то еще…

— Что-то еще… — Огюст криво усмехнулся. — Что-то еще, это то, что ты вырвал меня когда-то из рук такого же сброда.

— Не такого же, — не согласился я.

Огюст пожал плечами.

— Просто тот сброд был на твоей стороне. И ты знал, каких слов он послушается. Ты ведь был удивлен, что и я тогда принял твои слова за чистую монету?

Не то, чтобы слишком, но все же — да. Я с трудом мог себе представить, что он чувствует.

— Я был глупцом, — признал я, — хоть не таким, как думал только что…

Огюст спрятал улыбку, показавшуюся мне озорной. Но его глаза Огюста остались тревожными.

— Как ты? Крови полно, но кажется, все больше не твоя.

— Не моя. Наверное. На меня просто рухнул мой собственный конь — седлом в кирасу, и здорово ее помял, да и меня немного.

Огюст покосился на испорченную стальную пластину, лежавшую рядом и прищелкнул языком.

— Будто ядром, — промолвил он.

— Помнишь «Кентерберийские истории»?

— Там парень от такого удара просто умер.

— Так что мне еще повезло.

Огюст, спохватившись, достал откуда-то серебряную фляжку и снял пробку.

— Арманьяк. Тебе сейчас не повредит.

— Спасибо. — Я с трудом поднял руку и поморщился — разбитые ребра движению не радовались. Но фляжку я взял. Огненная струйка помогла мне прийти в чувство и тут же немного притупила боль, растворившуюся в этом огне как в солнечном свете. Я со странным изумлением посмотрел вверх. Все еще светило солнце, ярко и весело, над всем этим полем…

— Если не можешь встать, — озабоченно прибавил Огюст, — не беспокойся. Я поручусь за тебя, никто тебя не тронет. Вообще-то, так было бы проще всего.

— Понимаю, — отозвался я. — Спасибо, но я предпочел бы вернуться к своим.

В ответ мне раздался тяжелый вздох.

— Ты же знаешь, — сказал я мягко.

— Знаю, — мрачно ответил Огюст. — Хотя будь моя воля…

Я пристально посмотрел на него.

— Я предпочел бы удержать тебя хоть силой, — сказал Огюст. — Если бы ты посмотрел на все нашими глазами, то…

— Ты действительно в это веришь? — спросил я.

— Нет, — вздохнул Огюст. — Хотя так было бы проще. А то еще свалишься по дороге.

— Не свалюсь, — я слегка улыбнулся. — Спасибо твоему арманьяку.

Огюст покачал головой, что-то проворчав под нос.

— Будет лучше отойти в лесок, не хочу, чтобы еще кто-то на тебя наткнулся.

Я кивнул и с его помощью поднялся на ноги. Все было не так радужно, как я надеялся, но и не так плохо, как опасался. Поднимаясь, я шипел сквозь зубы проклятья, а потом чуть было не упал, так сильно кружилась голова, но понемногу все улеглось, подстегиваемое нудным ворчаньем Огюста: «А может, все-таки, не будем рисковать?»

— Нет уж, лучше рискнем…

Хорошо, что лесок был совсем недалеко. Но и здесь повсюду виднелись следы минувшей битвы — тела и всего лишь их части, брошенное оружие, мертвые, агонизирующие и просто потерявшие всадников лошади…

— Погоди минуту, — встрепенулся Огюст, когда мы уже порядочно отошли на более или менее безопасное расстояние, — может и не надо будет оставлять тебя тут надолго… Я привалился к ближайшему дереву, а он, отойдя совсем недалеко, ласково заговорил с беспокойно ржущим, запутавшимся в изломанных кустах какой-то частью сбруи конем. Конь подпустил его, лишь тихо с сомнением всхрапнув. Конь был рыжий и солнце, пробивающееся сквозь листья, заиграло веселым огоньком на его медной гриве. Огюст заглянул, что же там именно зацепилось, чуть отпрянул, потом нагнулся, высвободил из стремени мертвеца, взял тревожно поводящего ушами коня под уздцы и подвел ближе. Тот косился на него лиловым глазом настороженно, но шел послушно.

— Кажется, неплох, а? — Огюст успокаивающе похлопал его по крепкой шее. — Удачно, что он сюда забрел. По всем статям — чистых кровей, и его хозяину он больше не понадобится. Рыжий, конь войны, — прибавил он задумчиво и насмешливо покосился на меня. — И на тебя похож.

Я помахал рукой, прикусив губу.

— Ох, да не смеши… больно же.

Огюст вздохнул.

— Ну что ж, тогда в седло, если сможешь. Если уверен…

— Уверен.

Я потрепал медную гриву. Конь фыркнул и вдруг потянулся носом и мягко толкнул меня в плечо. Он явно не хотел оставаться один, да и мне тут делать больше было нечего. Я примерился, вставил ногу в стремя, заскочил в немного испачканное кровью дорогое удобное седло, скрипнул зубами, перевел дух и забрал у Огюста поводья.

— Спасибо, — сказал я. — Может, еще увидимся.

Огюст расстроенно покачал головой и протянул мне серебряную фляжку.

— Удачи!

Мы пожали друг другу руки, и он лишь мотнул головой, указав мне направление. Туда я и направил рыжего коня, которого позже назвал Танкредом — в честь одного славного рыцаря и отчаянного головореза.

* * *

— А все-таки это было чертовски легкомысленно! — воскликнул Огюст, покачивая в руке бокал с вином. Но глаза у него заблестели и в лице появились какие-то краски — вернуться даже в такое прошлое было совсем неплохо. — Понятия не имею, как ты тогда добрался!

— Честно говоря, сам не помню, — засмеялся я, рассеянно потерев шрам на левом виске, и уклонившись от все же излишних дальнейших воспоминаний. — Но повезло, добрался почти без приключений, и даже собственные часовые почему-то не пристрелили.

— Это бывает, — со знанием дела кивнул Огюст.

— Но ведь поблизости был я! — самодовольно воскликнул Пуаре.

— И Мишель, — добавил я, припомнив, как мой верный слуга был бледен до зелени, и как рад оттого, что ему не придется везти дурные вести в родную Шампань. А уж как я был рад, оттого, что он отлично разбирался в тех вещах, в которых разбирался…

— Но если подумать, — покачал головой Огюст, — средь бела дня — это не то, что ночью и в тумане. Что-то плохо мы тогда подумали…

— Да нет, не плохо. Просто как иначе? Где бы мы тогда дожидались темноты и тумана? А лесок был под боком.

— Набитый народом под завязку… Я только потом это как следует понял.

— Но никто ведь не мог быть в точности ни в чем уверен. Свои, не свои… Так что, ничего особенного. Порой вообще вредно много думать.!

— «Так погибают замыслы с размахом…» — начал было Готье, но резко остановился и закашлялся.

— Как это верно! — сказал Пуаре, и Огюст тут же впился в него взглядом, по расхожему выражению, будто коршун в свою добычу, но Пуаре не смотрел на Готье и откликнулся не на его очередную попытку вслух процитировать Шекспира. — Если вдуматься, то все начинает смотреться как-то до крайности паршиво. И знаете ли… — Пуаре вздохнул. — На войне, оно все ж как-то бывает честнее.

— Как это верно!.. — эхом повторил Огюст, побледневший в освещенной свечами комнате почти до призрачности.

— Да непохоже! — негромко, но яростно сказал Рауль. — Когда мы шли по вашим следам, нас с души воротило от того, что мы повсюду находили.

Огюст резко ударил кулаком по подлокотнику кресла:

— А когда мы по вашим — думаешь, мы шли по цветам?!

— Перестаньте, — окликнул я предупреждающе. — Рауль.

Рауль слегка изумленно вздернул бровь.

— Все в прошлом, — сказал я с нажимом. И я имел в виду не только войну. Взгляд Рауля снова стал отрешенным, а Готье, напротив, нетерпеливо заерзал в кресле. Пуаре поглядел на нас немного озадаченно.

— Боюсь, что нет… — сказал он. — Скорей бы кончились эти праздники, а то как бы не стало хуже…

— Станет!.. — воскликнул Огюст. — Непременно станет!

— Давайте не будем о печальном, — тревожно попросил Готье.

Рауль усмехнулся, посмотрел на пустой бокал, задумчиво покосился на бутылку, стоявшую рядом на полу, приподнял ее двумя пальцами, так что стало ясно, что она тоже пуста, поглядел на следующую, но передумал. И эти его взгляды меня насторожили, хотя, возможно, он выпил не больше моего. Рауль почти никак не отличался от себя обычного — но в том-то и сложность, он всегда казался на вид трезвым как стеклышко, даже когда таковым вовсе не был.

— Все эти ужасы вообще никогда не умирают, — произнес Рауль мрачно. — От каждого из них остается след, тени, что вечно блуждают на местах преступлений. Иногда их там целые толпы и они на самом деле могут вредить живым, украсть покой, жизнь или душу, — Рауль угрюмо сделал нажим на последнем слове. — Эти тени иногда отравляют воздух хуже, чем зловонные болотные пары. — Рауль пристально глядя в угол, чуть махнул рукой, будто отгонял кого-то невидимого.

Огюст покрутил в руках пустой бокал и прищурился. Пуаре вдруг спохватился, поднял ближайшую бутылку и налил Огюсту еще вина, пустой бокал Рауля он обошел вниманием, вернув бутылку на место. Готье поставил свой бокал на пол рядом с креслом и сложил ладони домиком, вроде бы рассеянно, но на самом деле готовый немедленно вмешаться, если вдруг что-то выйдет из-под контроля. Под маской добродушного безразличия он превратился в туго свернутую пружину.

— Однажды мы разбили лагерь в одном очень красивом местечке, где-то под Орлеаном, — продолжал Рауль. — Прекрасный лес, полный самой разной дичью, тучные плодородные земли, но на много миль вокруг там не было никакого жилья и землю никто не возделывал. Прямо зачарованное царство. А через малое время все почувствовали какой-то мистический ужас. Многие потом признавались, что их преследовало чувство, будто кто-то постоянно смотрит им в спину, кто-то злобный. Отойдя от лагеря всего на несколько шагов, солдаты, эти головорезы и висельники, чувствовали страх, от которого им хотелось кричать и бежать прочь, не разбирая дороги. Несколько человек пропали там без вести, их так и не нашли.

«Дезертиры», — подумал я, мысленно пожав плечами, но промолчал, тем более что не так уж я и был в этом уверен.

— Нам тогда, конечно, было не до суеверий и вообще не до чего после долгого перехода, так что мы остались в том месте на ночь. К вечеру пал густой холодный туман, все выстыло, будто в склепе. Мне не спалось в ту ночь, было неспокойно и все казалось — кто-то зовет меня неведомо куда. Даже не знаю зачем, я встал и вышел из палатки на свежий воздух. А там, оказалось, были люди — множество людей — и все шли мимо, абсолютно молчаливой толпой. Я хотел было спросить, что все это значит, но мой язык будто примерз к небу. Они шли — темные и непрозрачные как живые, но трава не пригибалась под ними. Моя палатка стояла на краю лагеря и мне были видны часовые, сидящие без движения и словно окаменевшие, погруженные в магический сон. Я был единственным живым в этом царстве призраков. Я понял это, и у меня волосы встали дыбом… Я сам был наполовину мертвецом. Они проходили мимо — и от них веяло страшным холодом. Фигура, похожая на женщину, укутанную с ног до головы в черный плащ, прошла совсем рядом. Не думаю, что под капюшоном было хоть что-то, кроме густой тьмы. Протяни я руку хоть на ладонь вперед, я мог бы притронуться к складкам ее плаща, но когда она проходила, меня сковал такой смертельный ужас, что я не мог пошевелиться. Говорят, что мертвецы не дышат. Так вот она — дышала, ее дыхание расходилось вокруг нее волнами могильного холода, ужасного и губительного. Это было дыхание самого мрака и ненависти ко всему живому. Я не видел ее глаз, но чувствовал ее взгляд как ледяной клинок в сердце. Если бы она дотронулась до меня, то просто погасила бы огонь моей жизни как зимний ветер — маленькую свечку. Я знал, она раздумывала, не сделать ли ей это, но все-таки, она прошла мимо. Она была не бледным привидением, я долго смотрел на нее, пока она не растворилась в тумане, плотный и молчаливый призрак зла, которое преследовало ее в жизни, быть может, и после смерти она не была похоронена по-христиански. И теперь вечно бродит по этим проклятым землям, ища чего-то или кого-то. Когда оцепенение прошло, я бросился в свою палатку и всю ночь просидел, не сомкнув глаз, с горящей лампой, как ребенок, боящийся темноты. А они до утра проходили мимо.

Рауль замолчал и потянулся к бутылке, и мы какое-то время молчали, будто мимо нас проходили толпы призраков. Земля стара, есть ли на ней место, где не лилась кровь, где не лежат забытые кости?

— Похоже на сон, — сказал я тем не менее. Мне не нравилось, куда зашли наши настроения.

Рауль яростно вскинул голову, но в глаза мне посмотрел спокойным ясным взглядом.

— Тогда вся жизнь только сон. Скажи мне — это сон?!

— Возможно, — сказал я не без вызова.

Рауль пожал плечами. Посмотрел на свой наполненный бокал и осторожно его отставил.

— Жутко, — промолвил Пуаре. — Лучше вспоминать то, где мы действительно могли что-то сделать и делали, то, что хорошо кончалось. Помните, как мы спасали Этьена де Фонтажа?

Огюст издал нетерпеливое восклицание:

— «Сводный артиллерийский расчет», как вас потом называли? Даже у нас потом смеялись над той частью, что вас упустила.

Мы с Готье рассмеялись, и Рауль тоже улыбнулся.

— По-своему жуткий случай, — посмеиваясь, сказал Готье, — но кончившийся все же хорошо.

Этьен был артиллерийским офицером, так же как Рауль, и одним из нашей банды — в то время к нам даже присоединился наш лентяй и почти что убежденный пацифист Готье, хотя с него еще прошлой войны хватило по горло.

— Кстати говоря, еще не слышал эту историю в присутствии всех ее участников, — намекнул Огюст.

— Дело было незадолго до Монконтура, — сказал Пуаре, вызвав тень, пробежавшую по лицу Огюста — мы-то при Монконтуре одержали победу и, соответственно, вспоминать об этом Огюсту было не радостно, но держался он молодцом.

— Этьен де Фонтаж был артиллерийским офицером, как и я, — перехватил Рауль, совершенно спокойным и уже дружелюбным тоном. Его брови еще хмурились, но просто задумчиво, похоже, кризис уже прошел. — Он выехал однажды, как обычно, производить расчеты на местности в опасной близости от противника, и попал в засаду. Один человек из его отряда, а было их всего четверо, сумел вернуться, сам Этьен угодил в плен, а прочие были убиты. У меня были основания полагать, что и Этьена убьют, в тот момент войну трудно было назвать рыцарской, разведку непременно назвали бы шпионажем, тогда все были здорово друг на друга злы. Ну а поскольку, так уж вышло, у меня были некоторые сведения, где он оказался — эта часть стояла немного в стороне от прочих ваших сил, — Рауль чуть поклонился Огюсту, — и в сущности, можно было бы отсечь ее целиком или сделать вылазку…

— Все-таки, шпионаж, — вставил Огюст.

Рауль пожал плечами.

— Как же совсем без него? Но когда я предложил совершить вылазку, мне категорически запретили вмешиваться, губить лишний раз людей или вообще показывать, что мы знаем слабость этой позиции. Значит, по-настоящему я действовать не мог, но мог сообщить то, что знал, друзьям.

— И сообщил… — сказал я.

— Тебе как раз первому, — усмехнулся Рауль. — Много бы я дал, чтобы еще раз увидеть у тебя такое же лицо.

— Это какое же? — удивился я.

— Как раз немного похоже, — отметил Рауль со смешком. — Потом пришлось удерживать тебя от совершения немедленной кавалерийской атаки — ведь это бы слишком явно показало то, что мы знаем.

— И ты сказал мне, что мы совершенно никого не можем в это посвятить, разве что слуг, и должны действовать на свой страх и риск.

— Кажется, ты решил, что я спятил.

— Тут и казаться нечему, ты такой и есть.

— Но ты мне этого тогда не сказал. Зато какой выразительный был взгляд… При этом ты сказал: «ладно». Но заставил рассказать весь план маленькой вылазки, которого еще не было.

— Заодно и придумали… Но я еще не знал, что в итоге отправимся мы все-таки вчетвером, а не вдвоем.

— Вдвоем бы мы с пушкой не справились.

— Не сомневаюсь, эта идея с пушкой мне совершенно не нравилась. И еще мне не нравилось, что ты хочешь подбить остальных на эту безумную затею.

— Но все-таки согласился в итоге.

— А что было делать? Бросать Этьена? Впрочем, подставлять других… Но все-таки, мне показалось, что шанс у нас есть — внезапность, наглость, на испуг…

— Как раз по-кавалерийски, — согласился Рауль. — И я тогда убедил Теодора, а ты Готье.

— И я вас тут же чуть не выдал! — радостно объявил Готье. — Вот ведь безмозглые олухи! И куда только понесло?

— Но ты тоже согласился, — констатировал я.

— А что было делать? Не отправлять же вас одних, без присмотра. В сущности, просто убить вас всех хотелось!

— Пока никто не видел? — уточнил я. — И списать на противника?

— Племянничек, — зловеще проговорил Готье. — Помалкивал бы, чем так шутить…

— Короче, мы стащили маленькую пушку, — перешел сразу к делу Теодор. — Не такую маленькую и узкую, а широкую и короткую.

— Это была мортира, — уточнил Рауль.

— Она громче, — кивнул Пуаре. — Слуг мы тоже захватили с собой. Вот бедолаги, им-то такое за что… Впрочем, мы их оставили потом в ложбинке с лошадьми, а сами, с мортиркой, обвешанные пистолетами, гранатами и всяким скобяным скарбом, подкрались ближе — дело подходило уже к сумеркам, но все равно, скажу я вам, тащить втихомолку пушку, да еще ядро к ней, — то еще занятие, ведь эта зараза цеплялась за что попало! Короче, уже ближе к постам, мы засели в какой-то ямке, которую ямкой-то не назовешь, и просто чудо как нас никто не увидел, разве что впрямь было уже темновато, зарядили мортирку и в упор выстрелили по ближайшему посту.

Огюст усмехнулся и прикусил губу — ему было и любопытно, и все-таки достаточно болезненно такое слушать.

— И поднялся страшный переполох! Мы еще бросили пару гранат, прежде чем выскочить, и еще несколько, уже выскочив. Наше появление приняли за настоящую внезапную атаку — начались крики, суматоха, с нашего края все отошли вглубь лагеря, мы ворвались, как лисы в курятник…

— Вот только куры были до зубов вооруженные, — напомнил Готье.

— Но мы же не собирались это выяснять, — заметил я, — просто воспользовавшись суматохой и, побольше шумя, попытались найти то, что ищем.

— Мы вдвоем, — уточнил Теодор, — тогда как Рауль, заприметив оставленные пушки, решил воспользоваться ими и дать еще пару выстрелов, прежде чем забить запалы, а Готье помогал ему и прикрывал.

— И разумеется, в той палатке, что мы предполагали, Этьена не было, хорошо, что там вообще никого не было, — продолжил я. — Но все затягивалось. Мы выскочили и попробовали ткнуться еще в пару палаток наугад, и даже с парой человек столкнулись, но посреди паники никто не пострадал.

— Зато мы нашли Этьена, — снова подхватил Теодор, — оказывается, его вывели на воздух, угрожая расстрелять, если он не нарисует им план всего нашего лагеря, но как раз тут грохнул наш выстрел, все смешалось, Этьен сам умудрился сбежать из-под стражи и вовремя попал прямо в наши объятья. Не мудрствуя лукаво, мы схватили пару мечущихся по лагерю оседланных лошадок — не оседланных-то еще поди поймай, и впятером на этих двух рванули в темноту! Ну, сами понимаете, кто-то сверху, а кто и просто за стремя — так, для скорости…

— Кто-то, — смешливо хрюкнул Готье, — знаю я этих кого-то, это были мы с Раулем, когда бросили пушки.

— Ну, а мы с Этьеном вдвоем на одной, — прибавил я, — мы ж полегче, чем Теодор — по отдельности.

— Возиться было некогда, искать других, — сказал Теодор, — мы ведь уже время потеряли. А за нами долго еще раздавались крики и выстрелы, но похоже, не в нашу сторону, в лагере все искали нападавших, хотя их давно не было, и даже пытались отстреливаться, наверное, уже перестреливаясь сами с собой.

— Ну, донеслись мы до ложбинки, — вальяжно махнул рукой Готье, — а там уж вернулись со всеми удобствами.

— А потом, разумеется, нас всех посадили под арест, ну, конечно, кроме Этьена, — вздохнул Пуаре. — Так, на неполных два дня, в конце концов, сам главнокомандующий герцог Анжуйский со смеху покатывался, от этой нашей вылазки…

— Конечно, — фыркнул Готье, — восемнадцать лет было парню, как и вам, что ж не покатываться, тогда как солидные люди ногами топали, да слюной брызгали.

— А несолидные по всему лагерю распевали куплеты про наши подвиги, — добавил Рауль и понизил голос, — признаться честно, некоторые из них были нашего же сочинения.

Огюст расхохотался:

Зачем нам армии нужны?

Большие силы не важны,

И четверо — отряд неплох,

Когда такой переполох!

— процитировал он самолично.

— А вот это не наше, — развеселился Пуаре, это придумал сам Генрих Анжуйский.

— У нас было другое, — сказал я, — которое он переделал:

Зачем нам армии нужны,

Раз узы дружбы не важны?

Но был наскок не так уж плох —

В двух лагерях переполох.

— И много прочего, в том же или ином духе, все вспоминать не стоит.

— Это точно, — подтвердил Готье, и потянувшись, взял отставленную Раулем гитару. — Давайте-ка лучше вспомним что-нибудь повеселее!

Он пару раз ущипнул струны, потом заиграл бурно и весело, Пуаре усмехнулся, закрутил ус и начал первым, мы с Раулем подхватили:

Гулял я в Севилье по шалой весне:

«Сеньора! Ваш раб я отныне!

Пусть ночи и дни золотые

Нам нежные дарят цветы,

Ведь радости святы простые —

И ныне вдвойне — по весне!»

Гулял я в Севилье по шалой весне…

«Сеньора, я счастлив доныне!

Нам полдни горят золотые,

Что жгучей полны красоты!

И страсти наш пыл не остынет,

В июле он жарче вдвойне!»

На последнем куплете Рауль, улыбаясь, замолчал, пропев лишь первую строчку. Теодор, глядя на Огюста, почему-то тоже смутился и я допел один:

Гулял я в Севилье по шалой весне.

«Сеньора, простимся отныне.

Уж зреют плоды золотые, —

И грешные это плоды!..»

Готье со смешком дернул ехидно зазвучавшую струну, а Огюст трагически покачал головой.

— Вот грешники! Как вы такие гадости петь можете?

Я пожал плечами.

— Мы это не только петь, но еще и сочинять можем! А разве не смешно?

Огюст посмотрел осуждающе.

— Не смешно.

— Подумаешь, текст! — фыркнул Готье. — Зато музыка-то у меня какая!

XI. Научный спор

Наутро, больше похожее на полдень, я сидел в гостиной за круглым столом и глухо беспокоился. Пуаре ушел по своим делам сравнительно рано, Огюст заперся у себя в комнате, сочиняя какие-то письма — я надеялся, не очень фантастического и опасного содержания. Рауль и Готье отправились нанести несколько ценных визитов, а Диана вызвала запиской на дом каких-то портных, так что они с Изабеллой тоже были заняты делом, а я только раздумывал, пора ли бросаться на поиски и перетряхивать весь город, когда снизу наконец донесся шум и знакомый голос.

Я выскочил на лестницу и оттуда посмотрел на отца с укоризной. Явился он один, усталый, но целый и невредимый, и по его виду трудно было судить, довольный или скучающий, или исходящий сдержанной язвительностью.

— Ну наконец-то! — воскликнул я, с негодованием от облегчения.

Завидев меня, он махнул мне рукой, а затем велел принести нам кувшин кофе в гостиную. Вообще-то, называлась она по тем временам вовсе не гостиной, но нам было удобней называть ее так, как и пить кофе, которому тут тоже было пока не место. Невольно я задумался: что же будет, когда мы его весь выпьем? Отец уже что-то придумал, раз совершенно не пытался беречь запас? А может, его ничуть не угнетала мысль жить таким же образом как прежде, но только после того, как он сможет позволить себе делать то, что хочет сейчас, когда у него есть эта возможность. А потом — будь, что будет, стоит ли печалиться о том, чего нет под рукой? С глаз долой, из сердца вон. По крайней мере, оба этих объяснения были бы лучше того, что слишком надолго он не загадывал просто потому, что не верил ни в какое далекое будущее — более далекое, нежели месяц-другой, а то и меньше.

— Я рад, что с тобой все в порядке, — сказал я довольно сердито, когда он неспешно поднялся по лестнице и посмотрел на меня чуть вприщур, с вопросительным ехидством. Подернутые сединой как инеем темно-медные усы топорщились в легкой усмешке.

— По какому поводу беспокойство? — спокойно полюбопытствовал он, едва заметным кивком снова указав мне на открытую дверь гостиной. Я подчеркнуто церемонно склонил голову, всем видом показав, что пропускаю его вперед, как нам и следует в нашем положении, даже если на нас никто не смотрит.

Он еле слышно усмехнулся и вошел в комнату, прямиком направившись к стулу, на который опустился с отчетливым задумчивым вздохом, грузно опершись о стол локтем. В это мгновение он действительно казался очень уставшим. Он снова поднял взгляд на меня, я прикрыл дверь, подошел и сел напротив, также опершись на инкрустированное полированное дерево.

— Где ты был?! — спросил я негромко, но в сердцах. — Нельзя было хотя бы прислать записку? Мало ли что могло случиться?

Отец чуть приподнял брови, но не так чтобы удивленно, скорее с каким-то рассеянным сомнением и затаенной мыслью, в которой одновременно и было удивление и нет.

— Записку я посылал, — сказал он.

— Ее не приносили! — заверил я.

— Я уже понял, — кивнул он. — Я был у Таванна.

Я кивнул, еще более успокоенный. С Таванном они были давними и довольно добрыми друзьями, которым нечего было делить кроме некоторых общих взглядов на жизнь, стратегию и тактику.

— И кажется, я слышал утром, как его мажордом ворчал, что один из лакеев куда-то запропастился еще с вечера. Должно быть, это и был наш посланник.

— В городе черт знает что творится, — подтвердил я.

— Более или менее, — задумчиво сказал отец. Взгляд его был, как всегда ясным, будто и за собственной усталостью он наблюдал как-то холодно и спокойно-отстраненно.

— Кальвинисты распевают на улицах псалмы, выбивают двери и ставни, задираются среди бела дня, а вечером разнесли мой любимый трактир, — проворчал я. — «Золотой лампадки» больше нет, а мэтр Жако скончался от удара у нас на глазах.

Отец посмотрел на меня пристально.

— Подрался с кем-нибудь?

— Нет, — и я подумал о лавке картографа. — Да нет, я бы так не назвал, — решил я все-таки. — Но тебе не кажется, что в этом есть что-то неестественное? Неужели так и должно быть? И если так и должно быть — то как тут можно что-то изменить?

— Нельзя, — сказал он ровным тоном. — И в то же время, всегда можно изменить что-то. Только что именно?

Я пожал плечами.

— А о чем шла речь у Таванна? — спросил я. — О чем-то таком же веселом? Вы случайно не планировали?..

— Нет.

— Хоть это пока еще хорошо.

— Пока мы все больше говорили о Фландрии, — в которую и собирались двинуться наши якобы примиренные объединенные войска. Идея сама по себе была неплоха — что может примирить лучше общего противника? — Правда, он заметил, что «если так пойдет и дальше, армия может передраться не дойдя до границы».

Я задумчиво кивнул.

— Но Колиньи пока более оптимистичен. Хотя, как же не быть оптимистом, если гнуть свою линию до конца?

— А там был и Колиньи? — удивился я.

— Нет, это со слов Таванна, которым я склонен верить. И в конце концов, у Колиньи есть основания для оптимизма — если у нас будет мир, то нас голландцы, не в пример фанатичным испанцам, примут как освободителей, и на этом Франция много выиграет, оттого все старые враги, по большей части, стараются выглядеть друзьями, несмотря на то, что в иное время с удовольствием вцепились бы друг другу в горло.

— Конечно. — Я помолчал. — Ну а что-нибудь «неправильное» в ваших разговорах было? Что-то, чему здесь еще не место?

Дверь открылась, и мы на некоторое время прервались — нам принесли наш абсурдный кофе.

— Нет, — ответил отец, когда нас оставили, помешивая кофе крошечной ложечкой. — Ничего слишком выходящего за рамки банальности.

— А мне вчера пришла в голову одна мысль, — и я поделился с ним своим подозрением насчет вымышленных персонажей. — Ведь кто-то мог взять себе вымышленное имя, выудив его из еще ненаписанной беллетристики. Слишком много совпадений. В конце концов, я никогда не верил в эту чепуху насчет того, что все придуманное — где-то существует.

Отец некоторое время сверлил меня взглядом.

— Вполне возможно, — сказал он, постучав ложечкой по краю керамического стаканчика. — Кроме того, могу сказать тебе еще одну вещь. Твоя рота шеволежеров «Мэзон дю Руа», по воспоминаниям моего альтер-эго, была сформирована только в тысяча пятьсот семидесятом году.

— Семидесятом?.. — пробормотал я, снова ощутив острый приступ нереальности собственной жизни. — Где же я тогда был в шестьдесят восьмом и шестьдесят девятом?.. — Впрочем, спокойно, по воспоминаниям наших альтер-эго, нас вообще никогда не было. Но… — Я все-таки проверю его, — заключил я, испытывая двойственное чувство. Мне совершенно не хотелось, чтобы Мержи оказался неведомым преступником из будущего — он мне нравился. Но альтернативы?.. Разве что неведомый Весельчак из «Пулярки». А остальное — куда хуже… И ведь была еще одна возможность — того, что на происходящее есть и другая точка зрения — точка зрения тех, кого мы ищем, и ее следует узнать. Все же, мне не хотелось, чтобы за его маской скрывалось какое-то чудовище. Но разве за маской самой реальности не прячется нечто чудовищное? Сперва нужно просто все понять. То, что мы были друзьями, до некоторой степени облегчало задачу.

— С другой стороны, по моим настоящим воспоминаниям, а то, что я помню из другого времени, на этот маловажный счет молчит, — продолжал отец, — это достаточно старый род. Никто не появлялся из воздуха.

— Но мы ведь и сами как будто были тут всегда… — возразил я. — Хотя нет, это другое…

Но почему же другое? Да потому, что если бы здесь появился человек с совершенно вымышленным именем, ему пришлось бы все же появиться из воздуха, не имея никакого прошлого, никакой истории.

— Может, и нет, — между тем кивнул отец. — Мы же не знаем, как именно все это действует и точно ли, что изменяться все не начало гораздо раньше и не за один прием, что не было многих проникновений в прошлое, уже серьезно изменивших его.

— Но есть еще одна загвоздка. Если он тут давно, он, как будто, никак не влияет на события, живет частной жизнью и ненавидит интриги. Он кажется совершенно безобидным.

— Может быть, только кажется.

— Да, — согласился я и, нахмурившись, залпом допил свой кофе, забыв о том, что на дне осталась только гуща.

Намеренье немедленно отправиться проверить свою гипотезу насчет книжных персонажей пришлось отложить.

— Куда-то собираешься? — с тревогой спросил Огюст, возникая в дверях.

— Пожалуй, что да, — ответил я и, подняв голову, увидел его совершенно трагическое лицо. — А в чем дело?

Огюст некоторое время буравил меня пристальным, требовательным и в то же время неуверенным взглядом.

— Я посылал утром письмо адмиралу. Ты же знаешь, я был его адъютантом после Конде. От него пришел ответ. Он будет рад принять меня сегодня. Ты не желаешь пойти со мной?

— К адмиралу? — переспросил я. — Но что мне там делать?

Ответ был написан у Огюста на лице — удерживать его от нервного срыва. Разве он может выдержать все это один? Так ведь и с ума сойти недолго.

— Я надеюсь, ты не написал ему ничего особенного… что могло бы вызвать панику? — на всякий случай осторожно уточнил я.

— Нет, — ответил Огюст, нервно сглотнув, и я вспомнил его вчерашние слова о том, что он собирался доложить адмиралу о неких буйствах в городе. Это был и вполне объективный предлог призвать к осторожности. Наверняка Огюст думал о том же. Изменит ли это что-то? Вряд ли. Но…

Тем более, лучше будет пойти с Огюстом, чтобы он ничего не натворил и не впал в отчаяние.

— Хорошо, — сказал я. — Подожди немного. Сейчас.

Огюст вздохнул с облегчением и зачем-то осторожно попробовал на прочность дверной косяк, ударив в него несильно пару раз затянутым в шелковую перчатку кулаком.

— Хорошо…

Улица Бетизи располагалась в нескольких кварталах от нас. Было так же ясно и солнечно как вчера, солнце, появляясь над крышами домов, припекало как в конце июня.

— И впрямь, — пробормотал Огюст, рассеянно оглядываясь по сторонам и щурясь на солнце. — Отчего же ты не можешь смотреть на все нашими глазами?..

— Пока что у меня есть собственные, — ответил я. — Но это вовсе не значит, что им интересно, на какой они стороне.

Огюст усмехнулся, чуть сердито и пренебрежительно.

— Это ведь невозможно.

— Ну а я все-таки попробую.

Огюст пожал плечами.

Дорога обошлась без приключений, но дом адмирала вызывал угнетающее впечатление даже при взгляде издали. Он был окружен плотной толпой приверженцев некоронованного гугенотского короля, черные одежды пуритан перемежались яркими пятнами тех, кто не был внешне столь уж строгих правил, но общий тон, еще и из-за плотности толпы, оставался темным и от него доносился шум как от глухого морского прибоя. Все были вооружены и возбуждены, кругом царил порядок, но окна большинства ближайших домов были закрыты ставнями наглухо.

— Сегодня он не в Лувре, — сказал зачем-то Огюст.

— Это видно, — согласился я и прибавил, глядя на толпу, к которой мы приближались: — короля делает свита.

Огюст глянул на меня косо.

— Вот из-за таких вот мыслей… — он поморщился и не стал продолжать.

— То, что бросается в глаза — еще не мысль, — заметил я.

— Де Флеррн! — воскликнул вдруг весело какой-то молодой человек в коричневом наряде, выдерживавшем точную золотую середину между закоренелым фанатизмом и щегольством, и Огюст оживился и даже радостно улыбнулся. Распахнул было ему объятия, потом нетерпеливо дернул меня за рукав.

— Вам непременно надо познакомиться!.. Это д’Обинье.

— О… вот как… — я немного растерялся. «По крайней мере, он выживет… — пронеслось у меня в голове. — И ведь он знаменитый поэт… то есть, будет им, если ничего не изменится…»

А пока Агриппе д’Обинье было всего лишь двадцать лет, глаза его смотрели озорно и плутовато, и он принялся усердно выбивать из моего старого друга несуществующую пыль, от души хлопая его по плечам и насмешливо дергая за расшитый галуном плащ.

— Бог мой, де Флеррн, ты как всегда чертовски похож на паписта! — Он, смеясь, перевел взгляд на меня. — Да и друг твой тоже!

— А он и есть, — заявил Огюст с шутливой мстительностью, и брови д’Обинье с веселым удивлением поползли вверх.

— Чертовски любопытно! — воскликнул он. — Ну-ка, ну-ка, рассказывай!..

— Ты его почти знаешь! — усмехнулся Огюст, отмахиваясь. — Это мой кузен, Поль де Ла Рош-Шарди. А это мой старый приятель Агриппа д’Обинье, — повторил он для приличия в присутствии названного.

— Премного наслышан, — тут же заявил Обинье.

— Полагаю, что наслышан не меньше, — не остался я в долгу. — Хотя большую часть «услышанного» подхватил отнюдь не от современников.

И мы, смеясь, пожали друг другу руки. Обинье в шутку попытался раздавить мне пальцы, я ответил ему тем же — но в меру, друг друга мы все-таки не покалечили.

— Я читал кое-какие ваши стишки, — заявил д'Обинье. — Ничего, жаль только, ритм хромает…

— Мне все равно, я пишу не для театра, — ответил я немного уязвленно. — Жаль, ваши попадались мне мало. — Последнее тоже было правдой — здесь. А в переводе всего не оценишь…

Обинье слегка порозовел. Значит, и моя шпилька угодила не в молоко. Мы обменялись оценивающими взглядами, не угрожающими, а скорей, понимающими и оставили прочие свои шуточки при себе.

Мы так и застряли на дороге. От толпы отделились еще два молодых человека, приближаясь к нам, видимо, вслед за д'Обинье. Оба отнюдь не в черном. Вполне франтоватые субъекты, вроде нас с Огюстом. Один, постарше, темноволосый с задорным и дерзким взглядом был одет, пожалуй, поскромнее, второй, не старше восемнадцати, белокурый, был картинно и дорого-элегантен и на мир взирал с некоей философской ленцой. Темноволосый чуть наклонил голову и слегка насмешливо присвистнул. Д’Обинье обернулся, и двое подошли ближе. Было в них что-то немного иноземное, так, самую малость, такие оттенки обычно различаешь, даже если не можешь сказать, чем именно они вызваны — особым «акцентом взгляда» или покроем воротника, тем более что тонкостями последнего я как-то никогда не интересовался, а ничего ярко-выраженно чужеродного в их облике отнюдь не было.

— Де Флеррн! Вы должны быть знакомы с Роли, он воевал с вами еще при Жарнаке, — отрекомендовал д'Обинье старшего из подошедших.

— Вальтер Роли, — все тем же немного насмешливым голосом уточнил Роли, произнеся собственное имя на французский лад и совершенно без акцента. «Англичанин, — мысленно кивнул я. — Уолтер Роли».

Огюст с чуть преувеличенной вежливостью приподнял брови — видно, он совершенно его не помнил.

— Да, да, — проговорил он. — Неужели! Кажется, что-то припоминаю…

Роли кивнул, все так же иронично.

— Было дело, — сказал он небрежно, судя по всему, тоже ничего особенного не припоминая. — А это мой друг Филипп Сидни, он прибыл с посольством.

«Ого! — подумал я. — Еще один поэт!»

Филипп Сидни изысканно склонил голову и анемично улыбнулся. Взгляд его серых глаз как будто постоянно менялся, делаясь из задумчиво-отрешенного отточенно-стальным и тут же снова становясь задумчиво-отрешенным. Д’Обинье представил и нас, причем и меня с той же небрежностью, будто мы были давно уже старыми знакомыми. Д’Обинье и Сидни меня изрядно уже выбили из колеи, но что-то еще смутно не давало мне покоя. Кажется, неизвестный мне Роли выглядел самым ярким пятном в этой троице. Неизвестный, неизвестный… Уолтер Ро… другое произношение… Да черта с два он мне неизвестный! Будто от толчка заклинившее было стеклышко в калейдоскопе со щелчком встало на место. Рейли! Авантюрист, пират, ученый и рифмоплет, основавший Вирджинию, а на досуге в Тауэре писавший свою «Историю Мира»! Ну конечно! И к тому же, действительно — Роли, хоть «Рейли» для моей памяти и привычней, ведь что-то я читал о том, что это имя прежде произносилось иначе. Ох и относительное же понятие это «прежде»… Я принялся с интересом разглядывать ничем не примечательный дом, чтобы никого не озадачивать внезапным возбуждением. Вот это троица… просто на подбор. Интересно, может, Роли с д’Обинье уже сговорились написать каждый свою «Всемирную историю», и может даже поспорили, кто это сделает первым, и у кого это выйдет лучше?..

Немного успокоившись, я оторвал взгляд от непримечательно оштукатуренной стенки, и услышал безмятежный голос Огюста, похоже, он или еще не осознал, с кем встретился, или его слишком заботило другое. В любом случае, как более старый знакомый Обинье, он не мог отвертеться от обычного разговора о пустяках, куда порой вставлял рассеянно слово или какое-то хмыканье Роли. Сидни больше немного скучающе глядел по сторонам, подобно мне, и помалкивал.

— Интересная у вас страна, — обронил внезапно Сидни, отчего создалось впечатление, что вдруг заговорила статуя, и все с интересом повернулись к нему, хотя вряд ли у всех могло быть впечатление о нем, как о почти мифическом персонаже. — Правители определенно не знают, чего именно они хотят. У нас с этим проще, — прибавил он.

— Зато здесь можно так же славно воевать, как пировать, и наоборот, — пожал плечами Роли.

— Со стороны все кажется интересней, чем есть на самом деле, — усмехнулся д’Обинье.

И ведь справедливо заметил…

— Но ни со стороны, ни изнутри никогда не видно то, что есть на самом деле, — странным тоном сказал Огюст, и д’Обинье снова удивленно поднял брови.

— Что-то вы сегодня не в настроении, де Флеррн.

— Прошу меня простить, — так же негромко потусторонним голосом проговорил Огюст, — но меня ждут. Мне следует доложить о себе.

— Конечно… — Д’Обинье и прочие отступили. — Да, только имейте в виду, он сегодня, кажется не в духе.

— В самом деле? — отрешенно переспросил Огюст.

— Он тоже, — я пожал плечами и кивнул на Огюста.

Обинье и Роли засмеялись, и даже Сидни изобразил живописную улыбку. Огюст нахмурился.

— Пойдем… — И он без колебаний ввинтился в окружающую дом колышущуюся толпу, я отправился за ним в маневрирование между враждебными рифами, а потрясающая троица с интересом поглядела нам вслед.

— Поразительно… — пробормотал я по дороге.

— Ничего особенного… — буркнул Огюст. — Все там будем…

Да, черт побери, настроение Огюста вряд ли мог бы сегодня затмить и адмирал со своим пребыванием «не в духе». Что он имел в виду, интересно, что помнил обе основные биографические даты наших собеседников? Что касается некоторых из них — дай нам бог того же, что при нынешних обстоятельствах куда как сомнительно.

Едва отрекомендовавшись какому-то человеку у двери, Огюст получил немедленное приглашение войти и, оглянувшись, пригласил и меня идти за собой. Кто-то запротестовал, но Огюст проронил что-то похожее на «Это очень важно, вопрос жизни и смерти…», и никто не стал чинить нам препятствий, но сами эти слова мне чем-то очень не понравились.

— Ты ничего не забыл мне сказать? — прошипел я тихо. Ясно, что вряд ли все обошлось бы простым визитом вежливости, но не слишком ли решительно он тащит меня за собой как какую-то важную улику? С другой стороны, если он намерен что-то сотворить или сказать, действительно лучше всего быть при этом поблизости. Должно же быть хоть у кого-то какое-то подобие здравого смысла. Ладно, посмотрим. Какой смысл сидеть в засаде, если не знаешь, кого выслеживаешь?

— Ничего, просто… это нужно, увидишь, — отрывисто пробормотал Огюст, упорно пробиваясь вперед.

Мы миновали забитые людьми залы и лестницы, кажущиеся вместительными лишь от скопления народа — просто из-за того, сколько их тут помещалось.

«Но по ночам тут, видимо, все не так…» — подумал я, рассеянно оглядывая стены, балки, обычные двери и декоративные решетки на окнах внизу. Как ни крути, я чувствовал себя здесь каким-то шпионом.

Решительность Огюста, не останавливавшегося ни на мгновение, и даже все время ускорявшего шаг, меня поражала. Он почти столкнулся с выходящим из дверей кабинета слугой, едва успевшим о нем доложить. Похоже, он его просто не видел и чуть не втолкнул обратно в комнату. Пришлось помочь им обоим разойтись. Слуга посмотрел на меня, опешив, но с некоторой долей благодарности. Какого черта? Нужно было остановить Огюста раньше. Он действительно не в себе. А впрочем, все мы взрослые люди…

И первое же, что мне бросилось в глаза, это был удивленный поднятый взгляд адмирала. Он был здесь один, несмотря на всю эту толпу снаружи. Он посмотрел на Огюста недоуменно — у того был такой вид, будто он пришел кого-то застрелить, перевел взгляд на меня, и я услышал, как дверь за нами с мягким щелчком закрылась. Огюст взволнованно небрежно поклонился, я сделал то же, с более светским и почти извиняющимся за него видом.

— Де Флеррн?.. Рад вас видеть.

Кто-то сказал, что он не в духе? Да, суховат, и сидел он за заваленными бумагами столом, будто аршин проглотив, но на Огюста смотрел удивленно и с почти отеческой, хоть и несколько рассеянной тревогой.

— Вы получили мое письмо, господин адмирал… Я писал вам о заговоре.

Белесые ресницы Колиньи вместо ответа едва заметно согласно дрогнули.

— Позвольте представить вам моего друга…

«Ах ты, идиот…» — подумал я вдруг неожиданно четко, обратив эту мысль не только к Огюсту, но и к себе самому. Все-таки, такой подлости я от него не ожидал. Или того, что он настолько потеряет голову…

— … который знает о нем больше. — Все это Огюст выпалил на одном дыхании. Да, его расчет на то, что хороший удар в челюсть, который меня так и подмывало ему нанести, ничего уже не изменит, был, к сожалению, верен.

Все, что я мог сделать, это слегка удивленно улыбнуться и недоверчиво присмотреться к Огюсту.

— О чем вы говорите, де Флеррн?

Краем глаза я увидел, что Колиньи сощурился. Похоже, скоро мы узнаем, что означало: «он не в духе».

— Я говорю о заговоре…

— Я не думаю, что это заговор, — возразил я спокойно. — Напротив, я уверен, что слухи ложны.

— Это уже бесполезно отрицать, — негромко, но с нажимом проговорил Огюст. — Ведь ты сам говорил мне о нем!

Это был уже удар откровенно подлый. Глаза у Огюста были сумасшедшими и отчаянными. Он пошел ва-банк, готовый уничтожить и себя самого. По контрасту с ним я ощутил еще большее, хоть и какое-то «бешеное» спокойствие.

— Я не мешаю вам, молодые люди? — осведомился адмирал тоном, который невозможно было назвать ледяным. Лед, это все-таки застывшая вода, а этот тон был скорее — песочным. Как пережженный солнцем песок пустыни, ссыпанный в стеклышки часов.

— Прошу прощенья, — я церемонно слегка поклонился, тогда как Огюст продолжал стоять столбом, пристально глядя на меня и даже не собираясь поворачиваться к своему патрону. — Что ж, раз мы действительно здесь находимся именно ради этого, то, почему бы не предположить, что заговор существует. Хотя я вовсе этого не утверждаю.

— Он существует, — ровным бесцветным голосом произнес Огюст.

— Пусть так, — не стал я спорить.

Огюст, кажется, перевел дух, услышав от меня такие слова.

— Но это вряд ли вам понравится, — предупредил я.

— Говорите, — великодушно дозволил Колиньи.

— Предстоящая королевская свадьба должна войти в историю, — сказал я медленно. — Но не только примирением партий и войной во Фландрии. Нет, она будет очень известна сама по себе, из-за событий, которые будут ей сопутствовать.

Огюст задышал неровно. «Думаешь, дело сделано?»

— Ведь не зря сюда съезжается столько ваших сторонников, господин адмирал, не зря к Парижу подходят целые войска. Разве не очевидно, что это заговор? Под предлогом королевской свадьбы и войны во Фландрии вы намерены захватить Париж и самого короля, чтобы править от его имени либо убить его и занять его место. Не так ли?

— Да как вы смеете!.. — едва выговорил ошеломленный адмирал. Разумеется, ошеломленный не самим ходом рассуждений, а тем, что я высказал их вслух.

— Я говорил, что это нелепо, — сказал я, глядя прямо в его наливающиеся гневом изумленные глаза. — Объявлять домыслы правдой я не намерен. Но таковы настроения среди парижан.

Огюст издал какой-то сдавленный писк.

— Разве мы говорили об этом?..

— Да, — перебил его я, — и еще о том, что если ваши сторонники будут чувствовать себя в Париже полностью безнаказанными, это окончательно погубит их дисциплину и репутацию и вызовет бунт, что может быть и впрямь кому-то на руку. Но что абсолютно не на руку ни вам, господин адмирал, ни королю.

— Нет, — воскликнул Огюст срывающимся голосом. — Заговор против… против!..

— Довольно! — сказал Колиньи и резко позвонил в колокольчик. Дверь распахнулась под мощным напором, раздался короткий топот и характерный свист и скрежет. Я, заметив, как адмирал молча кивнул в мою сторону, и обернувшись, без удивления посмотрел на зависший передо мной стальной веер из пяти остро-отточенных клинков.

— Заберите у него оружие, — сказал адмирал равнодушным тоном. — Этот человек арестован.

— Боже мой, нет, — пробормотал Огюст севшим голосом. Может, до него только сейчас дошло, что он делает? — Нет! — заорал вдруг Огюст так, что адмирал вздрогнул, как и несколько висящих в воздухе клинков. — Адмирал!.. Вы не поняли! Он наш друг, и я ему полностью доверяю!..

— Вы ведь сказали, что он участник заговора.

— Вовсе нет! Это предположения!..

— Вы сами сказали, что заговор существует. Разве не за этим вы его сюда привели?

— Боже мой, ну конечно, нет!

Огюст принялся бесцеремонно расталкивать окружавших меня людей.

Колиньи вздохнул и покачал головой, прежде чем скорбно посмотреть на своего адъютанта.

— Де Флеррн, вы здоровы?

— Нет… то есть, да…

— Вы настаиваете на том, что этот человек не опасен?

— Клянусь вам!.. — мне показалось, Огюст готов разрыдаться. Не исключено, что Колиньи подумал то же самое. Как бы то ни было, адмирал сделал знак рукой, и все лишние снова покинули кабинет.

— Так что же вы хотели мне сказать? — повторил Колиньи, теперь уже глядя на Огюста.

— Я…

Огюст был совершенно не в форме. Настолько, что даже Колиньи, похоже, забыл, что он «не в духе» и смотрел на него почти сочувственно, порой вопросительно поглядывая на меня, видно, полагая, что состояние Огюста в какой-то степени сделало нас, его ближних, собратьями по несчастью. Я принял это негласное извинение. Тем более что, несмотря на происходившее, странным образом чувствовал себя здесь в безопасности, хотя достаточно ясно представлял, чем все это могло мне грозить, с первых же произнесенных в этом кабинете слов. Но представление показалось мне слишком демонстративным — всего лишь проверка на крепость нервов и откровенность, не больше. Куда сильнее оно ударило по бесхитростному Огюсту. И так едва не совершившему моральное самоубийство.

— Вы должны его простить, — ответил я за него. — Он слишком встревожен. Я понимаю, что хоть нет ничего определенного, — по напряженным плечам Огюста прокатилась мучительная судорога, но он больше не возражал, — когда-то смерть Конде оказалась для него слишком большим потрясением, и он не желает, чтобы это повторилось снова.

— Чтобы повторилось что? — переспросил адмирал.

— Он не хочет потерять вас, — ответил я просто.

И Огюст нервно кивнул. Так или иначе, мы говорили все же почти о том, о чем он хотел, только не так дико и абсурдно, как могло бы выйти.

— Вы ведь католик? — помолчав, переспросил Колиньи.

— Да, господин адмирал.

— Что же вас связывает?

— Дальние кровные узы. В Париже он — мой гость.

Колиньи кивнул.

— Значит, находясь в вашем обществе, он пришел к мысли, что меня немедленно нужно спасать?

— Не только в моем обществе. С тех пор, как мы прибыли в Париж, ему довелось несколько раз пройти по городу не в сопровождении единоверцев, он посмотрел на происходящее другими глазами, и это его ужаснуло.

— Что же его так ужаснуло?

— То, как ваши единоверцы выглядят со стороны. Разумеется, не все, а те, что производят впечатление… да и почти не таясь хвастаются тем, что я сказал вам в самом начале — будто они здесь — чтобы захватить этот город и эту страну.

Колиньи невольно побагровел.

— Как они могут… Я накажу виновных… кто это был?

— Вы не сможете заставить молчать всех глупцов на свете, господин адмирал. Толпа и стадо лишены лиц и имен. Что же до короля… — Колиньи поднял цепкий взгляд. — Он запретил задирать ваших людей, драться с ними, каким-то образом их притеснять и даже отвечать на их выпады, и правильно сделал. Но ваши люди порой этим пользуются, и как вы можете догадаться, возмущение копится. Город похож на пороховую бочку. Грабежи, разгромы в домах, даже убийства… Все это может вызвать стихийные волнения. Особенно вскоре после торжеств, когда все будут достаточно возбуждены и распалены самими праздниками, а сдержанность и соображения политики будут заглушены вином и весельем.

Колиньи вдруг улыбнулся одними губами.

— Ну, сомневаюсь. Ведь еще в Риме народ умиротворяли хлебом и зрелищами.

— Да, — согласился я, — пока еще умиротворенье есть, все ждут праздника, но чуть после… самим парижанам не очень-то нужна Фландрия, как бы она ни была нужна Франции. Не стоит позволять толпе все портить. На чьей бы стороне эта толпа ни находилась.

Колиньи небрежно кивнул. И вдруг, приподняв бровь, бросил на меня не то пронизывающий, не то просто заинтересованный взгляд.

— Я ведь верно расслышал ваше имя? Де Ла Рош-Шарди?

— Совершенно верно, господин адмирал.

— А генерал де Ла Рош-Шарди де Баньердор?..

— Это мой отец.

Он снова удовлетворенно кивнул.

— Я слышал, что к его словам стоит прислушиваться, даже если он всего лишь рассуждает о самых обычных вещах. И слышал, что эта черта, в некоторой степени, присуща всем в вашем роду?

Я вежливо поклонился.

— Мне трудно об этом судить.

— Как бы то ни было, я буду рад видеть вас снова, если вам что-то придет в голову, — промолвил он с неуловимой усмешкой в углах рта.

— Благодарю, господин адмирал, — сказал я мягко. — Но обычно я предпочитаю писать сонеты.

Адмирал замер с чуть приподнятыми бровями, расслышав в ответе едва завуалированную дерзость, но справедливо решил, что мы в расчете, и мы с Огюстом благополучно откланялись.

Едва мы переступили порог, теперь уже я безостановочно двинулся вперед, к выходу, не обращая никакого внимания, идет Огюст за мной или нет.

Я не заметил, что он действительно отстал. Что ж, его желание держаться сейчас от меня подальше я понимал прекрасно. Да и наверняка он еще не закончил со своими встречами и разговорами, он ведь среди своих. Вот пусть тут и остается. Выйдя на крыльцо, я невольно остановился, ослепленный солнечным светом. С небес лилась ирреальная пронзительная синева. Из-за поворотов и за повороты выглядывали и исчезали проносимые мимо яркие паланкины.

— Послушайте, — услышал я вдруг смутно, но нехорошо знакомый голос, и кто-то с бесящей фамильярностью похлопал меня по плечу.

Я повернулся, готовый размазать этого «кого-то» по стенке, — теперь, когда не нужно было сдерживаться и контролировать себя, я был в ярости, — но увиденное показалось мне таким гротеском, что едва не рассмешило. Рядом со мной оказался один из вчерашних «пуритан» из картографической лавки. Да вовсе и не один — позади него сгрудились угрюмой стайкой и прочие четверо. Старший стоял позади всех, настороженно оглядываясь вокруг и бросая на меня с сомнением мрачные взгляды — пастырь, приглядывающий за своими черными овцами.

— Кажется, мы знакомы?.. — произнес тот, что начал разговор — не тот, чья шпага улетела вчера в угол, в парламентеры был избран некто, кто еще не успел пострадать, и с кем у меня еще почти не было никаких счетов.

— Слава богу, не имею такой чести, — отрезал я неприязненно.

— Что привело вас сюда, сударь? — нахмурившись, осведомился кальвинист, выглядевший сам по себе вполне разумным и вдумчивым человеком.

— Думаю, не то же, что и вас.

— Но вы протестант… — Да неужели? Это что же, попытка извиниться? Если я вдруг пошутил, а на самом деле «свой»?

— Ни в малейшей степени! — сказал я отчетливо, с удовольствием увидев, как он вздрогнул и отшатнулся.

— Ваш тон кажется мне оскорбительным! — заметил он холодно.

— Очень на это надеюсь! — признал я.

— Возмутительно! — подхватил второй, тоже «новенький», помоложе, с очень острыми костистыми чертами лица. — Что же вы тут делаете? Шпионите?

— Разумеется! — Я повернулся ко второму. — Где и когда? Хоть со всеми сразу, хоть по очереди!

— Я был первым, кто спросил! — хмуро заметил первый.

— Как пожелаете, — согласился я с предупредительной угрожающей улыбкой. — Немедленно? Вы все еще полагаете, что земля плоская?

— Разумеется! — выпалил он сквозь зубы, встопорщив рыжеватые усы. Ну, ну, а кажется, кто-то говорил, что рыжина — адская метка? Не для «своих», разумеется. — Недалеко есть очень подходящий пустынный двор…

— Замечательно!

— Так, так, так! — раздался веселый голос д’Обинье, протолкавшегося на крыльцо с другой стороны. — Вижу, тут происходит что-то интересное?! Умираю от любопытства!

— Этот господин — папист, — подал вдруг скрипучий голос старший из пуритан.

— Ага, — небрежно кивнул Обинье. — Я знаю.

— Вы тоже? — возмущенно нахмурился старик.

— А вот это уже оскорбление! — уязвленно воскликнул д’Обинье. — Да как вы смеете? Если бы не ваши годы…

— Да уж, не знать вас в ваших кругах, это чистое преступление, — развеселился я, и д’Обинье рассмеялся вместе со мной, подмигнув мне с самым дружеским расположением.

— Но все же это не причина, — напомнил я. — Причина совсем иная.

— Какая же? — с любопытством спросил подобравшийся в это время поближе Роли.

— Богохульство! — с удовольствием провозгласил старик.

— О, господи, — скучающе зевнул Сидни.

— Да, да, скажите, господа, вы по-прежнему уверены в том, что земля плоская, а не шарообразная?

— Она не может быть шарообразной, это противно господу… — упрямо заладил старик.

— Что?! — заорал Роли так, что у меня уши заложило. — Земля — плоская!.. Проклятье! Эй, виноват, не припомню вашего имени, но если вы не возьмете меня в секунданты, я подерусь с вами от огорчения! Надо же! Плоская!.. — он зачарованно уставился на моих оппонентов как на экзотических птиц.

— Да, она плоская! — заявил, свирепо побагровев, тот из кальвинистов, что заговорил сегодня со мной первым, с таким гордым видом, что ему позавидовал бы и Галилей.

— Бой во имя науки и прогресса! — воскликнул Сидни, очнувшись и развеселившись! Его белокурые, тонкие, прекрасно ухоженные усы возбужденно и смешливо вздрогнули. — Вот это я понимаю!..

— Нет никакой науки! — провозгласил старый пуританин. — Помимо откровения Божьего!

И все посмотрели на него с печальным соболезнованием. Даже столпившиеся было посмотреть что происходит посторонние. Причем, помимо самой собой сколотившейся команды из д’Обинье, Роли и Сидни, все тут же утратили к спору всякий интерес.

— Я с вами! — сказал Сидни. И ясно было, что слово его — кремень.

Кальвинисты принялись переглядываться. Д’Обинье выставил палец, весело считая.

— Раз, два, три, четыре, пять… Так! Есть и на мою долю! А где де Флеррн?

— У него еще какие-то дела, — сказал я равнодушно.

— Отлично, — кивнул д’Обинье. — Пятый не в счет, совестно… столь благородные седины… Что ж, не будем терять времени, чем быстрее мы установим, какой формы земля, тем лучше для священной Истины, плодоносящей лучше, как и всякая женщина, с совлеченными покровами!..

— Охальник!.. — с удовольствием расхохотался Роли.

Д’Обинье снова лукаво подмигнул и высунул язык.

— Если бы Бог этого не хотел, он не создал бы женщин!

— И Истину, — чопорно прибавил Сидни.

— Вперед! — провозгласил весело Роли. — Кстати, куда?..

Грязноватый двор и впрямь был почти пустынен. Одинокий зеленщик быстро выбросил гнилье из своей тележки на землю и, грохоча ею, скромно поспешил удалиться. Одной стороной двор примыкал к монастырю, но не возле ворот, где постоянно толкутся нищие, а чуть в стороне, где последние обычно делили добычу, и к тому же, двор постоянно использовался для того, для чего мы сюда пришли. Сюда вели два пути — один через арку со стороны улицы, другой, вдоль стены, к воротам монастырям, где всегда можно было найти прибежище, если вдруг появлялась городская стража, что она, впрочем, делала не так часто, разве что по большим праздникам, да и то больше в погоне за взяткой.

Хотя, кажется, у нас как раз большой праздник? И все-таки, пожалуй, не тот случай, да еще при такой банде, к какой и приблизиться-то страшно. И при семи протестантах из восьмерых участников, это трудно назвать чем-то большим, чем дружеской потасовкой, тем более что и предварительный сговор почти что не имел места. Ах да, простите, не при семи из восьмерых, а при восьмерых из девяти присутствующих — ведь с нами был еще и исходящий укором надменный патриарх.

— Итак, — бодро сказал д’Обинье, взявший на себя обязанность распорядителя. — Оружие двойное — шпага и кинжал. Вроде бы, у всех все имеется. Как там с длиной и тяжестью? Полагаю, у каждого — как ему удобно, иначе никто бы в бой не рвался. Секундантов — трое с каждой стороны, все — участвуют в поединках. Разоблачаться не советую, хоть и жарко — так проще будет смыться…

— Нет, нет, — вмешался Роли. — Не хочется пачкаться. Сам посуди.

— А ты посмотри на этот двор, — трезво ответил д’Обинье.

— Да ладно… — Роли скинул плащ, вывернул подкладкой наружу и положил на сухой участок земли, а сверху бросил свой колет.

— А то опять все изорвем, я же знаю…

Д’Обинье пожал плечами, и мы все последовали примеру Роли. Забавно… Нет, чертовски забавно, совсем другой случай, но как напомнил мне знаменитый эпизод из жизни Елизаветы Английской, может быть, просто легенду — однажды королева вышла из кареты, и на ее августейшем пути оказалась глубокая лужа. Никто не знал, что делать, и положение спас оказавшийся рядом Уолтер Рейли (все-таки, как привычней называть его именно так), бросивший в лужу под ноги королеве свой плащ… Поглощенный этими мыслями я зазевался и действительно чуть не сложил свои вещи в единственную ближайшую лужу, но вовремя опомнился.

— О, судия суровый, со взором мрачным и горящим, — обратился д’Обинье к укоризненно стоявшему рядом «столпу веры», — я полагаю, ваше участие совсем не обязательно, и вы удовлетворитесь скромной, но солидной ролью свидетеля?

Судия суровый окинул д’Обинье мрачным и горящим взором, выпятил нижнюю губу и счел ниже своего достоинства отвечать на столь бойкую тираду.

— Молчание — согласия признанье, — довольно кивнул д’Обинье. А молчания с противной стороны хватало с избытком, это даже немного действовало на нервы. Должно быть, поэтому д’Обинье и болтал без умолку. Или они молчали тем угрюмей, чем больше он болтал. — Что ж. Господа… — он выдержал эффектную паузу. — Не сочтите за назойливость, но должен вас спросить: — Не угодно ль вам примириться?

— Не угодно ль вам признать?.. — начал было я, обращаясь к своему нынешнему рыжеватому противнику.

— Нет, сударь, не угодно! — отрезал он, сердито топорща усы. — И да будет это бой во славу Божию!

— Слава Божия — есть истина, — лениво, не разжимая зубов, произнес Сидни, очень картинно поворачивая свою рапиру, будто раздумывая, в каком ракурсе она смотрелась бы наиболее совершенно.

— А истина — есть дама, — подмигнул Роли. — Никак невозможно опорочить ее честь.

— И Земля есть дама, — сказал я. — Не будем же клеветать на нее.

— Вот-вот, — сказал насмешливо д’Обинье, — она совсем не плоская, она очень даже кругленькая и полненькая!..

— Стыдитесь, — с тихим смешком проронил Сидни.

— Что позволено Юпитеру…

— Да к делу же! — воскликнул Роли, блестя глазами, нетерпеливо топая ногой и со свистом взмахнув сверкнувшим на солнце клинком. — Сколько можно?!

Д’Обинье кивнул.

— В позицию, господа… — мы выстроились напротив друг друга в два ряда и отсалютовали. — К бою!.. — но его слова оказались заглушены.

— Во имя земли и Неба, приступайте! — звучно воззвал свидетель-патриарх.

— Черт!.. — сердито воскликнул д’Обинье оттого, что его перебили, но дружно зазвеневшие клинки уже всполошили всех окрестных птиц.

Роли вступил в бой со здоровяком, д’Обинье с щуплым типом из заговоривших только сегодня, Сидни — с тем скандалистом, чья шпага вчера улетела в угол картографической лавки, и не могу сказать, что последнему сегодня повезло намного больше, разве что длилось все несколько дольше и с большей помпой. Сидни дрался так же картинно, как он делал все прочее, бровью не поводя, и одновременно — столь же успешно и блестяще, чисто и красиво, будто расчеркивая воздух гравюрными штрихами — без злости, всего лишь из любви к искусству. Роли нападал на здоровяка азартно и энергично, так, будто не здоровяк надумал сперва атаковать Роли в манере быка на корриде. Д’Обинье, обежав вокруг противника полукруг, испытывая его, принялся валять дурака, устроив что-то вроде показательной тренировки — проводил различные приемы, но как-то не зло, и хотя оставил в одежде противника несколько прорех, пока явно не пытался нанести ему никаких увечий серьезней случайных царапин.

Я немного успокоился. Жажда крови уже поутихла, и возможно, дело действительно не пахло почти ничем серьезным, больше походило на шутку с театральным грозным размахиванием клинков. Разве может быть что-то личное в том, круглая ли земля? Ни от каких прочих утверждений плоской она не станет. А раз уж и оппоненты как оппоненты не сильны в собственных же силовых аргументах… Кстати, да, кажется, я напрочь забыл о собственном противнике, выпады которого отражал совершенно рефлекторно, засмотревшись по сторонам.

Правда, кажется, и он больше беспокойно посматривал по сторонам, почувствовав, что я пока не пытаюсь его достать.

— Начнем? — невпопад спросил я, наконец обратив на него внимание.

— Я давно начал, — огрызнулся он сердито.

— Послушайте, — завел я разговор, так как хотелось еще чем-то заняться, помимо ничего не стоящей драки. — Вы же не можете утверждать это всерьез.

— Довольно! — насупился он, пытаясь сосредоточенно отражать удары, которые я останавливал сам, чтобы они чуть-чуть не достигали цели.

— Бросьте, кто в это на самом деле верит в наше время? В это не верят даже ваши единоверцы. Признайте, это был только предлог.

— Развращенные времена, развращенные нравы! — пробубнил он.

— И именно в эти времена и появилась ваша церковь, — сказал я. — А есть ведь мнение, что она более совершенна, гуманистична, дает больше возможностей для развития… духовного развития человечества, — уточнил я дипломатично, — а также умственного, больше возможностей для прогресса…

«Помолчал бы лучше, — укоризненно сказал мне внутренний голос. — Слушать тошно. Обязательно терзать несчастных аборигенов рассуждениями из школьного учебника, даже если кажется, что они сами напрашиваются?..»

— А? — растерянно переспросил мой противник. — Для про…

«Ага, — снова прозвучал внутри ехидный голос, — А теперь еще скажи что, по мнению Честертона, в мире не было ни одной революции, а только реакции, и объясни, кто такой Честертон…»

— Разумеется! — сказал я, и странно развеселился от услышанной в собственном голосе уверенной фальши коммивояжера. — Ваш принцип — Sola Scriptura[10] приведет к изучению не только Писания, но и к тому, чтобы докопаться до истины во всем остальном. К тому, чтобы прочесть целиком книгу мира, кем бы она ни была написана. Вы же не верите старым догматам, не правда ли?

Мой соперник неуверенно отступил, кажется, слегка бледнея. Все-таки, не каждый день доводится поговорить с настоящим сумасшедшим.

— И в один прекрасный день, — продолжал я, — это приведет к логичному безверию!

«Заткнись!.. — снова сказал внутренний голос. — Если уж разговариваешь сам с собой, совершенно необязательно делать это вслух».

— Мир полон парадоксов. Никогда не знаешь, что и к чему приведет, — подытожил я и услышал вскрик — Роли проткнул здоровяку руку.

Воспользовавшись тем, что я слегка отвлекся, мой противник кинулся вперед и, оттого что я действительно отвлекся, напоролся на выставленный клинок и тоже вскрикнул.

— Черт… — пробормотал я, отдергивая на себя рапиру. Раненый поскользнулся и хлопнулся, морщась, на булыжники.

«Жить будет», — подумал я, переводя дух — успел понять, что клинок прошел под ребрами навылет под самой кожей — должно быть, жутко неприятно, но неопасно.

— Не ушиблись? — поинтересовался я.

Рядом что-то зазвенело — Сидни захватил шпагу противника и отбросил ее в сторону. Тот попытался было доблестно отмахнуться от его рапиры кинжалом, но дага Сидни предупреждающе уперлась ему в живот.

— Ладно, хватит, — громко объявил д'Обинье, и нанес своему противнику легкий укол в бедро, а когда тот дернулся, приставил ему шпагу к горлу. Так или иначе, мы закончили!

И тут наш мрачный свидетель и «суровый судия» вдруг сорвался с места и кинулся прочь, под арку.

— Он что, спятил? — удивленно вопросил д'Обинье. — Неужели бы его кто-то тронул?..

— Стража! Стража! — гулко завопил под аркой старый пуританин, и ему в ответ так же гулко раскатились вопросительные возгласы и лязг — должно быть, он просто заметил проходящий мимо отряд.

— Ну какого черта, Роли!.. — в сердцах прошипел Сидни, кивнув на наши брошенные вещи. Его обычное спокойствие на мгновение подернулось рябью.

— Ладно, — с досадой отмахнулся д’Обинье. — Разве это дуэль? Так, недоразумение.

— И вообще, — ухмыльнулся Роли, покручивая в воздухе клинком. — Главное, не переставать отбиваться. Вот только пленных тогда лучше не брать, а добить!

— Э… — протянул д’Обинье задумчиво.

Я перевел взгляд на раненого, и тот принял злодейскую шутку Роли (если, конечно, это была шутка) близко к сердцу.

— Сдаюсь, — сказал он поспешно, протянув мне шпагу, что все еще была у него в руке, эфесом вперед. Судя по тому, что происходило вокруг, сдались все, но я уже не отвлекался.

— А что земля круглая — признаете? — спросил я.

Кальвинист не то, чтобы побагровел, а начал переливаться всеми цветами радуги.

— Да…

— Ну что ж, тогда… — я протянул ему руку и помог подняться.

Отряд был уже совсем близко, и все-таки, мы бы еще успели попросту уйти через другой выход со двора, если бы этот второй выход не оказался вдруг занят еще одной, только-только показавшейся оттуда компанией.

— Кажется, назревают военные действия, — пропыхтел д’Обинье, с двумя шпагами в руках, в едва наброшенном незастегнутом колете. — Мне уже смешно, господа, а вам?..

— Разумеется… — согласился Роли.

— Разве что Уолсингэм будет немного недоволен, — пробормотал Сидни.

— Именем!.. — начал было сержант стражи.

— Только не адмирала Колиньи! — перебил я его. Мои секунданты развеселились так, как будто не имели к упомянутой персоне ни малейшего отношения. Впрочем, эти ребята явно были из тех, что всегда скорее сами по себе. Может, за своего друга Генриха Бурбона д’Обинье еще и мог бы оскорбиться, да и то неясно, не счел бы он подобное сравнение действительно хорошей шуткой?

— А?.. — переспросил сбитый с толку сержант.

— Постойте, — раздался властный, даром что молодой, голос, и компания, появившаяся от ворот монастыря, подошла к нам ближе. Стража отчего-то смутилась, правда нельзя было сказать точно, скуксилась или скорее оживилась, а пожилой пуританин немного отступил назад.

— Мой господин герцог… — воодушевленно воскликнул сержант, и его подопечные с готовностью подхватили воинский салют, приветствуя появившегося.

И кто появился, было ясно прежде, чем мы наконец оглянулись и как следует обратили внимание на подошедших, то есть на герцога Гиза и его свиту, среди которой — вот забавность — как ни в чем не бывало обретались и мой старый приятель Фонтаж, и еще более старый — и даже, в некотором роде, «дважды приятель» — Рауль д’Эмико-Левер.

— Что происходит? — осведомился герцог Гиз почти что светски. Собственно, его лицо и поза не выражали ничего, кроме легкого удовлетворения. — Надеюсь, это всего лишь недоразумение?

И вот тут уж вся компания, участвовавшая в этой, с позволения сказать, дуэли, неуловимо подобралась и насторожилась, будто завидев волка. Разумеется, кроме меня, взгляд, который герцог остановил на мне, больше всего смахивал на одобрительный, а под тонкими усами отчетливо обозначилась улыбка, которой формально там не было, но каждый мог бы поклясться, что она там была. Не распознать, с кем мы дрались, было по их виду попросту невозможно, как невозможно было и спутать, какая именно сторона осталась в выигрыше.

— Полагаю, что именно так… — поспешно вставил сержант, опередив любого из нас.

— Вы совершенно правы, господин герцог, — подтвердил я с вежливым дружелюбным поклоном.

— Ай-яй, — сказал герцог со сдержанным весельем. — Но нам следует быть такими осторожными! Мы ведь вовсе не хотим нарушить едва воцарившийся в королевстве прочный мир.

— Вовсе нет! Взгляните, почти никто и ничто не пострадало, кроме одного довольно сомнительного мировоззрения.

— Сомнительного мировоззрения? — удивленно переспросил герцог Лотарингский.

— Крайне сомнительного. Но истина восторжествовала, и теперь всякому здесь известно, что земля отнюдь не является плоской.

— Плоской? — на лице герцога нарисовалось полнейшее изумление, а мои секунданты совершенно расслабились. Истина обещала восторжествовать и здесь. — Никогда еще не слышал о таком предлоге… — он покачал головой.

— И разумеется, он никоим образом не затрагивает интересов ни одной из партий.

— Но кажется… — он переводил взгляд с одного участника дуэли на другого, — вы разделились…

— Нет, — улыбнулся я, — и это не так. — Вы ведь, должно быть, уже знакомы с господином д’Обинье? По крайней мере, вы могли быть о нем наслышаны, он прекрасный поэт. — Д’Обинье покосился на меня с легким изумлением и тут же бессознательно расправил плечи и довольно порозовел. — Господа Роли и Сидни — наши гости из Англии, что собираются принять участие в нашей войне с Испанией. Так что, мы как раз вовсе не нарушаем мир, ведь мы все — на одной стороне.

— Гм, — сказал герцог несколько ошеломленно, в то же время с легкой иронией покосившись на наших недавних врагов. — Тогда я даже подумать боюсь, кто пытается его нарушить!..

Пожилой пуританин стал белее собственного воротничка от искреннего негодования, затем покраснел, но благоразумно не выдавил ни слова.

— Ну что вы, — возразил я, как ни в чем не бывало, возвращая шпагу тому, у кого совсем недавно забрал ее как традиционный трофей. — Это был всего лишь дружеский диспут. Не так ли? — поинтересовался я у своего визави.

Мой экс-противник с готовностью кивнул.

В свите герцога послышались смешки.

— А жаль, — довольно громко заявил скучающим голосом наш записной забияка Бюсси. Я посмотрел на него с улыбкой, и продолжать он не стал, после одного случая он предпочитал, по крайней мере — прилюдно, не нарываться, и вообще, кажется, полагал, что мы скорее друзья. Окончательно я его не разубеждал, но кое-какие черты его характера не одобрял совершенно. Рауль шагнул к герцогу поближе и что-то шепнул ему на ухо. Герцог чуть ухмыльнулся и слегка кивнул, глянув на меня почти заговорщицки, затем прибавил:

— Что же, раз так, полагаю, мы все можем мирно разойтись по своим делам.

Стражники снова отдали честь, мы раскланялись с герцогом и компанией, и он элегантно удалился, не тем путем, что пришел сюда, а через арку, оставив с нами, чтобы мы не скучали, Рауля и Фонтажа — невысокого, белокурого, жизнерадостно улыбчивого молодого человека с озорными очень светлыми глазами. Стража отправилась вслед за герцогом, давним любимцем всего Парижа, как почетный эскорт, но на почтительном расстоянии.

Я крепко пожал руку Фонтажу, выразив радость по поводу встречи, представил его и Рауля остальным и заключил:

— Ну что же, раз в королевстве воцарился мир и порядок, не отправиться ли нам всем вместе куда-нибудь это отпраздновать?

Пуритане, как я и надеялся (и полагаю, они знали, на что я надеюсь) приглашение отклонили. Зато все прочие шумно согласились.

— Давайте выйдем в разные ворота, — предложил им Рауль. — Вы куда предпочитаете?

Пуритане молча двинулись к выходу, ведущему к монастырю. Столь странный для них выбор наверняка обусловливался тем, что они не желали выходить вслед за Гизом в арку.

— Прекрасно! — весело сказал Фонтаж. — Я уж испугался, что опять придется проходить через ту помойку… — и все рассмеялись.

Мы прошли под аркой, которая явно была не лучше второго прохода во двор, и оказавшись снова на солнечной улочке, отправились в «Пьяного фонарщика».

Немного позже мы сидели в приятно-тенистом зале, а в открытую дверь весело врывались воздух и солнце. Оставляя от цыплят только косточки, мы с удовольствием перемывали кости Фландрии с Испанией вместе взятым, оставляя прочее, со всей деликатностью, без внимания. Правда, помянули еще немного стихосложение и географию. Сидни завел разговор о новых формах и классическом наследии. Роли заворчал, что у Испании следовало бы отобрать не только Фландрию, но и полмира, дарованные ей по недоразумению Ватиканом, который он тоже сам по себе в гробу видел. Впрочем, для начала сойдет и Фландрия.

— А что потом? — спросил Рауль ничего не выражающим голосом.

— Потом? — переспросил Роли. — Там видно будет.

— Будет, — зловеще кивнул Рауль. — Вам ведь ни к чему будет затем и Франция, с Фландрией вместе. За что же вы хотите воевать?

— За слабейшего, — вставил я.

Сидни слегка улыбнулся, почти дежурно. Роли хмыкнул. Фонтаж подозрительно покосился на Рауля.

— В конце концов, кто сказал, что мы выиграем? — поинтересовался я. Роли засмеялся.

— Ну а если все-таки выиграем?

— Вот тогда — горе победителю. Разве не на него должен затем ради собственного благополучия ополчиться весь свет? Посмотрите-ка на Испанию.

Все засмеялись, Роли приподнял брови.

— Горе победителю — это звучит любопытно.

— Этот мир — вообще место любопытное, — согласился я.

— С этим не поспоришь, — усмехнулся Роли.

— В сущности, — с ленцой сказал Сидни, — все это — bellum omnium contra omnes[11], так какая разница, где мы воюем в данный момент?

— Минутку, — возмутился д’Обинье, — как это — какая разница? Господа, мы сражаемся за свободу веры и совести, если кто-то вдруг забыл!

— И за то, что Земля круглая! — весело вставил Роли.

И мы дружно выпили еще раз за шарообразность Земли, после чего Сидни вспомнил что-то о делах посольских, д’Обинье спохватился, что его давно ждут где-то еще, и мы ненадолго остались втроем с Фонтажем.

— Что-то грядет, — сказал Фонтаж, глядя на нас ясным взором. — То есть, что грядет-то понятно, но грядет что-то еще. Слишком много планов, а кончатся они в лучшем случае ничем. — Мы вздохнули — многие знания умножают скорбь… — Помните, как мы шутили на войне? Лучше сразу сжечь пару деревень, чем потом двадцать.

— Добрые мы все-таки люди… — заметил Рауль.

— Как герцог? — поинтересовался я.

Фонтаж пожал плечами.

— Делает вид, что все замечательно. Как все мы.

Рауль вдруг устремил на меня пристальный взгляд, будто хотел что-то сказать, но позже, с глазу на глаз. Я слегка кивнул ему.

— А вообще, — вяло пробормотал Фонтаж, — не дотянем мы ни до какой Фландрии. А печально. — Он качнул кружкой в сторону двери. — Есть ведь среди них вполне разумные ребята. Жаль, не все. Впрочем, как и наши.

— Закон гармонии, — сказал я. — Чтобы никому не было обидно.

— Бред какой-то, — вздохнул Этьен. — Может, скоро всерьез придется воевать за то, круглая земля или нет. Становится даже как-то не смешно… — он хохотнул. — Хотя нет, это, по крайней мере, было действительно смешно. Да еще с такой забавностью — стравить одних протестантов против других, это тебе удалось на славу.

— Стравить?.. — натянуто переспросил я.

— Разумеется, — усмехнулся Рауль. — Герцог решил то же самое, тем более что я подсказал ему это на ухо…

— Да вы что?..

— Да брось, — вздохнул Рауль. — Неужели мы не знаем, как у тебя порой с досады работают мозги. И все оценили шутку.

— Рауль… — мой голос непроизвольно понизился до угрожающего.

— Брось, — повторил он со спокойной небрежностью. — Я знаю, что ничего плохого ты против этих ребят не замышлял, по крайней мере, не против собственных секундантов. Но согласись, в глубине души тебе это показалось страшно забавным.

— Спасибо, — сказал я с сарказмом. — Я рад. Чудно. Значит, не я один в курсе, какая я скотина. Как же это порой «греет душу»…

— В конце-концов, — усмехнулся Фонтаж, — это сейчас единственный способ подраться по-человечески и выйти сухим из воды.

Он поднял кружку левой рукой — Фонтаж был левшой, и взглянул на меня в упор.

— И ты это сделал.

Рауль тоже поднял кружку — мне показалось, что он смеется, но его глаза горели слишком зловещим и тоскливым огнем.

— Не буду я с вами пить.

— Ты же нашел безопасный способ не только для себя, — примиряюще сказал Рауль. — Никто не пострадал. Разве только достоинство глупости. Но кого это беспокоит? Только не нас. — Это можно было бы принять за пустую болтовню, если бы я не знал, что Раулю есть с чем сравнивать, как и мне. Что мы и делаем теперь ежеминутно. Пока все не случится. Хотя мы прекрасно знаем, что это будет далеко не все…

— Когда мы бываем пьяны, мы бывает чувствительны, — с улыбкой промолвил Фонтаж, хоть мы были еще вовсе и не пьяны. Но мало ли, что именно нас опьяняет.

Что ж, к этому можно было и присоединиться — к тому что никто действительно, пока, не пострадал. И я тоже поднял кружку.

— И за Фландрию, — прибавил Фонтаж. — Черт побери! Я же наполовину фламандец!..

А потом я наконец предложил заглянуть к Мержи и все согласились. Рауль, потому, что знал, в чем дело, а Фонтаж — просто за компанию.

Но на квартире мы моего бывшего капитана не застали и, оставив ему записку, отправились блуждать по «дворцам и казармам». Впрочем, не застали мы его и там и, несмотря на множество встреч, в том числе с Пуаре и с моим преемником — лейтенантом королевских шеволежеров Каррико, отмеченных все теми же, витающими в воздухе, настроениями, день прошел достаточно бестолково. Никто не говорил ни о чем, о чем не говорили бы все. И в этом не было ничего нового, оригинального, чрезмерно настораживающего или приятного.

Наведались мы по дороге и к дому Ранталей, уточнив, что его хозяева все еще не прибыли в Париж. И отчего-то это начинало меня беспокоить.

Наконец, когда уже стемнело, мы распрощались со всеми и отправились домой.

— И так бездарно закончился еще один день, — объявил я.

— Не совсем, — ответил Рауль. — Я говорил сегодня с одним грандом из испанского посольства, — видимо, именно это он и хотел сказать раньше, еще в «Фонарщике», но похоже, это было не к спеху — раз все это время нетерпения он не проявлял, как и желания отозвать меня в сторону и поведать что-то на ухо. — И герцог Гиз говорил с ним тоже.

Я выжидающе посмотрел на Рауля. В конце концов, я помнил версию о том, что Варфоломеевская ночь свершилась благодаря проискам испанской разведки.

— То есть, ты встретил его у него?

— Можно сказать и так, — протянул Рауль уклончиво, созерцая пляшущие невдалеке огоньки факелов.

— Что-то я плохо тебя понимаю.

Рауль помолчал, и было что-то в его молчании одновременно зловещее, дразнящее и почти забавное.

— Знаешь…

— Кажется… — я пристально посмотрел на него. — Ты серьезно?

Он усмехнулся, рассеянно глядя по сторонам.

— Более или менее.

— Потрясающе… Значит, ты сам его привел.

— Это не совсем то, что ты думаешь.

— Признаться, мне все равно, шпионишь ты в пользу Испании или нет. От каких бы то ни было наших привязанностей остались теперь рожки да ножки!

— Я этого не делаю, — сказал он спокойно.

— Ты думаешь, меня это радует? Мне действительно все равно.

Рауль прищурившись, посмотрел на меня испытующе.

— А в каком смысле — все равно?

— В том, что это было бы даже любопытно.

Рауль рассмеялся и немного помолчал.

— Скажем так, просто я во многом им сочувствую. Но все-таки не во всем.

Я кивнул.

— Вполне понятно. Почему бы и нет.

— К тому же, эта политика достаточно оскорбительна…

— Для кого?

— Для королевы…

Я резко остановился.

— А при чем тут королева?..

— Кажется, ты говорил, что от всех наших привязанностей остались рожки да ножки? — проговорил Рауль тихо и серьезно. — Ты ошибся. От некоторых осталось гораздо больше. Только это теперь не имеет никакого значения. По крайней мере, друг с другом мы теперь можем быть откровенны, потому что вряд ли при всем желании сумеем друг другу повредить, по крайней мере, что касается политики, и что касается, скажем, тебя. Вот с Огюстом я бы об этом говорить не стал. Он, конечно, не мерзавец, но с головой у него порой просто беда.

— Можешь мне поверить, сегодня я с тобой согласен на все сто.

На лице Рауля появился интерес.

— Он что-то отчебучил?

— Мягко говоря… — я отмахнулся. — Но королева…

— Я люблю ее. А она ведь из Габсбургов, дочь императора, племянница Филиппа Испанского. Конечно, теперь ее интересы должны быть связаны с нашей страной, но кого в этой стране волнуют ее интересы?

Вот это да… Я присмотрелся к Раулю, в темноте трудно было разобрать точно, какое у него выражение лица. Впрочем, в темноте люди обычно честнее сами с собой, чем при свете дня. Я покачал головой.

— Честно говоря, не могу во все это поверить, и ты еще так буднично об этом говоришь.

Рауль пожал плечами.

— А как еще теперь об этом говорить? — в его голосе прозвучала обреченная горечь. — У меня ощущение, что я читаю о себе самом в запыленной старой запутанной, рассыпающейся хронике. Теперь уже все равно ничто не станет прежним.

Я помолчал. Верно, не станет. «Когда мы бываем пьяны, мы бываем чувствительны», как заметил Фонтаж.

— Дон Руис, разумеется, недоволен всем происходящим, но, по крайней мере, пока он всего лишь хотел убедить герцога уехать из Парижа — с одной стороны, выказать этим свое недовольство и потянуть за собой остальных и, кроме того, он уверен, что герцогу грозит опасность — именно потому, что он слишком популярен. Никто не любит явных соперников. А если он уедет, это может сорвать войну, но в то же время…

Рауль замолчал, пожав плечами и сделав свободный жест рукой, будто допуская любую трактовку этих слов.

— Но в то же время, — продолжил я, — совсем необязательно, что бочка с порохом рванет, если выдернуть из нее горящий фитиль. Все останутся при своих недоразумениях. Это уже твои собственные соображения?

Рауль кивнул.

— Да, непохоже, чтобы они замышляли что-то особенное, — заметил я.

— Совсем не похоже. Все движется естественным образом. Хотя, конечно, в любое время они могут что-то предпринять, подтолкнуть, но — как и все, пользуясь ситуацией, не больше.

— Возможно… Но что же герцог? Он, конечно, не согласен.

— Он колеблется. Не хочет, чтобы его посчитали трусом, если он уедет, не хочет, чтобы на него кто-то оказывал влияние, но… может быть, ты удивишься.

— Да?

— Он тоже не хочет развязывать гражданскую войну.

— Неужели? Ты в этом так уверен?

— Я давно его знаю. Он действительно колеблется. Все слишком далеко зашло, он прекрасно это знает. Он хочет быть на месте, если все-таки что-то случится. С одной стороны, ему на руку, что народ все больше озлобляется на собственные власти, с другой, он еще далеко не уверен в своих силах и в том, что пришло время. Разумеется, никто не говорил об этом прямо, вслух, я просто наблюдал за ним. В некоторой степени ему нужна фландрская кампания — даже если он согласится ее саботировать.

— Подожди, подожди… — возразил я. — Ему ведь наоборот, гораздо выгодней поощрять то, что произойдет, и в этом нет ничего странного. Если война во Фландрии начнется, то это либо усилит позицию и популярность Карла, либо ослабит его собственные, даже если не усилит первые. Зачем же ему эта кампания?

— Затем, что он считает, что Карл потерпит неудачу и в итоге вызовет недовольство и тех и других. И затем, чтобы диктовать свои условия Испании.

— Может быть, стоило начать с Франции?

Рауль вздохнул.

— Я знал, что ты не поверишь.

— Да нет, я верю, но расчеты мне кажутся не слишком надежными. В сущности, это не так уж и важно. Я так понимаю, открыто он пока действительно не делает ничего особенного.

— Конечно. Он ведь прекрасно понимает, что это рискованно — чуть-чуть перегнуть палку, и неизвестно, от кого избавятся раньше — от него, или от Колиньи.

— Зато каков может быть выигрыш в результате риска…

— Никакого, если позволить себе сорваться. К тому же, он отлично понимает, что именно это понимают все — что именно ему выгодно.

— И именно поэтому его и поддержит минимум пол Франции.

Рауль снова вздохнул, почти иронично.

— Что ж, тогда остается только огорчиться, что он не прислушивается к советам испанцев.

— Вот тут ты можешь быть прав.

Что ж, и снова — ничего необычного.

— Господин де Флеррн вернулся? — небрежно спросил я встречавшего нас лакея.

— О да, — с готовностью отозвался тот. — Около часа назад.

— Понятно. — Что ж, по крайней мере, жив, не утопился и не натворил ничего фатального… — Полагаю, он у себя… — пробормотал я, на ходу рассеянно стягивая перчатки.

Лакей всем видом выразил почтительное несогласие.

— Он сейчас в саду. Боюсь, он чем-то расстроен.

Я остановился.

— А, вот как. — Что ж, это удачно…

Рауль оглянулся с легкой настороженностью и тут же проницательно посмотрел на мои руки — я вернул на место снятую было перчатку.

— Секунданты не потребуются? — поинтересовался Рауль.

— Ни в коем случае, — я успокаивающе улыбнулся. В конце концов, убивать лучше без свидетелей. — Просто хочу с ним переговорить, с глазу на глаз.

Рауль пожал плечами, будто его это действительно никак не касалось, и спокойно направился к лестнице. Я проводил его взглядом и вернулся к двери.

В саду было темно, звенели какие-то сверчки — не очень-то я все же разбираюсь в этих кузнечиках. Может быть, это были цикады? Я прищурился, оглядываясь, похоже, в саду не двигалось ничего, кроме теней. Где он? В беседке? Сойдя с крыльца, я направился прямиком к ней и уловил краем глаза, как что-то зашевелилось, отделившись от тени у покрытой плетями винограда стены поблизости от того места, куда я шел, но все же не совсем там. Правда, мои глаза уже привыкли к темноте, и теперь я видел все вполне отчетливо, и беседку, и стену, и то, что не было ни тем, ни другим.

— Поль? — тихо вопросительно произнес Огюст.

— Как проницательно, — ответил я сухо.

В темноте послышался нервный вздох.

— Я видел, что ты вернулся не один, и не мог подойти, — пробормотал он. — Нам надо поговорить. Я хотел…

— Извиниться? — уточнил я безжалостно.

— Нет, объяснить… то есть…

— Значит, нет! — поймал я его на слове, и тут же вытянул из ножен рапиру. — Прекрасно!

Он отпрянул, когда сталь сверкнула прямо перед ним.

— Ты что?..

— Ничего. Я чертов убийца, и собираюсь тебя прикончить прямо здесь и сейчас! Мне плевать, что еще не время.

— Не можешь же ты всерьез…

— Чего я не могу? — осведомился я, извлекая из ножен и дагу. Драться в темноте — то еще веселье — сталь то вспыхивает, почти ослепляя, то будто исчезает — ненадолго, только для того, чтобы появиться вновь — или вспыхнув, или уже погружаясь в плоть по самую рукоять. — Или ты оставил оружие наверху?

— Нет, мы не можем…

— Правда? — деланно изумился я. — Ну, тогда я тебя убью.

Или он поверил, или рассудил, что я слишком далеко захожу, на что у меня, по его мнению, нет никакого морального права, как бы то ни было, клинки из ножен он все-таки выхватил.

— Поль! Опомнись! Ты не можешь!

Ах это я «опомнись»?..

— Еще как могу. Кого ты подведешь под удар завтра? Девушек? Или того, кого защищать не захочешь?!

Кажется, еще пять минут назад я был почти спокоен, но сейчас бешенство вырвалось как удар наотмашь, и загнать джинна в бутылку мало того, что не вышло бы — я не собирался даже пытаться, и выплеснул его в яростной атаке. Огюст сперва отбивался слабо, больше просто отступая, затем, почувствовав напор, принялся отбиваться всерьез, жестче, так, что клинки порой высекали искры. Пару раз раздавался треск рвущейся ткани, я дважды прорезал ему рукав, а может, даже задел плечо. Его кинжал чуть оцарапал мне запястье. Чепуха.

— Ты сошел с ума! — воскликнул он и, похоже, впрямь в это верил. Что ж, это тоже было совсем не невозможно… — Ты спятил!

— Конечно! — заверил я, наступая. — Так будет проще! — Ярость вырывалась из меня с каждым выдохом и резким движением — со свистом, лязгом, скрежетом, звоном… Как мне этого не хватало в последнее время… Как хорошо, что не надо больше сдерживаться…

Я чуть не выбил рапиру из его руки, но он сумел ее сохранить и чуть не ударил меня в бок кинжалом, я ушел в сторону, но рапира осталась при нем. Ладно, обойдемся без этого. Тем лучше. Я наносил удар за ударом, выплескивая злость из себя горстями. Огюст сопротивлялся не менее исступленно, и это тоже было хорошо. Ничего не могло быть решено одним ударом, мне нужна была сама эта драка, чтобы он упирался, а я крушил его защиту, не ища, а проламывая в ней брешь за брешью — пока не расколю эту стену и не обрушу начисто. И вскоре подвижное стальное сооружение на моем пути треснуло и рухнуло, вернее, рухнул сам Огюст, поскользнувшись на сырой траве, а я крепко упер острие рапиры ему в грудь, так что он не мог ни шевельнуться, ни толком вздохнуть.

— Ну, вот и все, — сказал я хрипло.

И отведя рапиру, воткнул ее глубоко в землю.

— Когда ты поймешь, черт побери, что ты один из нас?! — зло спросил я. — И от этого никуда не деться, ни мне, ни тебе.

Я отвернулся и пошел к дому, выбросив куда-то в темноту и кинжал. Огюст ничего не ответил, я лишь расслышал его тяжелый вздох, и только потом услышал и другие звуки, более громкие — хлопанье ставней, топот, крики, из дома выбегали слуги с огнем, на крыльцо выскочил обеспокоенный Готье.

— Что?.. — рявкнул он недоуменно.

— Все хорошо, — сказал я спокойно, намереваясь пройти мимо и не сбавляя шага. — Все прекрасно. Помоги Огюсту добраться до его комнаты.

Готье поймал меня за рукав.

— Черт бы вас побрал, он жив еще?!

— Да что с ним сделается? — с досадой отозвался я.

Готье махнул рукой и поспешил в темноту, из которой я уже ушел.

Я прошел сквозь всех, спешивших вон из дома, и поднялся к себе в полной опустошенности. Шум, топот и крики остались где-то очень далеко…

Добравшись до своей комнаты, я запер за собой дверь на ключ, привалился к ней и оглядел окружавшую меня пустоту. Иллюзии. Иллюзии привязанностей, дружбы, нормальности, рациональности, необходимости. Зачем нам вообще хоть что-то нужно? Нам все это только кажется. Мертвому пространству не холодно, не жарко. Мертвецам все равно, а мы все и есть мертвецы. И глупцы, играющие, как заведенные, свои роли. Что есть они, что нет их. Что это решает в большом звездном уравнении? Были мы или не были — кому какое до этого дело? Почему не дать всем, кому повезло «не быть», покоиться с миром? Сколько их было до нас — открывавших что-то, думавших, чувствовавших, ищущих. Что нас держит? Уверенность, что в каком-то смысле, в какой-то системе координат, у нас на всех — одна душа? Которая все помнит и которой не все равно, хотя мы только и делаем, что убиваем друг друга, для какого-то непрекращающегося процесса в каком-то чудовищном реакторе.

О чем могут думать частицы в реакторе? Я мог думать сейчас только о каком-то бешеном кровавом круговороте.

Я был там — полдень горячил.

Я был там — кровь в ручьях кипела.

Я был, и ненависть их жил

Текла змеей, струилась, пела.

Я был там, и звенела сталь,

И тетива, как гонг, гудела.

Я был. Но льдом сияла даль,

Куда душа, сгорев, летела.

Я был и там, где правит тлен,

Где новый день опять рождался,

И жгучий пламень новых вен

В кровавый полдень разгорался!

Наверное, небытие — это слишком хорошо, чтобы быть правдой.

ХII. Опыт «в поле»

Я пришпорил коня, склонившись низко над его шеей, так что медная грива касалась моего лица. Мы мчались во весь опор, выбивая копытами пыль и куски рассыпающейся плоти из старой земли, и ветер яростно свистел и выл в ушах, срывая с меня всю мою злость, песчинка за песчинкой и будто раздирая бытие на части — нет, это мы его рвали, как ржавое лезвие, вгрызаясь вперед и глубже, вперед, вперед, вперед…

Конь сбился с шага и я опомнился. Достаточно, достаточно, я же не хочу его загнать. Я перевел Танкреда на легкий галоп, потом в рысь и описал широкий полукруг, возвращаясь к отставшему Раулю, который тоже несся галопом, но не таким убийственным — он явно не собирался остаться сегодня без лошади, раз в этом не было никакой необходимости.

— Что, сжалился, наконец, над божьей тварью? — усмехнулся он, почти не запыхавшись. Я кивнул и похлопал всхрапывающего Танкреда по взмокшей шее. Мы поехали шагом.

— Я уж думал, ты доскачешь до самой «Пулярки».

— Может и стоило бы… Какого черта мы делаем в Париже? Может, нам надо было оставаться на месте. Или разыскать Весельчака, а не просто уезжать. Не знаю как — по следам, по зацепкам, как мы тогда и начали!.. С собаками! Это было бы хоть что-то! А что мы делаем? Ищем под фонарем, потому что там светло?! Проклятье! — Даже если бы мы узнали, что с Ранталями что-то не так, мы бы это, по крайней мере, уже узнали, не изводя себя догадками. Я постарался снова взять себя в руки и перевел дух.

— Вина? — спросил Рауль.

— Хорошая мысль.

Он вытащил серебряную фляжку, я в ответ достал свою, и мы шутливо чокнулись.

— А лошадкам бы тоже не повредило передохнуть, — заметил я справедливости ради.

— Погоди-ка… — Рауль задумчиво оглядывался, похлопывая себя снятыми перчатками по ладони. — Кажется, я уже здесь был.

— Представления не имею, где мы находимся.

— Кстати, как насчет идеи ловли на живца? — поинтересовался Рауль со странноватой ехидцей.

— Что-о? — непонимающе вопросил я. — О чем ты?

— Мы не знаем никого, отличающегося такими же странностями как мы, — рассудил Рауль. — Если мы себя выдадим, то привлечем к себе внимание…

— Рауль… — позвал я тоном, призывающим спуститься с небес на грешную землю. Он пожал плечами.

— В конечном итоге, все равно именно это и случится. Я не вижу других шансов.

— Столько же шансов на то, что мы попадемся на глаза именно тому, кому нужно, как и у тех «кому это нужно» выдать себя перед нами. Это вопрос случая.

— Значит, надо совершить что-то более явное.

— Не надо испытывать наше общее безумие, — предостерег я. — Если мы себя выдадим, нас просто уберут с дороги.

По губам Рауля скользнула нехорошая усмешка.

— Но есть предположение, что их только двое, а нас все-таки целых семеро.

— Как чудесно… Разумеется, все это — в расчете на здоровую естественную убыль!

— А ты разве сомневался?

— Нет. Но я не вижу смысла подставляться нарочно.

— Мы все равно то и дело срываемся, — спокойно заметил Рауль. — И всегда можем попасть в ситуации, в которых трудно будет выглядеть обычно. Не лучше ли тогда сделать это намеренно, а не случайно?

Мы ехали по скверной дороге, почти по тропинке.

— Это только прекрасно звучит, не больше. Да и как ты собираешься это делать? Опять же — что, выбрать тех, кто на заклание и тех, кто сидит в засаде? Тогда чертовски непродуманно, что мы все находимся в одном доме, ты не находишь? Один точечный удар…

— Ты только послушай себя. «Точечный удар» — кто же сейчас так говорит?

— Здесь никого нет, кто нас слышит, кроме лошадей? А им все равно, что мы говорим.

Рауль вздохнул.

— Кто знает… А вот если бы мы говорили так на людях…

— Подумай сам. На каком языке мы говорим? Их же множество, мы и так все переводим, а с переводом всегда трудности, это мы друг друга понимаем, но не факт, что поймет кто-то другой. Да, мы можем говорить странно, но все же — у нас один поток истории, у других нас же — другой, а что у тех? Да просто черт их знает! Они могут не понять нас, даже если мы начнем расспрашивать вслух о гориллах или о том, куда же подевалась Австралия, благополучно пропустить все это мимо ушей, прекрасно нас слыша.

Рауль посмеивался.

— Но есть и то, что переводить совсем не нужно, что бесспорно, потому что слишком мало нам принадлежит.

— Это что же?

— Ты знаешь.

Я фыркнул.

— То, как мы деремся? На что ты намекаешь? Я не сделал вчера ничего особенного. Сидни, Роли и Обинье дрались не хуже, я нарочно выжидал, чтобы не нанести первый удар. А уж Огюста я вряд ли удивил.

Рауль скептически рассмеялся.

— Да нет, удивил. Ты думаешь, он понял, за что ты на него набросился?

— А разве кто-то другой это понял?

— Не знаю, меня ведь там не было, — дипломатично отговорился Рауль.

— Тогда пусть не понимает и дальше. Я сделал все, что мог.

— Ты не сделал одного. Ты его не убил.

— Преждевременно, — сказал я.

— Даты не совпадают? — с легкой едкостью уточнил Рауль, и тут же сказал слишком серьезно: — Он еще наломает дров.

— Может. Но он не мог стать тем, кто он есть, просто так. Он для чего-то нужен.

— А по-моему, он просто ошибка. Это нелогично, что он среди нас. По крайней мере, будь он даже среди нас, но не таким как мы, это могло бы быть для него и для нас куда безопасней.

— И ты туда же? — спросил я. — Для тебя тоже все еще существуют католики и кальвинисты? Тем, кто все это затеял, было не до наших дрязг. — Да и нам самим наполовину тоже.

— А нам до их дрязг дело почему-то есть, — мрачно проговорил Рауль. — Навязали. Что ж, как говорил Сенека — выход есть всегда.

— Самоубийство? — поинтересовался я. — Знал я этого весельчака Сенеку… — И усмешка вдруг умерла, так и не родившись — на мгновение мне показалось, что я не шучу. Как будто я действительно его знал… Да нет, черт, что же творится с головой, — я потряс ею и резко вздохнул, прогоняя странный липкий туман. Я уже просто путаю все на свете, все слишком смешалось.

Рауль тихо хмыкнул и поднял руку, указывая куда-то в пространство за негустым кустарником посреди редких деревьев.

— Нам туда.

— Серьезно? Что это еще за халупа?

— «Старая виселица», — как-то зловеще отозвался Рауль. — Пусть лошади немного отдохнут.

— Хорошенькое название, — усмехнулся я. — Это у кого же такое чувство юмора?

Похоже, Рауль хорошо знал это место. Что ж, задержимся ненадолго, прежде чем возвращаться к своим поблемам.

— Как будто ничего не изменилось, — пробормотал Рауль с ностальгией, пока мы пробирались напрямик через подлесок. — Как в старые добрые времена.

— На вид — сущий гадюшник, — поделился я свежим впечатлением. — И откуда? Тут даже дороги толком нет.

— Какая-никакая, есть. Зато теперь ты понимаешь, почему тут неважно идут дела. Но порой проезжают целые отряды и кое-что все-таки перепадает. Между прочим, у них неплохое вино.

В голосе Рауля звучали фальшивые нотки.

— Я чего-то не понимаю? — поинтересовался я.

— Просто мы здесь, других заведений поблизости я не знаю, а дорогу в эти края вообще выбрал ты.

Я покосился на Рауля. Я ли? Кажется, мне было совершенно все равно, куда ехать, но разве кое-кто, не будем показывать пальцем, не предложил свернуть туда, где было побезлюдней?

Из-за ветвей выступили покосившиеся пристройки, злобно залаяла собака. Откуда-то выскочил чумазый оборванный мальчишка, и уже можно было разглядеть открытую дверь, за которой царил дымный сумрак, раздавались голоса и грубый смех — похоже, это действительно была таверна. Но для кого? Для лесников?

Рауль небрежно соскочил с коня и бросил поводья, которые мальчишка исправно принял. Я сделал то же самое. И все-таки, здесь царило какое-то запустение, и интерес, с которым мальчишка осмотрел лошадей, тоже был каким-то нездоровым, но он отвел их под навес и даже принялся обтирать пучком сена. По крайней мере, он умел с ними обращаться и вряд ли причинит им вред.

Войдя внутрь ветхого строения, я первым делом, не удержавшись, посмотрел на потолок, успев, правда, мельком окинуть взглядом и присутствующих и отметив, что при нашем появлении всякий шум на время прекратился. Но немедленным нападением, похоже, не пахло, а вот тем, что в любой момент кровля обрушится нам на голову, мы и впрямь рисковали. Убедившись, что она настолько сгнила и превратилась в труху, что вряд ли может причинить кому бы то ни было серьезные увечья, я снова опустил взгляд. За колченогими, криво сбитыми столиками, на таких же кривых табуретах и скамьях сидело несколько мрачноватого вида шушукающихся посетителей. Один из них поднялся и, окинув нас примерно таким же задумчивым взглядом, каким мальчишка смотрел на лошадей, покинул заведение.

— Чудненько, правда? — заметил Рауль.

— Мило, — согласился я с сомнением.

Рауль спокойно прошел к свободному столику и, как ни в чем не бывало, с рассеянным видом сел на скамью, поманив рукой злодейски-выглядещего субъекта из-за стойки. Я сел рядом вполоборота — Рауль сел спиной к стене, чтобы без помех созерцать все помещение, к которому поворачиваться совсем уж спиной я тоже не собирался.

— Бутылку белого бордосского, — небрежно сказал Рауль. — А тебе, конечно, красного? И красного, — добавил он.

— Откуда?.. — переспросил я недоверчиво, когда ничуть не впечатленный заказом хозяин, энергично кивнув, отчалил.

Рауль тихо усмехнулся.

— Я как-то бывал тут, — сказал Рауль вполголоса. — С отрядом. С отрядами тут никогда ничего не случается.

— Вот в это я верю…

— И боюсь, один мой друг, вернулся сюда как-то один. Больше я его не видел.

Я пристально посмотрел на Рауля. Ясно…

А потом глянул на единственного человека, который казался здесь нормальным и даже показался мне чем-то знакомым. Это был пожилой румяный усач военного вида в потертом кожаном камзоле, бросавший вокруг пронзительные взгляды, будто прикидывая, как бы ему отсюда выбраться без особенных потерь. В то же время он как будто чего-то ждал. Прибытия своего отряда? Скорее всего.

Вино нам принесли быстро.

— Не советую пить из кружки, — серьезно сказал Рауль, обтирая горлышко бутылки.

— Но ты собираешься это пить? С крысиным ядом?

— Сомневаюсь, что он там есть, — ответил Рауль, — иначе им придется выплеснуть остатки.

— А ты оптимист…

Рауль усмехнулся и отпил пару глотков. А действительно, почему бы и нет? Я тоже отпил и удивился — вино и правда было хорошее.

В дверь вошло еще несколько человек — «и их осталось…», вернее, «стало» — во всяком случае, побольше дюжины. Усач забеспокоился. Мне показалось, что под столом он держит наготове пистолет. И тут я поперхнулся, вдруг узнав его. Быть не может. Капитан Таннеберг?..

И тут же со щелчком — еще одно воспоминание. Какой герб был нарисован последним там, в будущем? Таннебергов? Очень дальних родственников? Ну, ну — и что же после этого такое — реальность?

— В чем дело? — громко вопросил Рауль, тут же воспользовавшись неожиданным предлогом. — Эй, хозяин, вы же не подсыпаете немногочисленным путникам яд в вино? Куда же они тогда деваются, скажите на милость?

Резко и надежно повисла такая же видимая как дым от очага гробовая тишина. Довольно надолго. Все глаза в сумраке неотступно приковались к нам. Я сунул руку под плащ. За пояс сзади у меня был заткнут заряженный пистолет.

— О чем вы? — вопросил грубовато, но пока еще вполне учтиво хозяин.

— Мой друг шутит, — дружелюбно ответил я. Честно говоря, я действительно был не против обойтись без драки, если никто не станет настаивать — вино-то нам и правда принесли хорошее. — Отличное у вас вино.

— Это можно себе позволить, — медленно сказал хозяин, — раз вы собираетесь покинуть эту грешную юдоль…

— Эту? — переспросил я, еще раз обведя взглядом помещение. — Мы ее непременно покинем и довольно скоро.

— Ну, это вряд ли, — насмешливо возразил хозяин, и двое завсегдатаев, подскочив к двери, захлопнули ее и заложили засов.

— Что это фсе значит? — рявкнул Таннеберг — от волнения у него появился акцент, которого я не припоминал по нашей первой встрече. Впрочем, вряд ли он меня тогда заботил.

— Это значит, что пора кончать комедию, — очень вежливо заметил хозяин.

Комедию? Да, пожалуй, было что-то и в хозяине и в таверне весьма театральное.

— Пора так пора, — вздохнул я, достав из-под плаща пистолет и наведя его на голову этого старого комедианта. — Откройте-ка дверь.

— Фот именно, — грозно поддакнул Таннеберг, вытаскивая из-под стола и свой пистолет.

Хозяин изобразил несерьезный ужас. Может, он и впрямь был когда-то актером? Уж кто бы это наверняка оценил, так Теофиль Готье, но к сожалению, его тут не было.

— Итак, ни Римлянин, ни Грек, ни Иудей,

Вкусив Поэзии, не завладели ей

Вполне и всей. Она сияет благосклонно

С небес Германии, Тосканы, Альбиона

И нашей Франции!

— насмешливо-возвышенно продекламировал хозяин во весь голос строки Ронсара.

— Стреляйте, но успеете ль вы первыми? И вы ведь на мушке!

Рауль хмыкнул и резко опрокинул стол, поддав его снизу ногой так, что он подлетел прямо перед нами. Смешно, но сперва я убедился, что бутылки он держал в руках и успел, присев и прикрываясь столом, поставить их на земляной пол, прежде чем выхватил правой рукой рапиру, а левой кинжал — вдоль клинка которого тянулся ствол пистолета.

Впрочем, это я заметил уже искоса, перекатываясь по полу вперед под аккомпанемент нескольких выстрелов, не причинивших никому вреда, прежде чем сам выстрелил в первую жертву с колесцовым пистолетом в руках, пытавшуюся прицелиться в кого-то из нас. Пистолет в конвульсивно-дернувшейся руке падающего выстрелил, что-то взвизгнуло, будто пуля пронеслась вдоль какой-то поверхности, сорвав стружку, хозяин вскрикнул, но, похоже, только от неожиданности и испуга, а не от боли.

Тут же раздался громкий боевой клич — Таннеберг подхватил свой стол как щит и кинулся с ним вперед. Выстрела с его стороны я не услышал — должно быть, вышла осечка, и еще мне пришлось быстро убраться с его дороги, пока он в меня не врезался. Свой пистолет я отбросил — кому-то в лицо, выхватил рапиру и ударил следующего разбойника снизу в живот, полоснул ближайшего под коленом острием даги, и когда он дернулся, тоже заколол, одним движением рассек кому-то горло и приколол другого к стене. Рауль перескочил через наш отброшенный стол, стреляя в кого-то в упор из своего «кинжального пистолета» и сквозь облачко порохового дыма ястребом накинувшись на кого-то с обнаженным клинком.

Всего несколько ударов, несколько секунд, несколько ударов сердца, и наших врагов стало наполовину меньше. Нет, больше, чем наполовину… Даже мы не успели толком понять в чем дело. Просто каждый удар достигал цели. Услышав отчаянный крик, я оглянулся — хозяин опрометью бросился к задней стенке и отворял уже маленькую дверцу. Я подкинул кинжал в левой руке, поймал за острие и швырнул ему вслед — клинок вошел бывшему или просто неудачливому актеру глубоко под лопатку.

— …Одно любезно ей: В неведомых краях искать себе друзей… — машинально пробормотал я вместо эпитафии продолжение начатого хозяином стиха.

И почувствовав запоздавшее на мгновение отвращение от этого последнего, уже бесполезного убийства, будто отрезвев, ошеломленно огляделся.

Вокруг царили тишина, ужас и мерзость запустения. Только Таннеберг, схватив кого-то за горло, увлеченно колотил болтающейся головой противника по какой-то балке.

— Мне кажется, он уже мертв, — промолвил Рауль, обращаясь к капитану рейтар.

— Вот это та… — задыхаясь, изумленно проговорил Таннеберг, отпуская свою жертву. — Как это могло случиться?..

— Не знаю, — похоронным голосом ответил Рауль, сердито сделал несколько шагов к тому месту, где оставил бутылки, схватил одну и резко в нее впился. Потом остановился, сосредоточенно посмотрел на нее и глянул на меня. — Извини, кажется это твое, красное. — И продолжил пить.

Я молча посмотрел на него и прошел к задней двери. Старый актер лежал поперек порога. Я задумчиво присел рядом с ним. Бросая нож, я как будто и не думал о том, что удар будет смертельным. Чувствовал только опасность и неуверенность в том, что мы выйдем из этой глупой схватки живыми и невредимыми. Мы не успели обрести эту уверенность, пока все не кончилось. А они не успели испугаться и сложить оружие. Неверно. Старый актер испугаться успел… а вот уйти — нет. Как все глупо. Но может, лучше так, а не иначе. А что иначе? Иначе я бы просто сюда не сунулся. В голову бы не пришло.

И ничего бы здесь не случилось. Похоже, Таннеберг все же не казался им таким уж лакомым кусочком. Конечно, они бы предпочли, чтобы и мы допили свое вино хотя бы до половины. А потом бы уж… без всяких подначек Рауля… все-таки, слишком нагло. Артистично, но нагло. Значит, и конец логичный. Рано или поздно это сделали бы не мы, а какой-нибудь из отрядов, прознав что-то так же, как Рауль. «Homo homini lupus est[12]», — пробормотал я, вытягивая кинжал из хозяина «Старой виселицы». Плоть отдала его неохотно, и меня внезапно замутило. Наскоро вытерев клинок, я вернулся к Раулю и забрал оставшуюся бутылку — плевать, что белое, совершенно все равно, какое.

Почему у меня было странное ощущение, будто мы испортили какое-то произведение искусства? И было ли это произведение «Старой виселицей» или стихами Ронсара?

— Вфы, господа, деретесь как дьявфолы! — с нескрываемым восхищением воскликнул Таннеберг. «Как дьяволы» — лучше не скажешь… — Я уж думал, мы отсюда не выйдем!..

— Замечательная мысль! — сказал я, переводя дух. — Отсюда точно стоит выйти! — и передал ему бутылку. Пока он пил из нее, я нашел свой брошенный пистолет.

— Вы софершенно правы! — решительно кивнул Таннеберг, и снова отдав мне бутылку, энергично отодвинул засов и толкнул дверь.

И тут случилось то, чего я боялся все это время — что-то ухнуло, застонало, зашумело, зашуршало как оползень, и большая часть кровли провалилась внутрь ветхого строения, засыпав нас мусором. Но не сильно — непосредственно над нами ничего тяжелого не было, к тому же мы сразу выскочили за дверь, вытолкнув Таннеберга вперед и расскочившись в стороны — в проем за нами вырвалось клубящееся пыльное облако. А через секунду раздался изумленный и разгневанный возглас Таннеберга и рычание рассерженного волчонка, которого он схватил за шею, выбив из его руки недлинный выщербленный нож.

Мальчишка! — вспомнил я, и немного запоздало бросился заглянуть под навес — там ли еще наши лошади. Увидев их, я немного успокоился. А ведь мальчишка мог бы и удрать вместе с ними. Так что, повезло. Капитан рейтар, ругаясь, продолжал трясти одной рукой мальчишку за шиворот, а другой раздраженно размахивал в воздухе — на пальцах из неглубокого пореза выступила кровь.

— Паршшивфец мелкий!..

А тут ведь был и пес, — вспомнил я, но взглянув на конуру, в которой пряталась цепь, услышал оттуда лишь тихое поскуливание. Правильно — наверное, нас стоило бояться. Панически. Или, если не нас, то хотя бы рухнувшей кровли.

— Ты кто такоф? А ну отвфечай!.. — Таннеберг отряхивался от засыпавшего его мусора естественным образом, в процессе тряски мальчишки за шиворот.

— В-выскочка!.. — сердито выпалил тот, в перерыве между клацаньем собственных зубов.

— Ах тты ещще хамить?!..

— Сдается мне, — рассудительно вставил Рауль, — что он назвал свое прозвище. Это его зовут Выскочкой.

— Ага… — поспешно прибавил Выскочка.

— Ах, фот как, — проговорил Таннеберг смягчаясь. — Ну и что нам с тобой теперь делать, паршшивфец?

— Дать ему прозвище — Паршивец? — предположил я.

Несмотря на незавидное положение в лапах рейтарского капитана, Выскочка умудрился хмыкнуть. Таннеберг посмотрел на меня с укоризной. Потом задумчиво поморщился, топорща седеющие усы и кивнул на развалившуюся «Виселицу».

— Родные были?

От этого вопроса ко мне вернулась вся мировая тоска, но к счастью, Выскочка энергично потряс головой.

— Сирота — это хорошшо, — одобрительно кивнул Таннеберг также не без облегчения. — И нраф боевфой. А пойдешь-ка ты теперь, брат, на вфоенную службу.

— А? Это как? — опешил Выскочка, слегка побледнев под коркой покрывающей его лицо грязи и впервые шмыгнув носом. Но отчего-то я был уверен, что побледнел он не от страха и шмыгнул носом вовсе не в печали.

— А ттак, будешшь смотреть за конями, да за оружием, фуражш добывать — вфсе прямо как тут, только по закону. — Таннеберг хмыкнул и подмигнул. — По вфоенному, конечшно, закону!

Мальчишка вместо ответа почти заговорщицки ухмыльнулся и Таннеберг поставил его на землю.

— Так вот откуда среди военных столько бандитов, — с нескрываемой иронией сказал Рауль. — Уверен, для него это сейчас лучший выход.

— А то как жше, — Таннеберг важно закрутил ус и дал мальчишке дружеский подзатыльник, от которого зубы у него еще раз клацнули. — Скоро подтойдет и мой отряд. Запаздывфают, стервецы. Что жш, сами виноваты, вфон, без них уже и корчма рухнула! Ладно, обслужшат себя сами, откопают что-нибудь, — он сочно весело хрюкнул.

— Что ж, раз у вас все хорошо, и вы остаетесь, — сказал я решительно, — мы вас, пожалуй, покинем. — Сам Таннеберг мне, пожалуй, нравился, но с его ребятами у меня не было ни малейшего желания встречаться, это могло легко разрушить нашу замечательную получасовую дружбу.

— О та, конечно… — немного взволновался Таннеберг. — Но мне не хотелось бы забпыть — мы еще не представфились друг другу, — он уверенно протянул широкую ладонь. — Капитан Генрих фон Таннеберг.

Мы ответили той же любезностью, представившись. На мгновение Таннеберг задержал мою руку в своей и чуть прищурился.

— Простите, я не мог где-то вфидеть вас раньше?

— Вряд ли, — твердо сказал я, чуть ли не раньше, чем он закончил вопрос.

Он пожал плечами.

— Что жш, господа, — он хитровато попереводил взгляд с одного из нас на другого и произнес банальнейшую по последним временам фразу: — Я рад, чшто мы больше не вфоюем!

— Будьте осторожней в ближайшее новолуние, — сказал я непоследовательно и подмигнул в ответ на возникшее на его лице озадаченное выражение, будто просто шутил. — Когда становится темно, люди от страха порой теряют разум.

И кивнув ему напоследок, я отправился забрать из-под навеса Танкреда. Рауль, излучая некоторое неодобрение, последовал за мной. Уж кому и проявлять тут неодобрение…

— Зачем ты это сказал? — негромко спросил он.

— А зачем ты завернул сюда? Чтобы нарочно устроить тут эту резню? Чтобы просто что-то наконец случилось?

— Если уж ты хотел что-то сказать, ты мог бы выразиться более явно.

— Чепуха, это лотерея. Никому и ничего не собираюсь объяснять. — Я довольно резко затянул отпущенную подпругу, заслужив косой задумчивый взгляд коня, и заскочил в седло. — Я даже не знаю, доживет ли он до завтрашнего дня, нет ли еще кого-то из разбойников поблизости, точно ли им всем крышка, скоро ли прибудет его пресловутый отряд, так ли безобиден этот мелкий паршивец Выскочка. Я даже драться сегодня ни с кем не собирался!..

— А я думал, тебе полегчает, — проговорил Рауль с легкой насмешкой, беспечно помахивая кончиком поводьев.

— Ничего подобного, — отрезал я. — Ты думал, что полегчает тебе!

— А разве не полегчало? — невинно удивился Рауль.

Что ж, зато теперь мы гораздо лучше представляем себе, на что способны…

XIII. Химера

Едва мы вернулись домой, мне вручили записку:

«Если ты думаешь, что это смешно, ты ошибаешься. Из твоего самоустранения не выйдет ничего хорошего».

Подпись отца была ни к чему, больше некому было такое мне оставлять, не говоря уж о том, что у меня не оставалось ни малейших сомнений в почерке. На словах же мне передали, что он куда-то ушел и будет поздно, возможно, завтра. Сообщить, где он именно, он нужным не счел, впрочем, это было логично, если он собирался побывать во многих местах.

Вместе с запиской мне передали письмо, которое я едва не выронил, прежде чем прочел надписанные строчки или успел осознанно распознать печать с горностаем. Рауль совершил движение, будто уже собирался его подхватить. Но я только сжал его крепче, удивляясь и злясь оттого, что руки задрожали. Поколебавшись секунду, я вскрыл его тут же, на месте — Рантали прибыли в Париж минувшим вечером, должно быть, сразу после того как мы заходили к ним, и были бы рады, если бы мы оказали им честь своим визитом сегодня или завтра. Полагаю, они были не прочь услышать от нас последние новости, ведь мы прибыли на несколько дней раньше, да и друзей в Париже помимо нас, у них было не много.

Я поинтересовался, остался ли кто-нибудь дома. И получил ответ — никого.

— Как насчет визита вежливости? — спросил я Рауля.

— Увы. Лучше без меня, — отговорился он очень мягко. — Мне нужно навестить сегодня кое-кого.

Я кивнул.

— Тогда, наверное, лучше завтра…

Конечно, можно было бы отправиться и в одиночестве, но ведь Жанна формально в трауре, и хоть совершенно ясно, что именно меня она хотела бы видеть, а ее брат прислал приглашение больше всего ради нее, вежливей было бы явиться в компании. Но — тянуть время, значит, «самоустраняться»? Эта мысль меня кольнула.

Да черт с ней, с этой мыслью, просто если все домыслы окажутся правдой, разве не лучше не подвергать всех возможной опасности?!.. И разве сумею я продержаться до завтра с этими сумасшедшими мыслями? Нет. И это совершенно ясно. Что бы ни было, лучше узнать это раньше. А отрицательный результат — будет самым желанным результатом. Но будет ли он окончательным? Это уже не важно. Пусть хоть какой-то.

Я не развернулся от дверей и не отправился к Ранталям немедленно только по одной причине — следовало все-таки соблюсти какие-то приличия и избавиться от следов жуткой истории, произошедшей в «Старой виселице». Это ведь был не просто грязно-мутный осадок в душе, но и насквозь пропитавшая нас пыль, частички пороха и засохшая брызгами на одежде кровь. От одного представления, что я мог об этом позабыть, я снова стал себе противен.

Но Рауль был прав, все открытия насчет самих себя лучше сделать как можно раньше, чтобы потом уже ничто не могло вывести нас из строя, даже отвращение к самим себе. И кто знает, заполучив свои таланты, сумеем ли мы после удержаться и не заходить слишком далеко, куда может завести только кажущаяся необходимость и невинность, зовущаяся «святой простотой»?

Мы велели принести в наши комнаты побольше воды, и я направился к себе с решимостью, с какой древние римляне вскрывали себе вены — как раз в ваннах. Как мне ни хотелось немедленно написать ответ о том, что приглашение принято, но писать это такими руками было бы преступлением похлеще богохульства и «оскорбления величества». Следовало для начала их умыть.

Изгаженную одежду я сорвал почти сразу же, казалось, она пропахла отбросами и тленом. На самом деле, так оно и было. Нет, одним лишь «умываньем рук» тут не обойдется… Я позвонил и велел принести воды поскорее, даже если она будет лишь чуть теплой. В ожидании побродил по комнате волком, уронил кувшин для умывания, обругал себя, взял себя в руки и все-таки написал письмо в самых кратких, хоть и изящных выражениях, о том, что приглашение с радостью принято. На всякий случай я не стал уточнять, что приду один. Хотел я того или нет, я уже начал играть в какую-то странную игру, стремясь не раскрывать всех карт. Да и знал ли я свои карты? Мои решения могли меняться каждую минуту. Следовало взять их под контроль. Но как не оставить себе свободу для импровизации?

Наконец согревшуюся воду мне принесли, письмо было отправлено, а Мишель извел меня вопросами, в каком платье я предпочитаю отправиться на званый ужин. Неважно, главное — в чистом, в котором я никого не убил. Мишель принес гранатовый с серебром костюм, тот самый, что был на мне во время нашей последней случайной встречи с Ранталями. Что ж, раз змее свойственно кусать свой хвост — пусть круг замкнется.

Мои планы изменились так, что я даже не успел заметить — едва я вышел за дверь и столкнулся в коридоре с Дианой. Младшая сестренка свирепо посмотрела на меня снизу вверх.

— Ты знаешь, что ты негодяй?

— Знаю, — покаянно кивнул я, и слишком сосредоточившись на своих нерадужных мыслях, попытался пройти мимо, лишь краем сознания порадовавшись, что оказывается, кто-то вернулся домой.

Диана ловко заступила мне дорогу, только что подножку не подставила.

— Не пытайся делать вид, что ничего не случилось! И не делай вид, что не замечаешь, когда я с тобой разговариваю, я не кружевной платочек и не болонка в ленточках!

Я наконец обратил на нее внимание по-настоящему, силком вернувшись в то самое мгновение, что именно сейчас, с неизменной скоростью, растворялось в прошлом. Глаза у Дианы были не просто стальными, они были расплавленными, от нее так и пахнуло раскаленным добела железом.

— Привет, Ди! Вы вернулись?

— Как проницательно, — промолвила Диана с сарказмом, но отчего-то смягчилась, видно, уловила, что я не в себе и в каком-то потрясении. А когда теперь хоть кто-то из нас был в себе?

— Тебе не кажется, что стоило бы извиниться, прежде чем ты сегодня куда-то исчез?

— Извиниться? Перед кем? — поинтересовался я.

— Перед Огюстом!

— Ха-ха!.. — Сам не ожидал, что это вырвется у меня так громко. — Огюст нуждается в том, чтобы ему хорошенько вправили мозги, кувалдой — для его же пользы!

— Как тебе не совестно так говорить?! Вы же друзья!

Из-за поворота коридора появился Мишель и застыл в замешательстве, кивком я отпустил его прочь, сделал шаг назад, толкнул, не оборачиваясь, дверь, вошел, впустил за собой Диану, потом снова прикрыл створку. Бросил взгляд на часы. Торопиться было некуда.

— Диана, вот именно потому, что мы друзья…

— Ты его не убил, — фыркнула она.

— Нет. Именно поэтому я крепко дал ему по физиономии. Фигурально выражаясь.

Диана непонимающе нахмурилась.

— Но зачем?.. Он ведь все понимал и так, он извинился!

— Возможно. Но он не почувствовал.

— Своей вины? — спросила она презрительно.

— Нет, того, что он действительно один из нас. Что мы терпим его отнюдь не из вежливости. Что мы не будем с ним носиться только потому, что он разнесчастная жертва, которой он вовсе не является, но которой упорно пытается себя чувствовать. Разве никто этого не понял? Что так отдаляясь он будет первым из нас кто сойдет с ума или погибнет. И погубит других. Ему кажется, что он обитает в безвоздушном пространстве, он с трудом вспоминает, что вокруг него еще живые люди. Мы сейчас все себя чувствуем примерно так же. Но он — особенно.

Лицо Дианы по-прежнему выражало сомнение.

— Если через его скорлупу нельзя было достучаться, я попытался ее разбить. Вряд ли это мог сделать кто-то другой. Его нужно было задеть. Как следует. Чтобы он почувствовал себя живым, очнулся и обратил внимание на что-то, кроме того, на чем замкнулся. Если ему нравились его воображаемые химеры, пусть бы увидел одну из них в глаза и увидел, чего она стоит. Даже в ярости я не дойду до точки. Пусть поймет, что нас не следует бояться, удара в спину мы не нанесем. Даже если врежем в челюсть… За дело.

Диана тихо присвистнула.

— Так вот в чем дело!.. — проговорила она.

— А ты как думаешь?

Она перевела дух и покачала головой.

— Поль, а я-то думала, это ты погнался за химерами и пора тебя оттаскивать. Но если ты знал, что делал… — она испустила смешок. — Ты подлый циник! Но иногда это даже хорошо.

Я сел на широкий подлокотник тяжелого резного кресла и невесело усмехнулся.

— Не стану тебе врать, что совсем не совместил приятное с полезным…

— Подлец, — повторила Диана фыркнув, и посерьезнела. — А ведь если задуматься — он не опомнился, пока чуть не стало поздно… — тихо проговорила она. — В самый первый день ты сказал мне, что Огюст отчаянно боится стать предателем. И он им чуть не стал… нет, даже все-таки — стал.

— Не будь категорична. Страхи играют с нами дурную шутку. Мы очень часто делаем именно то, чего больше всего боимся. И все-таки — «чуть не стал». Может быть, он думал, что сможет, но он не смог.

— И все-таки… — она покачала головой и вздохнула, на ее лице были написаны неприязнь и сожаление.

— У него из всех нас самый страшный выбор. Проверка верности, почти неразрешимая, ведущая в тупик почти при любом раскладе, стоит лишь немного потерять голову, или даже необязательно ее терять, достаточно, чтобы просто не повезло…

— То есть, ты понимаешь и оправдываешь его? — теперь, когда выяснилось, что я не жаждал крови, и Огюсту ничего не грозило, Диана сменила вектор своего негодования, перестав за него беспокоиться и забеспокоившись уже за меня, впрочем, я полагал, что это ненадолго.

— Да. Оправдываю. Даже тут он повел себя как герой. Только начисто сумасшедший. Не знающий, куда кидаться и кого спасать.

— Герой? Но все-таки, ты устроил ему взбучку!

— Устроил, — кивнул я. — Чтобы не оставалось недосказанности, о которой бы он иначе только догадывался и подозревал худшее, воображая черт знает что.

Диана склонила голову набок и прищурилась.

— По-моему, вы оба сумасшедшие, — проворчала она. — Но я рада, что вы все-таки не испытываете друг к другу ненависти. Это было бы так некстати…

— Вот уж верно, — усмехнулся я.

— Может быть, мне стоит сказать ему словами все, что ты хотел ему доказать?

— Не думаю. Лучше бы он дошел до этого сам. Если сможет. А может даже тем лучше, чем меньше он это сознает, главное, чтобы просто почувствовал. — Я снова посмотрел на часы. — Да, Диана, как насчет того, чтобы отправиться в гости к друзьям?

Диана пристально посмотрела на меня, и на мгновение показалось, что сейчас она от души вцепится мне в воротник.

— Ну наконец-то! — воскликнула она не без ехидства. — Неужели и нам все-таки перепадет что-то интересное? Мы уже скоро с ума сойдем от всех этих лавок, пока вы носитесь со своими приключениями!

Я улыбнулся, подумав, что мы действительно по инерции заставляем их скучать, все время оставляя в стороне — для их же безопасности, разумеется, и в большинстве ситуаций иначе просто нельзя, а между тем, беспокоятся они ничуть не меньше. И еще вдруг подумал или, скорее, почувствовал, что отлично понимаю Диану, а она — понимает меня, по крайней мере, когда дело касается чего-то важного, и даже ощутил некоторую двойственность своей памяти не только как неудобство. Это связывало нас там, где мы могли бы заранее провести черту, отгородившись, разбившись на два почти несообщающихся лагеря, сходящих с ума каждый по отдельности. Может, и в этом был какой-то смысл?

Вышли из дома мы только через час, являя вчетвером самую благопристойную компанию, какую можно придумать для подобного визита — мы с Готье в сопровождении своих сестер. Диана и Изабелла были в бархатных масках, расшитых мелкими блестящими камушками — сколько бы ни было объяснений этим маскам, это была всего лишь мода, а кроме того, прекрасная защита от вездесущей плебейской пыли, ветра и солнечных лучей, не столь уж милосердных к нежной коже. И все это только усиливало атмосферу нашего теперь ежеминутного маскарада.

Изабелла была немногословна и меланхолична. Ее испытующему разуму не хватало пищи. Хоть ему вполне хватало потрясений и новых открытий, но не хватало самой малости — упорядоченности и притока хотя бы крупиц чего-то, что могло бы объяснить произошедшее или дать какой-то ход событиям. Это сильно угнетало ее, как, конечно, и прочих, и чтобы немного разогнать этот гнет, я даже рассказал ей по дороге, а значит, и всем остальным, о недавно учиненных ужасах.

— Ну вы даете! — шокированно сказал Готье.

— Вы сумасшедшие, — решительно повторила Диана. — И неужели не получили ни царапины? Да это же просто несправедливо!

— Как интересно, — заметила Изабелла и действительно немного оживилась. — И как вы себя после этого чувствуете?

— Гнусно, — признал я. — Но мы сами закрыли себе другой выход, нас было слишком мало, чтобы внушать какие-то опасения, и слишком мало для того, чтобы позволять себе оставить кого-то за спиной. Под конец мы просто не рассчитали — пришлось действовать так быстро, что к тому моменту, когда уже можно было принять чью-то капитуляцию, никого не осталось. Я не знал, насколько хорошо обстоят дела у Рауля, не мог слишком часто на него оглядываться, ведь одна промашка, и их могло оказаться слишком много для всего лишь одного из нас. Рауль думал так же.

— Понятно, — заключил Готье. — Надо будет намотать на ус — нельзя позволять себе оставаться в сильном меньшинстве — это чревато большими жертвами.

— Ты совершенно прав.

— А обязательно было выяснять это на собственной шее? — поинтересовался он.

— Другие жалко, — ответил я серьезно, — другие разумней.

— Похоже, у тебя для всего найдется объяснение, — проворчала Диана, но ее строгость была явно напускной, косилась она на меня просто с тревогой. — Надеюсь, вы больше не собираетесь выкидывать ничего подобного?

Я чуть вздрогнул.

— Ни в коем случае.

Диана вздохнула со сдержанным облегчением.

— А говоришь — химеры…

— Мы посмотрели им в глаза, — ответил я.

Улицу, на которую мы собирались свернуть, перегородила очередная процессия, участники которой держали в руках зеленые ветви.

— О нет, — раздраженно проворчал Готье, — надо было ехать верхом, причем прямо по головам!..

— Мир вам, братья! — выкрикивали из толпы люди с зелеными ветвями. — Храните мир Божий! Радость грядет! Нет ни эллина, ни иудея…

— Как жестоко они ошибаются, — сердито фыркнул Готье.

— Как ни странно, в них летит из окон не так много мусора, — заметил я. Мусор, конечно, летел, но как-то вяло. Без души.

— Все-таки, официальная политика, — сказала Изабелла.

— А остальные только и ждут… Давайте-ка, обойдем этот дом с другой стороны, — торопливо прибавила Диана. — Они раздают прохожим зеленые ветки, я этого не выдержу.

Мы согласились с Дианой и совершили ловкий обходной маневр, избежав встречи со слишком оптимистично настроенной процессией.

— Забудьте старые обиды! — слышали мы еще некоторое время. Все мы христиане! И католики и протестанты. Один Бог на небесах! Все мы братья! Храните мир Божий!

Улочка сворачивалась небольшим лабиринтом как раковина, в глубине которой и прятался от городской суеты дом Ранталей — не так уж далеко от набережной, с которой доносились приглушенные бодрые голоса торговцев из лавок, гнездящихся у мостов как птичьи базары на каком-нибудь атолле, и свежий ветерок, приправленный смешанными влажными миазмами, легкими и подвижными, смывающими другие обычные городские запахи. Поднявшись на крыльцо, я постучал молоточком в тяжелую дверь, укрепленную гвоздями с широкими фигурными шляпками и металлическими полосами. На мгновение в двери открылся маленький, окованный фигурным же, почти пряничным железом «глазок», а потом была поспешно отворена и сама дверь, за которой давно знакомая челядь приветствовала нас со сдержанным ликованием, а тут же оказавшийся у порога любопытный Лигоньяж, с отнюдь не сдержанным. Откровенно говоря, шумел он, рассыпая громогласные комплименты новоприбывшим дамам, куда больше чем мог вынести весь первый этаж этого особнячка.

— Поскромнее, Лигоньяж, поскромнее, — предупредил Готье, недвусмысленно побарабанив пальцами по эфесу своей шпаги, прежде чем для удобства отстегнул ее, передав слугам вместе с плащом и шляпой.

Лигоньяж из чистой вежливости героически внял, но ненадолго, не в силах справиться со своей шумной натурой. На его жизнерадостные крики уже сбежались остальные обитатели дома, не исключено, что решив сперва, что случился пожар.

Встретили нас радостно, и хоть мне было сильно не по себе, я тоже был всем искренне рад. Хотя бы уже тому, что все они здесь. И хотя бы тому, что — косвенно, это говорило о том, что они не задержались по той причине, что предвидели дальнейший ход событий. Пусть даже это не говорило о том, что они вовсе его не предвидели.

— Salve! — крикнул Бертран дю Ранталь еще с лестницы. — Хорошо, что у вас нашлось время для нас провинциалов.

— От того, что вы задержались на два дня, вы еще не сделались провинциалами, большими, чем мы, — заверил я.

Бертран рассмеялся, с самой изысканной галантностью приветствовал Диану и Изабеллу, и повел всех в уже ярко освещенные свечами комнаты, дышащие теплом и мягким воском, похожие на полные искорок куски прозрачного янтаря, где нас ожидала Жанна.

В первые мгновения, как я увидел ее, все остальное перестало для меня существовать. Я просто шагнул к ней и остановился. Пламя свечей превратилось в ее расплавленный ореол, замерцало бликами звездного света в зеленых омутах. Я увидел в них радость, и увидел, как она гаснет, сменяясь неуверенностью, растерянностью и безотчетным испугом. Без единого движения и слова. В одном только взгляде. Как описать то чувство, когда на твоих глазах умирает чудо, и ты ничем не можешь его удержать?

— Я счастлив видеть вас, — сказал я, и это было и правдой и ложью. Ее пальцы были холодны как лед, в зрачках притаился страх. Я улыбнулся и выпустил ее холодную руку с той же вежливой отстраненностью, с какой мысленно отпускал ее душу. Навсегда.

— О боже, — едва слышно прошептала Жанна. Она, будто не веря себе, обернулась, посмотрев расширившимися зрачками вслед другим, и снова посмотрела на меня, нет — «вокруг меня», будто меня окружало что-то невидимое, а затем с ужасом посмотрела в глаза.

Я застыл на месте, боясь приблизиться к ней или сказать хоть слово.

Жанна покачнулась — она не просто отступала — она падала. Не раздумывая, я кинулся вперед, чтобы поймать ее.

Я подхватил ее вовремя, смяв расшитый зеленый шелк ее платья, показавшийся очень холодным. У Жанны никогда не было обыкновения вот так вот падать…

Может быть, если бы все было именно так плохо, как я того боялся, ей было бы сейчас очень просто уколоть меня какой-нибудь отравленной иглой, и все было бы кончено, все было бы так легко и просто…

Держа ее в объятиях, я на мгновение растерялся. Что делать дальше. Если она упала в обморок при виде меня, значит, я внушаю ей страх или отвращение? Вряд ли она обрадуется, что я оказался так близко, когда придет в себя. Я осторожно усадил ее в ближайшее кресло, но не успел отойти. Жанна пошевелилась, поймала мою руку и крепко ее сжала. Все произошло очень тихо и быстро — никто ничего не заметил, в распахнутую дверь из соседней комнаты доносились веселые голоса.

— Простите… — пробормотал я, попытавшись осторожно извлечь кисть из ее пальцев, но она меня не отпускала. — Принести вам воды?

Жанна слабо покачала головой, немного поморщившись, будто голова у нее раскалывалась. Пальцы ее были ледяными, я подул на них, опустившись рядом с креслом на колени, и накрыл их другой ладонью, чтобы согреть.

— Вам нездоровится? — спросил я почти шепотом.

— Нет, — проговорила она едва слышно.

— Что с вами?

— Не со мной, — ответила она. Конечно, это ведь я изменился. И ей осталось только сказать это вслух. — Вам грозит опасность! — сказала она. — В этом мире… и в другом. Я никогда еще не чувствовала такой опасности… — по ее пальцам пробежала дрожь.

Я осторожно сжал их, ловя каждое мельчайшее движение, и внимательно посмотрел ей в глаза.

— А этот город? — спросил я. — Что будет с ним?

Глаза Жанны удивленно раскрылись. Но то, что она могла бы сказать про город, действительно беспокоило меня больше. Про нас она могла сказать что угодно, кем бы именно она ни была, это ничего не говорило о ней самой.

— Этот город? Париж? — На ее лоб легли легкие озадаченные морщинки, когда она задумчиво посмотрела в пространство, а ее пальцы вдруг начали теплеть. — Не знаю… только это странно — я совсем не чувствую праздника.

И это все? Я пристально смотрел на нее. Она ответила спокойно, чуть недоумевающе, рассеянно. Что еще она могла ответить? Будь она не той — кем казалась? Она бы проявила какое-то беспокойство? Хотя бы потому, что я спросил об этом? Потому, что довольно скоро мы сможем все увидеть сами.

А может быть она права и ничего не случится?.. Но надежда на это быстро умерла.

Еще как случится, об этом мне говорили собственные предчувствия, и я не мог им не верить. Последние дни здесь лишили меня всяких сомнений. Но вместе с тем, я ощутил удивительное облегчение. Самообман. Желание сказки. Неужели я всерьез когда-то верил, что Жанна может обладать какой-то таинственной силой предвиденья? Она лишь тонкая, поэтичная, чувствительная натура, обладающая воображением, а все мы только принимали правила игры. И я поймал себя на том, что улыбаюсь ей. В этом нет ничего настоящего, и значит, нет ничего страшного.

— Будьте осторожны, — умоляюще, торопливо повторила Жанна. — Вам без сомненья грозит большая опасность! Она грозит вашей душе…

— Конечно, я буду осторожен, — я мягко улыбнулся ей более явно и поцеловал все еще цепляющиеся за мою руку тонкие пальчики. Она всего лишь поняла, что со всеми нами что-то не так, но не знает, как это выразить. Конечно, не знает. Но пусть это и пугает ее, она не может этого понять, и никогда не сможет. И она боится меня потерять — а скорее всего, придется. Не потому, что я этого хочу, а потому, что не хочу подвергать ее опасности. Быть может, когда все закончится… если закончится…

— Не будете, — сказала она обреченно, и глаза ее беспомощно наполнились слезами.

— Жанна, Жанна, — весело позвал Бертран, возвращаясь в комнату и, остановившись на пороге, замер в притворном вежливом изумлении. — Простите, Шарди, не смею вас прерывать, но, признаться, мы без вас уже немного заскучали, не лишайте же нас вашего бесценного общества, пока вы еще не поженились!..

— Только не ропщите, Ранталь, вы отняли у нас целых два дня!

Я протянул Жанне руку, приглашая ее покинуть кресло. Она тихонько вздохнула.

— Я поняла это еще тогда, на лесной дороге, — негромко проговорила она, вставая. — Но подумала, что ошиблась…

Глаза ее были огромными и темными, в их глубине будто бродили тени.

— Я не думала, что все останется по-прежнему, когда я увижу вас снова… Над вами будто тень. Над всеми вами. Черная как пустота, звенящая, холодная, как… — она осеклась и не стала продолжать.

— Как что? — тихо спросила Диана.

Жанна покачала головой, в ее глазах стояли слезы:

— Не знаю. Что-то зловещее. Тени множества людей… Как будто, неживых?.. — Даже если она только догадывается, она подбирала для этого слишком верные слова. — Все мешается как бурный водоворот… я не знаю, что это такое…

— Жанна, — окликнул я мягко. — Если это так вас пугает, стоит ли входить в этот водоворот вместе с нами?

Жанна чуть наклонила голову. В черных волнах ее волос как корона блеснул черепаховый гребень с жемчужным краем.

— Да, — ответила она еле слышно.

И это поразило меня больше всего, что было до сих пор сказано.

Разговор, да и весь дальнейший вечер не очень-то клеился. Все чувствовали себя неловко, а Бертран то и дело косился на сестру с недоумением и сомнением, похоже, по-настоящему за нее тревожась. Но потихоньку все улеглось.

Мы больше не заговаривали ни о чем необычном, пересказывали друг другу новости, а ужин был действительно превосходный. Несмотря на то, что была пятница, пользуясь всеми свободами протестантизма, хозяин дома велел запечь столько перепелок, оленины и фазаньего паштета, что по контрасту с суровой простотой, провозглашаемой фундаментальным кальвинизмом, вспоминался скорее Рим развеселого периода упадка, что мы, ни в коем случае не будучи кальвинистами, только поддерживали, радостно впадая в грех за компанию. Но в Риме все было совсем не так… — напомнил я себе вдруг со странной серьезностью. И удивился этой мысли. Ведь сравнение было лишь шуткой, не требующей никакого критического разбора. Как будто я мог противопоставить этому какой-то иной опыт, хорошо известный? Но его ведь не было.

Я подумал об упадке не только в шутку, но и машинально — как об абстракции, в ожидании трагедии, до которой тут осталось лишь девять дней. Почему же мне понадобилось самому себе возражать? Это ничего не значило, ассоциация могла быть любой. Скажем, извержение Везувия тоже произошло двадцать четвертого августа, — вспомнил я вдруг и снова немного опешил — да разве я хоть когда-то это помнил?.. В растерянности, я надкусил перепелиное крылышко. Чертовски странные мысли лезли в голову.

Я с некоторым усилием вернулся в настоящее время. Пылали свечи, расплавлявшие сумерки. Звенело мирное серебро.

— Ну что я могу сказать… — говорил Готье. — Праздник праздником, а только не так уж все весело в старом добром Париже. Похоже, грядут немалые беспорядки.

— Да какие там беспорядки! — жизнерадостно пренебрежительно отмахивался Лигоньяж. — Смуты и рождаются и тонут в вине! — Совсем недавно я это уже слышал… — In vino veritas! Таковы уж все праздники! — и подмигнув, он опрокинул в себя бокал и принялся искать на столе новую, еще не опустошенную бутылку.

— Главное, чтобы хватило вина, — буркнул Готье, критически наблюдая за его поисками. — А то, кто знает…

— Жанна знает! — радостно воскликнул Лигоньяж, весело хохотнув. — Но не говорит, значит, будет все спокойно… — Лигоньяж запоздало поперхнулся, закашлялся и затравленно огляделся. — Но ведь правда, она ничего не говорила о беспорядках! Ведь верно?

Жанна молчала. Из нее теперь было слова не вытянуть. После слов Лигоньяжа она лишь почти машинально покачала головой. Означало ли это, что она просто этого не знала, или, все-таки, что не будет никакого «спокойно»?

— А как насчет войны во Фландрии? — осторожно спросил Готье. — Грядущих кровопролитий? Может быть, даже не дожидаясь Фландрии?..

— Не надо… — начал было я.

— Типун вам на язык! — беспечно перебил Лигоньяж с набитым ртом.

— Вот именно! — с готовностью поддакнул малыш д’Авер.

— Эх, д’Аржеар, — вздохнул Бертран, сокрушенно качая головой. — И охота вам беспокоиться из-за таких пустяков? В конце концов, воюем не в первый раз и, дай бог, не в последний. А что не все гладко и радужно — так это яснее ясного! Как же еще могло быть? Конечно, все сперва трудно.

— Дай бог, — серьезно промолвил Готье. — Просто мы пробыли здесь на несколько дней дольше, и нам понравилось не все из того, что мы видели. Мы лишь хотим, чтобы вы были осторожней и не верили всему подряд.

— Ну конечно, мы будем осторожнее! — воскликнул Бертран, и в его глазах заблестело искреннее веселье. — Это же Париж! Старый добрый город мерзости и греха! — И мы невольно рассмеялись, вместе с ним и его друзьями.

— Не будете… — тихо и печально пробормотала рядом со мной Диана, заглушив свои слова краем серебряного кубка.

«Déjà entendu…»[13] — подумал я.

Домой, ввиду позднего часа, нас доставили в двух портшезах, в сопровождении слуг с факелами. Зарево от факелов золотило матерчатые стенки, через занавеси врывался свежий ночной воздух и немного копоти. Я отодвинул занавесь и поглядел в темноту, не обращая внимания на мечущиеся поблизости огненные блики. Город казался затаившимся черным сказочным чудовищем. Луна, приближающаяся к последней четверти, высвечивала его контуры сияющим серебром, река отсвечивала мерцающей ртутью.

— Что ты о ней думаешь? — тихо спросила Диана. Ее профиль тоже был очерчен серебряным сиянием.

— Я думаю, что она настоящая.

— У тебя и для этого есть объяснение?

— Она ничего не знает о том, что случится через неделю. Но на ее месте… неудивительно — мы нагоняли бы непонимание и ужас на всякого, кто вздумал бы присмотреться к нам пристальней обычного.

Диана недовольно вздохнула.

— Выходит, пристальней?

— А как еще назвать? Пристальней и — небезразличней. На кого мы все похожи? Ей не нужно знать, почему именно мы так себя чувствуем. Достаточно только уловить это беспокойство и беспокоиться самой. Конечно, это не слишком надежный способ, — я поднял руку и задумчиво посмотрел на собственные пальцы, — и не слишком порядочный, но я не удержался и испробовал метод «полиграфа»… Она переставала волноваться, думая просто о городе, о том, что нас не касалось. — Диана одарила меня на редкость странным взглядом. — И есть еще один, последний довод.

— Какой же?

— Мы еще живы.

Диана сдержанно прищурилась.

— Мы еще не дома.

— Стой! — развязно выкрикнул впереди чей-то голос, и носилки вздрогнули. — Кого несем? Каких-нибудь шлюшек? Пусть-ка покажутся! — слова сопровождались банальнейшим пьяным ржанием. Судя по разноголосице, человек десять.

— А я уж думал, мне надоело убивать… — пробормотал я, распахивая легкую дверцу одной рукой, а другой обнажая рапиру. Из второго портшеза в то же мгновение показался рассвирепевший Готье.

— Поль! — окликнула Диана, похоже, горя любопытством и детским боевым азартом. Я решительно закрыл дверцу, аккуратно вдвинув ею сестрицу обратно в портшез.

Раз мы сами открыли двери, слуги нерешительно поставили носилки на мостовую, оглядываясь на нас и дожидаясь распоряжений.

— Ух ты! — воскликнул кто-то надтреснуто, будто наступили на старый жестяной чайник. — Какие тут павлины водятся. А перышки у них золотые?

— А перышки у них стальные… — сказал я, разглядев впереди примерно с дюжину или чуть побольше пьяных идиотов, грозно размахивающих блещущими в темноте клинками и, похоже, парой пистолетов, вряд ли больше. Если они надеялись на взаимовыгодные переговоры с передачей им некоторых материальных ценностей, они сильно прогадали, это была не их ночь.

— Бери тех, что слева, — зачем-то уточнил Готье, и свирепо ринулся на толпу разгулявшихся пьяниц с их левого фланга. А я атаковал их правый фланг. Агрессоры бестолково сбились в кучу, спотыкаясь друг об дружку и бранясь на чем свет стоит. Раздались стоны и изумленные вскрики — мы с Готье не слишком зверствовали, все больше били по рукам или, хлесткими ударами по перекошенным физиономиям. А оттаптывали друг другу ноги, толкались и тыкали в своих же товарищей клинками они почти что и без нашей помощи. Слуги воодушевленно кинулись в бой за нами, колошматя нахалов палками.

Двое или трое уже пустились наутек, но это было еще не все — из-за углов подбежали приятелям на помощь еще несколько не слишком твердо держащихся на ногах персон, вернее, не совсем на помощь — игнорируя общую свалку, они поспешили прямиком к оставленным носилкам. Вот свинство…

— Я разберусь! — крикнул я Готье, и проткнув навылет плечо одного из толпящихся идиотов, швырнул его на руки подельникам, развернулся, догнал ближайшего в один скачок и отправил на мостовую, крепко треснув эфесом по затылку. А один из бандитов, проскочив из тени, в то же мгновение дернул дверцу портшеза Дианы. Я тут же увидел и саму Диану — она шагнула навстречу открывшему дверцу пьянчуге, презрительно уклонилась от его шпаги — вот подонок! — хотя, конечно, вряд ли он всерьез намеревался ее убить, и пьянчуга вдруг резко замер, отведя плечи назад, будто у него внезапно прорезались крылья. Я видел только, что Диана держит руку у его груди. Потом увидел, как ее глаза расширяются — похоже, этот процесс мог быть бесконечным, а губы округляются в беззвучном «о». Пьянчуга завалился на спину, а Диана отшатнулась, сев на пол портшеза — в руке она держала тонкий стилет.

Я подбежал к ней, отметив, что, похоже, она ничуть не пострадала, заметил с тревогой выглядывающую из своей приоткрытой дверцы Изабеллу, похоже, собирающуюся выйти и, догадываясь, что может тревожить Диану, приложил руку к шее поверженного.

— Увы, сестренка… — и я увидел, как по лицу Дианы покатились крупные слезы. — Он жив! — сказал я. — Ты доблестно поразила его в подмышку, и похоже, не задела ничего важного. Он просто мертвецки пьян.

Диана судорожно всхлипнула и тихо воскликнула:

— Мерзавец!.. — я было решил, что это слово относилось ко мне, за то, что я напугал ее первыми словами. Но оказывается, я ошибся: — Он чуть не заставил меня его убить!

Я ободряюще улыбнулся сестренке, к ней уже спешила Изабелла, а верные слуги Ранталей оттаскивали бездвижное тело в сторонку. Я же вернулся помочь Готье разогнать немногих оставшихся.

— Эй, куда же вы? — недоумевал кто-то — похоже, именно этот голос мы и услышали из темноты первым. — Их же мало!.. — тут он перевел взгляд на меня, и его лицо застыло, а рот раскрылся. Превосходная иллюстрация к выражению: «в зобу дыханье сперло».

— Ты?.. — проговорил он заикаясь, и похоже, его пробрала нешуточная дрожь. — Господи, спаси меня!.. — Я придержал клинок и невольно оглянулся, но за спиной у меня никого не было, и я снова взглянул на перепуганного пьянчугу. Может, у парня белая горячка? Не каинову же печать он на мне разглядел, хотя, кто его знает… В этом мире нет ничего невозможного. Парень попятился, весь трясясь.

— Чур меня… чур… только не меня… я ни при чем, я не хотел, возвращайся к дьяволу!..

Он швырнул шпагу мне под ноги и, развернувшись, во все лопатки припустил прочь. Я озадаченно поглядел ему вслед, и тут, наконец, в моей голове что-то щелкнуло:

— Дышло?!.. — крикнул я. Вместо ответа он только втянул голову в плечи и, закрыв ее руками, порскнул за угол.

— Ах ты, скотина!.. — взорвался я. В моей памяти как в паровом котле разом вскипела наша единственная встреча, рассказы Пуаре об убийствах и видение «Лампадки», разгромленной всего лишь какой-то пьяной шайкой. И мы с Готье еще старались их не убивать?..

— Эй, Поль! Ты куда?! — изумленно крикнул мне вслед Готье.

— Прикончи их всех!.. — рявкнул я в ответ, хотя на поле боя уже почти никого не осталось, но сейчас я был бы не прочь, чтобы он прислушался к моему пожеланию и добил раненых. Вслед за убегавшей сволочью я свернул за угол, увидел удаляющуюся фигуру, ныряющую в переулок, и устремился за ней. Он был не так уж далеко…

Ублюдок, петляя, бросился в подворотню, со всех сторон окруженную домами так, что между ними почти не проникало ни единого луча света. Черной кошки не увидеть в темной комнате? Особенно если она не открывает глаз, ловящих и отражающих, как фонари, самый слабый свет. Глаз я, конечно, не видел, но у этого парня «сверкали пятки» — топот, удирая, просто так не спрячешь.

Мы пересекли, должно быть, еще квартал, прежде чем я вдруг понял, что все-таки потерял его. Процокала когтями по мостовой, поскуливая и прихрамывая, бродячая собака, где-то хлопнул ставень и из окна выплеснулись помои, дорогу мне перебежала, держа длинный хвост на отлете, бодрая скаковая крыса. Посторонние шумы и тьма — и я уже представления не имел, куда мог деться убегавший негодяй, ему все-таки удалось скрыться. Сегодня.

Наткнувшись в темноте на что-то вроде поилки для лошадей, я остановился, вздохнул поглубже и попытался остыть. Бесполезно сейчас его искать, а остальных своим отсутствием я подвергаю опасности, вынуждая их оставаться на месте в такой час или, может быть, даже пуститься на поиски… Надо скорее вернуться.

«Возвращайся к дьяволу» — вдруг прозвучало у меня в голове, и я замер, призадумавшись. Что я натворил тогда, два года назад, назвавшись посланцем из преисподней? Быть может, заключил этим какую-то странную сделку? И то, что теперь происходит, связано с неким своеобразным контрактом?..

Волосы у меня на голове зашевелились от суеверного ужаса. Я начал отчаянно бороться с приступом паники, клаустрофобии и страха темноты одновременно, вдруг сообразив, что, похоже, заблудился. Поглядев вверх с намерением увидеть звезды, я невольно попятился — верхние этажи домов, нависая над нижними, смыкались надо мной как тоннель катакомб. Я был в этой замогильной враждебной темноте совершенно один. «Впечатлительный идиот!» — пробормотал я под нос, обругав сам себя. Ничуть не лучше этого суеверного ублюдка, а все туда же — других пугать…

Но если то, что происходит с моими друзьями, происходит с ними по моей милости и глупости?.. Эта мысль меня едва окончательно не подкосила. Нет, быть не может… Но я уже потерял всякое представление о том, что именно считать жалкой попыткой самооправдания или наоборот, проявлением глубочайшего эгоизма. Темнота, одиночество и усталость подействовали на мои мозги не лучшим образом.

Тем более, надо было возвращаться.

Я собрался, нервно сглотнул, и двинулся в обратном направлении наугад. Теперь, когда я не думал о погоне, шевелящиеся по углам тени, казалось, могли поглотить и сожрать меня живьем, но на деле этого не случилось.

«Если все так, как я думаю, подчиняйтесь мне» — прошептал я и прошел через них спокойно, а кроме того, верной дорогой и без единой помехи, туда, где было светлее, куда падал лунный свет и где горели огни.

«А ведь я только что едва было совсем не спятил…» — подумал я со страшным облегчением, завидев, наконец, оставленные портшезы и неприкаянно оглядывающего улицу расстроенного Готье, с досадой пинающего камешки. Похоже, я отсутствовал не так уж и долго. «Так вот как ты случаешься, солипсизм? В пустоте и „тьме внешней“. Особенно, когда внутри — такая же».

— Я здесь! — окликнул я чуть охрипшим голосом.

— Догнал? — сумрачно, почти угрожающе поинтересовался Готье.

— Нет, — вздохнул я. — Извини, меня немного понесло.

Готье присматривался ко мне очень подозрительно.

— Ну и бледен ты, братец, как вампир. Что это ты сказал насчет прикончить их всех? Что случилось?

— Так, не бери в голову. Неожиданно увидел старого знакомого и кое о чем подумал.

Готье кивнул, с легкой насмешкой:

— Да ну?

— Мне показалось, я знаю, кто разгромил «Лампадку» и виновен в убийствах, о которых рассказывал Теодор.

— Понятно. — Наверное, ему действительно было все понятно. В конце концов, похоже, из всех нас, исключая отца и Изабеллу, у Готье была самая устойчивая психика. Он отвернулся, и мы вернулись к носилкам. Изабелла и Диана сидели в одном портшезе, взявшись за руки, и о чем-то тихо переговаривались. Диана была бледнее и печальней парящей над нами луны. Изабелла говорила ей что-то утешающее. Увидев нас, они немного оживились.

— Все хорошо? — спросила Изабелла, переводя взгляд с одного из нас на другого.

— Более-менее, — неопределенно повел плечами Готье. — Можем двигаться дальше.

Изабелла кивнула, и ободряюще пожав на прощанье руки Дианы, встала и подошла к брату. Тот галантно подал ей руку и повел ко второму портшезу. А я снова присоединился к Диане.

Носилки вздрогнули, поднимаясь, и покачиваясь, мы продолжили путь домой.

Диана шмыгнула носом.

— Это ведь правда?

— Что?

— Что я никого не убила?.. — Правда, конечно, хотя, не будь это правдой, сейчас, глядя на нее, я бы ей солгал.

— Правда. Я и сам этому рад. — Я ведь знал, что с рефлексами у Дианы все в порядке, не хуже чем у любого из нас. Если бы она всерьез этого хотела, у нее бы получилось.

Диана подняла на меня исподлобья почти обиженный взгляд.

— Ты считаешь меня слабой?

Я улыбнулся.

— Нет. Я думаю только, что ты не хотела убивать. У тебя не было такой цели.

— А я думала, что смогу, — печально сказала Диана.

— Ничего в этом нет хорошего.

Диана прикусила губу.

— Но ведь, может быть, придется…

— Может быть, но пусть уж тогда в самом крайнем случае. А лучше бы вовсе не пришлось.

— Как же вы с этим живете? — задала Диана логичный вопрос.

— Ну, нам-то уже терять нечего, — рассмеялся я, скрывая некоторое смятение, и немного помолчал. — Но если тебе будет от этого легче… по крайней мере наполовину я чувствую себя так же как ты.

Диана улыбнулась.

XIV. Саламандры в камине

Встретивший нас Ангерран с видом глубочайшей скорби на лице сообщил, что меня ожидает отец — как бы поздно я ни соизволил явиться, и сразу же как появлюсь. Судя по всему, меня ждал разнос.

Я не ошибся. Умчавшись с утра в неизвестном направлении, и никого не поставив о том в известность, я спутал его планы, по которым требовался ему сегодня во дворце. Но я-то ведь об этом не знал.

— Стоило бы догадаться! — последовал справедливый ответ, звенящий металлом как старая бронза. — Какого черта толочь воду в ступе, когда нужно хоть что-то сделать?

В его комнатах приятно пахло красками, по углам стояли лакированные доски и несколько натянутых на рамы холстов, на которых в разных ракурсах застыли фрагменты батальных сцен, ощерившиеся пушками корабли и вооруженные зловещими ущельями и туманами перевалы Пиренеев. Откинувшись на спинку кресла и сложив пальцы, от греха подальше, домиком, он устремил на меня свирепый взгляд.

— Конечно, — сказал я, сдержав почти детскую тревогу при виде этого взгляда. Отец редко выходил из себя, но иногда такое случалось, и никогда — по пустякам. Оправдываться в таких случаях было бессмысленно по той простой причине, что оправданий не существовало. — Но завтра…

— Завтра мне туда не нужно, — отмел он. — Там от деревьев не видно леса. К тому же — поздно. Строго говоря, сегодня уже шестнадцатое, свадьба — послезавтра, и никому уже некогда ничем заниматься кроме этого.

— Понятно.

— Да что тебе может быть понятно! — в его глазах опять полыхнуло сдерживаемое бешенство. От качнувшегося пламени свечей на столе, по стенам и ущельям Пиренеев заметались тени.

Я промолчал. Он раздраженно фыркнул, но заговорил снова уже спокойно.

— Кругом сплошь театрализованные представления на виду и обещания в сердцах зарезать друг друга, как только хлопнет дверь или собеседник скроется за угол коридора. Но складывается впечатление, что все это лишь наполовину серьезно, раз все тут же спускают пар за ближайшим углом. Более или менее, преобладают настроения дождаться войны с Фландрией.

Он замолчал, задумчиво покусывая кончики седеющих медных усов.

— Значит, никто и ничего?

— Как «со щитом иль на щите», — подтвердил отец мрачно. — «Никто и ничего». Разве что больше всех вызывает подозрения сам король. Что вполне логично. С чьей еще позиции удобнее управлять государством, если уж начинать именно с государства?

— С позиции министра, главнокомандующего, королевы-матери, — предложил я навскидку и ясно увидел, что зарываюсь. Если только те, кого мы ищем, не обладают способностью перемещаться прямо на месте из одного чужого сознания в другое (кстати, только этого еще не хватало), в их интересах выбрать для своего обитания кого-то помоложе. Насчет здоровее еще неясно — возможно, с их познаниями в медицине это не имеет большого значения.

— Чтобы действовать через короля как через рычаг, — продолжил отец. — Но если обладать должной силой, целью и возможностью стать абсолютно кем угодно — для чего нужны посредники, зачем стесняться? А между тем, все дружно высказываются, что плохо понимают, что он делает, включая и Колиньи и королеву-мать.

— Но в это время примерно так все и должно быть.

— Да, — он кивнул, — очень удобная мутная водица. И очень удобно для всех казаться непонимающими. Все верно. Но я его тоже не совсем понял.

Я вопросительно поднял брови.

— В том смысле, что «нет ни эллина, ни иудея», — проговорил он, будто это была даже не цитата, а формула или пароль, задевший почти вылетевшее из моей головы далеко не самое яркое за день воспоминание, — как он любит теперь говорить. И теперь он сознает, что его цель — нести просвещение и другим народам.

— А? — переспросил я.

— Все ты понял, — сказал отец как само собой разумеющееся. — Хоть слова и старые, и даже не то, чтобы совсем не подходящие ситуации, но есть в них нечто… настроение, которое я назвал бы несколько революционным для нашей эпохи.

— Если только это не призма нашего собственного сознания, — почти рефлекторно возразил я. Хотя, к чему спорить, я должен был сам быть там, чтобы не строить теперь предположений.

— Все возможно, все, — спокойно ответил отец. — Но отчего-то, знаешь, «холодеет кровь».

Я почти неосознанно кивнул.

— А просто внешне, он выглядит или ведет себя как-то необычно?

— Немного возбужден, что вполне понятно. Но помимо этих слов, как будто, ничего необычного. По крайней мере, ничего необычного — явно.

Я снова задумчиво кивнул.

— Знаешь, мы слышали сегодня те же самые слова. От участников одной из обычных сейчас городских процессий. Они провозглашали, что «все мы христиане», «нет ни эллина, ни иудея» — та же самая цитата, призывали всех «хранить мир божий» и раздавали встречным зеленые ветви.

— Зеленые ветви он не раздавал, — сдержанно отметил отец, но посмотрел на меня явно заинтересованно, как-то настороженно оживившись.

— Но в целом, похоже.

— Или все же только кажется. Цитата ведь сама по себе известнейшая.

— Да, конечно. Но нас немного удивило, как вяло реагировали горожане. Без особенного удовольствия, но и без открытого раздражения. Если такова королевская позиция, — как и заметила Изабелла, — то, пожалуй, в этом нет ничего удивительного.

Отец задумчиво пожал плечами.

— А помнишь Моревеля? — спросил я почти неожиданно для себя самого. Но связь вдруг показалась мне такой яркой, буквально засиявшей в голове.

Он бросил на меня косой взгляд и выжидающе прищурился: «смеешься?»

— «Храните мир божий»! — сказал я. — Моревель в «Пулярке» задал всем вопрос, не слышали ли мы о Хранителях. Мол, это такой духовный орден, который проповедует… правда, что он проповедует, мы не услышали, его перебил тот чернобородый тип, что, возможно, затем его убил.

— Итак?..

— Королевский убийца и, возможно, королевский духовный орден…

— Ты видел среди этой процессии кого-то из своих знакомых? — мягко поинтересовался отец. Это не было похоже на возражение. Скорее, он хотел подтвердить какую-то возникшую у него самого мысль.

— Нет.

— Как ты думаешь, ведь наверняка там был бы кто-то тебе известный, будь этот духовный орден действительно королевским?

Я отрицательно покачал головой.

— В процессии все были явно невысокого звания, но разве это исключает их преданность королю? Или непременно какому-нибудь герцогу нужно лично раздавать прохожим зеленые ветки, если он может послать заниматься этим слуг?

В глазах отца мелькнуло веселье.

— «Вассал моего вассала — тоже мой вассал…» — перефразировал он. — Ладно, продолжай.

— Когда мы вернулись в «Пулярку» ночью и я в последний раз видел Моревеля на крыльце живым, он спросил: «Не правда ли, чудесен мир, сотворенный Господом?» — Отец никак не отреагировал, продолжая выжидать. — Но его интонация… Сейчас я думаю, что именно она меня так разозлила, хоть я понял это не сразу — он произнес это как пароль. На который ждал определенного ответа.

— Интересно, — проговорил отец. — Похоже, правильного ответа он не дождался за всю ночь. Хотя, может, как раз дождался… И что ты ему ответил?

— «А вы уверены, что он сотворен именно им?..»

Отец хохотнул.

— Ты неисправим со своими шуточками. А что же он?

— Шарахнулся, — ответил я покаянно.

— Я его не виню, — усмехнулся отец. — Но все-таки, так нельзя, держи себя в руках, не хотелось бы, чтобы тебя отлучили от церкви только потому, что тебе взбрело в голову пошутить. Что ж, Хранители, так Хранители, если не как причина, то как очередной симптом… посмотрим. Ну, так что же еще у вас произошло сегодня?

Вкратце обрисовав первую половину дня, я поглядел на него выжидающе — какую это у него вызовет реакцию.

Но он только кивнул.

— Да, — сказал он. — Рауль мне уже поведал эту леденящую кровь историю.

— Я, конечно, понимаю, что это был ненужный риск, зверство и большая глупость…

— Что сделано, то сделано, — отец пожал плечами, как будто, без какого бы то ни было осуждения. — Будем считать, что это просто опыт. А что же было потом?

И я перешел к рассказу о второй половине дня. Это вышло не так уж сложно. Рассказывать оказалось почти нечего, если исключить эмоции.

— Она испугана и сбита с толку, но я уверен, что они ничего не знают. К тому же, их образ жизни слишком спокоен и частен, чтобы они могли хоть на что-то как-то повлиять.

— Так что?..

— Так что, по крайней мере, с одним из главных моих страхов покончено, — заключил я.

— Ты так думаешь? — спросил он как-то отвлеченно.

Я печально улыбнулся, пожав плечами.

— Покончено всего лишь со страхом.

И хоть на этот раз все звучало еще более туманно, он задумчиво кивнул.

— Понимаю.

Наконец, поутру я добрался и до другого своего давнего главного «подозреваемого», за неимением прочих и настоящих, — капитана Мержи, просто и без затей застав его на квартире. Встретил он меня с неподдельной жизнерадостностью.

— Ну, дезертир, как частная жизнь? — Мержи лукаво ухмылялся.

— Недурно, — сказал я с улыбкой, пригубив золотистое вино. Это было настоящее токайское, капитан был не чужд экзотике.

В его комнате царил художественный беспорядок. Но не было ничего слишком нарочито привлекающего к себе внимания, за исключением оружия на стенах, среди которого я приметил и венгерские или польские сабли, а кроме того, в комнате находился третий человек, чинно сидевший на софе и оглядывавшийся порой вокруг с еще большим интересом чем я. Это был младший брат капитана, недавно приехавший на торжества. Но звали его не Бернар, как героя книги, а Жак-Анри. И я припомнил, что Мержи уже рассказывал некогда с горечью, что если Жак — это Иаков, то его отец непременно почитает его самого за Исава, променявшего первородство на чечевичную похлебку.

— Ты еще не женат? — поинтересовался капитан. — Ходят слухи, что ты влюблен, с самыми серьезными намерениями.

— Есть такое, — согласился я с некоторой настороженностью.

Мержи покачал головой.

— До чего же меняются люди, — промолвил он с мягкой улыбкой, не сводя с меня внимательного взгляда совершенно черных глаз. Пораздумав, я все же решил, что этот пристальный взгляд меня странным образом совсем не нервирует. Было в нем что-то очень живое и настоящее, и трудно было представить, что он мог бы быть где-то не только здесь и сейчас, в каком-то другом мире, ничуть не похожем на этот.

Хотя, строго говоря, некогда он жил в другом мире. Но тот мир был лишь частью этого, закономерной и неотъемлемой. Той частью, в которой до сих пор жил его брат — тоненький русоволосый юноша с удивленными глазами, находящийся в этой же комнате. Мир, глубоко противный католицизму, но оттого не менее живой и человеческий.

— И куда только девается непостоянство?

— С кем не бывает, — шутливо вздохнул я.

— И тем не менее, ты все еще не женат?

— К сожалению. Моя невеста дала обет безбрачия на три года, после смерти своей матушки. Но дело кажется решенным.

— О, — несколько фамильярно вставил Жак-Анри. — Разве у вас не обычное дело разрешать обеты всего лишь с соизволения духовных лиц?

Старший брат покосился на него неодобрительно.

Я с улыбкой пожал плечами.

— Может быть и обычное. Но при всем при этом, мы оба не хотим, чтобы слово было нарушено. По крайней мере — она. А я не хочу, чтобы она поступала против воли или своей совести. Всего лишь год я подождать могу. Заодно и посмотрю, так ли крепко мое постоянство. — Я усмехнулся, но где-то в глубине души у меня зашевелилась ледяная змейка. А не был ли этот обет Жанны как-то связан с ее предвиденьем? Все может быть.

Мержи какое-то время пристально смотрел на меня, а затем вдруг посерьезнел:

— Да, постоянство — это странная вещь… Помнишь, пару лет назад, — проговорил он неторопливо, не то размышляя, не то с чем-то печально смиряясь, — наш король обвенчался с сестрой испанского короля — как давно уже было решено, в знак мира и дружбы между державами. А теперь мы идем войной на Фландрию, чтобы отбить ее у Испании. Недолго же держатся эти «брачные миры». Как думаешь, этот продержится хотя бы столько же?

— Ну конечно же! — воодушевленно воскликнул Жак-Анри. — Ведь теперь соединяются не две державы, а только одна.

Взгляд капитана тут же стал настороженным. Я ответил ему таким же, прежде чем мы оба посмотрели на младшего Мержи, уже зная, что мы оба думаем на этот счет.

— Твоими бы устами, Жак, — с улыбкой сказал старший из братьев.

«Устами младенца? — подумал я. — Слухи об их беспристрастности и правдолюбии сильно преувеличены…»

— А это не вера, — усмехнулся я все же, приподняв бокал. — Это пожелание!

Оба брата рассмеялись.

— А пожелания чего-нибудь да стоят, — задумчиво согласился Мержи-старший. — Но насчет одной державы — трудно сказать. Наварра ведь все-таки королевство.

Жак-Анри довольно смешливо фыркнул.

— Оно больше снаружи, чем внутри. — И Антуан вздернул бровь:

— В том-то и дело… — но героическим усилием ему удалось погасить иронию и скепсис в своем голосе. — Но что это мы все обо всякой ерунде? Не расскажешь ли, что это тебя занесло третьего дня к Колиньи? — спросил он меня напрямик.

Не успел я удивиться и поперхнуться вином, как Жан-Анри весело вставил:

— Я вас там видел!

— Но когда вы успели сказать?.. — Я перевел взгляд с него на его брата. — Нас же только что представили…

Но мои подозрения не зашли далеко.

— Господин д’Обинье рассказал мне о вас, — сообщил Жак-Анри. — И поведал о сражении, которое вы затеяли… Ему было очень весело. Но скажите, — в голосе юноши послышался укор. — Вы ведь не нарочно стравили моих братьев по вере между собой?

Я все-таки слегка закашлялся.

— Правда, — прибавил Жак-Анри, — брат рассказывал, что однажды вы спасли своего друга, приверженца истинной веры…

— А, — рассеянно и немного поспешно кивнул я, решив не углубляться в тему «стравливания». — Тогда его вы, верно, тоже там видели. Мы пришли с ним вместе.

— Да, — Жак-Анри чуть склонил голову набок. — Правда, когда вы выходили, вы, кажется, были настроены не очень дружески.

— Вам показалось, — сказал я с нажимом. Все-таки этот желторотик мог при желании доконать кого угодно!..

Мержи-старший строго посмотрел на брата и тот несколько поумерил свое любопытство. Но что касается моего любопытства? Я никак не мог решить, какой же вопрос задать или поднять, чтобы увериться полностью, что оба брата не имеют никакого отношения к зловещим заговорам из зловещего неведомого грядущего, которое уже вовсе и не грядет — если здесь изменится что-то, о чем мы еще не имеем никакого представления. Хоть я уже не верил в их причастность, надо было очистить совесть, доведя дело до какого-то логического конца.

— Может быть, вам еще показалось странным, почему в какой-то момент в кабинет адмирала, пока мы там были, вошли несколько вооруженных человек, а потом спокойно вышли? — поинтересовался я, и капитан слегка заерзал в своем кресле.

Жак-Анри заметно смутился и залился краской. Да, все-таки непохоже, чтобы он обладал хоть какими-то задатками интригана, которые, на мой взгляд, были бы необходимы для того, кто собирался бы что-то изменить в человеческой истории.

— Все это произошло по одному небольшому недоразумению, — продолжил я. — Ходит много слухов, в частности, о заговорах и об опасности, подстерегающей глав одной или другой партии, — я говорил небрежно, но слова выбирал тщательно, наблюдая за ними обоими. — Ведь может так случиться, что и десяти дней не пройдет, как вместо мира воцарится хаос. Стоит лишь совершить покушение на одну из крупных влиятельных фигур или на другую. — Братья прислушивались к моим словам мрачно, но без видимой тревоги, как к общим рассуждениям. По-видимому, прозрачный намек на возможное время воцарения хаоса, и каким именно путем его можно добиться, ничего определенного им не говорил. Как и должно было быть. Отец был прав — они не появились из воздуха, их род был здесь старинным и известным. Совпадение имен не могло послужить для кого-то желанным ориентиром, чтобы им воспользоваться, при прочих весьма скромных возможностях на что-то повлиять. Но отчасти я подозревал раньше не только совпадение, а возможную ложность другой своей памяти. Воспоминание могло оказаться искусственным, лишь для того, чтобы привлечь внимание к какому-то объекту или факту. Но похоже, все было не так. И все еще были возможны совпадения, которые ничего не значили. — Мой друг де Флеррн пытался предостеречь об этом адмирала.

— О, — серьезно произнес старший Мержи. — Понимаю. Должно быть, действительно есть основания для таких опасений. Но полагаю, что спрашивать об этом неразумно, — он предупреждающе глянул на младшего брата.

— По крайней мере, бессмысленно, — улыбнулся я.

— Как у вас тут все запутанно, — недоумевающее проворчал Жак-Анри.

А праздники, между тем, наступали как слоны Ганнибала.

Вернувшись с бесплодной охоты за книжными персонажами и уже пройдя мимо отцовских комнат, я услышал грохот и оглянулся. Из распахнувшейся двери кабинета пулей вылетел маршал Таванн, чем-то взбудораженный, но, похоже, не испуганный и не то чтобы возмущенный:

— Шарди, что за гадость вы пьете?! — провозгласил он куда громче обычного, пусть никакого недружелюбия в этом трубном гласе и не было. Маршал бодрым галопом понесся к лестнице. Отец, провожая его, шел за ним не спеша.

— Эта гадость поднимает дух и обостряет ум! — похоже, отец вздумал угостить его кофе. Интересно, с какой целью? Посмотреть на реакцию?

— Уф, по крайней мере, это знатная встряска, — согласился Таванн, уже снизу. — Избавляет от уныния! Я вам весьма благодарен, прошу простить, что отнял столько времени…

Внизу хлопнула дверь.

Отец, остановившийся на верхней площадке лестницы, обернулся. Он чуть посмеивался, хотя глаза его не смеялись.

— Что с ним? — поинтересовался я.

— Тревожится о Карле. Пытался понять, кто же на него влияет теперь. Если это не он сам, не королева-мать, не Колиньи и не кто-либо еще из известных фигур. Сегодня он пытался вразумить его, но нарвался на неприятную сцену.

Я сочувственно кивнул. Можно себе представить.

— А это случайно не заставит господина маршала срочно принять кое-какие экстренные меры, о которых мы знаем?

Отец мрачновато прищурился.

— Кто знает.

— Черт… — в сердцах выругался я.

Отец кивнул и прошел мимо меня, задержавшись только на секунду:

— Позови-ка ко мне Огюста, — вдруг сказал он. — Он мне нужен.

Гм… И как же я его позову? — подумал я, на мгновение растерявшись от неожиданности. Но раз уж этот вопрос так меня заинтриговал, я не стал посылать за Огюстом слугу и отправился за ним собственной зловещей персоной.

Он не сразу откликнулся на стук, и я для верности хватил по дубовой створке кулаком. Это сработало.

— Кто там? — недовольно вопросил Огюст.

— Не притворяйся, что спишь, — предупредил я. За дверью снова повисло молчание. — Тебя зовет отец. Уверен, что ему есть, что тебе сказать после разговора с Таванном.

А вот в том, что собираюсь ждать, когда ты откроешь дверь я не уверен… Разве что пнуть ее напоследок?

В комнате что-то завозилось, заскрипело, в замке повернулся ключ, и за открывшейся дверью замаячила сумрачная, бледная и небритая физиономия всклокоченного Огюста.

— Ты что, и правда спал?

— Это вроде извинения? — угрюмо спросил Огюст.

— Черта с два, — холодно улыбнулся я.

Огюст пренебрежительно дернул усами, я не менее пренебрежительно пожал плечами и отправился по своим делам.

Примерно через час я стоял посреди комнаты перед зеркалом изображая собственный прижизненный памятник, а злодей портной, разворачивая меня то так, то этак, проверял, верно ли лежит каждый из наложенных им мелких стежков на пока еще необмятом творении из темно-синего бархата с обильным золотым шитьем со вставками из сапфира и хрусталя, местами лишь чуть более гибким чем кочерга, и относился к этому до смешного серьезно. В разгар этого архиважного дела к нам присоединилась освободившаяся Диана и принялась давать ценные советы. Впрочем, пожалуй, ее советы действительно были ценные — со стороны все же виднее. Но вот свежие идеи — что можно было бы сделать еще, это явно было уже лишнее.

К счастью или к несчастью, все на свете время от времени подходит к концу.

— А теперь вдохните поглубже, господин виконт…

Я вдохнул, и мои ребра врезались в жесткий корсет.

— Прекрасно, — обрадовался этот мерзавец, видимо, поняв, что даже слабая попытка вдоха ничего не меняет в силуэте, а разорвать корсет мне точно не под силу.

— Вот и прекрасно, — проворчал я придушенно, начиная терять запасы терпения. — Значит, этого вполне достаточно…

— Нет, нет, что вы, — возразил он, и в его водянистых серых глазках отразилась озабоченность. Похоже, честолюбие мастера играло в грядущем параде значительно большую роль, чем мое собственное. — Все должно быть действительно безупречно. У меня еще нет полной уверенности вот в этой строчке… и в этой… — Какие еще строчки?! Если рассуждать здраво, до церемонии оставались какие-то часы, по крайней мере, меньше суток, если брать в расчет торжества, предваряющие саму церемонию. — Не затруднило бы вас с полчаса где-нибудь походить так, а потом посмотрим.

Я, как сумел, тяжело вздохнул и скорбно посмотрел на Диану — она была вся в усеянном жемчужными нитями серебристом шелке. А ведь она тоже «с полчаса где-то ходит», — догадался я.

Приоткрыв незапертую дверь, в комнату заглянул Рауль, тоже при параде, в темно-пунцовом бархате, весь блеск и яркость, и церемонно поклонился Диане — прямо как не родной, наверное, проверял на гибкость свой помпезный наряд и, встретив ее благосклонный кивок, перевел оценивающий взгляд на мой костюм.

— Еще не освободился? — поинтересовался он.

— Увы, только временно.

— Как сама жизнь, — по губам Рауля скользнула мрачно-злодейская усмешка. — Тебя зовут. Так что, если можешь ненадолго оторваться…

— С удовольствием оторвусь, — заверил я.

Знай я, в чем именно дело, я бы не ответил с такой же легкостью. Но вряд ли это знание повлияло бы на что-то кроме ответа.

— Там Колиньи, — сообщил Рауль загадочным тоном, когда мы вышли в коридор. Он косился с какой-то подначивающей ехидцей, что обычно означало, что он просто шутит, хотя шутка могла заключаться лишь в том, что он выдавал свои слова за шутку.

— Замечательно, — ответил я без эмоций, пожав плечами. Костюм еле поддался.

Шутка или не шутка, на всякий случай я приготовился ко всему. И когда дверь в малую гостиную открылась, и я действительно увидел там, помимо отца и Огюста, Колиньи, это не выбило меня из колеи. Но мало того, ведь здесь же, при чем-то, был еще и оставшийся с нами Рауль.

Адмирал встретил меня знакомым рыбьим взглядом. Но отчего-то я сразу понял, что этот взгляд — дружелюбный. Огюст, похоже, немного нервничал. Отец, полагаю, что все-таки, тоже, хотя и обнаруживал внешне невозмутимую разумность и спокойную монументальность.

Все-таки, трудно чувствовать себя по-настоящему спокойно в присутствии человека, о котором знаешь, с большой долей вероятности, как скоро и как именно он умрет. Да, это относилось не только к Колиньи, примерно в той же степени это можно было отнести и к Таванну, которому жить оставалось около года, или к королю Карлу, которому оставалось около двух лет, да и ко многим другим. Но все же это не то же самое, что через несколько дней, при очень ярких, известных обстоятельствах.

— Рад вас видеть, юноша, — с тщательно припрятанной в сухом тоне иронией обронил адмирал. — Говорят, как только вы покинули мой дом, так тут же схватились с первыми подвернувшимися под руку моими приверженцами.

«Которые отнюдь не делали вам чести», — едва не продолжил я, но вовремя вспомнил недавний отцовский совет держать себя иногда в руках, а не говорить первое же приходящее в голову.

— Не могу этого отрицать, — всего лишь признал я.

Адмирал коротко глянул на отца, тот безмятежно пожал плечами, сдержанно, едва заметно и едва ли благодушно улыбнувшись.

— Впрочем, — продолжил Колиньи, снова устремив на меня свой пристальный взгляд, судя по чрезвычайно живому рассказу господина д’Обинье, эти приверженцы не составляли цвета моей партии.

«Моей» партии, — мысленно отметил я, хоть Колиньи и произнес это слово вскользь, не задумываясь.

— Безусловно, — мягко согласился я.

— И мне пришлось по вкусу еще одно обстоятельство, о котором упомянул господин д’Обинье — то, что вы ответили герцогу Гизу.

— О, — только и отозвался я.

— Чему и я был свидетелем, — с непринужденно-легким поклоном сообщил Рауль скорее мне, чем адмиралу, который, судя по всему, уже был в курсе, и при этих словах слегка кивнул.

Колиньи с такой же загадочной улыбкой приподнял маленькую чеканную рюмку и чуть смочил в ней усы. Экзотикой, как Таванна, отец его милосердно не угощал.

— Упомянул вас также еще один из моих… приверженцев, — проговорил адмирал.

Краем глаза я увидел, как глянувший на меня Рауль с неким намеком приподнял ближайшую ко мне бровь и понял еще одну причину, по которой он тут находился.

Таннеберг. Значит, «почему бы нам не вести себя странно более явно?» Похоже, это сработало, хоть в живых остался только один свидетель происшествия.

— И кажется, вы сказали ему что-то насчет следующего новолуния. Это была шутка или такое же предостережение, как то, что вы сделали мне?

Рауль немедленно возвел глаза к потолку, ясно выражая, что говорить такое он отнюдь не советовал и, в общем-то, уже предупреждал… Одно дело вести себя необычно, другое — делать прямые намеки. Да, тут он был прав.

Отец по-прежнему молчал — но было ясно, что обо всем переговорили еще без меня, теперь же им хотелось лишь некоторых уточнений. О чем именно молчал Огюст, я не знал и, пожалуй, все еще знать не хотел.

— Это было предположение, — уточнил я. — И источник его столь туманен, что заговори я о нем всерьез, я сам бы себе не верил, не то, чтобы кто-то другой.

Отец немного оживился, принявшись, удерживая свою рюмку меж двух сомкнутых выпрямленных пальцев за витую ножку, с небольшой амплитудой двигать ее по столу из стороны в сторону как маятник. Адмирал определенно был заинтригован еще больше.

— Только поэтому вы не говорите, откуда вам все известно?

— Дело в том, — сказал я невольно, по глубоко личной причине начиная злиться, — что мне не известно в точности, известно ли мне что-то. Адмирал, вы верите в предсказания?

Теперь оживившимися выглядели все. Рауль уже не созерцал потолок. Отец перестал гонять по столу рюмку, а Огюст перестал нервно озираться и, как и все, заинтересованно посмотрел на меня.

— Библия… — произнес адмирал по-своему обыкновению сухо, но смущенно, — предписывает не верить предсказателям. Одному лишь Господу Богу может быть известно, что ждет нас в будущем.

— Да, это так, и все же, истории известны случаи… — я слегка запнулся. «Истории»? — что это я несу? Нет, все правильно. «В года расцвета Рима, в дни побед…», все это можно повторить вслед за Горацио, пусть еще не стоит цитировать ненаписанную пьесу. История — совсем не означает, что историей уже стали нынешние дни, или даже изрядная часть грядущего, став для нас минувшим. Впрочем, и запинка была верной — стоило бы смутиться именно на этих словах, если бы я верил в то, что говорил. — Это невозможно счесть доказательством, поэтому я никак не могу сказать, что это значит. Но если это совпадает с простыми догадками, возможно, к некоторым откровениям стоит прислушаться всего лишь ради разумной осторожности.

— Это, безусловно, благоразумно, — согласился адмирал. — Но чьи именно это откровения?

Приступая к тому, чтобы сделать подлость, не останавливайся. Я промолчал, пристально глядя на него, упрямо, едва ли не с намеком на вызов или насмешку. Со стороны — ничто. По сути — яснее всяких слов, становящихся ложью, бывая изреченными, и становящихся истиной, оставаясь невысказанными, хотя на деле, бывает, что правды в них и невысказанных нет ни на завалящий грош.

— Ведь это не ваши откровения? — фальшивая уловка.

И снова — ни слова в ответ.

Отец издал сухой смешок. Вот спектакль и закончился, две его части, известная мне и предположительно неизвестная, подошли к единому логическому финалу.

— Вы ведь не ждали чего-то другого? — спросил он.

Он уже высказал все это до меня. И ему даже не нужно было заменять слова молчанием.

Только этим, может быть, и можно было оправдать только что сделанное. Я мрачно посмотрел на него. Отец был непроницаемо благодушен.

Адмирал опустил взгляд и молчаливо болтал в миниатюрном кубке остатки хереса. Кем бы мы ни были, все мы суеверны. И он не исключение, несмотря на все свои несомненные достоинства, маски и амбиции.

— Мне тоже кажется, что он несколько перегибает палку, — произнес наконец Колиньи. — Но не уверен, что все это непременно кончится скверно.

— Никто из нас не уверен, — сказал отец. — Но все может быть. Я бы посоветовал вам окружить себя хорошей охраной, пока вы в Париже, и не ослаблять ее ни до королевской свадьбы, ни после. Ни на день. Вплоть до выхода в поход.

Адмирал задумчиво кивнул. Огюст шумно вздохнул и посмотрел на отца, на Рауля и на меня долгим, почти восхищенным взглядом.

Я с трудом сдержал желание выскочить из комнаты и яростно хлопнуть дверью.

— Блестяще, — одобрил отец с неуловимой ноткой неведомо откуда взявшегося настоящего веселья. — Как по нотам и без малейшей подсказки. Все-таки, иногда я начинаю подозревать, что ты гений. Совершенно не хотелось вам мешать.

— Мы подставили их под удар, — по неясной мне самому причине, хотя больше всего я думал о Жанне, я сказал «их» — не потому, что подозревал, будто она и ее брат могут быть теми самыми «двоими», но потому что каким-то образом начал воспринимать их как одно целое — возможно, вообще всех наших друзей вне нашего замкнутого поневоле круга. Может, потому употребил и местоимение «мы» — также как одно целое. Но больше всего меня все-таки беспокоила Жанна и то, как я с ней обошелся. — Выставили перед собой как живой щит. Я выставил…

— Ты веришь, что они в этом замешаны? Или Колиньи?

— Нет. — На самом деле, нет. Я покачал головой. Я находился в странном состоянии. К тому, чтобы не верить в то, что происходит, я уже привык. Как будто каждый день я обнаруживал в себе нечто новое, существования чего прежде не предполагал. Но каким бы новым это мне ни казалось, я понимал, что это не что-то чужое. Не кто-то другой что-то сделал за меня, не бес попутал и не черт вселился. Это был я сам, я знал это точно. — Но следующий же шаг, уже не зависящий ни от нас, ни от Колиньи, просто круги по воде, как с Таннебергом… и я так просто согласился поставить их под удар, причитающийся нам.

Отец вздохнул. В камине потрескивали сосновые поленья и немного можжевеловых веток, придающих дыму особый тонкий привкус, но этот звук казался бесконечно далеким, слишком безмятежным и успокаивающим, чтобы быть здесь.

— Согласился. Потому, что это был единственный выход, придающий правдоподобность происходящему и, значит, наименее опасный для всех. Значит, и для них тоже.

— Ты в это веришь?

— Ты сам в глубине души это знаешь. Потому я и рад, что ты разыграл все так спокойно, без заминки, именно так, как нужно.

Я снова покачал головой.

— Мне не следовало ни о чем заикаться раньше! Надо было держать себя в руках, как ты и говорил.

— Напротив, — возразил он спокойно. — Если бы ты не привлек подобным образом внимание, если бы даже этого не сделал Огюст, как можно было бы попробовать что-то изменить? Как раз это «самоустранением» не было. Здесь все было правильно.

Пусть иногда наши мысли слишком схожи и чтобы сделать что-то одно, нам не нужно сговариваться, иногда они расходились. А может быть, все-таки, и нет…

— На самом деле, нет ничего правильного. Вообще — ничего!..

— Может быть, никогда и не было, — он коротко пожал плечами, глядя на огонь.

Подмигивая разгорающимися глазками, дразня алыми язычками, шевеля черными лапками, в огне прятались шипящие саламандры. Все вокруг вдруг показалось дышащим. Таким живым и таким ранимым, что становилось больно — за снующих в огне недолговечных саламандр, за поднимающиеся и опадающие пепельные башни, за мириады невидимых вселенных, рождающихся и умирающих с каждым наших вздохом, за всех, когда-либо рождавшихся и умиравших.

Что в этом мире может быть правильного?

А весь следующий день безнадежно потонул в бесконечных и бесполезных торжественных церковных службах, истекающих дымом ладана и патокой.

XV. Алхимическая свадьба

Есть все-таки что-то в словах Кальвина о том, что никакой свободы воли у человека нет и быть не может. Был ли выбор у Каина? Который сперва и овец-то не умерщвлял и не приносил кровавых жертв, в отличие от своего невинного братца, резавшего агнцев на алтаре, — но бескровные плоды его трудов были отвергнуты. И однажды Каин понял, что богу угодней кровь? С какой стати мне думать о нем, как о реальном человеке? Может, потому, что, строго говоря, нет никакого вымысла, когда дело касается древних, надолго задержавшихся на этом свете сюжетов — есть только собирательные образы, складывавшиеся из тысяч нерассказанных, неизвестных, но настоящих подобных историй.

Был Каин землепашцем,

А Авель пастухом.

История двух братцев

Вещает о плохом:

Вершили братья жертвы

Всевышнему отцу.

От Каина — растенья,

От Авеля — овцу.

Был вкусен дух бараний.

Его вдохнув, Господь,

Забыв, что рядом Каин,

Овечью принял плоть,

Не обратив вниманья

На травы и плоды,

И дух непониманья

Спустился с высоты.

Печален бедный Каин,

Обида ест его.

Есть Авелю знаменье,

Ему же — ничего.

Задумался бедняга —

«А отчего же так?

Видать, Бог любит мясо,

Иль я совсем дурак.

Для Бога мне не жалко,

Конечно, ничего.

Убью ему во славу

Я брата моего!

Мы все — ягнята божьи.

Забыли мы, глупцы,

Что человек-то лучше

Какой-то там овцы!»

Церемония бракосочетания была в самом разгаре. Собор Парижской Богоматери едва не трещал по всем швам от переполнявшей его толпы, настроение которой было отмечено острой и пряной смесью дружелюбия и враждебности, наполнявшей воздух негромким, но отчетливым зловещим гулом невидимых шершней, сбивающихся в рой. Этот рой стремился распасться из видимости целого на отдельные, а из отдельных стремился зачем-то создать видимость целого. Рой был сбит с толку.

Толпу в соборе составляло лишь высшее общество и самая верхушка третьего сословия, а была еще и толпа, бурлившая за его дверями и стенами, на площадях и улицах, по которым продвигался свадебный поезд, где из окон, с коньков крыш и с редких деревьев свисали живые гирлянды, напоминавшие о происхождении венца творенья от очень ловких животных. Перегруженному острову Сите было бы в самую пору затонуть, чтобы разрядить атмосферу. Но все произойдет иначе. И ничего не разрядит.

Мощные звуки органа наполнили собор вибрирующими, звенящими волнами, от которых задрожали своды, плотными, осязаемыми как морская вода, делающая все невесомым, возносящая, выталкивающая вверх, уносящая прочь от земли. Огоньки свечей дрожали в такт царственному гудению могучего инструмента. Приглушенные слова на латыни торжественно потонули в небесной музыке, и вот, брачующиеся — In nomine Patris et Filii et Spiritus Sancti — объявлены мужем и женой, перед Богом и людьми, на радость и на горе себе и прочим.

А затем произошло то, чего и следовало ожидать. Не оставаясь на последующую службу, король Наваррский со своей протестантской свитой тихо, «по-английски», удалился из собора через боковую дверь. И впрямь, совершенный обряд уже был уступкой с его стороны, не оставаться же ему до конца, испытывая терпение уже своих людей. Скорее всего, именно так и было задумано с самого начала. Невеста не выглядела огорошенной, как и ее брат-король, даже едва заметно кивнувший вслед исчезающему зятю, попрощавшемуся с ним взглядом. Но вы когда-нибудь видели «по-английски» покидающего собственную свадьбу жениха?

По всему собору прокатился тревожный гомон, всколыхнулось волнение, возбуждение, раздражение, под своды выплеснулась еще сдержанная, но недвусмысленная, вовсе не небесная ярость.

Король и его сестра-невеста чуть обеспокоено переглянулись, Маргарита подняла голову и вызывающе улыбнулась, вызвав волну одобрения, но вряд ли примиряющего, с такой улыбкой скорее зовут на баррикады для справедливого отмщения. Елизавета Австрийская глянула на мужа странным взглядом, в котором сквозило осуждение и чуть ли не брезгливая жалость. Герцог Гиз не сводил глаз с лица Маргариты, будто зачарованный. А собор все волновался.

— Не понимаю, что происходит… — сердито проворчал Огюст.

Я фыркнул, не удержавшись.

— Как ты смеешь смеяться?! — недоуменно возмутилась рядом со мной Диана.

— С их точки зрения это был невинный естественный поступок. Но разве кто-нибудь согласится проглотить это оскорбление?

— Хотели как лучше, а получилось — как в учебнике истории, — усмехнулся Готье.

К вечеру, из расположенного напротив собора Епископского дворца, где по окончании службы состоялось воссоединение невесты с якобы сбежавшим женихом и где увеселения начались еще со вчерашнего вечера, празднества шумно переместились в Лувр. Герцог Лотарингский по дороге куда-то бесследно исчез, и чувство, что все мы сидим на хорошенькой горке бочонков с порохом с подведенным к ней зажженным фитилем, обозначилось совершенно четко и просто, без примеси чего бы то ни было мистического. Однако через некоторое время герцог снова объявился, как ни в чем не бывало. И все продолжалось почти обычно — шумно и суматошно. Пытаться всерьез уследить, кто и с кем нес какую чушь, и насколько это соответствует времени и ситуации, было и невозможно и глупо. Чушь сегодня несли все, клянясь друг другу в вечной дружбе. Король разыграл спектакль, изображавший символическую «алхимическую свадьбу», выразив в этой аллегории свою надежду добыть сочетанием двух противоречивых элементов философский камень — это было даже остроумно и сорвало рукоплескания.

— Этого не было, — несколько озадаченно, но при том самоуверенно заявил Огюст, едва не тыча пальцем в Карла, изображавшего закутанного в мантию с солнцем, луной и звездами неведомого символического алхимика.

— Не настолько знаком с подробностями, — проворчал Готье. — А вообще, очень даже логично, пусть и наивно.

Повсюду шло святочное братание — чего только не сделаешь символически, понарошку. А ведь действительно, царила атмосфера маскарада — и такого ли счастливого? Вымученные улыбки, озабоченные взгляды встречались так же часто, как и самодовольство и наивное прекраснодушие, по большей части и так уже наигранное. Шуты срывали натянутый смех шутками, как правило, смешными то лишь одной, либо другой половине гостей, то не смешными никому.

Да и провалились бы они все…

Жанне сегодня нездоровилось. Ее то и дело бил озноб, а глаза горели лихорадочным, почти безумным огнем. Среди каких-то формальных приветствий, встреч и разговоров мне никак не удавалось подойти к ней близко.

— Что случилось, Ранталь? — наконец тихо спросил я ее брата, улучив минуту, когда она нас не слышала. Он и сам казался утомленным и измученным.

— Ничего, — ответил он напряженно. — Ничего… просто ей все время снятся кошмары.

— Просто кошмары? — А у Жанны бывают «просто кошмары»?

— Да… да!.. — он будто желал от меня избавиться и одновременно, ничуть не меньше, желал поделиться грызущей его тревогой, его взгляд беспокойно бегал. Наконец Бертран вздохнул и мучительно поморщился. — Господи, вы ведь не думаете, что она может быть без… — он остановился, испугавшись, потряс головой, но сделал над собой усилие, уж не знаю зачем, наверное, слишком сильно о ней беспокоился, — что она может быть безумна?!..

— Это неважно… — сказал я, и Бертран посерел. Ему действительно было важно здоровье сестры, а не то, что я могу по какой-либо веской причине разорвать помолвку. — Нет, не думаю, — добавил я поспешно. — Даю слово, что нет. Оглянитесь, Бертран, это вокруг все безумно. И скорее всего, добром это не кончится. Думаю, она просто это знает — даже если еще не знает, что знает. Потому и беспокоится.

Бертран кивнул с прерывистым нервным вздохом, ему очень хотелось, чтобы я оказался прав, а он нет. Хотя это и не предвещало никому ничего хорошего.

— Поговорите с ней.

— Буду счастлив.

Он грустно улыбнулся и отошел. Но на меня тут же насел Лигоньяж.

— Я везде искал его, но не нашел!

— Кого? — озадаченно переспросил я, не слишком вникая.

— Как это кого? — округлил глаза возмущенно-недоумевающий Лигоньяж, — Дизака, конечно. Или вы не собирались его проучить?

— А…

— Шарль! — тонким, звенящим голосом — вот-вот разобьется — воскликнула Жанна. — Не надо!..

Да уж, нашел место и время… Почему все время при ней?..

— Молчу, молчу, — послушно испугался Лигоньяж и куда-то скромно затерялся.

Запели фанфары. Начинался бал. Я улыбнулся Жанне, поклонившись ей.

— Это наше время, — сказал я двусмысленно и протянул ей руку, она несмело улыбнулась в ответ и доверчиво коснулась моих пальцев. Попробовал бы кто-нибудь прервать нас теперь. Кроме тех фигур танца, когда просто следовало расходиться.

Жанна немного порозовела и ожила от движения, от уверток с другими парами, от мелькания кружащегося в танце калейдоскопа, в котором каждый из танцоров был ярким стеклышком — далеко не многие протестанты остались верны в праздник темной или приглушенной гамме. А те, что остались, те держались подальше от танцев. Хотя некоторые пары, открывавшие бал, были весьма любопытны. Новобрачные благонравно держались вместе, король — со своей августейшей супругой, а вот такая чопорная пара как королева-мать и Колиньи выглядела просто захватывающе и приковывала все взоры, можно было сказать с уверенностью, что, несмотря на нарочитую скромность нарядов обоих, она затмила все прочие.

— Не зря Карл зовет его отцом, — пробормотал кто-то из танцующих рядом свой собеседнице. — Уж не поженит ли он и их…

Окончание фразы потонуло в не слишком добром, но приглушенном смехе.

И хотя на языке у меня вертелся не один вопрос, у меня не хватало духа задать их Жанне теперь, когда ей, казалось, стало лучше, каким бы временным и эфемерным ни было это состояние. Это было бы то же, что задуть едва начинающую разгораться свечу, раздавить едва начинающий распускаться цветок. Если она захочет, пусть заговорит сама. Быть может, потом, когда калейдоскоп перестанет кружиться и отвлекать ее от всего на свете. А пока — пусть так, я просто буду рядом. Ей от этого немного теплее.

— Мне страшно, — прошептала Жанна у самого моего уха, не дожидаясь, когда кончится танец, и отступила.

— Чего же вы боитесь? — шепнул я в ответ, когда со следующим шагом мы вновь приблизились друг к другу.

— Всего. Меня пугает… все вокруг.

Едва музыка ненадолго стихла, я нежно потянул ее за руку, так же плавно как в танце и, выскользнув из круга, увлек Жанну за колонну, в тень плотной занавеси, тканой потускневшими золотыми нитями, тяжелой и наверняка пыльной, подвязанной чем-то вроде позолоченного каната с массивными кистями. Занавесь не то, чтобы скрывала нас, но прокладывала между нами и окружающим зримую, обозначенную границу.

Она была так близко, что я чувствовал ее дыхание. В прежние времена я не мог бы мысленно связать и двух слов, хотя и мог бы нести гладко вслух какую-нибудь чушь, может быть, даже рифмованную. Но теперь в моем сердце была только тревога. К тому же, я чувствовал свою вину перед ней. Жанна беспомощно заглядывала мне в глаза, будто и боялась меня и тянулась, ища спасения. Что ж, это было справедливо, и одно и другое — одно, потому что так вышло, другое — потому что, может быть, это и был шанс на спасение — кто бы еще только знал, что оно такое. А если бы я ведать не ведал, что будет дальше, как бы оно все обернулось? А еще не обернулось?.. Верно только отчасти. Разве все мы это уже не расхлебываем?

— Жанна… — начал было я и остановился. Казалось, мы так много могли сказать друг другу без слов, а слова были лишними, ложными, но они были так нужны, ведь и без них — все ложь. — Несколько дней назад… — проклятье, как же трудно подбирать эти чертовы слова, чтобы сказать что-то, и в то же время — ничего, будто мы говорим ни о чем, о каких-то абстракциях, и все-таки это важно, — я спросил вас про этот город. Быть может, дело не в городе, а в чем-то большем, в этой стране, в этой земле, в этом мире…

— Значит, вы тоже этого боитесь, — тихо, но утвердительно прошептала Жанна. — Того, что произойдет что-то ужасное! Оно совсем рядом, как тяжелая грозовая туча. Но почему именно сейчас? Ведь сейчас мир, не правда ли? Ведь все должно быть хорошо? Почему же так страшно?

Я немного помолчал, вглядываясь в ее тревожные, поблескивающие влажными искорками глаза, умоляющие и тоскливые.

— Потому что это правда. Все совсем не так хорошо, как должно быть. Вы не сходите с ума и в этом нет ничего сверхъестественного. Это невозможно не ощущать.

— Вы что-то знаете? Вы знаете, что должно произойти?..

Я отвел было взгляд, потом понял, что никакой лжи в том, что я скажу, не будет.

— Нет, к сожалению, я не знаю. Но вы же видите всю эту фальшь и показную радость.

— Но ведь это не вы, правда?.. — она растерянно замолчала.

— Простите?.. — переспросил я, не уверенный, что она имеет в виду.

— Простите меня, умоляю… ведь вы ни в чем не замешаны? Ни в чем опасном и ужасном, правда? Вы и ваши друзья… мне показалось… вы в такой опасности! Но ведь такого просто не может быть, ведь правда?

Жанна мелко дрожала, я взял ее руки в свои.

— Вы правы, такого просто не может быть, — но, помолчав, прибавил. — А разве все прочие, танцующие там, в зале, стоящие на посту, смеющиеся и прячущиеся от света, разгуливающие на улицах, сидящие в своих домах, разве все они не в опасности? Разве не в опасности и вы сами?

— Я не знаю, — прошептала Жанна. — Но вы — знаете.

Музыканты грянули неожиданно громко, и я вздрогнул, встряхнулся и спросил.

— Но каким образом?

— Это правда, — всхлипнула она. — Прольется океан крови. Я видела это… Видела во сне. Но я совсем не хочу, чтобы он пролился!..

— Я тоже не хочу этого! Но что мы можем поделать? Противиться этому по мере сил, заботиться о тех, кто рядом, беречь то, что нам дорого, столько, сколько сможем, и надеяться на лучшее. Ведь надеемся не только мы. Все — тоже надеются. Верят. И любят кого-то. — Я нежно поцеловал ее руки, ставшие чуть менее ледяными. — Это просто жизнь, Жанна. Можно бояться ее, а можно принимать такой, какова она есть и просто стараться сделать ее светлее и лучше, чем она есть.

— Вы все-таки что-то знаете, — едва слышно проговорила она. — Я чувствую. Но знаю, что вы мне не скажете — не хотите подвергать меня опасности. И это значит, что она действительно вам угрожает. Могу я просить вас хотя бы об одной вещи?

— Господи, ну конечно, Жанна!..

— Вы пообещаете ее выполнить?

— Если это будет в моих силах.

— Это в ваших силах. — Жанна почти смешно шмыгнула носом. — Прошу вас, не сражайтесь с ним…

Я посмотрел на нее непонимающе.

— С кем? — С ее братом? По какой бы это причине? Если по той, по которой прольется океан крови, то она может быть спокойна. Скорее я вздумаю драться за него, чем против.

— Обещайте, что не будете… Если вы опять сразитесь с ним из-за меня, прольется очень много крови. И чужой и вашей… — я не хочу, чтобы проливалась ваша! Мне снилось, что я тону в этом океане, я не хочу!.. — И Жанна горько разрыдалась, а я крепко обнял ее, все еще недоумевая. И это все? Не драться с этим недоумком Дизаком? А чего еще я хотел? Она видела океан крови, тонула в нем во сне. Вот только главное, с чем она это связывала — это всего лишь мы. Наши маленькие человеческие проблемы, которые кажутся ей все еще такими большими… А страх, который она чувствует, и который даже почти не связан с нами — и впрямь слишком велик.

— Хорошо, я не буду, — пообещал я, чтобы ее утешить. В конце концов, кто он такой? Я даже не могу всерьез считать его противником.

— Обещаете?..

— Обещаю. Если только он сам не будет настаивать…

— Не надо!!!

— Хорошо, я не буду…

— Пожалуйста, ради меня… если я что-то значу…

Я ласково погладил ее волосы, уложенные тугими косами, и поцеловал их.

— Вы значите, Жанна, значите очень много. А он — нет. Совсем нет…

До чего все же мы все эгоистичны. Жанна плакала, а я, обнимая и успокаивая ее, чувствовал, что счастлив оттого, что она все еще меня любит, оттого, что так доверчиво цепляется за меня и не хочет отпускать. Я был счастлив и готов простить миру все что угодно за эту переполнявшую меня нежность.

Рантали отправились домой раньше нас. И по причине усталости Жанны, и из соображений благонравия, хотя их друзья еще оставались где-то здесь, в недрах этого критского Лабиринта, где в укромных уголках уже вовсю уединялись нетерпеливые парочки. Но в центральных залах все еще вели себя достаточно пристойно и, простившись с Жанной и ее братом, которых я проводил до поджидавших их носилок, там я и разыскал своих. Диана в кружке каких-то дам слушала увлеченно плетущего небылицы Брантома — стоило бы увести ее оттуда пока не поздно, а то еще ударит его невзначай стилетом за сомнительное чувство юмора. Огюст переговаривался с мрачновато выглядящими субъектами, темпераментно размахивающими руками. По их благочестиво-возбужденным физиономиям сразу можно было угадать, какую веру они исповедуют, не в пример старине Огюсту. Отец о чем-то сосредоточенно переговаривался с Бироном и Таванном. Рядом с ними был и барон де Талль, известный бузотер, можно даже сказать, экстремист — правда, все больше на словах. Он порой поглядывал в толпу, бросая нехорошие кровожадные взгляды на кого-нибудь из кальвинистов. К ним вдруг, покачиваясь, направился граф де Люн, высокородный заика и страшный зануда, которого все переносили только в одном качестве — перемывая ему косточки и рассказывая анекдоты, когда его не было рядом. Беседовавшие несколько позеленели и, внезапно вспомнив о каких-то важных делах, спешно разбежались. Отец невозмутимо остался на месте. Должно быть, решил испытать де Люна как экстраординарный источник информации. Подальше от де Люна на цыпочках отошел и маркиз де Клинор, наш не дальний сосед, превозносимый всеми в округе благонравный юноша, всегда проявлявший некоторое неравнодушие к Изабелле. Из них вышла бы совсем неплохая пара — де Клинор был по-своему весьма учен, но на вкус Изабеллы — чересчур религиозен. Да и сам он, кажется, пребывал в раздумье, не ступить ли ему все же на духовную стезю. Заметив издали мой взгляд он дружелюбно кивнул мне и принялся выискивать взглядом — нет ли где поблизости Изабеллы, но тут его кто-то отвлек. А обнаружившийся неподалеку от него не видевший меня Пуаре, к которому подошел какой-то гвардеец, вдруг сорвался с места и с озабоченным лицом бросился в занавешенный коридор. Видно, по делу.

Залу, будто на славу отточенный клинок, прорезал резкий радостный вопль:

— Ла Рош-Шарди!

Я, чуть подскочив, обернулся, заметив, что и отец отреагировал примерно так же. Почти ползала стало с интересом на нас поглядывать. У дальней стены восседала за «ломберным» столиком радостно машущая мне герцогиня де Ла Гранж. Лучше будет подойти, чтобы крики не повторялись. Я галантно поклонился ей еще издали, показав, что отлично ее расслышал и уже иду. На самом деле, герцогиня — прелесть, только порой очень уж шумная. По какой-то причине я вызывал у нее неконтролируемый восторг. Лигоньяж, сидевший с ней рядом, выражал восторг несколько меньший, а вернее, выглядел кисло. Есть моменты, когда третий становится лишним даже за игрой в ломбер, но тут, похоже, и не играли, а лишь вели задушевную беседу, которую герцогиня явно не принимала всерьез.

— Мадам герцогиня, позвольте мне выразить вам мое совершенное восхищение, — приветствовал я церемонно. — Рад вас видеть, Лигоньяж.

Лигоньяж издал сдавленный вибрирующий вздох, похожий на стон. Герцогиня же от избытка чувств даже хлопнула в ладоши, прежде чем подать свою белую округлую ручку.

Она действительно была милейшей женщиной. Лет ей что-то около тридцати. Роскошная блондинка с тонкой полупрозрачной кожей и огромными глазами, постоянно изменяющими свой цвет в зависимости от освещения или настроения. Примерно таких женщин рисовал Рубенс… вернее, только будет рисовать, если ничего не изменится.

— Ну надо же! — воскликнула мадам де Ла Гранж, с томной хитрецой взмахнув ресницами. — И вы даже без своей нареченной!

— Мысленно я всегда с ней, мадам, — напомнил я с улыбкой, от которой герцогиня растаяла, совсем не огорченная. Она вообще обладала на редкость легким беззаботным характером.

— Да, да, — довольно громко ностальгически проворковала герцогиня, поигрывая брелоком из собольего меха, претендующим на изображение настоящего соболя в натуральную величину с агатовыми глазками и золотым ошейником, усыпанным какими-то камешками. — А ведь помнится, было время, когда нас связывала не только дружба…

Лигоньяж молча страдал.

— Да, — согласился я, и не думая спорить. — Еще и переписка!

Мадам де Ла Гранж звонко рассмеялась — будто на твердый пол рассыпали столовое серебро.

— И какая переписка! О, как мне нравились эти послания, всегда в стихах, целые поэмы, ах, как это было прекрасно!.. — Я продолжал вежливо улыбаться. Герцогиня не обладала ни малейшим поэтическим даром, зато писать предположительно рифмованные строчки могла бесконечно. Так что поэмы — это было на ее совести, я редко когда выдавливал из себя больше двух, ну хорошо, трех листов даже ради шутки, даже когда писал совершенную белиберду, просто чтобы поддержать затянувшуюся игру, доставлявшую ей такую радость. В конце концов я сдался, сославшись на то, что огонь моего вдохновения, должно быть, с годами, совсем иссяк. Не знаю, поверила ли она, но, по крайней мере, она и не подумала обидеться. С тех пор мы ограничивались лишь редкими строфами, зато они были на мой взгляд куда изящнее прежнего бумагомарательского безумия.

Ну хорошо, возможно, нас связывала в прошлом не только переписка, но это, в конце концов, никого не касается!

— Я нигде его не нашел, — мрачно завел Лигоньяж продолжение нашего недавнего прерванного разговора, видимо, чтобы сменить тему. — Говорят, его нет в Париже. Странно, не правда ли?

— Бог с ним, — отмахнулся я. — Бросьте его разыскивать.

— О ком это вы? — полюбопытствовала герцогиня. — Кто этот ненормальный, что не празднует вместе со всеми?

— Ваш кузен, мадам, барон де Дизак, — с готовностью ответствовал Лигоньяж.

Глаза герцогини неожиданно сузились, приобретя поистине стальной блеск.

— Ах, эта скотина, — пробормотала она сквозь сжатые зубы, совсем не светски, не радостно и не беззаботно. — Надеюсь, в конце концов, его кто-нибудь убьет!..

Несколько лет назад Дизак имел наглость убить одного из возлюбленных своей так называемой кузины, которым она в то время особенно дорожила. С тех пор она питала к нему бешеную ненависть и даже попыталась однажды подослать к нему убийц. Но дело сорвалось.

— Мы постараемся, — пообещал Лигоньяж. — Наш друг Шарди собирается совершить вторую попытку. Надежда есть. Первый раз ни у кого не выявил явного преимущества…

— Лигоньяж, — прервал я негромко. — Простите, мадам, но кажется, нам придется ненадолго вас покинуть.

— Но… — начал было Лигоньяж.

— Обещаю, я его верну.

Герцогиня немного надула губки.

— И почему всем кажется, что кровопролития — это не для дамских ушей?

Кровопролития из дамских ушей? Жуть какая… но я не стал острить на эту тему, а ухватил Лигоньяжа за локоток, поднял и оттащил в сторонку.

— Послушайте, Лигоньяж, мадемуазель дю Ранталь ничего не говорила вам на этот счет?

Лигоньяж, хоть и весь исходящий недовольством, заметно стушевался. Выходит, говорила.

— Я подумал, что чем быстрее все кончится, тем будет лучше.

— Возможно, так и есть, но я дал ей слово, что сам этой встречи искать не буду. А значит, я не могу поощрять делать это и вас.

Лигоньяж усилием мысли наморщил лоб.

— То есть, вы хотите сказать…

— Да, — поторопился ответить я.

— Что вы боитесь?

Иногда я начисто перестаю понимать шутки.

— Лигоньяж, а вы меня-то не боитесь часом? К кому я вам перекрываю дорогу, к герцогине де Ла Гранж или, может быть, к Жанне?

Лигоньяж побледнел, постарался выдернуть локоть и ойкнул.

— Да вы что, Шарди! Спятили?

— Вовсе нет. Я что же, угадал?

Лигоньяж наконец выдернул свою руку.

— Вы что, выпили?..

— Нет, но я очень надеюсь, что выпили вы.

— Фонтаж! — перекрыл все звуки новый радостный вопль герцогини.

Лигоньяж тихо выругался, заметавшись, поглядывая то на нее, радостно призывающую уже вышедшего из легкого замешательства Этьена, то, рассерженно, на меня.

— Возвращайтесь, — сказал я. — Для игры в ломбер нужны трое.

И помахав герцогине на прощанье, я решительно отошел поискать все же какой-нибудь более полезный или менее взрывоопасный разговор. Не знаю как насчет Лигоньяжа — я ведь едва не пообещал убить его самого, если он будет настаивать, и он это понял, — а себя я немного пугал, и уж точно себе не нравился. Оставалось утешаться, что и крысы, припертые обстоятельствами к стенке, из милых тварей превращаются в черт знает что…

Далеко я не ушел. Выскользнув из толпы, некто подошел ко мне сзади и хлопнул по плечу.

— А вы уверены, что Земля круглая?

Я подскочил и изумленно обернулся — за моей спиной стоял Роли, в очах которого горели адские искры, а на устах играла дьявольская ухмылка. К нам уже неспешно подходили Сидни, д’Обинье, меланхоличный Огюст и братья Мержи.

— Конечно, нет! — заверил я. — Она стоит на трех китах!

— Точно! — обрадовался Роли. — И на здоровенной черепахе! Да здравствует просвещение! — и его спутники дружно крикнули «ура!», немного переполошив тех, кто был рядом, а испугавшегося было Жака-Анри схватили и со смехом вознамерились подкинуть в воздух. Присоединиться к веселью с легким сердцем мне помешало только странно кольнувшее словечко «просвещение», вдруг прочно связавшееся в моей голове с названием еще не наступившей эпохи. А почему бы, собственно, и не Роли? Авантюрист, ученый, да и Сидни примерно такой же… Иностранцы — кто их тут поймет, похожи они на самих себя, обычных, или нет?

— Несомненно, да здравствует! — поддержал я вслух.

— Теперь, вместе с плоскостью Земли, хорошо бы еще разделаться со сказками о непогрешимости папы, — кровожадно-весело подмигнул Роли.

— Ну что ж, — желая всех помирить, наивно проговорил Жак-Анри, — Ведь у каждого своя правда…

Его брат неопределенно фыркнул, но все же сдержался, не желая рушить его иллюзии.

— Скорее, у каждого свой самообман, — сказал я, даже не думая шутить, и Огюст посмотрел на меня подозрительно, будто я собирался сжульничать. Роли рассмеялся.

— Это точно!

— У… какой упадок духа, — без малейшего сокрушения отметил д’Обинье.

Сидни с усмешкой рассеянно пощипал свои тонкие усы.

— И я готов побиться об заклад, что это все — познаний горький плод! — продекламировал он.

Жаль, подумал я, раньше я не настолько интересовался поэзией в целом и Сидни в частности, чтобы заучить, в каком году он написал тот или иной свой сонет. И вдруг мне вспомнилось то, что сказал Сидни еще несколько дней назад: «все это только bellum omnium contra omnes»… Разве это не изречение Томаса Гоббса, который родится только спустя пятнадцать лет? Но кажется, я слышал его тут и раньше, еще до слов Сидни. Нет, все-таки первым их сказал не он, даже если эти слова и проникли сюда не самым естественным образом…

— Ну нет, — заявил Роли. — Познание — превыше всего! Так что и в горьких плодах есть своя сладость.

— А в картофеле есть крахмал, — уныло прибавил Огюст, вызвав недоуменные, но незаинтересованные взгляды. Если Роли и суждено привезти картофель из Америки, этой идеей он явно еще не загорелся. Я покосился украдкой на Мержи — тот подмигивал младшему брату, явно думая о чем-то постороннем и уж точно не о картофеле. Возможно, просто не расслышал. Я с тревогой посмотрел на Огюста и приподнял бровь — он бы еще заговорил про никотин в табаке, даром что ли Роли потом разнесет эту привычку по всей Европе. Огюст меня проигнорировал. Его явно грызла тоска и опасное отчаянное желание поймать хоть кого-то «на живца», а потом — хоть потоп. Пока, похоже, не получалось.

— А в яблоках есть червячки, — усмехнулся д’Обинье. — Я уже не говорю о водящихся рядом змиях — они еще крупнее червячков!

Роли протестуще замахал руками.

— Оставьте! Это совсем не то.

— Ну, не скажите… — вставил Жак-Анри. — Ведь плод познания в райском саду…

— Малыш, — грозно прервал Роли, хмуря брови. — Давай не будем ссориться. Где ты тут видишь райский сад?..

— Резонно, — заметил со смехом Мержи-старший.

Но мое внимание отчего-то привлек совсем другой взрыв смеха неподалеку — был в нем странно раздражающий призвук. Я бросил взгляд в сторону, и меня кольнула тревога, когда я увидел еще одну знакомую фигуру. И знакомую отнюдь не в лучшем смысле. В компании Брантома, где я прежде заметил Диану, теперь, спиной к нам, стоял никто иной, как мой старинный заклятый враг, которого, по утверждениям некоторых, не было в Париже, хотя это, пожалуй, действительно было бы нелогично.

Да, я обещал с ним не драться. Но если там рядом была Диана…

— Прошу меня простить, — пробормотал я, не отрывая от него взгляда. — Я вынужден вас оставить.

— О да, — пробормотал Мержи, проследив за моим взглядом. — Только не лейте кровь прилюдно…

— А в чем дело? — с любопытством спросил его младший брат, но ответа я уже не слышал, движимый каким-то маниакальным притяжением, я сделал несколько шагов и… остановился как вкопанный.

— Фландрия — это только начало! — громко и развязно воскликнул Дизак. — Мы должны стать империей, мы захватим полмира, а потом и весь мир! Зачем ждать еще двести лет?..

Чепуха, — подумал я. — Это обычные слова. Не больше чем «да здравствует просвещение!». Мало ли что можно провозгласить. Да и империя при Карле Великом уже была. Это только кажется, что в этом есть что-то новое. Не принимать же за откровение лишь странные интонации человека, к которому я априори отношусь предвзято. Но «двести лет»… Не сто, не тысяча, не триста…

Я успел заметить, что Дианы рядом не было, и немного успокоился.

— Ура Карлу Великому! — дурашливо обрадовался Брантом и слегка стушевался, заметив меня и сообразив, что может случиться спонтанный дебош.

— Рад всех приветствовать, — сказал я с шальной несдержанной ноткой, сделав последний шаг. Дизак повернулся и со смешливым изумлением вскинул брови, в глазах его блуждал странный блеск. Пьян? А меня-то что так опьянило? Наполеоновская эпоха двести с лишним лет спустя?

— Да неужели? — обратился я прямо к нему. — Так-таки империей? Вы что же, сами это придумали?

Кто-то из дам нервно хихикнул, одни отступили подальше, другие, наоборот, придвинулись ближе.

— Неужели малыш Шарди имеет что-то против? — с ехидцей вопросил он в ответ, иронично подкрутив ус, составивший бы честь любому мышиному королю. — А против короны и короля у вас тоже есть какие-то возражения? Или даже соображения? — На дне глаз вспыхнуло нечто зловещее, на мгновение, но не более — и пропало. На дне его глаз на мгновение, но не более, вспыхнуло нечто зловещее — и пропало. Осталось разве что какое-то затаенное веселье. Как, кажется, и у меня самого?

— Отнюдь, — опроверг я со всей любезностью. — Но я не верю в ваш светлый разум. Задумай вы верой и правдой служить короне, за нее придется всерьез опасаться. Легко сказать — империя. А как вы собираетесь это осуществить? Пламенным наскоком, чтобы весь мир, почувствовав угрозу, объединился против вас?

Дизак усмехнулся.

— Скажите уж вернее, вам придется опасаться за себя?.. — Я было фыркнул, но тут он поднял руку странным мягким жестом. — Но право же, не стоит, — произнес он проникновенно и доверительно, в какой-то совершенно не свойственной ему манере. — Не опасайтесь, прошу вас. Все дело не в мече, а в мире. — Я поглядел на него недоуменно.

— Что вы говорите?

— То, что нам всегда следовало бы говорить. Мир не ополчится на нас, если мы примем его с радостью. — И тут он, склонив голову, громко вздохнул — смиренно и покорно, и от этого смирения меня вдруг пробрал неестественный холод. Не может же он всерьез… Но он, кажется, мог. Он снова вздохнул, и в этом вздохе было что-то доверительно печальное и усталое. Он что же… быть не может. Он находил бывшую вражду неинтересной? Как, собственно, находил ее и я. Если только в ней не было бы ничего нового. Но именно это и было новым. — Полагаю, что я уже ничем не могу оправдаться в ваших глазах?

Фигурально выражаясь, я застыл с открытым ртом. Хотя открыть рот и заговорить сумел не сразу:

— Прошу прощенья, что?..

— Нет, нет, — предупредительно прервал он меня, и в его глазах снова проскочила странная искра, а голос стал и вовсе елейно-задушевным. — Это вы меня простите. К чему вражда нам, братьям по вере? Если вражда не нужна даже нашим братьям если не по вере, то по самой Франции? — его взгляд стал казаться бархатным, а слова будто усыпляли. — Нам всем следует забыть старые обиды и объединиться во имя высшей цели.

— Высшей цели? — переспросил я. — Фландрии?

— И чего-то неизмеримо большего! — чарующе улыбнулся Дизак. — Ради царства всеобщего мира и согласия, Благоденствия и вечного Рая на земле!

Похоже, не я один сейчас смотрел на него как на умалишенного.

— Вот это здорово!.. — услышал я восклицание за своей спиной и узнал голос Роли. Похоже, вся компания все же подобралась поближе, любопытствуя, что же произойдет. — Красиво заливает!..

Дизак бросил на него быстрый острый взгляд, но тут же снисходительно наклонил голову:

— Благодарю. Не правда ли, чудесен мир, сотворенный Господом?

— Э… в общем и целом верно, — несколько недоуменно протянул Роли.

Дизак продолжал улыбаться, имея загадочный вид кота, слопавшего пресловутую канарейку.

— Это же… — проговорил вдруг некстати Огюст, но в то же время где-то позади раздался странный шум, толкотня и Огюст замолчал. Впечатление было такое, будто кто-то его куда-то тихо уволок, но я предпочел не оглядываться.

— И нет ни эллина ни иудея?.. — промолвил я.

Дизак быстро повернулся, и снова мягкий наклон головы совершенно не вязался с внутренней, но словно бы задрапированной мягким радужным блеском резкостью в глубине его глаз.

— Вы совершенно правы. И я весьма рад тому, что мы понимаем друг друга. Оставим же вражду и прежние заботы. Нас всех ждет великий и прекрасный новый мир. Отринем прошлое — ненужный тяжкий сон!

— Но что с империей, — напомнил я, — почему не сто лет, не тысяча, почему двести?..

По лицу Дизака прошла смутная тень. Стоило ли задавать вопрос так в лоб?

— Это было бы слишком банально, вы не находите? — промолвил он, и его голос потерял чуть не половину прежней елейности, хотя тут же обрел ее снова. — А я избегаю банальностей. А также и всех ошибок прошлого. — Мне не показалось, на последних словах он сделал намеренное ударение. — А потому, давайте же забудем прошлое, не будем держать друг на друга зла — это не по-христиански, и пожмем друг другу руки!

И он действительно протянул мне руку. Несколько секунд я изучал его как некую экзотическую птицу. Но протянул руку в ответ. Разве неинтересно, какова на ощупь рука командора, даже если знаешь, что она каменная? Вокруг прокатилось какое-то шушуканье, но в сущности, было на удивление тихо.

Его пожатие было крепким, но не чрезмерно, открытым и спокойным. Что это могло говорить о человеке, которому оно принадлежало? Да в сущности, ничего.

Когда мы уже разомкнули руки, Дизак вдруг сделал шаг назад, улыбнулся и чуть подмигнул, будто хотел сказать мне на ухо нечто забавное. И так слишком пораженный, я и не подумал отстраниться, он потянулся и легко взял меня за запястье, притянув поближе — чтобы никто нас не слышал. От этого прикосновения я неожиданно вздрогнул и у меня из глаз чуть не посыпались искры. Оно казалось легким только на первый взгляд — со стороны. Окаменевшие пальцы глубоко впились в какую-то точку — такую не заденешь случайно, мимоходом, о ней надо знать. Не скажу, что ожидал подобного, но сдержаться мне удалось, возможно, как раз от изумления, я не издал ни звука. Никто ничего не заметил, похоже, он на это и рассчитывал, так как, хотя я молчал, ничего другого он мне не сделал, внешне ничем не провоцируя, только тихо и дружелюбно сказал в самое ухо:

— Не думай, что ты чего-то стоишь, щенок. Если ты еще попадешься у меня на пути, я раздавлю тебя не задумываясь. Поверь — теперь я это могу. Любым способом.

На прощанье сдавив мою руку еще крепче, так что его лицо у меня в глазах подернулось рябью и поплыло, он с тихим смешком снова подмигнул и, наконец, отпустил ее. От запястья к плечу дернулась отпущенная арбалетная стрела, руку свела судорога. Но кажется, мне снова удалось ничем нас не выдать. От желания немедленно что-то сделать со своей рукой я тоже удержался. Дизак весело склонил голову, прощаясь со мной. Я ответил легким кивком и, стараясь дышать ровнее, отошел в сторонку. Пусть думает, что хочет — что ему удалось меня напугать… Ха-ха, можно подумать, что это неправда…

— Поль? — услышал я встревоженный голос Готье и, подняв голову, понял, что чуть в него не воткнулся. — Пойдем отсюда скорее…

— В чем дело? Что?.. Вы тоже знаете?..

— И ты знаешь? — Готье, кажется, трясло. — Ты слышал, или тебе сказали?

— О чем?

— О старой Смоленской дороге… — тихо проговорил Готье мне в ухо.

— Что-о? — я огляделся, не слышал ли нас кто. Но кажется, никто не слышал.

— Диана и Рауль, они слышали, как Дизак сказал, что «добежать до Фландрии — пара пустяков — это не в Московию по старой Смоленской дороге», и рассмеялся. Брантом не понял шутки и спросил: «Что, такая старая дорога?..», но ответа, понятно, не получил, а Рауль поспешил увести оттуда Диану, пока по их лицам не стало понятно, что они поняли о чем речь. Хотя, если они и выглядели недовольными, неудивительно, они ведь ему друзьями не приходятся. А вот тебя мы перехватить не успели… Что теперь? Вы с ним деретесь?

Я помотал головой.

— Пока еще нет…

Готье испустил долгий глубокий вздох облегчения.

— Мне померещилось, или вы пожали друг другу руки?

— Не померещилось. Формально мы помирились.

— Ну вы даете… Думал, сперва небо упадет на землю.

— Ему же теперь неинтересно со мной связываться…

— Гм, ну да.

Мы уже вышли из зала. Я приостановился, наконец встряхнул несколько раз от души левой рукой, потом оттянул манжету. На запястье наливались цветом багровые отпечатки.

— Что это? — ошарашено спросил Готье.

— Мы не помирились, — ответил я. — Это был ультиматум: убирайся с дороги и останешься цел.

— Ого, — выдавил Готье и еще больше побледнел. Кажется, других слов у него не осталось.

— Но нас он пока не подозревает.

— Почему ты так уверен?

— Потому что если бы подозревал, не пытался бы напугать. Прикинулся бы, что все как обычно, и просто убил. Че-ерт, — я потряс рукой, ее все еще дергало изнутри.

— Не факт, — тихо сказал Готье. — Возможно, это была проверка. Мало ли, про какую Австралию он сам мог услышать? Или не совсем он сам.

Я мрачно посмотрел на Готье.

— Может быть и так. — Тогда я тоже вел себя не совсем так, как должен бы. Дело должно было кончиться весьма некрасивой дракой. Но при этом, почему-то, не кончилось. Черт, это никуда не годится… Но другого выхода на самом деле не было.

Хотя было бы совсем неплохо сейчас прокатиться по свежему воздуху верхом, мы все втиснулись в ожидавшую нас карету. Все, кроме Рауля, оставшегося пока в Лувре, чтобы последить немного за тем, что будет делать Дизак. Да, конечно, нам было что обсудить всем и сразу, но кто-то должен был остаться. И Рауль тут лучшая кандидатура в силу своих, как выразился, Огюст, шпионских пристрастий. А кроме того — меньшей пристрастности, чем у некоторых из нас. Отец в странном воодушевлении сам захлопнул дверцу, хотя снаружи ее пытался по всем правилам закрыть грум.

Карета качнулась на подвесных ремнях, которыми ей приходилось удовлетворяться в наш безрессорный век, и бодро покатила в ночь, гулко грохоча колесами по мостовой.

— Ну вот и началось… — зловеще проговорил Готье. Выглядел он по-прежнему зеленовато. Почему именно он? Трудно сказать. Себя-то я не видел. От Огюста давно трудно было ждать другого, да и от девушек тоже — поздней-то ночью кто угодно будет выглядеть не лучшим образом. Только отец был, похоже, не мрачнее обычного. А может быть, это только казалось.

— В какой-то степени это не так плохо, — заметил я. — По крайней мере, что касается одного. Это хотя бы не кто-то из друзей. В его добрые намеренья я не верю. Его будет не жалко.

Почему-то мне никто не ответил. Хотя все посмотрели на меня с таким видом, как будто я уже относился к той категории людей, о которых остается говорить либо хорошо, либо ничего. Что ж, чудно. Значит, можно и продолжить.

— Сегодня я получил два предупреждения с одним и тем же содержанием. Возможно, мы знаем обоих.

— Кто это? — нетерпеливо спросил Огюст, подавшись с сиденья, на котором ерзал, пытаясь приноровиться к скачкам по булыжникам.

Я рассказал о нашем разговоре с Жанной.

— Быть не может, — воскликнула Диана. — Ты ошибаешься! Жанна и Дизак… Это ненормально, противоестественно!.. Невозможно.

— Как алхимическая свадьба, — сказал я. И мне ответило молчание. Нет, грохот копыт и колес по мостовой.

Несмотря на поздний час, все были взвинчены до предела. Рауль вернулся с четверть часа назад и мы были рады уже тому, что он вернулся, как бы все же ни маловероятно было обратное. Мы собрались в маленькой гостиной, вооружившись кувшином свежесваренного кофе. Похоже, наших слуг скоро ничто не остановит от обсуждений со всеми подряд нашей эксцентричности, кроме присущей им природной деликатности и инстинкта самосохранения, но сейчас нам было не до них.

— Почему ты так уверен, что сможешь его одолеть? — пораженно спросила Диана.

— Потому что, судя по всему, именно для этого мы и созданы, и только на это и годимся — что-то уничтожать. — Я с отвращением припомнил произошедшее в «Старой виселице». — Раз у нас нет ничего больше, кроме грубой силы, остается делать ставку на нее.

— А кроме того, — негромко прибавила рассудительная Изабелла, — ты считаешь, что Жанна может бояться именно этого — бояться за него, а не за тебя. Ты ведь сам боишься, что это может оказаться именно так.

Уж лучше бы она этого не говорила… Я перевел дух и сосчитал до пяти, в глазах снова немного посветлело.

— Не только, — ответил я упрямо. — Я даже не говорил, что мне обязательно убивать его честно. В конце концов, какая разница — как? Если я застрелю его, мне даже не придется с ним драться.

Готье откровенно недоверчиво хмыкнул, Рауль криво улыбнулся, девушки нахмурились, качая головами, отец тоже с усмешкой покачал головой.

— Ну, говорить-то ты можешь что угодно.

— Почему только говорить? Разве мне есть что терять?

Отец пристально посмотрел на меня, и в его глазах так тепло и реально отражалось пламя свечей, что мне снова не захотелось верить ни во что, что могло бы существовать вне этого мира и времени.

— Есть. Если ты ошибаешься. И если мы пока не знаем, кто же второй. А если даже знаем — что ты станешь делать с Жанной?

Он замолчал, давая мне время ответить, если я сумею. Но ответить я, конечно, не сумел. Только, не выдержав, отвел взгляд.

— Может быть, ты думаешь, что сумеешь с ней договориться?

Что ж, примерно так я и думал.

— Или что она, даже если она действительно то, чего ты боишься — всего лишь похищенная драконом принцесса и нужно только убить дракона, чтобы все стало хорошо?

Меня пробила неудержимая дрожь.

— Я так не могу!..

— Конечно, не можешь, — кивнул он без тени сомнения. — Не торопись обвинять.

— Это вовсе не обвинение…

— Это страх, — сказал он спокойно и безжалостно. — Его надо сдерживать. Даже если все обстоит именно так, нельзя руководствоваться только чувствами. Это чересчур большая роскошь, мы не можем себе ее позволить.

— Ничего из ряда вон выходящего больше не происходило, — сообщил Рауль. — Последовать за Дизаком я не мог по той простой причине, что он скрылся в покоях короля, и я не могу сказать, вышел ли он оттуда, и каким именно выходом воспользовался.

— Да, — нетерпеливо сказал Готье. — Все это мы уже слышали. И каким же образом мы можем от него избавиться, чтобы никто ничего не заподозрил? У меня есть опасения, что король может возражать против такой грубости.

— При помощи яда? — предложила Изабелла, слишком буднично, чтобы можно было поверить, что она полностью сознает, что говорит.

— Я верю в то, что ты прекрасно разбираешься в химии, — меланхолично сказал Рауль. — Но вот что касается такой ее прикладной области как убийство — не уверен.

— Господи… — пробормотала Диана. — А что же еще мы можем сделать?.. Действительно, что ли, с ними договориться? Как мы будем их останавливать?

Рауль вздохнул и коротко побарабанил по столу пальцами.

— Предположим, только предположим, что мы знаем двоих. — Рауль перевел взгляд на меня, и я опять напрягся. — Ты ведь верно передал ее слова? Если вы схватитесь снова, то прольется «океан крови»? Почему, потому что ты можешь помешать осуществлению плана, по которому будущее изменится? Возможно, по его или их собственным планам никакого «океана крови» в ближайшее время быть не должно?

Я расслышал прерывистый вздох Огюста.

— Я думал об этом, — признал я. — Отчасти, я на это даже надеялся. Но я в это не верю!

— Потому, что один из них — твой враг, — негромко заметил отец.

— Да, — не стал я спорить, и посмотрел на него со странным спокойствием. — Значит, вы все хотите дождаться двадцать четвертого августа и посмотреть, что будет? Сыграют ли они так, как хочется нам самим или нет?

— Пат, — пробормотал Готье, наверняка полагая, что его никто не слышит.

— Если человек негодяй, это еще не значит, что его планы нам не на руку, — произнес Рауль, и я увидел, что Огюст безмолвно кивает, будто в ответ своим мыслям. Немало нужно было передумать, чтобы он начал соглашаться с Раулем. — А если твое предположение неверно и мы не знаем, кто из них второй, то тем более стоит прислушаться к словам Жанны.

— В конце концов, она всегда была такой — не очень обычной, — отметила Изабелла.

— А вы уверены, что нам это на руку? — спросил я. И Огюст снова дернулся. — Мы так уверены, что не может случиться ничего худшего? Если Жанна ни к чему не причастна, она может лишь смешивать события, не видя причинно-следственной связи. «Развяжи войну и погубишь царство» — это же классика!

— Что же худшее может случиться? — спросила Диана, поглядывая на Огюста.

— К примеру, революция, — предположил я. — А потом уже дело перейдет к империи.

— Какая чушь! — воскликнул Огюст. — Зачем тут этот анахро…

— А мы сами — уже анахронизм, как и те, кто все это затеял. Как старая Смоленская дорога и разговоры о равенстве и братстве вместе с империей.

Вокруг поднялся гвалт, все заговорили одновременно.

— Здесь это не пройдет! — воскликнул Огюст.

— Ну, это не так уж хуже!.. — заметила Диана оптимистично.

— Гм, если использовать ситуацию как катализатор и повернуть в свою пользу… — беспокойно подхватила Изабелла, — это возможно! Это или подобное…

— А это не с потолка взялось? — вопросил Рауль, подняв бровь.

— Ну, это уже слишком… — заявил Готье.

— Не с потолка, — заверил я. — Свобода, равенство, братство, всякие эллины, затем империя… С чего начинается…

— Да ты смеешься! — воскликнула Диана.

— Смеюсь, — пожал я плечами с усмешкой. — Но мало ли что? И говорите, что король в последнее время ведет себя непонятно и странно, — перевел я взгляд на отца. — Но ты уверен, что он не может быть тем самым вторым, он слишком на виду, чтобы полноценно действовать и вообще иметь какую-то свободу действий. Я полагаю, что он в опасности. Если и будет какая-то империя, императором ему не быть.

— Ты нарочно? — спросил в тишине Готье. — Придумываешь самое худшее?

— Нет. Не уверен, что на худшее мне хватит мозгов. Я все-таки не из самого далекого будущего. Наверняка там с фантазией получше. А если устранить не только короля, но и всех, кто мог бы его заменить… Между прочим, очень удобно — все в одном городе, наклевываются волнения. И тут под шумок — раз, убрать их всех и тогда…

— Очень разумно, — сказал отец так уверенно, что я чуть не свалился со стула от изумления.

— Мда… — протянул Готье.

Мы попереглядывались, но развивать эту тему нам пока не захотелось.

— Интересно, — снова заговорил Готье. — Когда же для них все началось? Тоже десятого августа или раньше? И если раньше, то насколько?

Диана покосилась на меня.

— Ну, одна точка отсчета у нас есть, — сказала она. — Пару месяцев назад Дизак точно был обычным человеком. Как и мы тогда.

Я вдруг обнаружил, что мой кофе совсем остыл, и решил, что самое время его прикончить.

— Ну а потом? — продолжил Огюст. — Уже десятого?

Было ли десятого в его поведении что-то необычное? Было. Он слишком легко уехал. Или нет? Будь он таким, как мы сейчас, он мог бы с легкостью справиться со всеми нами, если бы мы не были таковы, каковы мы сейчас есть, да и то последнее еще под вопросом. А если бы не был — ни за что не стал бы сносить оскорблений. Ни то, ни другое? Предполагал, что успеет разобраться с нами потом? Не хотел слишком шокировать Жанну? Но он же действительно гнался за ней. В этом можно было поклясться. Она боялась его, кем бы он ни был.

И все-таки, за исключением этой погони, он вел себя не так уж грубо как обычно. Что, если даже Жанна испугалась не столько его самого, его слов или даже действий, а того же, чего испугалась несколько дней назад, увидев нас? Тогда, десятого августа, она была слишком взволнована, и весь ее страх был обращен на Дизака, случайно встреченного первым. И этот страх не мог пересилить облегчения от нашей встречи. Она еще не успела осознать, что мы стали такими же. А когда она поняла это… ее охватил безотчетный ужас, и она не знала, какими словами его выразить. И если она боялась его, значит, она не могла быть его союзницей, еще одно тому подтверждение.

Между тем, Дизак не стал лучше и человечней. Эту перемену скорей можно было охарактеризовать иначе. Отвлеченней, целеустремленней и изощреннее. И если только убрать эту его отвлеченность, вернее, оказаться на пути его целеустремленности — он не задумываясь сотрет в порошок любого, как и прежде — только тоньше, и в более мелкий порошок. Я мысленно поздравил себя с таким счастьем.

И с тем, что Жанна не могла бояться за него. Она все-таки боялась за меня! Знала, чья кровь прольется на следующий раз, и если не говорила об этом прямо, то только для того, чтобы не толкнуть меня на поспешные действия. Она знала меня лучше, чем я ее. Даже сейчас? Но и я не мог не бояться за нее. Так опасался, что чувства могут меня ослепить, что они меня действительно ослепили. То, что с нами происходило, должно быть, со стороны выглядело таким нереальным ужасом, что это могло заслонить все реальные события, или показать их именно через эту призму. Было ли в этом что-то странное? Нет. Может быть, в этом даже было больше правды, чем казалось на первый взгляд.

— Скорее всего, он уже был другим человеком, — высказал я вслух. — Может быть, даже с более раннего времени. Скажем, с того, когда он выздоравливал после дуэли. В его возможных переменах в тот период никто не усмотрел бы ничего странного.

— Но с нами-то это случилось позже, — возразил Готье.

— Но зато тогда, когда мы все были под одной крышей. В отличие от него, мы слишком многого не знаем и не понимаем, поодиночке мы могли просто с этим не справиться.

— Верно, — согласилась Изабелла.

— Но теоретически, это могло случиться и позже, — предположил Рауль. — Что, если ставка тех, кто, скажем, «создал» нас такими, какие мы есть, была именно на ту встречу, которая должна была кончиться поединком между вами, и ты бы тогда убил его без всякого труда и даже без задней мысли — ты еще не знал о своем преимуществе.

На мгновение все замолчали, пораженно уставившись на Рауля.

— Исключено, — отверг я почти автоматически.

— Будь он убит в тот момент, когда он был обычным человеком, — методично объяснила Изабелла, — это бы ничего не решило. Ведь временем оперировали из будущего. Никто не стал бы перемещаться в уже убитого человека — только в того, кто на тот момент существовал бы, а если бы его не существовало…

Рауль с улыбкой поднял палец:

— Вот именно, что из будущего. Почему же они не могли оперировать временем «вперехлест», на упреждение?

Изабелла зажмурилась и потрясла головой.

— Теоретически, может быть, но вряд ли. Заметь, два варианта истории, которые мы знаем, немного, но различаются. Как разные измерения. Если бы мы «сработали на упреждение», то мы бы оказались в совсем другом измерении и наши действия ни на что бы уже не повлияли. Для того, чтобы устранить опасность, нам надо оказаться в одном с ней мире, а не в разных, иначе мы бы просто разминулись в параллельных потоках!

— Все это замечательно, — проговорил Огюст, глядя на нее не отрываясь, будто завороженный. — Но почему ты говоришь об этом так, как будто знаешь, о чем говоришь?!

Изабелла поглядела на него в ответ, озадаченно подняв брови. «Разве я говорю именно так?»

— Это же логично, — сказал я, вставая на ее защиту. — Чтобы оказаться в нужном измерении, было еще так трудно подобрать подходящие личности в прошлом, чтобы отправить их сюда…

Я осекся. Глаза, устремленные теперь на меня, были круглее, чем блюдца. Что я такого сказал?.. И я понял, что я вообще сказал?

— Ты сказал: «в прошлом»? — уточнила Диана.

— Ну да… Для них ведь это было прошлое.

— Это было прошлое для них, — с ударением сказала Диана, — но не для нас. Ты мог сказать — в двадцатом веке, но ты сказал — «в прошлом». И сказал так, будто это само собой разумеется. Почему?

— Потому что уже третий час ночи, скоро утро, и я не уверен, что все мы хорошо соображаем, что говорим. Вот почему вы так удивились — это вопрос.

Отчего-то повисла тишина, в которой отец шумно и слегка иронично вздохнул.

— Вы ведь все уже начинаете догадываться, не правда ли?

Мы все молча посмотрели на него. Догадки были, но…

— О чем?! — наконец не выдержал Огюст. Не потому, что не догадывался, просто очень хотел услышать, что он не сходит с ума, а если и сходит, то он не один такой.

— Судя по всему, мы вспоминаем, — сказал отец. — Очень медленно. Очень трудно. Может быть, мы даже никогда не вспомним всего до конца, кроме тех вещей, что доведены до автоматизма — как наши боевые навыки. У всех — хорошие, но у всех — разные. Возможно, это навыки разных людей. Тогда есть логика в том, кто мы, сколько нас, и почему мы таковы, каковы есть. Мы знаем, что наше приключение во времени было очень сложным маневром, но почему именно таким? Потому, что петля с двадцатым веком была вспомогательной — нормальный перенос сюда из того времени, в котором все происходило, оказался невозможен. Поэтому, думаю, что мы еще действительно не вызываем ни у кого никаких подозрений. Но ведь выбор личностей, отправленных сюда, был более чем странным. Все может объясняться тем, что они лишь вспомогательное промежуточное звено, берущее на себя активную роль в крайнем случае, если совсем уж ничего не выйдет. Страховка.

— То есть, это значит, что ничего не вышло? — упавшим голосом проговорила Диана.

— Возможно. Но кое-что все-таки вышло. И если это был последний шанс… — он многозначительно пожал плечами.

— Они ведь похожи на нас, — сказала Диана, оглядываясь, в ожидании возражений, которых не было. — Во многом, если не в очень многом!..

— И вероятно, мы все похожи на тех, кто все это совершил, — негромко произнес отец. — В каком-то смысле, мы сами все это сделали, только этого не помним. В каждом из нас больше, чем два человека. Но два — это уже слишком много — мы почти не воспринимаем своего раздвоения. Мы пользуемся чужой памятью, но наши личности, привычные к этому миру, остаются ведущими, хотя, может быть, мы только так думаем и чувствуем, а то, что те, другие, похожи на нас, вызывает меньше конфликтов. И это должно облегчить воспоминание о ком-то третьем, если оно вообще возможно. Мы их не помним, почти о них не подозреваем, хотя, может быть, я ошибаюсь, но наверняка у всех были странные моменты воспоминаний, которые не могли принадлежать никому из тех, кого мы действительно помним? — последовали медленные задумчивые кивки. — Но, наверное, мы сможем вспомнить. Потом. Возможно, это состояние дезориентации временно. И если это так, в итоге мы вспомним ту информацию, которой нам так не хватает. Лишь бы не было слишком поздно, поэтому нам все же придется искать ее самим.

Я очнулся и покачал головой. Воспоминания. Кто-то третий. Кто-то, кто понимал, что делает, кто-то, для кого заглядывать в чужие миры и времена было привычным делом. Возможно, «я» и правда когда-то знал Сенеку?..

Готье глубоко вздохнул:

— С ума сойти. Плохо! В черепушке лишний каждый второй, не то, что третий!.. Но гора с плеч! — решительно заявил он. — Себе, кем бы я там ни оказался, я все-таки склонен верить! Рад, что это, может быть, не просто игра каких-то футуристических засранцев! — от избытка чувств Готье перестал следить за выражениями. — Это хотя бы похоже на правду и многое объясняет! Так меньше чувствуешь себя помесью марионетки с лабораторной крысой. От этой печки хотя бы не так противно плясать!

— И ясно еще одно, — воскликнула Диана с просветленным лицом. — Мы не «созданы только для того, чтобы уничтожать»!

Я посмотрел на нее с улыбкой.

— Ты права!

— Ломать не строить, — пропыхтел Готье. — Чтобы что-то уничтожить, достаточно двоих! А сможем ли мы со своим приветом с того света, от которого осталась только тень, справиться с ними — это большой-пребольшой вопрос.

— Ну что ж, — подвел итог отец, давно уже поглядывавший на часы. — Больше тут обсуждать, похоже, нечего. Что у нас завтра? А вернее уже сегодня? Королевская охота?

XVI. Шальные вепри

Ночь без сна — еще не повод не участвовать в охоте на вепря. Что и доказывал дружно весь двор, — включая даже новобрачных, которым, казалось бы, по всем законам полагалась приличная брачная ночь, — выезжая с утра в королевские заповедные угодья. Но по тем же законам, веселье не должно было останавливаться надолго. Клочья тумана как обрывки пропущенных снов липли к векам, ветвям и конским гривам. Яркие наряды терялись в пятнах солнечных бликов, растворяясь в зелени, с крапинами золота и бронзы.

Все мы рассредоточились. Девушки, в сомнительной компании герцогини де Ла Гранж, присоединились к свите новой королевы Наваррской, Огюст — к самому королю Наваррскому, Рауль, уже по привычке, примкнул к гизерам, отец с Таванном держались немного особняком. А мы с Готье оказались среди окружения Генриха Анжуйского.

Вернувшись вчера ко двору, Дизак уже не думал никуда пропадать и теперь сопровождал короля открыто. Похоже, беспокоило это не только нас, но вел он себя, по крайней мере, внешне, весьма пристойно, миролюбиво и предупредительно, и к нему, пожалуй, уже начинали привыкать. Тем более что и выглядел он совершенно безупречно, выдерживая точную середину между чванливой пышностью и почти гугенотской строгостью. Он являл собой картинное видение не кающегося, но исправившего просветленного грешника.

Я видел, что герцогиня де Ла Гранж что-то беспрестанно говорит на ухо Диане, чей вид выражал бесконечное терпение, и надеялся, что все, сказанное ей на ухо она после расскажет, если, конечно, это имеет хоть какое-то отношение к делу. Рантали не присутствовали, и думаю, это было к лучшему. Зато присутствовали Пуаре и Фонтаж, к ним поближе я и отъехал, предоставив Готье присматривать за несловоохотливым герцогом Анжуйским, выглядевшим осунувшимся и кислым и постоянно сверлящим пристальным задумчивым взглядом издали фигуру своего венценосного брата. Герцога тоже следовало бы разговорить, но несколько позже.

— Я не верю своим ушам! — заявил Пуаре возбужденно, хотя глаза у него то и дело сами закрывались и вокруг них залегли темные круги, время от времени он скрывал зевки. — Говорят, вчера вы пожали друг другу руки! Что с ним случилось? Или что случилось с тобой?

— Это сложная долгая история, Теодор, — заверил я. — Впрочем, перемирие, это еще не мир. Просто интересно, что он будет делать дальше.

Пуаре кивнул.

— Да уж, интересно… В последнее время он ведет себя совсем интересно…

— Трудно этого не заметить, — со смутно раздраженным смешком заметил Фонтаж, также пребывающий в каком-то еще полупризрачном состоянии.

— Это каким же образом? — спросил я.

Фонтаж посмотрел на меня с веселым любопытством.

— Что там говорят про сапожников?

— Что они страшно много пьют и ругаются.

— А… ну так… да… — засмеялся Фонтаж, любовно потрепав левой рукой белоснежную гриву своего невысокого, но чертовски красивого и щеголеватого, в духе самого Фонтажа, арабского скакуна. — Он изменился с тех пор, как ты провертел в нем две хороших дырки, ну, или с тех пор как после этого очнулся и бросился в Париж, пока ты оставался в своей глуши, поближе к своей даме сердца.

Пуаре кивнул, благодушно клюнул носом и со вздохом опять встрепенулся.

— И что же он тут натворил? — поинтересовался я. — И как давно появился?

— Да уж недели две-три назад. И представляешь, умудрялся никого не задирать. Совсем.

— Неужели такое бывает?

— А вот! — сказал Фонтаж с кривой усмешкой. — Но когда попался один дурак, решивший, что у него кончился порох, — Фонтаж снова потрепал гриву нетерпеливо гарцующего коня, на этот раз задумчиво, — он его убил. Не на дуэли, даже стычкой не назвать. Говорят, это простая случайность. — Танкред тоже пытался то и дело выделывать коленца, но собаки что-то никак не могли взять след на росе, и на какое-то время мы просто остановились.

— А ты думаешь иначе?

— На самом деле, все думают иначе. Ведь больше его не задевали. Видишь ли, говорят, он едва выхватил клинок из ножен, почти не глядя, и вдруг его обидчик оказался пронзенным насквозь, как если бы сам вздумал на него прыгнуть. Дизак сказал только «ой», или что-то вроде того, вытер клинок и снова спрятал его в ножны. Произошло это на глазах у многих, потом только и разговоров было, и все в один голос уверяли, что это просто случайность. — Фонтаж пожал плечами и вытащил из особой кобуры, рядом с пистолетом, серебряную фляжку. — Превосходный арманьяк, — рекомендовал он с гордостью. — Не желаете?

Мы желали. Пуаре тут же пробудился наконец окончательно и по достоинству оценил крепкий напиток.

— Замечательно! — похвалил он. — Просто замечательно. Здорово прочищает мозги. Так о чем мы тут говорили?

— О Дизаке, — напомнил я.

— Аа… — Теодор и правда наконец проснулся. — Ну, теперь он и правда стал потише.

— Уж не религия ли ему в голову ударила? — поинтересовался я небрежно, возвращая фляжку Фонтажу. Арманьяк прокладывал огненный ручеек не только в горле, но и в голове. А лесной воздух стал вдруг мягче и ароматнее.

— Не исключено, — легко ответил Пуаре. — Но скорее Фландрия.

— В каком смысле?

— Да он тут всем рассказывает, что приберегает силы для нее и численность нашей армии тоже, — Пуаре критически хмыкнул.

— Понятно. Кстати, а кого он убил? Не кого-то из наших знакомых?

— Нет, что ты, — благодушно возразил Фонтаж. — Мы бы тебе уже сказали.

Пуаре подавил новый зевок и тихо замурлыкал какую-то песенку.

— А где же он тогда пропадал всю последнюю неделю? — спросил я.

— Ну, это просто, — рассеянно сказал Теодор. — В вашей же глуши… что с тобой? Что-то не так?

— Нет, ничего… — Но удержаться, чтобы не оттянуть воротник, мне не удалось. Если Рантали были ни при чем, они были, пожалуй, в большой опасности. Но теперь уже беспокоиться об этом поздно. Хотя… Сколько бы раз я ни решал, что они ни при чем, как какие-то «случайности» все равно приводили к ним… «Слабое звено», — подумал я о себе самом, — перестань, это уже какой-то невроз.

— Да я понимаю, — проницательно протянул Пуаре. — Но ничего ведь не случилось. Вроде бы, он был там по делам.

— По каким еще делам?

— Вот не знаю. Не удивлюсь, если какой-нибудь шпионаж, с него станется. Фландрия, это ведь как раз в ту сторону, верно?

Я машинально кивнул.

— Ну вот… — ласково подтвердил Пуаре. — А уж что он там делал, не знаю, как не знаю и почему задержался, но король им, как видишь, доволен. Значит, и впрямь там у него были какие-то дела. Верно?

— И ты точно не знаешь, какие?

— Нет, не знаю. Но если хочешь, узнаю! Что-то ты чересчур беспокоишься.

Перед моими глазами мелькнуло яркое видение окровавленного крыльца и полусидящего-полулежащего под ним бледного до синевы, с остекленевшими глазами, Моревеля. Хочу ли? Чтобы, может быть, с кем-то еще случилось то же? С Пуаре или с Фонтажем? А разве есть выбор?..

И я кивнул.

— Да, беспокоюсь… Ты ведь сам встречал его вчера, верно?

Пуаре недоуменно дернул поводьями, и его конь заволновался.

— С чего ты взял?

— Я видел, как ты выскакивал из зала, очень поспешно. Тебе сказали пару слов, о чем-то известили…

Пуаре посмотрел на меня очень серьезно, прищурившись.

— По-моему, ты сходишь с ума. Понемногу, но сходишь.

— Возможно, ты прав, — улыбнулся я. — Но скажи — я ведь прав тоже, не так ли?

Фонтаж рядом испустил едва слышный смешок, фыркали лошади, переступая копытами по тропинке, позванивала сбруя, кругом раздавались голоса, настроения которых ни к чему было перечислять, слишком их было много.

Пуаре хмыкнул и насупился. Обычно ему очень не нравилось, когда я вдруг по какой-то причине «сходил с ума», это время он предпочитал пережидать за мысленно воздвигаемой невидимой стенкой.

— Послушай, если это государственный секрет, мне это не интересно, — солгал я, хотя и только отчасти. — А вот если не государственный, то совсем другое дело.

— Тебе не о чем беспокоиться, — заверил Теодор и нетерпеливо огляделся. — Поехали! Собаки взяли след.

Красочной гурьбой, группками, мы дружно подскакали к следующей полянке и снова встали. Что-то сегодня не слишком ладилось.

— Ну вот, опять, — проворчал Пуаре с тяжелым вздохом.

— Да каждый раз так, — пожал плечами Фонтаж.

— Ты что-нибудь слышал о Хранителях? — спросил я его.

Фонтаж приподнял брови, а Теодор хохотнул, услышав вопрос. Раз он раздумал «отсиживаться за стенкой», значит, не думал, что это как-то связано с тем, о чем мы говорили прежде.

— Да это просто модное поветрие. Что это ты заинтересовался? Все делают вид, что им больше не хочется воевать друг с другом. Ты же в это не веришь?

— Вот потому-то и странно… — отозвался я. — Дизак же к ним не относится, или относится? Поэтому он нацелился только на Фландрию?

Пуаре пожал плечами.

— Возможно. Не буду врать, что меня интересовали эти глупости. Но если он хотел втереться кое-кому в доверие, то преуспел.

— Поветрия на один день, — заключил Фонтаж. — Легко входят в головы и легко уходят. Как только переменится ветер, от этого ничего не останется.

Я посмотрел на него, заговорщицки приподняв бровь.

— А ветер переменится?

Фонтаж усмехнулся.

— Очень может быть. Стоит кому-то утомиться, что ему наступают на мозоль, и… — он пожал плечами.

Я шутливо наклонился к нему ближе:

— И кто же, по-твоему, утомится первым?

— След! След! — закричали где-то, и мы пересекли новый небольшой участок леса только затем, чтобы снова остановиться.

Король начал проявлять недовольство, забирая из рук окружавших его придворных подготовленные аркебузы, бегло осматривая и швыряя, не глядя, обратно, даже не особенно заботясь о том, чтобы они летели в те же руки, из которых он их забрал. Любопытно, как там Дизак — его все это еще не утомляет?

Будто почувствовав мой взгляд, он поднял голову, прищурился, затем что-то негромко сказал королю. Тот недовольно дернул головой, потом тоже оглянулся и устремил взгляд бесцветных, расплавленных от раздражения глаз на меня. Та-ак… Я вздохнул поглубже. Добром это не кончится…

Король нетерпеливо вытянул руку, помахав в воздухе бледными пальцами.

— Приблизьтесь.

Как любезно… Я с поклоном подъехал к нему, делая вид, что моего старого, а теперь и нового врага рядом с ним не существует, более того — не существует в природе.

— Сир?

— Послушайте, Ла Рош-Шарди, — обращение прозвучало на редкость сварливо. — Говорят, вы страшный скептик, просто Фома неверующий!

— Это невозможно, сир, — ответил я безмятежно. В голове была звенящая холодная ясность. — Скептики не пишут дурных стихов.

— Если только они и впрямь не дурные, — усмехнулся Дизак.

— Некоторым и этого не дано, — слегка улыбнулся я.

Дизак озадаченно нахмурился. Похоже, ему казалось, что после вчерашней нашей беседы я должен беспокоиться больше. Или какие-то его слова и действия не возымели должного действия? Этого еще мало для того, чтобы беспокоить, но вполне достаточно, чтобы раздражать.

— И тем не менее, — проворчал король. — Впрочем, я не намерен обсуждать недостатки вашего воображения. Вы, кажется, собирались жениться. Отчего вы до сих пор этого не сделали?

Так, так. Вот и добрались…

— Возможно, вы забыли, сир, — поговорил я так же ровно. — Должен истечь траур.

— А может быть, кто-то не желает вступать в брак? К примеру, ваша невеста?

Кажется, королей не полагается бить в челюсть, и что-то не припомню, одолевало ли меня когда-либо в прошлом подобное желание, но сейчас я некоторое время отстраненно изучал его, как некое необычайное природное явление, не собираясь воплощать его в жизнь, но заинтересовавшись самим эффектом.

— И это также совершенно невозможно, — ответил я спокойно. — Я бы знал об этом.

Дизак изогнул бровь с намеком на задумчивое удовлетворение, как бы то ни было, я впервые опустил вежливое обращение «сир», хотя и не переменил интонации. Значит, более тонко? В более мелкий порошок?

— Заинтересованные лица в этом деле всегда все узнают последними, — вставил он.

— Разумеется, — сказал я. — Ведь если не ошибаюсь, вы тут очень заинтересованное лицо.

Карл Валуа, похоже, вовсе не замечал нашего обмена репликами.

— Пожалуй, я склонен отменить свое согласие на вашу свадьбу, — сказал он почти рассеянно.

— Возможно ли это? — спросил я отчетливо. — Чтобы вы, сир, какова бы ни была причина, изменили своему слову?

Вокруг воцарилась любопытная тишина. Поблизости от нас уже никто не пытался делать вид, что говорит о чем-то, разумеется, ответ на мой вопрос заинтересовал всех хотя бы и просто риторически. Я отметил вокруг движение — Генрих Анжуйский придвинулся ближе, Генрих Гиз и Генрих Наваррский, также придвинувшись, оба навострили уши, Бюсси вытаращил глаза, наблюдавший за нами Готье заметно побледнел. Карл по прежнему не обращал внимания на то, что происходило рядом, но лицо его вспыхнуло от ярости, кроме того, впервые с начала разговора он перестал блуждать взглядом по поляне и затылку собственной лошади и посмотрел мне в глаза.

— Да как вы смеете говорить такое?!

Ага, — подумал я, — а ведь если ему взбредет в голову меня сейчас ударить, в отличие от меня, его ничто не остановит. Но он лишь нервно хлопнул хлыстом по собственному сапогу.

— Лишь потому, что не сомневаюсь в вас, сир, — ответил я, не отводя взгляда.

— Но вы готовы проявить несогласие с моим решением?!

— Если вы не согласны с самим собой.

— Пуаре! — резко крикнул король, выбрав, как ему казалось, самого подходящего поблизости офицера. — Заберите у него шпагу!

Пуаре, тревожно серьезный и сосредоточенный, подъехал ко мне. Я без возражений отстегнул и передал ему вместе с ножнами предмет, о котором шла речь, заодно оценив символическую условность и иронию ситуации — ведь пистолеты пока оставались при мне. Другой вопрос, что воспользоваться ими сейчас попытался бы только идиот.

— Если позволите… — проговорил Дизак, протянув было руку. Наверняка ему казалось забавным хотя бы на время завладеть моей рапирой, как если бы я проиграл поединок.

— Не позволю, — холодно, с еле сдержанной свирепостью отрезал Пуаре.

Дизак с легкой глумливостью приподнял брови, довольно улыбнулся и откинулся в седле.

Я снова изучающее посмотрел на короля.

— Не правда ли, чудесен мир, сотворенный господом, сир? — произнес я беззаботным светским тоном, чтобы это ни в коем случае не сошло за угрозу, скорее за эксцентричную попытку примирения.

Отвернувшийся было, Карл повернул голову, снова посмотрел на меня и… улыбнулся, не только губами, но и глазами, вдруг смягчившимися и потеплевшими. Я не ожидал, что такая внезапная перемена встревожит меня больше, чем все, происходившее прежде.

— И да сохранится в мире!.. — пробормотал он себе под нос, почти проглотив последние слова. И тут же расслабленно махнул Пуаре. — Верните! Все в порядке…

Вот так же он только что забирал и тут же отшвыривал аркебузы.

Ошеломленный и, похоже, не совсем еще успокоенный Пуаре вернул мне рапиру не только как нечто, принадлежавшее мне раньше по праву, но и почти как трофей. Нет, по крайней мере, этот поединок я не проиграл.

Краем глаза я видел Дизака, хотя и не смотрел на него, делая вид, что он мне безразличен. Тот впился в меня оторопевшим взглядом. Он был по-настоящему растерян. Что ж, не он один, я сам не ожидал столь прямой реакции на свои слова, хотя нельзя сказать, что совсем ее не ждал.

Заиграли рожки, послышались крики, собаки наконец взяли свежий след и началась та самая головоломная скачка по подлеску, под хлещущими ветвями, которой все ждали. Все признаки налицо — кабан был близко.

— Что это было? — спросил Готье, поравнявшись со мной.

— На скаку не объяснишь, — усмехнулся я с мрачноватым удовлетворением. Готье пристально глянул на меня, но решил, что если я усмехаюсь, пусть и недоуменно, значит — ничего особенно плохого. Пусть в этом не было и ничего хорошего.

На этот раз все было просто. Собаки подняли двух свиней. Их прикончили быстро, мимоходом, это не было основной добычей, и сходящие с ума от возбуждения собаки и охотники рвались дальше, только распалившись. Следующим был загнан кабан-двухлеток, не слишком грозный и серьезный противник, и еще не закончив с ним, все устремились за мелькавшим в подлеске черным загривком матерого секача. Как только его стало видно лучше, всеобщее волнение достигло предела, а король издал азартный воинственный клич — это было чистое везение, зверь был одинцом и рядом со стадом подвернулся по какой-то случайности. Дамы стали разумно отставать, собаки, стелясь по земле, заходились лаем, повсюду слышались азартные крики и нетерпеливые выстрелы, хотя из аркебузы трудно пробить шкуру секача и тем более кости его черепа, занимающего собой чуть не треть всего зверя, увенчанную острейшими клыками, способными распороть что угодно и кого угодно.

Вепрь разумно порскнул в сторону. Одна из собак догнала его и тут же высоко взлетела, подброшенная клыком, разорвавшим ей пасть, еще поворот, и раздались громкие крики — дамы в панике развернули лошадей в стороны — чудом никто не упал. Стрелять в их гущу никто не отважился. Охотники ринулись туда, все смешалось, снова послышались выстрелы, собачий скулеж — или кто-то подстрелил по случайности одну из собак, или она нарвалась на клыки, а может быть, угодила под копыто, этого я не видел. Сама охота меня сегодня нисколько не интересовала, разве что напоминая глубоко-ехидное высказывание Оскара Уайльда о «погоне непотребного за несъедобным». Хотя, кажется, он имел в виду исключительно охоту на лис, а кабаны хотя бы вполне съедобны, и тем не менее…

Но раз уж дело повернулось таким образом, что стало представлять опасность для кого-то кроме добычи… Увернувшись от скачущей не разбирая дороги герцогини де Ла Гранж, с ужасом глядящей себе за спину, я потянулся к висевшей на своем крючке охотничьей аркебузе, и вдруг ощутил сильный, слившийся со звуком чьего-то выстрела, толчок. Танкред с недоуменным ржанием то ли потерял равновесие, то ли поскользнулся, и с маху рухнул на подломившиеся передние колени, а я полетел ему через голову, кубарем прокатившись по земле, взметнув фейерверк палых листьев и ожидая, что вот-вот сам получу по голове копытом. Но обошлось. А привскочив, я замер на месте, встретившись взглядом с налитыми кровью свирепыми глазками кабана, будто вкопавшего свои крепкие копытца в нескольких шагах впереди. Пара собак заходилась рядом оглушительным лаем, но не горела желанием броситься на ждущие наготове острые бивни.

«Если не запутаюсь в плаще, — прикинул я, — то может быть, успею выхватить рапиру и устроить что-то вроде корриды». Аркебуза отлетела черт знает куда, Танкреда, ошеломленно трясущего ушами, я заметил неподалеку, кажется, ногу он не сломал, и был более-менее в порядке. Я медленно потянулся к эфесу, вепрь всхрапел и с места ринулся вперед, низко пригнув голову. Не успел… но с пути зверя я отскочил, почти не уступая ему в резвости, развернулся в прыжке, чуть не оттолкнувшись от воздушной волны, созданной, когда он снарядом пронесся мимо, оказался на ногах и даже с рапирой в руке, ожидая нового нападения. Кабан шустро развернулся на всем скаку, чтобы повторить попытку, нам нами пронеслось еще несколько пуль, а затем, среди прекратившихся вскриков загремел яростный вопль Карла — «Не стрелять, болваны!..»

Собирающийся дорого продать свою шкуру одинец тоже издал боевой клич и атаковал. Сбоку раздался дробный, громовой стук копыт, я мельком увидел несущегося на меня белого коня с совершенно безумными выпученными глазами и капающей с удил пеной. Карл соскользнул с седла прямо между мной и воинственным зверем, и хладнокровно, глубоко вогнал в старого кабана рогатину. Кругом все выдохнули. Признаться, это был действительно чертовски красивый маневр и удивительно красивый удар. Кабан еще хрипел и яростно сучил копытами, щелкая клыками, но король умело прижимал его к земле. На помощь ему бросились и собаки и другие охотники. Король счастливо торжествующе рассмеялся и отвернулся от добычи.

— Благодарю, сир… Вы спасли мне жизнь, — сказал я, не так уж и покривив душой.

— Пустое! — бросил он, широко ухмыляясь, из глаз его сыпались довольные великодушные искры, он был просто в превосходном настроении. — Судя по крикам, в седле вашей лошади пуля. Чего только не случается на охоте, верно? Особенно когда дураки палят куда попало, вместо того, чтобы научиться орудовать рогатиной!..

«Пуля — дура, штык — молодец», — подумал я с мрачной абсурдностью, согласно поклонившись.

— Вы правы, сир. Никто не подвергнет сомнению ваше мастерство.

Король рассмеялся и принялся благосклонно внимать и прочим изъявлениям восхищения, а я отыскал взглядом Дизака. Со слабой хищной усмешкой он смотрел на меня, небрежно держа на отлете аркебузу и как-то намекающе ею помахивая. Значит, шальная пуля? Или она попала именно туда, куда была нацелена? Вариантов немного. Всего лишь пятьдесят на пятьдесят. И в пятьдесят из них я никогда бы не поверил, зная, какой меткостью может обладать человек, подобный… мне самому? На этот счет мы еще не проводили испытаний, но почему-то это не вызывало во мне ни малейших сомнений. И трудно было бы представить, что имея такую возможность, ею можно было не воспользоваться, чтобы сделать еще одно «предупреждение». Он ведь знал, что я ничего не могу доказать — ни заподозрить его всерьез, ни не подумать о том, что на самом деле выстрел мог быть смертельным и мне всего лишь повезло, а вот заподозрить его в том, что он сделал именно то, что хотел сделать…

Но он ведь мог и попросту застрелить Танкреда, подумал я с тревогой. Хотя тогда, опять же, мне было бы в чем его обвинить, или это не смотрелось бы так смешно, а вот так вот — он всегда может отговориться тем, что ни за что бы так не промахнулся, в любом случае, это просто пустяк, шутка, неважно, как она могла кончиться на самом деле. Не было ли на его лице следов скрытой досады? Он не собирался достать меня напрямую, но ведь это мог сделать и кабан, не увернись я с быстротой, какой, я не был уверен, обладал ли я прежде.

Не начинаю ли я слишком недооценивать то, чем прежде обладал? Верно ли это? Наверное, нет. Я задумчиво отвернулся и посмотрел на обеспокоенного Фонтажа, приблизившегося с поводьями Танкреда в руке. За ним собралась уже целая компания моих друзей и некоторых совершенно случайных знакомых.

— Вы посмотрите! — негромко восклицал маркиз де Клинор, подъехавший к нам вместе с Изабеллой, к которой наконец нашел повод приблизиться. — Задняя лука просто разворочена!

— Какая подлость! — громко возмущалась герцогиня де Ла Гранж. — Это настоящее покушение!

— Не кажется ли вам, что это было бы уже слишком? — негромко отвечал Фонтаж, и было видно, как сильно ему не по себе. — Поль, ты правда цел?

— Абсолютно, — отозвался я успокаивающе.

— Но каков мой кузен! — с гордостью воскликнула герцогиня, довольно глядя на короля. О другом своем кузене она не сказала бы такого и под дулом пистолета. — Какая сила, какая ловкость!..

— И вы уверены, что это не покушение? — уточнил де Клинор. Глаза у него были синие и незамутненные, как незабудки. Вряд ли его что-то беспокоило всерьез.

— Ну конечно, нет! — со смешком воскликнул я. — Разве что стрелок был никудышный, раз не попал даже в лошадь! — И все кругом шумно развеселились.

Герцогиня, чья тонкая жемчужная кожа азартно раскраснелась, пригнулась в седле, ее огромные глаза любопытно сверкали.

— Вы так спокойны! — заметила она театральным шепотом. — Скажите! Уж не затеяли ли вы какую-то игру?! — Она нетерпеливо покусывала губки, алчно стреляя взглядом в сторону другого своего кузена, которого ненавидела всей своей открытой нараспашку душой.

— Если кто ее и затеял, то не я, — ответил я загадочно, и Агриппина де Ла Гранж восторженно пискнула. А я довольно мрачно осмотрел Танкреда, все еще ошеломленно всхрапывающего и трясущего гривой — он получил лишь пару неглубоких царапин на ногах, хотя мог повредить себе при таком падении все на свете. Действительно — повезло. Пуля застряла в деревянной части луки — а ведь мог быть и рикошет. «Ублюдок…» — подумал я, но отчего-то ярость моя была холодной, наверное, именно той температуры, какой должно быть такое изысканное блюдо как месть.

Скоро, уже скоро. Все равно одного из нас вскоре не будет в живых. А может быть, обоих. И нам уже поздно терзаться выбором — стоит ли убивать друг друга или нет.

XVII. Копья и лилии

Солнце рассыпалось бликами по сверкающим граням, высвечивало, зажигая, золотые инкрустированные узоры, разогревало пеструю, разряженную, веселую толпу, запрудившую специально выстроенные недавно трибуны, от которых еще стоял в воздухе запах свежеспиленного дерева. Плескались на ветру традиционные вымпелы и человеческие гирлянды на всех верхотурах. Пронзительно пели фанфары, им вторило ржанье коней, сопровождаемое дробным топотом, лязгом и грохотом схваток, являющих собой то веселое фантасмагорическое причудливое зрелище, что призвано возвышать дух и радовать сердца. Не обошлось и без курьеза. Граф де Люн, не желая быть выбитым из седла, велел прикрепить себя к нему таким образом, что, получив заслуженный удар, слетел с коня не расставаясь с этим бесценным предметом, у которого лопнула подпруга, и воткнулся носом в песок седлом вверх под всеобщий восторг и изумление.

Но несмотря на это красочное веселье, мне никак не давала покоя одна навязчивая мысль. Ведь после гибели Генриха Второго, турниры во Франции были запрещены? Действительно ли так все было или мы что-то не так запомнили? Несколько лет после происшествия турниров и впрямь избегали, а затем все понемногу вернулось в свою колею, хотя все больше превращалось в совершенную игру. Без них тут было бы чертовски странно…

Служителям приходилось уже не раз проходить по арене с ведрами, смачивая быстро высыхающие песок и опилки, неизменно тучами взмывающие в воздух при каждой схватке, когда на ристалище первым из нас выехал Готье, играючи смахнувший с седла сперва зазевавшегося Бюсси, а потом и Пуаре. Я и раньше подозревал, что наше участие в этом представлении несколько далековато от честной игры, но разве это повод отказываться от удовольствия? Тем более что сам по себе подобный отказ мог показаться странным и неубедительным.

Но следующим Готье бросил вызов Рауль и дело пошло на лад — после четырех громоподобных сшибок оба оказались на земле, основательно оглушенные наведенным ими самими грохотом. Их место заняли я, и по всей форме пославший мне вызов Лигоньяж, наверняка всерьез обиженный моими недавними словами.

И в сущности, исключая не такое уж большое число поединков, наблюдалась естественная, хоть и прискорбная, если задумываться о будущем, тенденция — католики предпочитали бросать вызов кальвинистам, а кальвинисты — католикам.

Как бы то ни было, летел Лигоньяж красиво. За мгновение до сшибки со мной приключилось нечто вроде смеси «дежа вю» и обычной галлюцинации — может быть из-за солнца, нагревавшего металл или из-за слишком многих беспорядочных мыслей. Яркий свет ударил в глаза, угодив в зрительную щель не хуже шального копья, и на какое-то мгновение, пока мы неслись на всем скаку друг к другу, меня охватила уверенность, что мы находимся не в Европе, а в Палестине среди песчаных дюн или в Испании времен Реконкисты, в то время года, когда из Африки дует жгучий ветер солана, несущий раскаленные песчинки и дыхание душной печи… Но с резким лязгом и толчком меня выбросило из того, что я готов был назвать воспоминанием, а Лигоньяжа выбило из седла на песок, который совсем не был таким раскаленным и менее всего походил на дюны Аравийской пустыни.

Место выбывшего из игры Лигоньяжа занял весельчак Брантом, тоже тот еще вылитый сарацин, но на этот раз никаких галлюцинаций — мы просто поскакали друг другу навстречу, и я точно знал под каким углом, в какой момент и куда его ударить разлапистым наконечником турнирного копья. Это ощущение можно было бы назвать везением или интуицией или вдохновением, если бы не было ясно, что этого-то и следовало ожидать, и в силу каких именно обстоятельств. Как не было ничего удивительного в плещущих повсюду синих вымпелах с золотыми лилиями и красных, с золотыми цепями Наварры.

А затем на противоположном конце ристалища в своих затейливо вычернено-золоченых доспехах появился тот, кого я ждал. Конечно, он мог бы и не появиться — это было слишком несерьезное развлечение и отвлечение для того, кто преследует иные, более высокие цели. Но мог ли он упустить такой случай показаться во всей красе?

Пыхтящий в своих латах Танкред раздраженно стукнул копытом, как будто понимал, из-за кого вчера мог бы переломать себе ноги. Я и сам был взволнован. Если знать, как убить нарочно… И я почувствовал, что знаю это, почти знаю. И значит, — это закономерно, — он знает тоже. Сердце совершило легкий увлеченный кувырок. Я перехватил копье поудобнее и слегка склонил острие в знак приветствия, стараясь, чтобы оно не дрогнуло. «Помни, ты смертен» — пробормотал я, пристально глядя на него сквозь прорезь шлема, но ему ли это адресуя или себе, неясно.

«А ведь в каком-то смысле, и возможно, дважды, он меня уже убил, — подумалось мне. — Только в других, еще не случившихся временах».

Фанфары взвизгнули на редкость нестройно и омерзительно фальшиво, царапнув слух, как дружно придавленные дверьми кошки, мы одновременно пришпорили коней, ветер, рвущийся в отверстиях забрала в клочья, надсадно взвыл, требуя крови. Раз он вышел третьим, бесполезно пытаться нанести такой же удар как предыдущим противникам — он к этому уже готов, да и такой удар был бы слишком вежлив… но я пока так же, как и прежде, метил ему в щит. И только в последний миг, спружинив, привстал на стременах, оттолкнувшись от них, и со всей силы нанес удар в забрало. Одновременно заметив, что он проделал в точности тот же маневр — и успел чуть отдернуть голову. Кажется, он был все же чуть расслабленней? И не так яростно гнал коня?..

Удар, оглушительный треск, сотрясение. Кони пошатнулись, присев на задние ноги, не заржав, а почти взревев, но не сразу, не замерев на месте, а по инерции уже промчавшись мимо друг друга и едва не завертевшись волчком. Копья рассыпались на со свистом разлетающиеся, вращающиеся в воздухе, обломки. Копье Дизака «скользнуло» по моему шлему как хороший удар тарана, но лишь слегка его перекосило. Каким-то чудом я удержался в седле — мне померещилось, что Танкред просто подскочил под меня, когда я отлетал в сторону. Сам же Дизак пулей полетел из седла на песок — а его сорванный шлем помчался еще дальше, как грохочущий, позванивающий забралом, насмешливо щелкающий подвижной челюстью стальной череп.

Я придержал взбудораженного, всхрапывающего Танкреда, и развернул его, созерцая пустое высокое седло противника, чуть ниже — его одинокого коня и еще чуть ниже — его самого, с недоверчивым изумлением. «Но ведь если призадуматься, — подумал я со странной трезвостью и не совсем уместно, — по меньшей мере однажды, он убил самого себя».

Дизак, пошатываясь, поднялся на ноги — взбешенный, побагровевший, пораженный, мечущий вокруг невидимые, но будто отчетливо шипящие молнии. Винить было некого. Я был слишком зол, и он отлично об этом знал. Если он недооценил мою злость, значит, сам повинен в произошедшем. Дизак свирепо сорвал с руки перчатку и, вцепившись в перекошенный нашейник, впился в меня маниакально-мстительным, но удивленным взглядом, в котором читалось желание тут же, на месте, по макушку вколотить меня в землю, его губы шевельнулись в подобии чего-то, что можно было и не слыша перевести как «рыжий ублюдок».

И когда он уже двинулся прочь, я вдруг почувствовал, что меня трясет и подавил желание безвольно свалиться Танкреду на шею, покрытую ходящими ходуном полосками изукрашенного металла. В глубине души я не верил, что у меня что-то получится, и теперь, когда все случилось, испытывал и мрачное злорадное торжество, и полное отсутствие интереса к тому, чтобы продолжать состязание.

Огюст в следующей же схватке без малейшего труда вышиб меня из седла, отправив в заслуженный полет по красивой параболе, на исходе которой на меня обрушился град посыпавшихся из глаз звездочек и туча захрустевших на зубах песчинок. Но когда я снова смог дышать, я только беспечно расхохотался. Падение ничуть не помешало мне покинуть ристалище с пьянящим победным чувством, весело помахав Огюсту на прощанье.

— Быстро же он тебя! — смеясь, встретил меня Готье.

— Друзьям можно! — ответил я, и Готье с веселым грохотом обрушил свою руку, покрытую немного выщербленной золоченой сталью, изукрашенной зеленой эмалью, мне на плечи.

— Верно, главное, что врагам нельзя! — и он затащил меня в яркий шелковый желто-красный шатер. Обнаружившийся там Рауль тут же всучил мне наполненный кубок с вином. Это было весьма кстати.

— Во всем этом есть только одна сторона, которая меня смущает, — заметил он.

— То, что он может быть не настоящим? — пошутил я, стряхивая с правой руки перчатку, которая казалась сейчас не столь подвижной как обычно. Я задумчиво махнул ею в сторону, заставив металлические пластинки, покрытые вытравленными и инкрустированными серебром арабесками лечь, распрямившись, а затем забрал кубок.

— Э… нет, — мягко возразил Рауль. — На самом деле, я имел в виду, что он все-таки может что-то заподозрить.

— Да нет, вряд ли… — решил Готье.

Я пожал плечами — получилось не очень, зато со скептическим скрежетом.

— В конце концов, мы не собираемся играть в эту игру бесконечно.

За покачивающимся пологом раздались голоса, он качнулся в сторону сильнее, и в шатер вошел отец, за ним следовали и наши дамы.

— Замечательно! — Диана весело бросилась мне на шею. Я осторожно прокружил ее полкруга, поцеловал в щеку и снова поставил на землю.

— Радуешься за Огюста?

— Нет, — засмеялась Диана. Глаза ее сияли. — Все-таки, они не сильнее нас — это же здорово!

— По крайней мере, пока они ничего не ожидают, — сдержанно напомнил отец. И теперь будет лучше никак с ними не сталкиваться, чтобы случайности не перешли в правило, потеряв всякую свежесть. — Он предупреждающе прищурился, посмотрев на меня. — Теперь я всецело поддерживаю мадемуазель дю Ранталь. — Держись от него подальше.

— Ну конечно, — заверил я в высшей степени благоразумно. Странно, неужели это выглядело так неубедительно? Я действительно не собирался ничего портить.

— Жанна так и не появилась, — немного озабоченно произнесла Изабелла. Я печально ей кивнул. Я это уже знал, она лишь напомнила, быстро избавив меня от остатков эйфории. Хотя, хорошо, что Жанны не было, лучше ей было этого не видеть. — Мы видели Бертрана, он сказал, что ей нездоровится. Похоже, он сильно за нее тревожится.

— Да, — я вздохнул. — Я навещу их сегодня.

Нужно будет что-то сделать, расставить какие-то точки над «и»…

— Может быть и мы… — начала было Изабелла.

— Нет, — прервал я, может быть, резче, чем это было естественно. — Не надо. Хватит визитов вежливости…

Изабелла посмотрела на меня с тревогой, да и не только она. Брови Дианы неудержимо поползли вверх. «В каком смысле, хватит визитов вежливости?..» — было написано у нее на лице.

— Если вздумаешь в ближайшее время скоропостижно скончаться, — беззаботным тоном заметил отец, — домой можешь не возвращаться!

Его слова вызвали облегченные смешки, включая и мой собственный.

— Договорились! — согласился я.

— Пять коней подарил мне мой друг Люцифер

И одно золотое с рубином кольцо,

Чтобы мог я спускаться в глубины пещер,

И увидел небес молодое лицо, —

прочел я, глядя ей в глаза. Жанна вздрогнула, услышав имя некогда светлейшего из ангелов, но ничего не сказала, только судорожно сжала наброшенную на плечи зеленую шаль, запахиваясь плотнее, кажется, ее теперь все время беспрестанно била дрожь, ей все время было холодно.

Кони фыркали, били копытом, маня

Понестись на широком пространстве земном,

И я верил, что солнце зажглось для меня,

Просияв как рубин на кольце золотом.

Много звездных ночей, много огненных дней,

Я скитался, не зная скитаньям конца,

Я смеялся порывам могучих коней,

И игре моего золотого кольца.

Там, на высях сознанья — безумье и снег,

Но коней я ударил свистящим бичом.

Я на выси сознанья направил их бег

И увидел там деву с печальным лицом.

В тихом голосе слышались звоны струны,

В странном взоре сливался с ответом вопрос,

И я отдал кольцо этой деве луны

За неверный оттенок разбросанных кос.

И смеясь надо мной, презирая меня,

Люцифер распахнул мне ворота во тьму,

Люцифер подарил мне шестого коня —

И Отчаянье было названье ему.[14]

Я замолчал. Мы были одни. Бертран был рад моему появлению, он понятия не имел, что творится с сестрой, и готов был ухватиться за любую возможность хоть как-то поднять ей настроение.

— Как красиво, — проговорила Жанна едва слышно. — Но почему так печально и страшно? — Она бесприютно съежилась в слишком большом для нее кресле, а я сидел у ее ног на маленькой скамеечке, совсем близко, так, что мы могли чувствовать дыхание друг друга, и казалось, что мое тепло хоть немного передается ей.

— Это не мои стихи, — сказал я. — Я только перевел их, — если это оформленное в иначе звучащие слова воспоминание можно было так назвать. — С языка, который еще не стал таким, на каком они были сложены. И написавший их человек погиб задолго до моего рождения, хотя родиться ему суждено на три столетия позже нас.

Жанна смотрела на меня огромными непонимающими глазами. Кажется, сказанное мной не говорило ей ничего осмысленного. Но и «что это за чушь?» она тоже не спросила. Похоже, она очень старалась меня понять.

— Я не хочу больше притворяться, — сказал я. Она снова промолчала, вглядываясь в меня, будто пытаясь прочесть то, чего я не говорил вслух. — А вы? — тихо спросил я.

— О чем вы? — наконец спросила она недоуменно, но и с каким-то напряженным ожиданием, как будто наконец хоть что-то может для нее проясниться.

— Вы действительно этого не знаете? — Я немного помолчал, пытливо глядя на нее. Ее глаза чуть мерцали, но не таинственно, в них просто прятались привычные теперь слезы. — Вы ведь догадываетесь, не правда ли? — спросил я очень мягко, чтобы не спугнуть…

— Догадываюсь?..

— Вы сказали однажды: «вы в опасности». Вы правы. Мы даже знаем, в какой именно. Вы не сходите с ума, Жанна. То, что кажется вам пугающим и странным, действительно пугающе и странно, но это существует, это не игра вашего воображения. Вы ведь сами это знаете, только это кажется вам слишком безумным. Простите, я не хотел говорить об этом только по одной причине…

Жанна напряженно выпрямилась, будто хотела потянуться ко мне, но сдержала этот порыв.

— Потому, что не хотели подвергать опасности меня?..

— Да, — ответил я, хотя это и было правдой только отчасти. Но попробуйте сказать хоть однажды то, что будет правдой не отчасти, а целиком и полностью, вам может не хватить на это жизни, даже если собеседник будет знать примерно столько же, сколько вы. Всякие знания и всякие слова имеют свои границы, и всякое понимание — не абсолютно. А еще есть правда, которая убивает, и для нее никогда не время. Тем более что она может оказаться вовсе не правдой, когда кусочки мозаики лягут окончательно на свои места и образуют, возможно, совсем не тот узор, что казался в начале.

Жанна резко, но тихо, сдерживаясь, прерывисто вздохнула.

Я сжал ее руку, из которой постепенно стал исчезать холод.

— Но я не могу позволить, чтобы вы погубили себя своими страхами, поэтому признаю — вы правы. Вы ведь действительно почувствовали это впервые там, на лесной дороге?

Она молча кивнула, в смеси страха, неуверенности и тоски в ее взгляде появилась странная нежность, сменившаяся еще большим беспокойством, но не большими тоской и страхом.

— Почему вы хотите мне поверить?

— Потому, что это правда, — повторил я ласково.

— И вы говорите это не из жалости? — ее голос оставался тихим, но не был больше слабым, хоть сила его была лишь нервным напряжением, ее новой внутренней схваткой с собой. Теперь ей нужны силы для того, чтобы снова поверить не только мне, но и себе. Это и впрямь зашло далеко.

Я посмотрел на нее так, чтобы взгляд был ей яснее голоса.

— Нет. Из жалости я бы продолжал молчать.

Она вспыхнула, если можно было назвать так появившийся на ее щеках бледный румянец, но в ней действительно что-то зажглось. Надеюсь, наконец я сделал хоть что-то правильное.

— Так что же это?

— Прежде, чем я смогу вам ответить, я должен спросить вас — на что это похоже? Что вы чувствуете? Мне хотелось бы иметь представление о том, как это выглядит со стороны. Поверьте, я не доверяю не вам, а себе самому, не знаю, насколько заблуждаюсь, насколько это может быть обманом или самообманом. Вы поможете мне?

Страх в глазах Жанны на мгновение стал пронзительным. Но только на мгновение. Она тоже давно свыклась со своими чувствами, какими бы странными они ни были, какими бы пугающими ни казались. Она кивнула.

— Это как… черные тени, — выдохнула она, и меня вскользь неприятно кольнуло то, что тени были черными. За свою настоящую, а не иллюзорную жизнь я все же слишком привык к сказкам об одержимости злыми духами, чтобы с легкостью от них отмахиваться, неважно, верил я в них или не верил. — Они вьются вокруг, — Жанна бессознательно подняла руки, будто пытаясь их коснуться или защититься от них. — Как черное облако, как невидимый ветер, обдают льдом, когда вы рядом, будто отделяют от всего, что есть, от всего живого. И от меня, — она чуть запнулась. — В них какая-то сила, ужасная, искажающая, которую я не могу объяснить, и поэтому я говорила, что в самой большой опасности ваши души.

— Как вам кажется, — спросил я тихо, — это похоже на одержимость?

— Почему вы спрашиваете?

— Эти черные тени… Видите ли, мне будет сложно объяснить это иначе так, чтобы вы смогли меня понять. Дело в том, что сейчас я не совсем тот человек, которого вы знали раньше.

Она смотрела на меня со смесью испуга и недоверчивости, и странного облегчения. Казалось, причина последнего была именно в ее недоверчивости — она была уверена, раз я говорю об этом, значит, все не может быть настолько плохо. Она покачала головой.

— Нет, вы тот же самый, за всей этой тенью!

— И так, и не так, — возразил я с некоторым усилием, хотя таким соблазном было согласиться. — Я помню то, чего помнить не должен, мне принадлежит память другого человека, который даже еще не родился. И может быть — не одного. Вы способны поверить в такие вещи?

Жанна выглядела потрясенной.

— О чем вы говорите?

— О том, что я не тот…

— Нет, — быстро перебила она, вдруг протянув руки и легко и нежно проведя пальцами по моему лбу, отчего у меня окончательно пропало желание ей возражать и думать о чем-то еще. Но думать было нужно. — Нет, — повторила она, — вы тот же самый, только вы уходите от меня, куда-то во мрак и холод, и не зовете меня с собой, вы в другом мире, отделенном от этого заколдованной стеклянной стеной. Не уходите туда без меня, прошу вас!.. — В ее глазах снова были слезы, но теперь они были теплыми и, казалось, все, чем я вольно и невольно хотел от нее отгородиться, пошло трещинами как лед на весенней реке.

— Я не могу, Жанна…

— Вы можете, — прошептала она с таким отчаянием, что уговаривать ее спасаться от меня показалось чистым безумием. — Когда я касаюсь вас, этой стены не существует, вы живой и настоящий, пусть случиться с вами может все, что угодно, и вы можете куда угодно уйти, если захотите, если ничто вас не удержит…

Я поймал ее руку и так же нежно прикоснулся к ней губами.

— Все не так просто. Я не хочу причинить вам вред, случайно, которого никогда вам не пожелаю. Но я ни за что не могу ручаться, даже за себя. Меньше всего — за себя. Может быть, когда все кончится… но я не уверен, что это кончится. А губить еще и вас я не хочу. Но знайте, если вам понадобится защита, насколько это будет в моих силах, я буду рядом…

— Вот видите, — проговорила она, чуть не плача.

Я не «видел» и посмотрел на нее удивленно.

— Что же?

— Тьма в вас — это не зло и не что-то чужое. Только опасность и боль. Оттого, что вас отрывают от всего, что вам дорого! — От этих слов я почувствовал, что внутри меня будто скрутило — в яростном протесте и попытке отрицать очевидное. — Тьма не внутри, а вокруг вас! Но ведь и мой дар, это тоже проклятие, вы же не боялись его?.. А если это из-за него — из-за меня с вами все это происходит?

— Конечно, нет! — воскликнул я.

— Вы уверены в этом? Настолько, чтобы утверждать? Вот видите, — повторила она тихо, после недолгой паузы. — Я не стою того, чтобы за меня бояться!

Мы буквально впились друг в друга взглядами, а потом я ее поцеловал. Ее веки, щеки и губы были мокры от слез.

Вот и хватит, — подумал я. — Не стоит ничего объяснять, когда объяснять уже ничего не нужно…

— Есть и другие, такие же как вы, — сказала она позже, спустя минуты или вечность, когда мы немного пришли в себя.

— Да. Есть. И их ты тоже чувствуешь?

Она кивнула.

— Их много? — спросил я. Совсем удержаться от подвохов я не мог. Нас все же безнадежно разделяло многое, что бы она ни говорила. И я не был до конца таким, как ей хотелось верить.

Она покачала головой.

— Я знаю лишь одного.

— И это случилось там же? На лесной дороге?

— Да, ты знаешь… — будто признала она.

— И поэтому ты не хотела, чтобы мы с ним столкнулись? Мы все еще враги, и теперь — больше чем всегда.

Снова легкий кивок, но затрудненный, будто она отчаянно сдерживала какое-то чувство.

— Боюсь, что это будет невозможно, — сказал я, невольно извиняясь.

— Я поняла это еще тогда, — тихо всхлипнула она. — Ведь ты тогда не знал, что он стал таким же, а я не знала, как тебе объяснить.

— Многое я не сумею объяснить тебе, даже если захочу.

— И это я тоже знаю…

Мы еще немного помолчали. Я слушал удары ее сердца.

— Жанна, — проговорил я наконец. — Опасность, грозящая нам — это одно. Но ты помнишь, я спрашивал тебя о городе.

— Помню, ты ведь знаешь, что будет дальше.

— Знаю. И все же не чувствую так как ты. Мое знание не абсолютно. Я знаю, что должно быть. Но знаю, что все может измениться. Только не знаю — как, и изменится ли. Это все равно, что начать заново старую игру, каждая партия в которой может быть сыграна по-разному.

— Будущее всегда ненадежно, — сказала Жанна мягко, — ты ведь знал это и раньше. И для меня тоже.

Хорошо, когда только будущее, — подумал я. — Но ненадежно не только будущее. Ненадежно и настоящее и любое давно минувшее прошлое… Все время — ненадежно, зыбко как прах.

Жанна крепко, почти испуганно обхватила меня руками.

— Не уходи!.. Ты здесь. Здесь и сейчас — это тоже существует! Это все-таки существует!..

— Да, да… — я с некоторым усилием сосредоточился. Жанна серьезно смотрела на меня.

— Не знаю, есть ли какая-то связь. Но есть еще странные люди. Много других, — сказала она.

От этих слов снова повеяло холодом.

— Много? Много кого? Каких других?

— Они не такие как вы. Вы, за этим невидимым облаком, живые. Даже Дизак. А они — нет. Хотя они здесь — в этом мире и только. Но безжизненные, заколдованные, спящие.

— Люди бывают разные, — проговорил я, раздумывая. Возможно, она имела в виду просто фанатиков? Пустое дурачье, которого всегда много.

— Нет. Впервые я почувствовала такое год или два назад. А тут, в Париже, сейчас, их много. И это страшно! Никогда прежде такого не было. Я вздрагиваю, проходя мимо, будто вижу призраков.

Год или два? Сомнительно, чтобы тут была какая-то связь. Но может быть, она так странно интерпретирует ощущение от тех, кто должен скоро умереть? Несомненно, в Париже сейчас таких много… Может быть, поэтому она не обращает внимания на то, что должно что-то произойти — считает, что этому есть какое-то другое объяснение? Нет, — вспомнил я тут же. Она ведь говорила и совсем другие слова тогда, на балу. Но может быть, люди становятся «пустыми» из-за того, что во времени — во всех мирах что-то происходит, что-то меняется? Может, это и есть то с чем мы должны справиться? Или что-то другое, не менее или даже более жуткое и все на свете просто летит в тартарары вверх тормашками, перемешиваясь самым невозможным образом, и мы только часть всего этого? Вселенная трещит по всем швам и рассыпается? Не поручился бы, что она этого не может…

— Я не знаю, что это, — я покачал головой. — Может быть, только пока еще не знаю.

И она доверчиво кивнула, будто знала заранее, что я это еще узнаю и все пойму.

— И еще я знаю, — все же проговорила вдруг Жанна, — что здесь может скоро случиться что-то ужасное, во что нельзя поверить. Это случится?

— Может быть, — и это все, что я сумел из себя выдавить осмысленного. Если я скажу — да, и что именно это будет, что изменится? Кого я этим спасу или, наоборот, толкну прямо в ловушку? Старые как мир сказки о том, что знание будущего не доводит до добра — не такие уж сказки, если столкнуться с ними по-настоящему. Как притча о человеке, увидевшем смерть, очень удивившуюся, но прошедшую мимо, а человек, поняв, что скоро она придет за ним, загнал нескольких лошадей, чтобы ускакать далеко, в другой город, и встретил там смерть, сказавшую: «А я уж удивилась, как ты сюда успеешь!..» — Да, это очень может быть…

— А вы… вы можете что-то сделать с этим? — спросила она, затаив дыхание. И на меня снова нахлынула безнадежность.

— Боюсь, что не знаю этого. Я знаю слишком много того, что бесполезно, и слишком мало того, что нужно! Так уж вышло… Может быть, даже о том, что я здесь делаю, ты знаешь куда больше меня.

— Я тебе верю, — сказала она тихо. — Но будь осторожен, — и проторенными дорожками снова побежали слезы. — Заклинаю тебя! Ты все же не должен с ним встречаться, не должен!..

И тогда «океан крови» не прольется? Раздави бабочку и может случиться все, что только можно представить?

Я мягко погладил ее волосы. Ее снова била дрожь.

— Я буду осторожен, — пообещал я. — Ради тебя я буду осторожен.

Большего я все равно пообещать не мог. «Я знаю, что ничего не знаю». Старое как мир проклятие, старше, чем первородный грех.

Кажется, я сказал и куда больше и куда меньше чем намеревался. Но возможно, не больше и не меньше чем следовало. По крайней мере, Бертран был доволен. Когда я уходил, Жанна, хоть еще бледная и взволнованная, была тем не менее намного спокойней чем раньше и больше не стремилась забиться ото всех в угол, даже ее волнение казалось теперь здоровым — у нее появились какие-то силы, чтобы бороться со своими страхами, она больше не чувствовала себя такой одинокой. Как Бертран ни стремился расспросить меня, в чем дело, у меня не было ни малейшего желания делиться с ним этим знанием, к тому же, я уже опаздывал на назначенную Пуаре встречу, где он должен был рассказать что-то, что обещал для нас разузнать. Распрощавшись с гостеприимным хозяином на крыльце, я решил срезать путь, чтобы побыстрее добраться до «Пьяного фонарщика». Под вечер поднялся ветер и потянуло легкой сыростью. Наверное, позже будет дождь. В такое время я всегда ощущаю странную эйфорию, хотя, может быть, сегодня у меня были и другие причины ощущать некоторую «беспричинную» приподнятость духа.

Я без колебаний скользнул в самый узкий переулок, серьезно рискуя тем, что мне выплеснут что-нибудь на голову, и благополучно быстро миновал его. Свернул в следующий, и выскочил на одном из пустынных дворов, где вдруг и услышал, что меня сзади, по тем же самым переулкам, кто-то догоняет, чуть ли не обдирая со стен рассыпающуюся грязную штукатурку и шлепая по лужам отнюдь не чистого небесного происхождения. Удивленно оглянувшись, я заметил нескольких, а точнее, шестерых бегущих за мною субъектов в темных суконных одеждах, живо напомнивших мне ливреи или мундиры, хотя ни тем, ни другим они, как будто, не являлись. Просто было в них что-то очень одинаковое и утилитарно-практичное. Но те, кто носит ливреи, не носят на виду оружия, а оно у них было, и при этом же, было в них что-то определенно не военное, хоть я не мог бы сказать сходу, почему именно так в этом уверен. Бежали они молча, их отделяло от меня не менее двух десятков шагов, но увидев устремленные на меня горящие взгляды, я отчего-то не усомнился в том, что они знают за кем бегут, и что у них не может быть какой-то другой цели.

— Чего вам надо? — резко бросил я им навстречу, отчего они невольно столкнулись и перешли на шаг. Играть в салочки или прятки всего лишь с шестерыми незнакомцами я был не намерен. К тому же, признаться, им удалось меня заинтриговать. Двор за моей спиной был пустынен, за маленькой аркой в противоположном конце пролегала достаточно оживленная улочка, однако тех, кто за мной бежал, это, похоже, не волновало.

— Ла Рош-Шарди? — вопросил впереди идущий мрачным тоном.

— Для вас — виконт де Ла Рош-Шарди, — поправил я, — а то и «ваша светлость». Чем обязан?

Они остановились в двух шагах от меня, все еще в стиснутом стенами пространстве — что вполне меня устраивало, тем более что им приходилось смотреть на меня из тени против света. Делать вид что нервничаю и доставать оружие я не торопился, решив, что в любом случае смогу развернуться быстрее и извлечь его вовремя — я нарочно перегородил им дорогу во двор, главное, чтобы у них не оказалось при себе ничего огнестрельного, но и тут свет за моей спиной был на моей стороне.

— Вы не должны больше приближаться к известному вам дому, — монотонно сказал главарь. — Живущая в нем особа не принадлежит вам!

Волна ярости, впрочем, вполне ожидаемая, от вполне ожидаемых слов ударила мне в голову ощутимым толчком.

— Ого! — зло бросил я сквозь зубы, тем не менее, пока не трогаясь с места. — Кто осмелится утверждать, что она принадлежит хоть кому-то?!

— Не правда ли, чудесен мир, сотворенный господом? — многозначительно проговорил все тот же главарь застывшей на своих местах четверки, буравя меня неотступным, но мало что выражающим взглядом, остальные по-прежнему хранили осязаемое, повисшее в воздухе молчание. И ярость куда-то схлынула, уступив место прежней холодной настороженности.

— И да сохранится в мире, — ответил я словами Карла. Главарь медленно кивнул.

— Идем с нами, — велел он. — Отдай нам оружие.

Если просто пойти с ними я, может быть, и не отказался бы из глубоко запущенного любопытства, то последнее предложение придавало всему предприятию слишком сильный оттенок сомнительности.

— И куда я должен с вами пойти? — поинтересовался я.

В ответ мне раздался слаженный визг извлекаемых клинков.

— Ты лжец и обманщик! — прогремел главарь, кидаясь вперед.

Я метнулся вбок, за угол, и подставил ему подножку.

Главарь вылетел из проулка во двор рыбкой, растянувшись на грязных булыжниках. Другие замешкались, пытаясь не наступить на него, и встретил я их во дворе уже с рапирой и дагой в руках, спокойно удерживая их на безопасном для себя расстоянии.

— По-моему, я только спросил!

— Лжец! — рявкнул главарь, быстро поднимаясь. — За это ты должен быть покаран!

— Да кто вы, черт побери, такие?! Чтобы об этом рассуждать?!

Кажется, я их немного удивил. Наверное, их давно не обвиняли в том, что они еще и рассуждают.

И разумеется, они не ответили. Должно быть, им было не велено отвечать, или велено не отвечать. Если призадуматься, несколько разные вещи, и говорящие о несколько разных вещах… Я мельком глянул на арку, мне казалось, уйти от них будет нетрудно, они явно не отличались большой сообразительностью, но было в них что-то меня беспокоящее. В том, как они меня догоняли, видна была откровенная неуклюжесть, как и в том, что они позволили остановить себя в узком переулке. Мне пришло в голову, что они могли занимать первоначально и более выгодную позицию, а изменить ее им пришлось оттого, что сойдя с крыльца, я внезапно свернул не в ту сторону. И все же, это было неуклюже, будто они совсем не думали, исполняя данный им приказ. Атаковали они, не считая своего главаря, все так же молча, не бранясь и не подбадривая друг друга — просто выполняя свою задачу. Я без особого труда парировал их первые атаки, но… словно как-то замедленно. Странно… Так и не выбрав нужного момента, чтобы с легкостью разбросать их оружие по двору. В какой-то момент, казалось, даже едва успел отвести в сторону чужой клинок, который чуть не царапнул меня по руке. Собственная медлительность меня озадачила, но вдруг я понял, что это не я двигаюсь медленно, а они — необычно быстро и слаженно. И это при кажущейся-то тупости… Диссонанс был налицо. Говорить с ними было, похоже, бесполезно, а вот реакция у них была преотменная. Кем же они и впрямь, черт побери, были? Конечно, до кого-то из нас им было далеко, но и для нас они могли представлять серьезную опасность, особенно, если их было много. И эти пустоватые взгляды — «безжизненные, спящие, заколдованные», — как сказала Жанна. И еще она сказала, что их много. Хранители? Которых прежде я видел только с зелеными ветками, а не со шпагами? Что же, они все такие?.. Если так, то было отчего волосам на голове зашевелиться.

Но похоже, и я оказался для них сюрпризом, несмотря на то, что они не очень-то были склонны раздумывать.

— Ты можешь противостоять нам, — озадаченно проговорил главарь. — Кто ты такой?.. — вопросил он требовательно.

Странный вопрос, учитывая, что они знали мое имя.

— Князь тьмы! — пошутил я. — А вы и не знали? — Универсальное объяснение, и ничего не говорящее и исчерпывающе.

Главарь только серьезно кивнул, а в глазах прочих что-то загорелось. Других вопросов не будет — слишком мал шанс на то, что они могут оказаться критически-мыслящими атеистами, а любому, кто их спросит, принесет кругленький ноль информации. Разумеется, кроме самого того факта, что они почему-то со мной не справились и не выполнили задание. Что же с ними такое сделать?.. Убить? В одиночку? И что тогда в самом деле обо мне подумают?.. Меж тем, они бросились в бой с новым жаром, а я понемногу отступал, решая, что же делать дальше и просто тянул время. Как оказалось, не зря. От арки лавиной покатил грохот — с дюжину всадников с гиканьем промчались под ней. Оглянувшись, я зазевался и все-таки получил легкую царапину на запястье.

— А что у нас тут?! — с веселым звериным азартцем поинтересовался молодой голос.

— Каррико!.. — воскликнул было я, узнав своего преемника на посту лейтенанта королевских шеволежеров, и вдруг уже оцарапанную руку обожгло, будто в ранку угодил перец. Я непроизвольно поморщился, втянув воздух сквозь зубы, и отступил, с подозрением посмотрев на своих противников. У них что же, еще и оружие отравлено?.. Правильно расценив мой взгляд, главарь торжествующе усмехнулся, в его глазах по-прежнему горел маниакальный огонь, но все шестеро как по команде отступили, чуть опустив оружие и не обращая внимания на появившихся во дворе всадников.

— Лейтенант! — воззвал кто-то, и голос тоже был знакомым, не уверен, окликал ли говоривший Каррико или просто узнал меня.

— Шарди! — удивленно воскликнул балагур Каррико. — А что это вы тут развлекаетесь? А нам-то можно?!..

— Грешников жгут их грехи, — многозначительно произнес главарь, глядя только на меня. — А тебя — тем паче.

Они снова отступили со странными слабыми улыбками. Но я отчего-то понял — это не яд. Это и впрямь что-то вроде перца, убеждающее их в том, что они действуют правильно. А прочих это должно пугать, отбивая охоту к сопротивлению.

— Мы передали послание! — подытожил главарь. — Он грядет. Он низвергнет тебя и воинство твое.

— Спасибо, — процедил я. — Приму к сведению. — И они, вложив шпаги в ножны — видимо, что такое превосходящая сила они все же понимали, преспокойно пошли прочь.

— Эй! — изумленно напомнил о себе Каррико. — Что происходит? Куда это вы? Шарди, что… черт побери, что тут у вас?..

Похоже, он еще не оставил давнюю привычку спрашивать у меня, что ему делать, оставшуюся со старых времен, когда он был еще только корнетом.

— Пусть идут, — сказал я. В этой ситуации это был лучший выход. Перестук копыт по булыжникам прозвучал как еще один вопрос. Я посмотрел на Каррико — тот склонился в седле и глядел на меня изумленно большими глазами, как подросший птенец, выглядывающий из гнезда, его темные волосы стояли торчком, топорщась из-под сдвинутого набок берета. Я невольно улыбнулся, у него всегда был такой забавный вид.

— Спасибо, — сказал я на этот раз сердечно, — ты появился как раз вовремя!

— Но… э… — Каррико протянул было руку вслед проскальзывающим в тот же узкий переулок, откуда они появились, хранителям. — С ними-то что?

— Да, лейтенант… — относительно пожилой солдат с пронзительно голубыми глазами поводил головой от меня к Каррико, так что никто из нас так и не понял, к кому же он обращался. — Мы б их вздрючили, чего там?..

— Не надо, Фьери. Мне нужно, чтобы они вернулись к тому, кто их прислал. Пусть возвращаются.

Может быть, мне это и не было так уж нужно, но чего мне точно было не нужно, так это того, чтобы кто-то с ними связывался, пытался слишком явно выяснить, что происходит, или перебил их всех. Такой выход казался самым повисающим в воздухе и безопасным. Неважно, что они скажут, что не могли со мной справиться. Вернутся они целыми и невредимыми, и про появившийся отряд не умолчат, значит, все еще будет неясно и спорно.

— Аа… — протянул Фьери и понимающе подмигнул мне. Что он там понял, кто его знает. Но как бы то ни было, теперь-то я уж точно опаздывал на встречу. Убедив Каррико и компанию, что со мной все в порядке, и конечно, я когда-нибудь расскажу ему, в чем дело, я расстался с ними и наконец добрался до «Пьяного фонарщика», без дальнейших приключений. Когда я вошел в таверну, уже смеркалось, и внутри вовсю плясали огни, как в маленькой веселой преисподней.

— Поль! — тут же крикнул Пуаре, раньше, чем я заприметил его и всю компанию за столом в дальнем углу. Готье казался недовольным, по-видимому, он что-то увлеченно рассказывал — рука его зависла в воздухе.

— А, вот ты где! — воскликнул он сердито. — Мы уже начали волноваться.

— Да не то, чтобы, — небрежно улыбнулся Рауль. — Мы же знали, где он.

— А если не только мы это знали? — резонно возразил Готье. — Должен же он был понимать…

— Я все понимаю, — перебил я, садясь на скамью рядом с приглашающе подвинувшимся Фонтажем. — И представь себе, ты совершенно прав.

Фонтаж тут же повернулся, принявшись выискивать на мне следы очередного приключения, на мгновение задержался взглядом на вспухшей царапине на моем правом запястье и скептически поднял брови.

— Опять подрался?! — с безнадежной усмешкой всплеснул руками Пуаре. — Вот только оставь тебя без присмотра…

Я уже сто раз слышал эту банальность.

— И что?

— И опять.

— Ну и ладно.

Рауль подвинул мне наполненную кружку. Что там, я даже не спросил — когда Рауль бывает один, он еще может подшутить, но когда рядом Фонтаж, все, в чем они оба могут соревноваться — это в изысканности вкуса. Я сел поудобнее и окинул компанию осмысленным взглядом. Огюста здесь не было, для Пуаре и Фонтажа он, разумеется, был не настолько своим, чтобы они могли говорить при нем свободно, при всем желании.

— Что стряслось? — спросил Готье.

— Да так, — ответил я, — шестеро по дороге. Правда, я все равно уже опаздывал.

— Вот, — назидательно произнес Пуаре, будто это что-то объясняло и выводило определенную мораль.

— Средь бела дня? — поинтересовался Фонтаж.

— Среди него, — подтвердил я. — Я так понимаю, вы уже успели без меня что-то обговорить?

— Немного, — ответил Рауль. — А что случилось с шестерыми?

— Разбежались, — несколько преувеличил я, чтобы долго не объяснять. Потом кое-кому перескажу подробнее и с некоторыми выводами, но не сейчас. — Неожиданно прискакал Каррико с ребятами из отряда — проезжал мимо, услышал звон оружия и решил заглянуть во двор, побыть миротворцем.

— Славный парень! — заметил Пуаре.

— Большой город — большая деревня, — усмехнулся Готье. — Все всех знают!

— Вот только, знаете что… — проговорил я. — Впервые видел хранителей без зеленых веток, зато со шпагами.

Пуаре неожиданно фыркнул, поперхнувшись своим вином.

— Да ты что?! — вопросил он удивленно, смахнув с усов повисшие капельки. — С чего ты взял, что это они?

— Сами сказали.

— Быть не может, — заявил Пуаре с каким-то сосредоточенным видом, будто обдумывал что-то, о чем подозревал, но в чем не был уверен. — Зачем бы им это?

— И мне хотелось бы знать.

Пуаре что-то задумчиво пробормотал под нос.

— Вообще-то, не к добру все это, — заключил он уже громче.

Фонтаж буравил взглядом стол.

— С ними, конечно, не все чисто, — проговорил он негромко. — Только говорить об этом как-то не принято. А возможно, тебе солгали. Все говорят друг о друге все, что только могут. К тому же, король их общество одобряет и это всем известно. Стали бы они разбегаться от королевской гвардии?

— Возможно, ты прав, — допустил я. Зачем настаивать? Семена сомнения есть в каждом из нас и только ждут, когда пригреет солнце, чтобы прорасти. — Тем более, требование из их уст не приближаться больше к дому Ранталей, звучало определенно странно.

— О, — сказал Фонтаж мрачно. — Дизак окончательно обнаглел.

— И ему, как ты помнишь, король тоже в последнее время благоволит.

— Ну, сегодня ты его все-таки уел! — удовлетворенно заметил Пуаре. Явно имея в виду не короля.

Фонтаж, поморщившись, кивнул.

— И все-таки, эти линии как-то плохо сходятся и вяжутся.

— Не нравится мне все это, — снова проворчал Пуаре, покачав головой.

— А мы ведь говорили, — подал голос Рауль. — Все эти «духовные ордена» хороши на первых порах, а потом от них приходится избавляться, затевая войны…

— Когда они забирают слишком много власти, — прдолжил Фонтаж. — Но сейчас не до них. Сейчас мы миримся с кальвинистами. Кто станет обращать внимание на какие-то погрешности в отправлении культа?

— Пока не начнут резать черных козлов, — добавил Готье.

— А какие такие погрешности? — поинтересовался я.

— Мы говорили, пока тебя не было, что они собираются в своих молельных домах — объединяют богослужение католическое и протестантское, — пояснил Фонтаж. — Делают из него что-то серединка на половинку. Пару таких домов мы знаем.

Верно, собственно говоря, ради этого-то мы сегодня и встретились.

— А теперь знаем и мы, — небрежно обронил Рауль, и я кивнул.

— Как-нибудь надо будет заглянуть и посмотреть, — еще небрежней сказал Готье. — Причина его небрежности была ясна — не стоило обсуждать, когда мы туда отправимся здесь и сейчас, будет удобнее заглянуть сперва туда самим, прежде чем звать с собой друзей.

— Да, пожалуй, — согласился я. — Удивительно, как быстро что-то появляется, а затем исчезает, ведь еще месяц назад о них ничего не было слышно, — заметил я с напускной наивностью.

— Да нет, больше, — возразил Пуаре. — Я о них слышу уже самое меньшее полгода, просто это никогда не было мне интересно. Но я о них слышал.

— Я тоже, — сказал Фонтаж.

— Интересно, — пробормотал я, не удержавшись. Впрочем, что мешало тем, кто попал сюда, использовать в своих целях уже существующее общество, а не создавать новое? Но мне не давали покоя слова Жанны о том, что она видит таких людей не первый год. С чего я взял, что она говорит именно о них? С того, что сказал бы о них то же самое, хоть был лишен способности видеть их насквозь, и это могло быть совпадением только с какой-то совершенно мистической натяжкой. Куда большей, чем то, что я согласился всерьез верить во всякую мистику. Но во что я еще верил — так это в то, что люди ни с того ни с сего «безжизненными» не становятся, и не обретают способность к тому, чтобы уметь так драться «не приходя в сознание». Если только они не такие же как мы, им нужно для этого учиться, и скорее всего дольше чем месяц…

— «Есть многое на свете, друг Горацио…» — проворчал Готье, по своему рассеянному обыкновению цитируя то, что цитировать было пока рановато. Впрочем, не мне с моим Гумилевым было его поправлять.

XVIII. Лампадное масло

— Прежде чем мы туда сунемся, хочу вам кое-что рассказать.

Мы уже распрощались с Пуаре и Фонтажем и подумывали о том, чтобы не теряя времени нанести хранителям дружеский визит. И вот тут совсем не мешало бы поделиться открытием, что они куда сильнее обычных людей, обладают своеобразным мышлением, да еще неизвестно чем смазывают свое оружие. Когда я закончил рассказ, Готье и Рауль выглядели задумчиво и, судя по всему, рассказ мой им не нравился.

— Знаешь что, — сказал Готье. — Похоже, сегодня вообще не стоит к ним соваться. Во-первых, уже поздно, мы тут засиделись и вряд ли у них идет какая-то служба, а во-вторых, — его глаза предупреждающе сузились, — боюсь, что в любом случае придется идти туда без твоего замечательного общества. Вдруг там окажутся какие-то твои фанаты, числом минимум шестеро.

Может, тут и хотелось бы возразить, но возражать было как-то глупо.

— Если службы нет, это-то как раз неплохо, — заметил Рауль. — Мы могли бы просто оглядеться на месте и даже без лишних свидетелей. Особенно, если есть какая-то опасность нарваться на «клуб фанатов».

— Тоже верно, — согласился я. — Стоит ли просто уходить, не выяснив еще хоть чего-то? Времени у нас не так уж много.

— Осмотреться в тьме кромешной? — сниходительно-язвительно осведомился Готье.

— Зато мало шансов, что и нас кто-то разглядит, — как само собой разумеющееся вставил Рауль.

И в конечном счете, мы все-таки отправились осмотреться. Тьма была все же не совсем кромешная. Ближайший из указанных домов находился в довольно диком квартале, не так уж далеко от кладбища Невинноубиенных младенцев с его легендарными катакомбами и не менее легендарным «Двором чудес».

Уже на воздухе, когда мы немного остыли и легкий пар не чрезмерного количества выпитого вина чуть развеялся, мне подумалось, что мы все же немного погорячились, направляясь ночью туда, куда мы направлялись. Уверен, Готье и Рауль думали о том же, но дружно об этом помалкивали. Пуаре ведь, кажется, упоминал, что, как ни странно, именно в этих кварталах в последнее время стало куда спокойнее — видимо, из-за благотворного влияния все тех же хранителей. Пожалуй, уже можно было составить несколько правдоподобных гипотез о природе этого благотворного влияния.

Да и к нам все же трудно было подходить с обычными человеческими мерками, и мы начинали к этому привыкать. «И может быть, чересчур на это полагаться», — подсказал внутренний голос, тварь ехидная, но по большому счету, бесполезная.

Чем ближе мы подходили к нашей цели, улицы становились безлюднее и пустыннее, но пока все было тихо. Тихо и спокойно. Как в покойницкой…

— «О мертвых или хорошо, или ничего», — пробормотал Готье. Это очень хорошо передавало царящее тут настроение.

Нужный нам дом оказался простой для этого места и времени обшарпанной двухэтажной каменной коробкой, слишком скромной и невыразительной. Соседние дома тоже выглядели неважно, пусто и глухо. Закрытые двери и ставни. Дом выглядел спящим. Разойдясь в разные стороны, мы обошли его кругом, спугнув несколько кошек. Создавалось впечатление, что внутри совершенно никого нет, но это впечатление могло быть обманчивым. Рауль взобрался на какую-то приступочку и проверил показавшиеся ему не очень надежными ставни. Вытащил кинжал, как-то слишком ярко блеснувший в темноте, и послышалось упорное царапанье.

Готье шикнул, тут же подбежав — стараясь ступать при этом так же тихо и мягко как вспугнутые нами кошки.

— Ну куда ты лезешь?!

— Внутрь, — твердо ответил Рауль, отодвигая ставень и толкая оконную раму — она была рассохшейся, но вскоре поддалась, и окно открылось. Рауль сосредоточенно заглянул в зияющую черноту.

— Черт бы тебя побрал, — сердито проворчал Готье, тревожно озираясь, но похоже, никого этот небольшой шум не разбудил и не потревожил. — Никого?!

— Представления не имею, — сказал Рауль, все еще гипнотизирующе глядя внутрь, и ловко взобрался на подоконник. Готье только шумно вздохнул. Рауль канул во тьму.

— С кем я связался… — пробормотал Готье, и с беспокойством уставился на меня. Я поставил ногу на ту же приступочку, схватился рукой за подоконник и полез за Раулем. — А кто будет караулить снаружи?!..

— А может проще залезть всем внутрь и прикрыть за собой окно? — предположил я.

— И влезть сразу всем троим в ловушку? — поинтересовался Готье, но было поздно. Я уже залез в окно, а оставаться одному снаружи ему явно не хотелось, и чертыхаясь вполголоса, Готье зашуршал вслед за нами.

Рауль, оглядываясь, бродил в темноте между рядами простых и легких деревянных скамей.

— Действительно — молельный дом, — признал он, будто ставил диагноз.

— А вы ждали, что тут портовый бардак? — фыркнул Готье, даже спрыгнуть с подоконника на пол ему удалось раздраженно. — Прикрыть ставни?

— Не до конца. Что-то еще видеть хочется, а зажигать свет — идея плохая.

Святилище, покрытое изнутри гладкой, но небеленой штукатуркой чем-то походило на подземный храм, по крайней мере, в темноте. В одном его конце находилось что-то напоминающее алтарь и кафедру, простые и условные как сцена в провинциальном доме культуры. Ничего лишнего. Пустота и странный, пропитывающий стены, сладковато-дымный запах курений.

— Не похоже на ладан, — заключил Готье, пару раз потянув носом. — Но голова от этой дряни покруживается, — добавил он, потянув носом еще несколько раз.

— Не увлекайся, — негромко пробормотал Рауль.

Заглянув за алтарь, я обнаружил за дверцей в стене маленькое помещение в котором висели какие-то серые балахоны, стоял сундук и пара больших керамических кувшинов в углу. В сундуке были уложены плотными рядами толстые свечи. Вытащив парочку свечей из сундука, я принюхался, кажется, от них исходил тот же самый запах, что и от стен, или мне мерещилось — просто все вокруг было пропитано этим запахом. И Готье был прав — голова от него начинала кружиться.

— Видимо, масло для лампад, — предположил я, открыв крышку большого сосуда, расписанного каким-то узором, напоминающим растительный. Сладкий запах резко усилился.

— Ага, — произнес протиснувшийся в комнатку Готье, окунул в масло палец, понюхал и собрался было сунуть палец в рот, попробовать необычное масло на вкус.

— Не смей, — тихо, но твердо сказал неслышно подобравшийся сзади Рауль. — Вытри палец об одежду.

— А что такое? — удивился Готье.

— Вытри его, — с нажимом сказал Рауль, и я увидел в темноте его странно горящий взгляд, его немного трясло и говорил он сквозь зубы. — Закрой кувшин, — велел он мне, и его голос упал до свистящего шепота. — Закройте дверь и уйдем отсюда! Это важно. Я не могу сказать, что это… но я знаю, когда-то знал, что это такое. Что-то чертовски скверное, и самое плохое, что я не могу вспомнить, но чувствую — это где-то рядом. Я вспомню… я потом вспомню.

Я закрыл кувшин.

— Послушай, может, нам стоило бы взять немного с собой — нет ли тут какой-нибудь посудины?

Рауль дышал в темноте тяжело и затрудненно.

— Да, может быть… Черт, мне лучше уйти…

— Готье, помоги ему! — быстро сказал я и кинулся к какой-то полочке, на которую было навалено что-то вроде подсвечников и лампадок. Готье буквально отволок Рауля ближе к окну. Я на миг прислушался к своим ощущениям. Кажется, у меня не было никакого желания упасть. Возможно, Рауля скрутило не от самого запаха, а от каких-то связанных с ним ассоциаций и напряженных попыток вспомнить, что же это такое. Если бы только это было возможно… вспомнить еще что-то… Эта мысль одновременно вдохновляла и леденила кровь. Стать неизвестно кем хорошего мало, но любопытство ведь никуда не денешь…

Торопясь, я чуть не рассыпал всякую мелочь с полки на пол, под руку подворачивалось все что-то не то. Подсвечники, какие-то сосудики, все запечатанные и не пустые. Тут мне пришло в голову, что можно ведь прихватить и пару сосудиков. А кувшин? Вдруг там что-то другое? Наконец я нашарил и лампадку, навел на полке относительный порядок, открыл кувшин, зачерпнул маслянистую жидкость, закрыл комнатку за собой, и с добычей направился к окошку. Голоса Готье и Рауля раздавались уже снаружи. Готье переправил Рауля через окно как только увидел, что я выхожу из комнатки, и последовал за ним сам. Я передал ему через окно похищенные предметы, и тоже выбрался из ограбленного дома. Готье держал лампадку в руке и, глядя на нее, скептически хмыкал.

— Так и потащишь это как молоко в блюдце? — спросил он.

— Хочешь выпить? — поинтересовался я.

Я с трудом прихлопнул на место рассохшуюся оконную раму, которую толком не за что было ухватить, порядком взмокнув от этого неблагодарного занятия, закрыл ставни и спрыгнул на землю немного злясь, как будто больше заметать следы никому было не интересно, хотя на самом деле я просто начал нервничать. Но кажется, кругом было по-прежнему тихо.

— Как ты? — спросил я Рауля.

— Ничего, — отозвался он приглушенно, так как старался дышать в сторону, подальше от странного, беспокоящего его запаха. Я забрал у Готье трофеи, посмотрел на темное небо и прислушался.

— А дождь ведь так и не пошел, — заметил я.

В небесах полыхнула зарница.

— Типун тебе на язык! — воскликнул Готье.

И мы уже не задерживаясь отправились домой, не то, чтобы кратчайшим, но самым быстрым и удобным путем. Рауля, похоже, немного пошатывало, но Готье мягко направлял его на верный путь. Несколько раз, пока мы шли, небо снова озарялось зарницами, но только под самый конец прогремел слабый далекий гром, стал подниматься ветер и начали падать первые капли.

Но за «блюдце с молоком» я беспокоился напрасно. Ливень начался, только когда мы были уже под крышей, хотя, нет слов, встречавших нас слуг мы своими трофеями несколько удивили. К тому же, естественно, за нас уже начали тревожиться, и мы сразу направились к отцу в кабинет. Выглядел он действительно обеспокоенным, но, похоже, не впрямую из-за нашего отсутствия, так как нас он окинул только удовлетворенным взглядом, будто мысленно пересчитав и обратив внимание, что никакого видимого ущерба мы не понесли, и кивнул.

— Что-то случилось? — спросил я сходу, едва заметив его напряженно-отстраненный вид.

Он посмотрел на меня, на «блюдце с молоком», и ответил как ни в чем не бывало:

— Да не то, чтобы. Просто стреляли в Таванна.

Я аккуратно поставил «блюдце» на стол, испытав внезапное неправильное желание уронить его на ковер. Готье и Рауль издали заинтересованные звуки и встрепенулись.

— Он жив? — снова спросил я.

Отец кивнул, не менее удовлетворенно чем раньше, хоть и с некоторым замешательством — все-таки происходящее ему закономерно не нравилось.

— И даже здоров. Ему только прострелили плащ и сбили шляпу. Возле самого Лувра.

— Ого! — сказал Готье.

— Неожиданно, — сказал Рауль. — А как же теперь Колиньи? В него-то стрелять будут? Впрочем, это я риторически… — добавил он.

— Может, в Таванна и правда стреляли вместо него? — вслух предположил Готье.

— И на два дня раньше срока, — вставил я. Теперь ведь даже неизвестно, произойдет ли Варфоломеевская ночь именно в Варфоломеевскую ночь или в любую другую…

Отец пожал плечами.

— Меня спрашивать бесполезно. Я в него стрелять не собираюсь.

Я молча кивнул, и заметил, что остальные сделали то же самое. Мы и впрямь знаем только, что ничего не знаем.

— Что это у вас? — спросил отец, глядя на источающую уже не такой густой и тяжелый аромат лампадку.

Рассказа в двух словах не получилось. Ни о хранителях молящихся и миротворящих, ни о хранителях воинствующих. Более того, отец остановил нас на первых же минутах, и к нам позвали остальных — это было важно для всех. То, сколько это, возможно, продолжается, и какие у наших врагов есть помощники — куда опаснее обычных людей. И в отличие от того, сколько именно тут было злоумышленников из другого времени, их количество могло быть не ограничено.

Рауль был категорически предубежден против той алхимии, которую использовали хранители у себя дома, и которую я принес сюда с собой. Изабелла нашла где-то подходящий флакон и перелила туда не так уж неприятно пахнущую жидкость, надежно закрыв ее пробкой. Возможно, у Рауля действительно с чем-то ассоциировался этот запах, а возможно, это была лишь естественная догадка — что именно делает их не совсем обычными, «пустыми», как говорила Жанна. Как именно действовало это средство? Насколько было опасным? И что может случиться под его воздействием, например, с кем-то из нас?

Но как бы этот запах ни внушал Раулю отвращение, он вызвался вместе с Готье вернуться назавтра в тот же молельный дом уже на службу и посмотреть, что именно там происходит. Службы, по сведениям Пуаре, были открытыми. А по соображениям, уже высказанным сегодня Готье, кое-кому было лучше туда лишний раз теперь не соваться.

— А кто стрелял в Таванна? — вдруг вспомнил я. — Его не схватили?

— Нет, — ответил отец. — Ведь представь, тогда получилось бы, что кто-то должен был стрелять прямо из окна.

— Из гладкого ствола… — подхватил я, кивнув.

— Это как раз необязательно. Но все равно можешь себе представить, как это было бы метко по нашим временам.

— Но он ведь так и не попал в Таванна, — трезво заметил Готье.

— А вчера кое-кто угодил только в седло, — безмятежно добавил Рауль.

— И все же, — вздохнула Диана. — Теперь все становится как-то яснее…

— Или только чуть виднее, — подсказал отец.

Но видеть хотя бы какую-то часть цели лучше, чем не видеть ничего.

Похоже, никто не хотел, чтобы я выходил сегодня на улицу. Я оказался не нужен ни во дворце, ни у Таванна, ни у Колиньи, ни у Гиза, ни в испанском посольстве, ни, тем более, в молельном доме хранителей. Вместо этого мне поручили интереснейшее дело — оставаться дома, зачем-то охранять его и ждать всех «в штабе» с новостями, никуда не отлучаясь. Что ж, может быть и стоило немного переждать, никому не мешая и не привлекая лишнего внимания все тех же хранителей. Исчезнуть на день — с глаз долой, из сердца вон.

Поэтому, вместо того, чтобы заняться чем-то вне дома, я собрал всех слуг и прочел им небольшую лекцию из курса гражданской обороны, а заодно выяснил, кто из них умеет стрелять или обладает хоть какими-то навыками обращения с холодным оружием. Получилось довольно негусто.

Так что я превратил наш сад в небольшой полигон, велев принести то, что могло бы сойти за мишени — старые мешки, натянутые на наспех сооруженные рамы с пометками, сделанными известью, и расставить их за розовыми кустами.

— Жозеф, — окликнул я нашего привратника, долговязого парня, стрелявшего очень старательно, высунув язык и серьезно рискуя откусить его себе при отдаче. Он все время попадал чуть не на метр выше мишени, растерзав стоявшую неподалеку злосчастную яблоню. — Ты же видишь, куда улетают пули, целься ниже.

— Но я целюсь в самую середку! — возразил тот с озабоченным видом.

Я подошел к нему и опустил аркебузу так, что ее дуло теперь смотрело чуть не в землю у основания мишени.

— Стреляй.

Мешок дернулся, рама покачнулась, и когда все успокоилось, все со священным трепетом вытаращились на появившуюся в мешке дыру именно в том месте, которое было помечено известью.

— А если вдруг вам доведется стрелять в человека, — прибавил я, — не цельтесь в голову, скорее всего не попадете, цельтесь ниже, хоть в колено, тогда, может быть, попадете в живот, ну а будете целиться в живот, может быть, угодите и в голову.

— А во что ж еще стрелять-то, как не в человеков? — бесхитростно удивился Жозеф.

— Гм… ладно, пойдем дальше.

Огнестрельное оружие отложили в сторону и взялись за палки, а кто и за шпаги, как Мишель с Антуаном. И разыграли несколько довольно «подлых» приемов на выбивание оружия из рук противника и некоторые хитрые, но, в общем-то, простые финты. Достаточно было нескольких эффективных трюков, все равно некогда было подводить какую-то общую базу, и не только потому, что у нас оставалось мало времени, а еще и потому, что у всех было еще полно других дел и обязанностей. Но все-таки и мою блажь никто не обсуждал — зачем все это нужно. Кому-то это просто понравилось, кто-то решил, наверное, что я слишком серьезно отношусь к грядущей фламандской кампании и вообще по какой-то причине скучаю, или что-нибудь еще, довольно безобидное. Тем более что гонять я никого сильно не гонял, так, слегка поднатаскивал, в меру возможностей и даже предрасположенностей. Но разумеется, и Антуан и Мишель понимали, что дело тут не совсем чисто, но если Антуан и решил обо всем справляться, если, конечно, решится на это, у отца, то Мишель все же, после нескольких вопросительных взглядов, спросил:

— Вы думаете, сударь, этого будет достаточно?

— Нет, Мишель, не думаю. Но может пригодится.

— Похоже на обычное ароматное масло, — сказала Изабелла, глядя на просвет на флакончик, который удерживала указательным и большим пальцем за верхушку и донышко. Свет, падающий из окна, и ее превращал в какое-то полупрозрачное сияющее существо. — Светлое, прозрачное, с янтарным оттенком.

— Пожалуй, более молочное, — решил я.

— Но бывает же и такой янтарь, — возразила Изабелла. И я призадумался над тем, что же вообще означает словосочетание «янтарный оттенок». Разных оттенков и даже цветов янтаря я и сам помнил предостаточно. — А может быть, это и есть просто ароматное масло?

— Может быть, не спорю, — я пожал плечами.

— Только у Рауля была какая-то странная реакция на этот запах?

— Только у него.

— Хм, — тихо проговорила Изабелла, будто разговаривая сама с собой. — Но это определенно не что-то, что обычно используют на церковных службах. Хотя и там ведь — трудно сказать, что весь этот дым совсем не оказывает на человека влияния. Даже обычный ладан — антидепрессант, а в больших количествах и галлюциноген. Но влияние оказывает все подряд, вопрос — с какой силой.

— Дым вообще такая штука…

Изабелла рассеянно кивнула:

— Продукты горения, углекислый газ — уже само по себе «хорошо», ничего не скажешь. Значит, говоришь, весь дом пропах этим запахом, но ничего особенного никто из вас кроме Рауля не почувствовал?

— Нет. Разве что немного голова кружилась, но такое бывает и от обычных духов. А у некоторых на них просто аллергия.

Изабелла сняла пробку и осторожно потянула носом воздух.

— Что-то сладкое, вроде ванили, но не ваниль.

Она вдохнула еще раз, задумчиво наклонив голову, и пожала плечами.

— Понятия не имею, на что это похоже. Ты случайно не знаешь, как пахнет марихуана?

— Э… нет, как-то так и не сподобился…

— Ну, я просто подумала, что на юридическом…

— Нет, извини, не пробовали.

— Ну, ведь некоторые знают, хотя и не пробовали, — засмеялась Изабелла.

— Знаю, что упущение — мне тоже как-то не раз говорили: «вот это тот самый запах!» Только я никогда не мог сообразить, какой именно. Может быть, поискать в саду и поджечь для сравнения?

Изабелла вздохнула.

— Думаю, не стоит, и не уверена, что она растет у нас в саду. А вот Рауль наверняка бы узнал, будь это тот самый запах.

— Почему это ты так думаешь?

— Журналисты… — пожала плечами Изабелла.

— Одно точно, — сказал я, подумав о том, что именно растет у нас в саду, — на розовое масло это нечто не тянет.

— Не тянет, — согласилась Изабелла. — А может, его на вкус попробовать?

— Не надо. Готье вчера чуть не попробовал, но Рауль его остановил. Хоть и не смог толком объяснить почему, но был уверен, что это опасно. Все-таки, он был слишком обеспокоен, чтобы ему не верить.

— А если попробовать не на себе, а на каком-нибудь животном?

— Мм… На Дианиной канарейке?

— Ну, не знаю, может, спросить у прислуги, нет ли у них живой мыши в мышеловке. Может, ничего плохого с ней и не случится…

— А если даже и случится, мыши в мышеловке терять нечего, — кивнул я и отправился на поиски того, кто мог бы нам помочь добыть приличную мышь.

Мышь в итоге отыскалась — средней упитанности, Мишель, и сам знавший толк в экспериментах, принес ее в высоком горшке, где зверушка то сидела нахохлившись, будто дуясь на пресловутую крупу, то «мыла» лапками стенки, пытаясь выбраться, и подпрыгивала, помогая себе хвостом.

— Невинная жертва во имя науки, — торжественно объявил я, вручая горшок Изабелле. Она бережно поставила его на стол и заглянула внутрь.

— Подойдет, — одобрила она, открыла флакончик, капнула из него пару капель на печенье и бросила печенье в горшок.

Мышь недоверчиво метнулась в сторонку, потом принюхалась — тонкие усики взволнованно колыхались. Мышь отчетливо чихнула и отвернулась, ожесточенно потерла усики, умываясь, снова потянулась к печенью, снова чихнула, снова умылась, снова потянулась и, все так же тихо чихая, жадно ухватила кусочек.

— Ты смотри-ка, а ей нравится! — пробормотала Изабелла. — Не похоже, что это яд.

— Но крысы же едят крысиный яд? — усомнился я.

— Наверное, — неуверенно согласилась Изабелла.

Мышь отгрызла небольшой кусочек печенья и остервенело впилась в него зубами, придерживая лапками.

— Знаешь, что, — задумчиво пробормотала Изабелла. — Наверное, это все-таки какой-то наркотик, смотри как грызет… Видимо, в этом есть что-то приятное.

Мышь самозабвенно уписывала печенье за обе щеки, позабыв про то, что сидит в горшке, про то, что она в ловушке и в опасности. Единственное, что, кажется, вызвало у нее дискомфорт, это когда она, схватив остатки печенья, принялась тыкаться в гладкие стенки, явно напряженно раздумывая, где бы ей припрятать свою добычу. Недовольно чихнув, она выронила печенье, умыла усы и, в конце концов, улеглась на лакомство и свернулась комочком.

— Засыпает, — проговорила Изабелла. — Потом проверим, проснется ли. — Она все стояла, заглядывая в сосуд и задумчиво потирала подбородок. — Как ты думаешь, насколько люди похожи на мышей?

— Ну, в конце концов, и те и другие млекопитающие, теплокровные…

— Хозяйственные, — подхватила Изабелла. — Как лемминги, вдруг тысячами куда-то бросающиеся, будь впереди пропасть или бурный поток, бегущие не глядя, по трупам или кому-то в пасть. А ведь казалось бы — есть у них не мозги, так рефлексы, уменье копать норки и делать запасы.

— Насколько я помню, у этого явления есть разумное объяснение — во-первых, это случается не так уж часто, и бегут они от голода, оттого, что их становится слишком много. И ничего сверхъестественного.

— В людях тоже, — мрачно сказала Изабелла, — нет совершено ничего сверхъестественного.

Что тут можно было возразить? Разве что:

— Кажется, дней десять назад я был как-то больше в этом уверен.

Диана вернулась после полудня одна, в экипаже, в сопровождении свиты, но без отца, с которым она отправилась утром во дворец. Наш эксперимент с мышью ее, кажется, не вдохновил и вообще показался ей антигуманным, хотя я бы, пожалуй, назвал его антимышиным. Мышь, между тем, не бедствовала, а спокойно спала, серая шкурка над ребрышками мерно приподнималась и опадала, и ничего больше не происходило.

— Может, просто вкусное снотворное, — предположил я, и по естественной аналогии вспомнил пса в «Румяной пулярке», с разъезжающимися лапами и остекленевшими глазами.

— Вообще-то, мыши — ночные животные, — заметила Диана. И это было справедливо. — Посмотрим, что будет потом.

— Посмотрим, — согласилась Изабелла. — Если будет шуметь ночью, подбросим еще печенья — если угомонится, значит, все-таки снотворное.

Немного позже вернулись Рауль и Готье, усталые, бледные, неразговорчивые, с похоронными лицами и словно бы чем-то потрясенные. Наверное, все мы в последнее время выглядели похожим образом со стороны. А весь день пробыв дома, я и начал смотреть на все чуточку со стороны. Но было в их унынии и молчании нечто большее.

— Ну как? — спросил я, перехватив их у самой двери. — Вам действительно легко удалось туда попасть?

— Легче легкого, — буркнул Готье. — А мы можем какое-то время оставаться на воздухе? Очень хочется просто дышать…

И мы распорядились принести легкого вина в давешнюю беседку, пока было еще не темно и не слишком сыро. Мы поместились там впятером. Изабелла долго крутила в пальцах миндальное печенье, прежде чем откусить, и явно думала о своей мыши.

— Итак, — торжественно сказал Готье, немного отдышавшись, — вход там действительно свободный… — и замолчал. Прозвучало это как-то зловеще — и слова, и молчание.

— Чего не скажешь о выходе? — уточнил я, так как такой вывод напрашивался сам.

Рауль кивнул и отпил вина, а потом откинул голову и вдохнул ароматный воздух сада с еще большим удовольствием. Готье покосился на него и тут же сделал очень похожий вдох.

— Вы сбежали? — поинтересовалась Диана с беспокойным восклицанием.

— Да нет, просто выкрутились, — успокоил Рауль, нервно крутя в пальцах витую ножку бокала. — Но приятного мало. Мы вошли в дом, как и все, через парадный вход, и нам тут же вручили зеленые веточки и предложили причаститься — из большой чаши, в которой… была эта самая штука.

— Причащаться маслом? — поморщилась Диана. — Какая гадость!

— А оно довольно приятное на вкус, — заметил Готье, и Изабелла, вздрогнув, ошарашено воззрилась на брата:

— Ты что, попробовал?!..

— Нет, — снова вздохнул тот, — не совсем. Только сделал вид. Но запах вполне приятный, и раствор в чаше был не такой уж маслянистый… А без «причастия» в дом и не пускают. Очень вежливо, но выпихивают. Это масло они называют «миром».

— Вот было бы весело, если бы меня вывернуло прямо в эту чашу… — меланхолично пробормотал Рауль. Мы посмотрели на него, и почему-то нам не захотелось слишком углубляться в эту тему.

— Поскольку все они пьют его весело и вроде бы не травятся, можно было бы предположить, что это вполне безопасно, — продолжал Готье. — Разве что вызывает приятную эйфорию, немного пьянит — по ним видно было, как они чуть не мурлыкали. Атмосфера доброжелательности на службе прямо-таки зашкаливала, в доме собралась, наверное, добрая сотня человек, в основном, мужчины, хотя были и женщины.

— И даже дети, — вполголоса прибавил Рауль, и было видно, как его это бесило, хотя он смотрел в сторону, на качающиеся ветви и чуть жмурился, подставляя лицо ветерку.

— На всякий случай, мы расположились в заднем ряду, — снова перехватил слово Готье, — поближе к выходу. И вскоре началось богослужение, очень пристойное. Действительно, что-то напоминающее одновременно и католическую службу и какую-нибудь лютеранскую. И ничего плохого — только призывы к любви и миру.

— «Занимайтесь любовью, а не войной!» — саркастически вставил Рауль. И похоже в плане наркотиков это совершенно верно, хоть и без эротической окраски. Если бы вы видели эти лица!.. Это страшно — они говорят о мире, а глаза их становятся все более пустыми. Они становятся просто стадом!

Мы помолчали, глядя на исходящего яростью Рауля.

— И что тут нового? — сухо поинтересовался я. — Люди делают это с собой постоянно. Все религии на свете — один черт.

Рауль вяло отмахнулся.

— Неужели можно сомневаться, что тот, кто однажды войдет в эти двери, не сможет не вернуться туда снова? Что он не станет делать все, что ему скажут, потому, что это «здорово и приятно», а может быть и похуже.

— Похуже, это как? — осторожно спросила Диана.

— «Пусть враг наш придет к нам и станет нашим братом», — процитировал Рауль. — Они повторили это раз пятнадцать, так же, как повторяли про верность друг другу и своим пастырям.

— Но что-нибудь другое, крамольное, они сказали? — спросил я. — Может быть, приказали собравшимся что-то сделать? Может быть, сказали, кому именно им надо верить, кого слушаться?

Готье покачал головой.

— Нет, не говорили. Для этого, пожалуй, проводятся какие-то закрытые службы. А тут только ловят на крючок.

— Но вы уверены, что именно ловят? — спросила Изабелла. — Знаете, глаза у людей становятся пустыми так часто, что даже на наркотики все глупости не спишешь.

Рауль вздохнул и, поставив бокал, стал сжимать и разжимать побелевшие пальцы — кажется, он стиснул их до судорог. Он смотрел на нее долго, печально, не мигая.

— Я в этом просто уверен — в том, что от всего, о чем там говорилось, они не избавятся до гробовой доски, однажды поверив. К сожалению, я так и не вспомнил, откуда у меня эта уверенность. Но для чего еще нужно, чтобы одним и тем же составом в этих домах пропитывалось все? Чтобы они выпивали его? Чтобы обменивались затем паролями и становились, заслышав его, шелковыми? — Он коротко глянул на меня. — Как даже король. А когда ты не послушался их, когда они произнесли этот пароль для тебя, они на тебя набросились, верно ведь?

— Верно, — кивнул я, подумав, что другой причины не было. Свое послание они передали. И могли бы на этом остановиться. Но видимо, у них было задание проверить еще кое-что. Дизак ведь слышал, что я сказал королю. Не исключено, что если бы я не ответил на пароль, меня бы вообще оставили в покое.

Нет, стоп, немного назад. Ведь сперва я выразил несогласие с пожеланием не подходить близко к известному дому. Значит, мне уже было за что попробовать открутить голову, но сперва они сделали заход с другой стороны. Ведь возможно, если бы я уже был «подцеплен на крючок», все было бы проще и мне оставалось бы только внушить то, что по какому-то недосмотру еще не было внушено. А если учитывать, как они оказались сильны, их реакцию — может быть, и Дизак был в этом своем подозрении вполне искренним. Возможно, он считал меня просто каким-то «сбоем в программе». И может быть, даже в этом были свои плюсы, если он нашел себе такое объяснение… Вот только сбой, пожалуй, был слишком сильным.

— И как говорила Жанна — последние годы она замечает вокруг все больше «пустых» людей. Тут даже не нужно обладать никакими сверхъестественными способностями. Они действительно — другие. Как бы по-своему, по-разному мы это ни объясняли.

Рауль почти незаметно утвердительно качнул головой.

— Несколько лет — это все-таки очень странно, — нахмурилась Изабелла. — Ведь Дизак такой, как он есть, в лучшем случае, ну или в худшем — неважно — несколько недель.

— А ведь то же самое говорил Пуаре, — напомнил Готье. — Что он слышал о хранителях намного раньше.

— Но возможно, тогда они не были никак связаны? — предположила Диана, хотя мне показалось, что искренности в ее голосе совсем не было. — Может быть, они просто подобрали удобную секту и теперь ее используют себе на благо?

— Если мы можем верить Жанне, — медленно проговорил Рауль, обведя нас предупреждающим мрачным взглядом, — и это правда, то видимо, некто, кого мы называем вторым, попал сюда гораздо раньше нас всех.

Мы помолчали, раздумывая, и думы были невеселыми.

— А почему тогда мы все оказались тут так поздно?.. — слабо запротестовала Диана.

— Наверное, потому, что приближается какой-то поворотный момент, — спокойно ответил Рауль.

— Ужасно, — вздохнула Изабелла.

— Значит, с мышью вы все-таки сотворили что-то нехорошее, — с укором сказала нам с Изабеллой Диана.

Услышав про то, что мы сделали с мышью, Рауль и Готье немного оживились и пожелали на нее взглянуть.

С мышью, как будто, не происходило ничего плохого. Она спокойно сидела в горшке, смотрела оттуда ясными глазами-бусинами и определенно хотела еще печенья. Ни малейших признаков страха она не проявляла. Изабелла из любопытства сунула руку в горшок, и мышь спокойно дала себя погладить и взять в руки, не пытаясь ни убежать, ни укусить.

— Агрессии у нее явно не прибавилось, — отметила Изабелла.

— Зато прибавилось миролюбия, — кивнула Диана. — Храните мир божий, подопытные зверушки?

XIX. Кто хочет мира…

— Дон Руис де Медина, — завершил представление Рауль, и человек в черном, строгом, но почему-то не напоминающем похоронный, наряде, сдержанно поклонился. Неудивительно, жесткие корсеты делают все движения именно такими сдержанными. Дон Руис был еще молод, хоть старше нас, лет тридцати, темноволос, но кожа его отличалась очень светлым тоном, отнюдь не смуглым, какой обычно ожидают увидеть у испанцев, и который, несмотря на стереотипы, мало свойственен их высшему свету. И глаза его тоже были светлыми, оливкового цвета. Мы чинно расселись в большой, уставленной тяжелой мебелью очень темных тонов, гостиной, с занавесями цвета мадеры, которая нам тут же была предложена вместе с какими-то сладостями. Несмотря на яркий день теперь уже двадцать второго августа, здесь царили мягкие сумерки.

— Так вы говорите, — дон Руис вежливо посматривал на нас обоих, — что вас беспокоит то, что происходит в последнее время. Вы полагаете, что это может быть опасно? Я не думаю, что моей стране может что-то угрожать.

— Увы, на самом деле, может, — негромко и очень деловито заверил Рауль. — Видите ли, мы имеем дело с очень необычным стечением обстоятельств, которое может быть губительно для вашей страны так же, как для нашей.

— Прошу прощенья, но чем вы обосновываете возможность подобного положения вещей?

— Некоторыми покушениями, — сказал Рауль.

— Небольшие трения всегда неизбежны, — дипломатично ответил дон Руис.

— Да, но это ведь не конец, — с легкой улыбкой продолжил Рауль. — Неделю назад положение представлялось вам более беспокоящим, не правда ли? — тон Рауля стал похож на мурлыканье кота, подбирающегося к запертой в клетке канарейке.

Дон Руис, похоже, немного занервничал, снова бросив взгляд на меня, будто терялся в догадках, зачем я тут нахожусь. Впрочем, нельзя было сказать, что я нахожусь тут для чего-то особенного. На мой взгляд, я был здесь просто для подстраховки, если не считать того, что Рауль почему-то давно хотел нас познакомить.

— Простите, я не совсем понимаю…

— Вы среди друзей, дон Руис, — успокаивающе произнес Рауль. — Но я хотел бы поговорить с вами о герцоге. Удалось ли вам убедить его покинуть город? Вы ведь находили, что ему опасно здесь находиться.

— Да… — испанец колебался. — Но видите ли, все это происходило еще до бракосочетания августейшей сестры его величества. Теперь же, мне представляется, острота ситуации уже позади.

— Нет ли для этого каких-либо причин? — вкрадчиво спросил Рауль и дон Руис приподнял брови в ответ.

— Не бойтесь, — заговорщицки проговорил мой друг, — кого бы из этих еретиков вы ни надумали устранить, вы знаете, что многие здесь будут вам только благодарны!

Дон Руис слегка улыбнулся, но тут же припрятал улыбку.

— Более того, — невинным тоном продолжал Рауль, — могу сказать вам, что именно это скоро и случится.

— Что вы говорите? — с деланным изумлением проговорил испанец.

— Именно! — подтвердил Рауль. — И вот тогда всем станет очень опасно здесь находиться. И герцогу, и вам. Вы ведь знаете, какой прискорбной силы могут достичь беспорядки, когда в столице собралось столько противоборствующих сил. И противоборствующих не только явно, но и тайно. Ведь есть тут иные заинтересованные лица, о которых прочим ничего не известно, многие даже не подозревают об их существовании.

— О чем вы? — на этот раз удивление дипломата казалось искренним.

— О том, — мрачно проговорил Рауль, — что меч — оружие обоюдоострое. И если вы пожелаете привести в действие некие механизмы, их невозможно будет остановить. Вы можете желать расстроить планы на воссоединение партий и грядущую военную кампанию, и это желание понятно и естественно. Но не можете ручаться за то, кто может одержать верх в этом противостоянии. — «Если не знаете всех его участников», — мог бы прибавить я, но это было, пожалуй, ни к чему.

Дон Руис бессознательно приподнялся над креслом, потом сел.

— Бросьте! — воскликнул он. — Нам это совершенно не нужно — по той самой причине, которую вы сейчас назвали.

Рауль продолжал сверлить его внимательным взглядом.

— Но ведали ли вы об этой причине?

По виду дона Руиса можно было заключить, что он не ведает о ней и сейчас. Мне казалось, что Рауль действительно ходит слишком уж вокруг да около, перескакивая с пятого на десятое. Но иногда именно этот его стиль приносил неожиданно хорошие плоды. Рауль предпочитал вязать узлы, а не рубить их.

— И все-таки, о чем вы говорите? — терпеливо спросил испанец.

— Простите, дон Руис. Но что заставляет вас упорствовать в мысли, что опасность уже миновала?

— Потому что то, что должно было свершиться, уже свершилось.

За окнами давно уже слышался какой-то шум, становившийся все отчетливее.

— Вы говорите случайно не об убийстве Колиньи?

Брови испанца поползли вверх и, на мой взгляд, это ничуть не походило на актерство.

— Какого дьявола, д’Эмико-Левер? — напрямик осведомился он. Раулю определенно удалось вывести его из равновесия и разозлить. — Вы тоже нахватались этих слухов? Нам не нужно ничего делать потому, что все происходит само собой. Да, откровенно говоря, мы глубоко не одобряем вашу «фламандскую кампанию». Но все давно потеряло остроту — именно потому, что бракосочетание уже состоялось. Потому что мир слишком многим из вас показался делом решенным, и вы перестали следить за тем, чтобы пытаться сохранить его, хотя бы и так как до бракосочетания принцессы Маргариты. У вашего мира нет будущего. Ваш король женат на сестре нашего короля, и чего стоят подобные брачные союзы, все мы знаем. Теперь можно всего лишь позволить событиям развиваться дальше…

— Прошу прощения, что вмешиваюсь… — деликатно обронил я, продолжая прислушиваться к шуму за окнами. — Но боюсь, будет лучше, если все мы оставим этот дом.

Замершая на небрежном полувзмахе рука дона Руиса повисла в воздухе. Он удивленно оглянулся на меня, потом бросил быстрый цепкий взгляд на Рауля, но тот смотрел на меня с не меньшим изумлением. Увлекшись разговором, они оба просто не слышали того, о чем кричали на улице. Я поднялся со своего места, слегка поклонился дону Руису, вежливо испрашивая позволения хозяина дома и, шагнув к окну, распахнул его.

— …Испанские собаки!.. Это все они!.. Они убили адмирала! Смерть им!.. — донеслось оттуда, вместе с прочими пока еще отдаленными кличами в таком же жизнерадостном духе.

— Что происходит? — Медина озадаченно крутил головой.

— Похоже, весьма удивительное совпадение, — сказал я. — Но тем не менее, на вашем… на нашем месте, я бы отсюда убрался.

За дверьми раздался топот, двери распахнулись, бесконечно извиняясь и кланяясь лакей зачастил по-испански, за его спиной по дому метались перепуганные слуги. Кто-то в глубине дома решительно командовал, веля всем вооружиться и занять оборону.

— Опоздали, — бросил я Раулю, пока Медина переговаривался со своими людьми. — Не думал, что это произойдет так рано… — Был ведь, в конце концов, шанс, что этого вообще не произойдет — по крайней мере, после покушения на Таванна, после всех предупреждений и, кроме того, Огюст ведь сегодня собирался сопровождать адмирала, не отходя от него ни на шаг. Хоть бы уж с ним самим ничего не случилось…

Медина снова повернулся к нам, его глаза метнулись от одного из нас к другому.

— Вы уже знали об этом? — вопросил он.

— Увы, это было предположение, — скорбно вздохнул Рауль. — Но порой меня пугает, когда они сбываются.

— Предупредите дона Алонсо! — бросил Медина кому-то из слуг, потом прислушался к голосам за дверью, что-то быстро спросил, затем кивнул. Я решил, что голос, раздающий приказы, и принадлежал этому самому дону Алонсо. — Простите господа, — произнес он церемонно, — не смею вас более задерживать. Боюсь, нам придется выдержать небольшую осаду…

— Дон Руис… — сказал Рауль, посмотрев на него серьезно и печально. — Забудьте все, что я говорил. Но и впрямь, не советую вам оставаться в доме. Лучше будет его покинуть. Любые провокации, которые только могут быть совершены в этом городе, похоже, будут совершены. Именно поэтому рекомендую вам выйти сейчас с нами. При первом же удобном случае мы направим сюда и стражу и войска, они сумеют очистить территорию. Сейчас же будет лучше обойтись без кровопролития как с одной стороны, так и с другой.

— Но я не могу все здесь бросить!

Рауль покачал головой.

— Поверьте, это не просто волнения, за ними кое-кто стоит. И этому кому-то может понадобиться нечто большее, чем просто немного шума. Не будем рисковать и подливать масла в огонь.

Медина, колеблясь, смотрел на Рауля, будто раздумывая, не выманивают ли его из дома нарочно. Но похоже, это было лишь привычным просчитыванием ситуаций. Насколько я знал, их связывало давнее знакомство и даже какие-то общие дела, если не авантюры, хотя теперь, видя колебания Медины, я испытывал некоторое забавное облегчение. Если он еще оставлял насчет Рауля какие-то сомнения, значит, тот действительно не играл всегда ему на руку, и насчет подозрений в шпионаже в пользу Испании можно было успокоиться. Правда, даже в самом худшем случае, это уже не имело бы ровным счетом никакого значения. Но все равно всегда предпочтительней лучший случай.

— Дон Алонсо! — воскликнул Медина, завидев подошедшего к дверям гостиной светловолосого подтянутого молодого человека в изумрудном колете, еще менее напоминающего стереотипного испанца, чем сам Медина. — Полагаю, нам следует оставить дом, — сказал он, и Рауль кивнул с некоторым облегчением.

Юноша всем своим видом выразил удивление, если не откровенное недовольство.

— Но, дон Руис, разве мы можем просто бежать?

За него ответил Рауль:

— Уверяю вас, дон Алонсо, это стратегическое отступление, во избежание куда более крупномасштабных боевых действий, в которые могут оказаться втянуты наши державы.

Дон Алонсо с изумлением посмотрел на Рауля и на дона Руиса и слегка поклонился, судя по всему, выразив этим свое согласие.

— Но что будет с нашими людьми?

— Если уйдете прямо сейчас, ничего плохого. По крайней мере, им не будет хуже, если мы успеем прислать помощь. — Это было бы недурно, так как после того, как отношения с Испаней оказались практически безнадежно испорчены, посольство почти опустело.

Больше никаких возражений не было, кроме одного — после того как Медина отдал последние распоряжения, испанцы наотрез отказались выходить через заднюю дверь. Выглянув в окно и отметив, что улица опустела, а маячившие отдельно группы пока еще стягивались на отдалении, лишь выкрикивая кровожадные призывы и собирая сторонников, прежде чем двинуть вперед свои «полки», мы решили, что во время этой благоприятной паузы можно выйти из дома и через парадный вход, так, как будто ничего особенного не происходит. Иногда это бывает лучше всего.

— Не слишком ли преждевременно?.. — проговорил дон Алонсо, завидев, что на улице было пока не так уж беспокойно.

— В самый раз, — заверил Рауль. — Они уверены, что вы никуда не выйдете, а наоборот, запретесь.

— С чего вы так уверены? — спросил дон Руис.

— Предвиденье, — загадочно отозвался Рауль. Теперь мы действительно были уверены, что все провокации, какие возможно — случатся, чтобы посеять как можно больший хаос, даже больший, чем это должно было быть… Может, никто и не будет дожидаться двадцать четвертого. Может, это не будет, как «прежде», резней, обращенной в большей мере на одну из партий. Не исключено, что это будут просто уличные бои, bellum omnium contra omnеs. И никто из старых игроков не останется даже в подобии выигрыша, хотя, конечно, главного своего стратега кальвинисты уже лишились.

Но было похоже, что мы и впрямь выбрались очень удачно. И сумеем спокойно пройти мимо пока еще только распаляющих друг друга протестантов. Отовсюду доносились громкие голоса — все перекликались, делясь новостью, откуда-то доносился резкий звон бьющихся бутылок. Увы, не все тонет в вине, из него порой рождаются джинны. И все время слышалось: «Все это испанцы!..» Интересно, откуда вообще взялся этот клич? Кто-то подсказал? Но мы просто уверенно проходили мимо всех этих небольших группок, пока вдруг кто-то не крикнул, какой-то молодой парень с острой крысиной физиономией: «Да вот же они! Вот испанцы!..» Идя впереди, я резко притормозил, так что, при всем желании мои спутники не могли ускорить шаг, даже если у них и было такое желание.

— Что-что? — с энтузиазмом отозвался я, хвастливо сдвинув берет на ухо, так что виднее стали медные волосы, ставшие на солнце и вовсе откровенно рыжими. — Где эти имперские сатрапы?!..

— А, черт… — отмахнулся некто постарше. — Англичане! Это наши!.. — И мне даже не пришлось нарочито переходить на английский.

— Да этих иностранцев разве разберешь… — проворчал кто-то. Мы пожали плечами и прошли мимо. Я едва удержался, чтобы не махнуть ребятам на прощанье любимым жестом Черчилля. Но могли ведь не так понять…

— Caramba… — выдохнул тихо дон Алонсо. — Чтобы меня приняли за англичанина?!..

— Не меня же, — усмехнувшись, заметил дон Руис.

Рауль тихо посмеивался.

— Не похож ты на англичанина! — шепнул он мне.

— А я этого и не утверждал!

И понемногу мы вышли к самому безопасному месту в городе — к нашему дому. Я даже заново оценил, будто свежим взглядом, его массивную архитектуру, окружающие его каменные стены с плетями дикого винограда и чугунную решетку ворот. Немного бледный привратник поспешил впустить нас.

— Вы ведь слышали, монсеньор виконт, слышали?..

— Да, — я кивнул, — благодарю, трудно было не услышать. — Я пропустил своих спутников вперед в сопровождении Рауля, а сам немного задержался.

— Монсеньор граф, ваш отец, дома, — тут же негромко сказал Жозеф, прежде чем я успел задать вопрос. Я поблагодарил его кивком за понятливость и последовал за остальными. Это означало также, что Огюст не возвращался. Да и разве мог бы он вернуться, если бы такое произошло.

В доме витал аромат свежего кофе. Похоже, отец нас ждал, мы сразу же проследовали в гостиную, где он ничуть не выразил удивления, увидев, в чьем обществе мы вернулись. Он был там один, никаких признаков, чтобы девушки или Готье были дома, но насчет дам я был почти уверен. Сегодня был слишком рискованный день, чтобы куда-то их отпускать. А вот Готье, скорее всего, отправился искать Огюста и проверять слухи.

— Рад видеть вас в добром здравии, — приветствовал отец и нас и испанцев. В отличие от меня, с Мединой он был уже знаком и раньше. Но видимо, не с доном Алонсо, которого дон Руис счел необходимым представить — по дороге это, должно быть, просто вылетело у него из головы, иначе я отреагировал бы на его имя раньше.

— Дон Алонсо Мартинес де Лейва, — и я увидел, как отец чуть вздрогнул и посмотрел на молодого человека с большим интересом. Я бы и сам с удовольствием остался сейчас в гостиной, но надо было сделать кое-что еще, поэтому я вышел переваривать эту новость в одиночестве. Один из предводителей Армады, предполагаемый глава испанского десанта. Будет ли теперь хоть какая-то Великая Армада? И будет ли когда-нибудь на ней вторым по значимости лицом после адмирала наш гость? И можно ли считать везеньем то стечение обстоятельств, если все это произойдет? Но как бы то ни было, если не случится лучшего, то придется сожалеть и о том, что хотя бы могло быть — в том случае, если не будет даже этого.

Я отдал распоряжения о том, чтобы о нападении на дом Медины стало известно как можно раньше, отправив несколько посланцев с записками, и вернулся в гостиную. Все пили кофе и херес. Медина, похоже, несмотря на происхождение напитка, находил его слишком непривычным. Дон Алонсо нервничал и встретил меня горящим взглядом. Я сообщил ему, что известия посланы нужным адресатам, и он немного успокоился. Хотя, конечно, как он и предполагал, мы их выманили — но только затем, чтобы не рисковать и не множить поводы к первым войнам новой «империи», если таков был чей-то замысел.

— Каким-то образом вы это предвидели, — проговорил Медина. — Каким же? Кто именно нам угрожает, кроме еретиков?

— Тот же, кто угрожает им, — как само собой разумеющееся, ответил отец. — Потому что есть еще одна разновидность ереси, которая, если все вскроется, не понравится никому их тех, кто сражался прежде между собой.

— Как же такое может быть? — вопросил де Лейва. — Почему о них до сих пор ничего не было слышно?

— Возможно, скоро мир о них услышит. И поскольку в их интересах посеять как можно больше смуты, мне бы очень хотелось, чтобы при любых обстоятельствах вы постарались остаться в живых.

— Какое удивительное пожелание… — скептически заметил Медина.

— Его могла бы подтвердить и ее величество Елизавета, — мягко, почти вкрадчиво сказал Рауль, и Медина снова ошеломленно моргнул.

— О, ее величество… — еле слышно пробормотал де Лейва.

— Ее величество очень обеспокоена, — подтвердил Рауль, — тем, что происходит с ее мужем. На него с некоторых пор оказывается некое влияние, о природе которого он имеет весьма малое представление. Но в очень скором времени все должно будет разъясниться.

— О… — проронил Медина, явно что-то напряженно обдумывая.

«Не зря ли это все? — подумал я. — Наши неприятности им только в радость, пока они не понимают, в чем дело, а понять в чем дело они просто не смогут».

— И между тем, происходящая у нас смута никоим образом не сыграет вам на руку, — продолжал Рауль. Медина снова недоуменно моргнул. — Потому что под ударом стоит не какая-то определенная держава. Скорее, дело касается всех монархий и установленного миропорядка. И разумеется, церкви. Да и не только… — Рауль сделал многозначительную паузу.

— Что значит, не только?..

— Это война веры, господа, — мягко сказал отец с таким видом, как будто это было именно то, чего они ждали. — Война за души. Потому, что зверь уже оставляет свои метки. И если однажды вы столкнетесь с этими людьми, а вы теперь непременно с ними столкнетесь, вы это поймете.

— Простите, не сочтите за недоверие, — деликатно и ненавязчиво заметил Медина, — вы ведь понимаете, что это звучит как сущее мракобесие?..

— Разумеется. Ведь именно мракобесие нас всех и ожидает.

Чуть позже стало точно известно, что произошло то, что и «должно было». Колиньи был пока жив, и точно так же ранен в руку, как и при классическом развитии событий. Да и в прочем развитие событий оставалось классическим, как бы мы ни беспокоились, что оно может ускориться или заранее сменить направление.

— Поздно, — проговорил Огюст, глядя в стену. В одной руке у него был графин с вином, а в другой стакан. Графин опустел наполовину, но взгляд Огюста не мутнел и не прояснялся. Выглядел он устало, растрепанно и попросту убито. — Что можно сделать за один день? Завтра я уйду туда и останусь там, и будь что будет.

— Куда именно? — на всякий случай уточнил отец, пристально на него поглядывая.

— К Колиньи. Сколько смогу, гадов я поубиваю… а там — какая разница? Зато все это кончится…

— Не думаю, — спокойно возразил отец. — Я договорился с нашими английскими друзьями. Послезавтра вечером адмирала тайно перевезут в дом Уолсингема.

— Послезавтра? — недоумевающе переспросил Огюст, будто очнувшись.

— Да, если сделать все слишком рано, уловка не сработает. Полагаю, ты поможешь нам это устроить.

— Но минутку!.. — воскликнул Огюст. — Ведь будет уже двадцать четвертое!

— Правильно, — подтвердил я. — Если все пойдет как обычно, двадцать четвертого еще будет относительно спокойно…

— Как это? — перебил Огюст, и я понял, что последнее время он очень многое пропускал мимо ушей. В его глазах плескалось искреннее возмущение. — Это невозможно! Ведь в ночь с двадцать третьего на двадцать четвертое…

Мы с отцом дружно покачали головами.

— С двадцать четвертого на двадцать пятое!..

— Ничего подобного! — решительно заявил Огюст, его голос напряженно задрожал. — Я когда-то интересовался… я точно помню это по всем справочникам!..

— Старая ошибка в переводе, я тоже это точно помню, — кивнул я. — Очень старая и кочующая из книги в книгу.

— Как дата сражения при Жарнаке, — подхватил отец, побарабанив пальцами по свинцовому переплету окна, у которого стоял. На окно упало несколько капель, но это было все, что перепало земле от давящего предчувствиями дождя. — Ее частенько помещают в тысяча пятьсот шестьдесят седьмой год. Но кажется, вы оба были там в шестьдесят девятом году.

— Абсурд! — воскликнул Огюст, глядя на меня с трагическим упреком. — Опять это! Ты же не можешь основываться только на беллетристике!

— Да как раз не только. Они повинны только в том, что у них я впервые заметил расхождение — двадцать четвертого еще все было спокойно. И в конце концов, у них-то не было проблем с переводом с другого языка. А еще в энциклопедиях пишут, что алые и белые розы были в гербах домов Ланкастеров и Йорков, тогда как гербы у них у всех были с леопардами и лилиями, не считая деталей, обозначавших разные степени родства. А розы были только личными эмблемами, так же как три солнца Эдуарда Четвертого, его же роза в солнце или вепрь Ричарда Третьего.

Огюст вздохнул и, не выпуская из руки пустой стакан, ожесточенно потер лоб запястьем.

— Но ведь день святого Варфоломея — двадцать четвертое!

— Да в том-то и дело, что нет! Это «Ночь» началась двадцать четвертого, в канун дня святого Варфоломея, который на самом деле — двадцать пятого!

Огюст вытаращил глаза.

— Что за ересь?! Не может быть такого!

Я вздохнул, начиная злиться.

— Послушай, Огюст уж насчет ереси поверь на слово! Кто из нас, черт возьми, католик?! Уж в этой жизни тебя эти святые точно никогда не интересовали!

Огюст поколебался.

— Я очень надеюсь на то, что ты меня просто не обманываешь… из каких-нибудь там психологических соображений…

— Нет. К тому же, к твоему сведению, все церковные праздники начинают праздноваться с ночи, когда заходит солнце, «с первой звезды». А потом — именно эта ночь все и спутает. Она будет так известна, что двадцать четвертое припишут именно самому святому Варфоломею. Но это ошибка, каких полно. Только пока не сунешься куда-то всерьез, это ни для кого не имеет такого уж значения.

Огюст долго пристально смотрел на меня, потом медленно кивнул.

— И все-таки, завтра я буду там. И останусь там до тех пор, пока его не перевезут.

— Хорошо, — согласился отец и, отойдя от окна, сделал мне знак рукой. Мы вышли из комнаты.

— Но если ты все-таки ошибаешься, это будет на твоей совести, — шепнул он мне за дверью.

И хоть я понимал, что это почти шутка, меня охватила неуверенность.

Бывает иногда, что призраки кажутся весомее реальности. А прошлое вдруг начинает казаться не менее важным, чем настоящее. Даже то, которого, может быть, не было. Но что бы еще мог значить сон о взятии Иерусалима в первом крестовом походе? Почему лица убитых — мною — в этом сне, впечатались в сознание ярче и реальнее тех, что были в моей настоящей жизни? А ведь они были, хоть это порой было как-то странно сознавать. Не под каждым углом зрения я мог сам себе все объяснить. Но ведь иначе и не бывает. Бывает лишь иллюзия того, что бывает как-то иначе. И все же обычно мы не любим об этом думать, все чужие смерти, это то же самое, что собственная, только в рассрочку. Может, потому во сне все и кажется таким ярким, ведь по утверждениям некоторых нерожденных психоаналитиков, все персонажи сна — это мы сами.

Но может быть, это действительно только память, реальная как кровь на копытах и на конской гриве, о которую вытерли меч — и шут с ними, со всеми нерожденными психоаналитиками. Думать о них было не время. Было уже двадцать третье августа. И вряд ли оно будет походить на затишье перед бурей.

— Как там твоя мышь? — поинтересовался я у Изабеллы, встретив ее в коридоре, собираясь уходить.

— Процветает и здравствует, — невесело ответила Изабелла.

— Хорошо быть мышью, — бросил я рассеянно.

— Только не в зубах кошки, — чересчур серьезно заметила Изабелла. — И не в когтях, и не при встрече со змеей, и не в мышеловке, и не с отравленным зерном, и не в зимний мороз и не в осеннюю слякоть…

— Да, да, да… — поспешно прервал я, соглашаясь с ее здравым рассужденьем и, как и собирался, отправился своей дорогой, в дом Колиньи, навестить Огюста.

На улицах царило нездоровое возбуждение. Половина из них выглядела опустевшей, ставни повсюду были наглухо закрыты. И при том, что обычная жизнь замерла, люди на этих улицах были — много людей, все больше в черном. Хорошо, что я отправился в недальний путь верхом, так и видно было дальше, и это как-то увеличивало дистанцию между мной и большинством скапливающегося народа. Мимо прошествовал готовый к нападению или обороне отряд шотландской гвардии, возглавляемый напыщенно-угрюмым как всегда Фортингемом. Вид у всего отряда был чрезвычайно целеустремленный и озверело-затравленный. Я ободряюще махнул Фортингему рукой, но он только нахмурился в ответ. Как я уже замечал, друзьями мы никогда не были, однако царящая вокруг враждебность все равно превращала нас, как минимум, в союзников. Так что, в отличие от самого Фортингема, кое-кто из его ребят тут же откликнулся на приветствие.

Ближе к набережной было чуть повеселее, тут шла еще обычная торговля и нищие отважно вели свой заунывный промысел. Но не успел я этому порадоваться, как идиллия тут же нарушилась дробным топотом, гиканьем и свистом, а из-за угла впереди высыпала живописная конная группа, небрежно принявшаяся опрокидывать лотки. И всадники, разумеется, были в черном. Торговки разом заверещали и запричитали — были тут, конечно, и торговцы, но по высоте и силе голоса им нечего было сравниваться с дамами, часть их, впрочем, тут же исчезла, прихватив или побросав товар, исчезла и большая часть нищих.

— Смерть волкам в овечьих шкурах! Смерть трусам, подло стреляющим из-за угла! Гизы и их свора не хотят мира, тогда они получат войну! Их время кончилось! Король и Бог с нами! Бог был щитом защитнику истинной веры, и потому наш славный Шатильон остался жив! Да расточатся враги Бога и истинной веры, как тень ночная умирает в свете дня! Позор гизовцам и их стрелкам-мазилам!.. — наполовину эти речи скандировались, наполовину исполнялись соло заводилами, среди которых я разглядел и весельчака д’Обинье.

Кто-то довольно метко швырнул в кальвинистов подгнившей свеклой, показывая, что отнюдь не все парижане такие уж мазилы. Со свистом и улюлюканьем возбужденные гугеноты принялись опрокидывать все остававшиеся лотки, ответив на последовавший град кочерыжек ударами хлыстов и конских копыт. И какая досада — они перекрыли мне дорогу.

— Д’Обинье! — крикнул я сердито. — Ну какого черта, а?

Д’Обинье оглянулся и, весело махнув мне, принялся выбираться из толпы. Кто-то из его приятелей подозрительно проводил его взглядом — уж не ссора ли наклевывется. Но д’Обинье был беззаботно и обезруживающе благодушен.

— Они сам напросились! — провозгласил он почти радостно. — Шарди, а вы-то тут что делаете? Можно сказать, рискуете!..

В глазах его искрилось дружелюбное возбуждение. Для него все это было не больше чем развлечением.

— Поднявший меч от меча и погибнет, — буркнул я. — Все мы рискуем. И боюсь, что вы рискуете куда больше!

— Бросьте, — усмехнулся д’Обинье, — не будьте занудой!

— Я-то не буду, — заверил я, — но напрашиваться тут все здорово умеют… — сражение временно прекратилось, за отступлением противника. И поскольку с д’Обинье мы оказались добрыми друзьями, никто из живописной группы не проявил настойчивого намерения со мной сцепиться, вполне доверяя своему общительному товарищу. Простившись с ним, я поехал своей дорогой. Все равно портить настроение дальше было уже некуда.

Теперь дом Колиньи выглядел иначе. Он все еще был окружен чего-то ждущей волнующейся толпой, но она стала куда разреженней прежнего. Видимо, кто-то разъехался в рейды по окрестностям, а кто-то просто решил, что временно тут поживиться нечем. «А ведь если организовать толпу, чтобы она была тут постоянно… — подумалось мне, — много чего может не случиться или случиться совсем иначе…». Но мысль эту пришлось прогнать.

Пропустили меня без вопросов — каким-то образом запомнили, видно с легкой руки и подвешенного языка все того же д’Обинье — почему-то я был уверен, что Огюст обо мне не слишком распространялся. Огюст вышел встретить меня едва заслышав, что я здесь, и по тому, как он схватил меня за руку, я понял, что он встревожен не на шутку — ничего удивительного, но было, похоже, что-то еще, чего мы пока не знали.

— Поль! Пойдем скорее, ты должен взглянуть на него…

Расталкивая слуг, Огюст поволок меня прямиком к адмиралу, находящемуся у себя в спальне.

— Он не встает? — спросил я, догадавшись об этом по тому, куда он меня тащил.

— Нет, — обеспокоено ответил Огюст. — Как ты думаешь, можно отравить пулю?..

— Которая летит на большой скорости и раскаляется так, что на ее поверхности все сгорает? Ты что, шутишь?..

Огюст глубоко вздохнул.

— Просто тут столько разговоров, уже голова кругом…

Перед дверью мы замолчали и вошли в нее чинно, делая вид, что нисколько не беспокоимся.

Адмирал сидел, опираясь на высокие подушки, и что-то писал, положив бумагу на особую лакированную дощечку.

Я с удивлением посмотрел на Огюста. Выглядел Колиньи совсем не так уж плохо, и даже преспокойно поскрипывал пером по бумаге. Так, так, значит, ранен он не в правую руку… А в какую должен был? Тут моя память решительно дала сбой. Как бы то ни было, стрелял в него все равно не тот человек, которому этот выстрел всегда приписывался, по банальной и уважительной причине собственной безвременной смерти. Но прочие известные факты, как будто, на месте? Стреляли недалеко от резиденции Гизов, и герцог, о чем уже было немало разговоров, наконец покинул город. А может, это была как раз его светлая идея обвинить во всем испанцев, чтобы выиграть время? Все может быть. Нельзя же отрицать и кое-каких интриг, происходящих в этом месте и времени закономерно, а не привнесенных извне… Может быть, и нельзя… Но отчего-то упорно казалось, что инициатива давно и безнадежно перехвачена.

Адмирал поднял взгляд, повел головой и коротко взмахнул пером, отсылая всех, кто находился сейчас в спальне, кроме нас с Огюстом, прочь. Поклонившись своему командиру и одарив нас подозрительными взглядами, свита прошествовала мимо, оставив нас наедине.

— Я вижу вас снова, молодой человек, — проронил адмирал с сухой иронией, когда мы приблизились. — Уж не об этом ли вы меня предупреждали?

Я посмотрел на его перевязанную руку, неподвижно лежавшую поверх покрывала.

— Это было всего лишь вероятно, господин адмирал.

Колиньи кивнул, прикрыв глаза, положил перо на бумагу и удобней откинулся на подушки. Огюст подхватил дощечку с письмом и убрал ее на стоявший рядом резной столик.

— И вы говорите, нет никакого заговора? — поинтересовался адмирал, не открывая глаз.

— Думаю, что есть, и не один, — ответил я. — Без них ведь не бывает.

Колиньи улыбнулся едва обозначившейся улыбкой в уголках тонких высохших бледных губ.

— Дайте мне вашу руку, — произнес он, подняв в воздух свою здоровую кисть.

Я поднял руку и коснулся его пальцев — они были сухими и горячими. По-прежнему не открывая глаз, он быстро перехватил мою руку, несильно сжав запястье. Это меня насторожило — прислушивается к пульсу? Как поступил недавно и я? Нет, это еще ни о чем не говорило, он не мог быть «вторым» — он в слишком большой опасности, да и возраст и здоровье — совсем не те. И все-таки он прислушивался к моему пульсу, чтобы понять, насколько я с ним правдив. Что ж, достаточно старый метод. И что ни говори, не надежный. Как правило, человек не может лгать, не беспокоясь. Но вот отчего именно он беспокоится, если он все-таки беспокоится — этого не разобрать.

— Вы ведь не знали, что это произойдет? — негромко прошелестел адмирал.

— Конечно, знал, — ответил я, и он слабо дернулся, сомкнутые веки вздрогнули, но так и не открылись.

— В вас сильный бес противоречия, не правда ли? — тихо проговорил адмирал, будто засыпая. — Вам страшно, оттого вы делаете вид, что не боитесь. Вы знаете, какого ответа от вас ждут, и говорите противоположное, не желая задумываться о последствиях.

— Вы ошибаетесь, — сказал я спокойно. — Я говорю так потому, что задумываюсь. И если я уже думал и говорил об этом, я не вижу смысла не признавать, что не догадывался о том, что могло произойти. Отрицать это было бы лицемерием.

Он открыл глаза и пристально посмотрел на меня.

— Кто же вас послал мне, бог или дьявол? — он глубоко вздохнул. — Вы верите, что меня нужно прятать? Но желаю ли я прятаться? Что я этим признаю? Свою предусмотрительность или свою слабость?

Он отпустил мою руку, уронив сухую, будто паучью, кисть, на одеяло.

— Это будет не бегство, — ответил я мягко. — Вы будете лишь гостем у ваших друзей.

— Но почему я должен быть их гостем? Что именно мне может угрожать? Ведь то, что могло случиться, уже случилось, — он слабо шевельнул раненой рукой. — Значит, это еще не все. А почему именно — еще не все? Что может случиться?

Я пристально посмотрел на его полусомкнутые веки.

— Сказать вам, что может случиться? Я видел ваш дом сегодня снаружи. Там толпится не так уж много народу. Множество ваших сторонников разъезжает по городу и задирает горожан. А ночью ваших людей на улице будет еще меньше или вовсе не будет. И кто-то может пожелать покончить со всем одним ударом. И будет проще сделать это, если сразу обезглавить вашу партию. Вы ведь не желаете никому доставить такое удовольствие?

Колиньи хитровато улыбнулся.

— А вы-то почему этого не желаете? Или на самом деле желаете?

— Нет. Не желаю — это принесет больше вреда, чем пользы.

— А почем вы знаете? — загадочно вопросил Колиньи.

— Господин адмирал, — проговорил я вкрадчиво, — уж не желаете ли вы посвятить меня в планы вашего заговора?

Колиньи изумленно приподнял брови, и я улыбнулся ему с самым невинным видом.

— Ни в коем случае, — серьезно сказал Колиньи.

— Весьма этому рад, — заверил я.

Колиньи перевел взгляд на Огюста.

— И все-таки, как это будет выглядеть? Как то, что я напуган, хотя напуган вовсе не я? С этим я утрачу часть моей силы. Уж не на это ли и рассчитывают мои враги?

— Ваши враги могут даже ничего не узнать, если и впрямь ничего не случится, — вставил я. Огюст чуть встрепенулся, и снова оба посмотрели на меня.

— Но почему вы так думаете? — спросил Колиньи. — Откуда такая мистическая уверенность — почему именно завтра?

— Потому что завтра — воскресенье, — напомнил я. — Мессы в эти дни пышнее, и их посещает больше всего прихожан — в этот день легко проповедовать, чтобы кого-то на что-то толкнуть. И это день праздности, а именно праздность рождает чудовищ.

— Удивительно, — задумчиво проговорил адмирал. — Что ж, считайте, что сумели меня убедить. — Огюст вздохнул с облегчением и почти просиял, напряжение спало, хотя бы ненадолго.

— Полагаюсь на вашу совесть, — ввернул адмирал.

Почему в последнее время все выбирают именно это слово?

— Почему ты спросил об отравленной пуле? — спросил я Огюста, когда он вышел проводить меня, а свита адмирала вернулась к своему повелителю.

— Он был так упрям, — покачал головой Огюст. — И мне кажется, он чувствует, что ему осталось жить недолго. В нем есть какая-то обреченность.

— Может быть, в нас ее больше чем в нем? — Мы молча посмотрели друг на друга.

— Все это так странно, — проговорил наконец Огюст, — знать что-то и не иметь возможности ни с кем этим поделиться, ведь никто этого не поймет. Все равно, что возвращаться из мертвых и пытаться объяснить, что там не рай и не ад, а что-то совсем другое, для чего на языке живых даже нет названия.

— А ты пытался объяснить ему, что есть некая третья сила, одинаково враждебная тем и другим?

— Разве он мне поверит? — печально отозвался Огюст.

— Потому, что ты общаешься с нами? — спросил я.

— И поэтому — тоже. И кроме того, мы же сами не знаем этого точно.

— Что ж, будем надеяться, что в ближайшие дни хоть что-то кому-то станет ясно, — вздохнул я.

Огюст вздрогнул и посмотрел на меня волком.

— Ты знаешь, о чем я.

— Думаю, что знаю, — угрюмо сказал Огюст.

Я немного помедлил, прежде чем спросить.

— А что снится тебе, Огюст?

Он глянул на меня с изумлением.

— Ты ведь спишь иногда? — уточнил я. — Человеческий организм иначе не может. Снится тебе что-нибудь, что кажется таким же реальным как происходящее, но в другом месте и времени?

Огюст долго молчал, прежде чем ответить, неуверенно сжимая и разжимая губы, будто то собираясь что-то сказать, то передумывая.

— Древний Вавилон? — наконец проговорил он. — Крылатые львы, яркое синее небо, горячие камни. — Он пожал плечами. — Ничего определенного.

— И это все?

— Все, — кивнул Огюст немного недоуменно. — Как застывшие картины, реальные, вечные, где-то там, в другом мире.

Значит, никакой крови, никаких ужасов? По крайней мере, Огюст их не помнил. Может быть, он был лучше меня.

— Ты думаешь, это что-нибудь для нас значит? — спросил Огюст.

Я деланно улыбнулся.

— Наверное, только то, что любой из наших миров — не единственный.

И все же я не ошибся.

На улицах этой ночью было тихо.

Огюст сидел у стола, на котором горкой было сложено оружие, и возился с пистолетом. Свеча, выхватывавшая его из темноты, превращала его в какой-то странный древний артефакт, под стать тому, что его окружало и тому, что лежало на столе. Отполированное дерево лож и прикладов стало того же цвета, что и руки и лицо Огюста, его глаза посверкивали как блики на клинках, посверкивал и металл галуна на его одежде. Матовые глубокие тени лежали повсюду, куда не дотягивался свет свечи. Залить бы все в янтарь и так оставить… Я вспомнил жидкость во флаконе, который Изабелла подняла на свет — «янтарного цвета», и мне стало немного не по себе, как будто и впрямь было возможно — залить все в этот янтарь.

— А может быть, еще можно нанести упреждающий удар? — пробормотал Огюст, будто разговаривая сам с собой.

— Кому? — поинтересовался я. — Быть может, возможным союзникам?

— Какая чушь… — фыркнул он с досадой. — Это не должно было и не может быть так!..

— В любое время, кроме нашего.

Огюст глянул на меня косо и снова принялся чистить пистолет. Он и сам все знал, но думал, что я придумаю хоть что-то, с чем ему захочется поспорить, и этим переубедить самого себя.

Я стоял у окна, чуть сбоку от него, и пытался вглядываться в ночь сквозь толстое стекло.

— Погаси-ка свечу, — наконец попросил я.

Огюст погасил, со стуком положил пистолет на столешницу и тоже подошел к окну. Когда глаза привыкли к темноте, я уже более отчетливо различил почти неподвижную фигуру за одним углом, затем еще такую же за другим. Неподвижность была почти неестественной. Кто будет так подолгу стоять в темноте?

— Ты видишь? — спросил я.

Огюст кивнул.

— Наверное, шпионы Гиза. Следят, чтобы жертва оставалась на месте.

— Думаю, что следят именно за этим. Но я уверен, что это — хранители.

Огюст испустил смешок и вернулся к столу, начав высекать из кресала искры, чтобы снова зажечь свечу.

— Чтобы распознать их в темноте, наверное, надо быть «князем тьмы», — съехидничал Огюст.

— Не так уж и смешно, — проворчал я, и прибавил, тоже будто размышляя вслух. — Возможно, будет не самой лучшей идеей везти его в дом Уолсингема…

— Неужели нашлась идея получше?

— Я думаю.

В конце концов, чем дом Уолсингема лучше дома Медины, который вчера чуть не спалили? Тем, что в последнее время там народу побольше? Действительно — побольше. Но… А, все равно все вилами по воде. Я подтащил к окну ближайшее кресло и уселся в него поудобнее, положив пару пистолетов на подоконник, а любимый клинок поперек коленей как милую девушку.

— Ладно, Огюст, если ты дежуришь первый, я пока вздремну.

А то когда еще удастся? Не завтра, уж точно.

XX. Bellum omnium

А спалось в кресле на удивление неплохо. Может быть потому, что каким-то образом от близости того, что должно случиться, казалось, что все уже кончилось — как бы оно там, в итоге, ни обернулось. Или как раз потому, что спалось в кресле, где все было под рукой, включая и врагов, что в самом доме, — уж мне-то они все же в большинстве своем были не друзья, — что в пяти шагах за его стенами. И раз они здесь, ни за кем не надо гоняться, никого не надо искать, ни решать, что с ними делать — все повернется как повернется. Все уже на месте. Почти.

Огюст так и не счел нужным меня разбудить, и взглянув с утра, проснувшись уже от света, на бледное, унылое сквозь оправленное в свинец стекло небо, расчеркиваемое птицами, я был ему за это благодарен. Он и сам заснул там, где сидел, положив руки на стол, а голову на руки, чуть не в обнимку с аркебузой. Я спустил было ноги с подоконника на пол, но, призадумавшись, притих. Вот и двадцать четвертое. Все-таки наступило. И теперь уже не заснуть. Может быть, в следующий раз — уже навечно. Чем дольше кое-кто не вспомнит, какой наступил день, тем лучше.

Но сегодня решать было не мне. Ведь было воскресенье. И Огюста разбудил колокольный звон.

Слышишь, воющий набат,

Точно стонет медный ад!

Эти звуки, в дикой муке, сказку ужасов твердят…[15]

— успел мысленно произнести я строки Эдгара По, еще прежде чем он пошевелился и со стуком выронил аркебузу.

А ведь утренний воскресный звон еще далеко не набатный.

Огюст выругался спросонья и снова раздался грохот — он тут же запустил руку в груду оружейного скарба перед собой.

— Огюст, это утро, — сказал я успокаивающе.

Огюст снова тихо чертыхнулся и огляделся.

— Вот и двадцать четвертое… Ничего не случилось?..

— Пока нет. Еще не вечер, — прибавил я.

— Тьфу ты!.. — Огюст встряхнул головой, окончательно просыпаясь. — Ты нарочно?

— Угу. Чтобы потом хуже не было.

— Да куда уж хуже… — Огюст задумчиво гипнотизировал остановившимся взглядом окно. — Если бы все уже случилось, было бы легче? — спросил он отрешенно.

— Не было бы, — сказал я уверенно, хотя понятия об этом не имел, и не исключено, что исподтишка думал обратное.

Огюст, не удержавшись, чуть улыбнулся.

— Да, стоит иногда смотреть правде в глаза.

«Хотя она такая переменчивая тварь», — подумал я. И почувствовал, что сказал именно правду.

Между тем, приглядываясь к Огюсту, я понял, что, строго говоря, ему уже легче. Слишком много невероятного, того, что воспринять по-человечески просто невозможно. А человеческий ум не в состоянии постоянно быть в напряжении, он просто отказывает, перестает воспринимать все так остро, как, казалось бы, должен был. И в какой-то степени все навалившееся не только сводило с ума, но и сглаживало ужасы, каких мы ожидали, отодвигая их с первого плана в сторону, делая их менее важными и настоящими. Конечно, до определенной степени. Только для определенной. Как вера в собственную смерть, которая, ведь, такая невероятная штука…

А может быть, это и значит — смотреть правде в глаза? То же самое, что не видеть мелочей, а абстрактная суть, по сути, мало что значит, и почти совсем не страшна.

Адмирал чувствовал себя с утра сносно, но находился в препаршивом настроении и яростно скрипел пером по бумаге, составляя уже которое письмо королю. Ведь все было так замечательно, когда он почти не выходил из Лувра. А теперь, когда он был буквально «выведен из обращения», его августейший названный сын даже не думал навещать своего бесценного и незаменимого наставника. Посмотрев на Колиньи, бесящегося в одиночестве и заводящее старое о том, что он не собирается позволять прятать себя как ненужную вещь, я сухо пообещал вернуться после обеда с нашими английскими друзьями и отправился домой.

На улицах, казалось, все страсти улеглись, все успокоилось. Воскресенье разливалось повсюду фальшивой благостью. По прежнему яркие небеса превращали Париж в мирный карамельный городок. Только в них кружилось откуда-то удивительно много воронья, согнанного звоном с колоколен. Неужели их всегда так много? Или все-таки сегодня особенно?

Я внезапно ощутил приступ острой ненависти к возможности предчувствий и любой мистике. В этом было слишком много от дешевой патетики и белыми нитками шитых фокусов. Но иногда так бывает и в жизни, и выглядит в ней еще отвратительней чем на сцене.

У отца одновременно находились и испанцы и Таванн с Бироном. Когда я появился, они как раз гурьбой выходили из его кабинета, вместе с ним самим, и вид у них всех был чрезвычайно мрачный и озабоченный. Вот оно, наконец? О чем они говорили? Уже о том, что произойдет нынче ночью или все же о чем-то еще?

Завидев меня, отец приветственно поднял бровь.

— Не правда ли, чудесен мир, сотворенный господом?

— Э… — озадаченно протянул я.

— Ответ верный, — удовлетворенно кивнул он и целеустремленно двинулся со всей компанией к выходу, продолжая на ходу перекидываться какими-то отрывочными репликами с Таванном.

Я отправился искать Готье. Тот нашелся в оружейной, с лопаточкой на длинной ручке в руках, у засыпанного песком стола для разработки тактических маневров на котором, напряженно хмурясь, что-то задумчиво вычерчивал.

— Что происходит? — спросил я.

Готье с легким удивлением поднял взгляд, а заодно и лопаточку, продолжая опираться локтем о бортик песочницы.

— Ничего. Я думал, тебе лучше знать. Кто у нас в эпицентре событий?

В эпицентре? Мне показалось, что мы говорим на разных языках или имеем напрочь неправильное представление о том, в каких измерениях находимся.

— У нас-то как раз ничего не происходит. А что здесь? Уже что-то слышно о том, что затевается ночью? Что тут делал Таванн с испанцами?

— Понятия не имею, — Готье развел руками. — Нельзя же быть таким параноиком… Твой отец как-то не делился на этот счет информацией.

— Что значит, не делился?

Готье вздохнул и опустил лопаточку в изрытый песок.

— Ну а до того, он много делился? — видя мой все еще недоуменный взгляд, он добавил. — Должно быть, это все кажется ему несущественным.

— Несущественным? Отчего они тогда все дружно выглядели как на похоронах?

— Мало ли. — Готье пожал плечами. — Тут может быть целая прорва причин. А если будет что-то важное, нас это все-таки не обойдет.

— Не обойдет? — непонятно отчего вскипел я. — Да ведь уже двадцать четвертое!

— Знаю, — меланхолично отозвался Готье. — А что поделаешь?

— А где Рауль? — спросил я.

— В церкви, с дамами. Сегодня ведь воскресенье.

— Угу, я и забыл, — соврал я мрачно. — Тогда почему ты здесь?

— А — потому, что я безбожник, Б — мне все опротивело, В — потому что кто-то же должен быть здесь.

— Гениально. А в планах у нас что-нибудь изменилось?

— Пока нет.

— Что ж, может быть, это и хорошо.

— Но тебе придется встречать здесь гостей.

— В каком смысле?

— Ты не забыл, что я, твой отец и Рауль отправляемся вечером в Лувр?

— А, ну да… — Я сделал вид, что меня это ничуть не тревожит. — Но надеюсь, вы не забыли, что у нас есть еще и девушки, которых вы в Лувр не берете, и что мы с Огюстом сегодня прячем Колиньи? Правда, не исключено, что повезем мы его не в дом Уолсингема, а прямо сюда.

— Что? — изумился Готье.

— По-моему, здесь будет безопаснее. Если вообще где-то есть безопасное место. За его домом присматривают хранители.

— Зачем?!

— Вот и я тебя спрашиваю — зачем? Значит, для них это почему-то важно?

— О господи, — устало вздохнул Готье. — Дался вам этот старый пень!

— Но он ведь зачем-то дался им. По какой-то причине им надо, чтобы какие-то события протекали так же, иначе не пришлось бы им самим тут что-то подстраивать. Наверное, он все-таки нужен им как клин — разделяй и властвуй.

— Как будто других способов нет…

— Но ведь этот-то проверенный.

Готье уставился на меня и смешливо булькнул, старательно подавляя смех.

— Извини, — сказал он. — Как-то не получается все это воспринимать всерьез.

— Ну и ладно, само приложится, — утешил я.

Рауль с девушками вернулись примерно через час.

— Как впечатление от шоу? — громогласно вопросил, встречая их с нетерпением, Готье.

— Мир прекрасен, — сдержанно сказал Рауль. — Когда священник спрашивает, нужно ли хранить мир божий — насколько это нормально? С одной стороны, вполне нормально. Бывает и не такое, сплошь и рядом. Но почему именно такими словами? Тут явно больше одного смысла.

Назначенный час все близился, а отец, как обычно, не появлялся. Я начал нервничать, если слово «начал» хоть как-то применимо к двухнедельному полному, но продолженному, как определенная форма глагола, крушению нервной системы. Наконец от него пришла скучная записка о том, что он в Лувре и все идет по плану, Рауль и Готье тут же засобирались туда же, во дворец. Я пожелал им удачи и засобирался снова к Колиньи. Диана и Изабелла оставались одни встречать гостей и объяснять им, что не происходит ничего особенного. Я надеялся, что Жанна поможет им справиться. Мы же с Огюстом должны были, в зависимости от ситуации, доставить Колиньи или в дом Уолсингема, или к нам, и в любом случае, вернуться затем домой, посмотреть, что будет происходить. И если здесь все будет в порядке, возможно, тоже наведаться во дворец. Это была одна из причин, по которой мы еще не окончательно отказались от идеи с домом Уолсингема — все же очень трудно находиться в нескольких местах одновременно.

Напоследок я выглянул в окно и посмотрел на идиллический, мирный, тихий сад. Сколько измерений реальности постоянно сосуществуют рядом? Столько же, сколько мнений? Сколько живых существ, и неживых тоже? Сколько существует точек отсчета — от ядра каждого атома? И более, возможно, до бесконечности? И это не имеет значения только потому, что это невозможно представить. Но может быть, когда-нибудь, это будет возможно. До определенной степени. Всегда и везде только до определенной… Казалось, стоит только сделать один шаг в этот покой и все изменится, вся система координат, вся реальность. Надо только закрыть дверь, за которой бушуют штормы.

Я закрыл окно и позвал Мишеля. Пусть уж заодно и он глянет на Колиньи, если Огюст все еще беспокоится.

Сегодня дом адмирала выглядел еще более обычно и печально, чем вчера. На улице рядом с ним не было вообще никого — случайные прохожие, разумеется, не в счет. Я не увидел поблизости даже хранителей, хотя наверняка кто-то из них присматривал за домом и днем, возможно, из соседних домов.

— Фортуна — продажная девка, — вздохнув, философски пробормотал себе под нос Мишель, чем несказанно меня удивил. Неужели и ему было до этого какое-то дело? Хотя, отчего же не быть? Ему этот мир, как ни крути, ближе чем мне.

— Ты говоришь о том, что видишь? — на всякий случай поинтересовался я.

— В точности так, сударь, — ответил Мишель, педантично прибавив: — Доверять можно лишь тому, что очевидно и проистекает из опыта.

— А как по-твоему, Мишель, проистекает ли из опыта существование такой особы как Фортуна?

Мишель рассмеялся.

— Едва ли, но говорить обиняками можно и о том, что истинно, не греша этим против истины.

Я кивнул.

— Что ж, «если боги ополчились на меня и мое семейство, — повторил я слова Марка Аврелия, — значит, у них есть на то какие-то причины».

— Прошу прощения, — с тревогой сказал Мишель. — Неужели ополчились?

— Ну, не считая того, что их не существует, людей они, похоже, не любят, — пошутил я. Мишель неуверенно промолчал, не ведая точно, в каком месте заканчивается шутка.

В доме адмирала было почти так же пустынно и печально как снаружи. Хотя, почему это печально? Снаружи стоял веселый теплый воскресный денек. А если «многие знания — многие печали», то это несчастье лишь тех, кто что-то знает. Прибыл я ничуть не рано, бедный Огюст едва сдерживался, чтобы не начать бегать по потолку.

— Он отказывается наотрез! — вымученно воскликнул он, едва снова меня увидев.

— Поздно, — сказал я, мысленно даже поблагодарив Колиньи за такое поведение — он не давал Огюсту всерьез ни о чем задуматься, отвлекая и заставляя беспокоиться по пустякам. — Сидни и Роли скоро будут здесь. Пожалуй, мне стоит с ним поговорить…

— Да! — не сумел сдержать энтузиазма Огюст. — Рад, что ты захватил с собой Мишеля, — заметил он уже спокойнее, кивнув приветственно и одобрительно и ему.

Мы дружно и решительно вошли в спальню. Адмирал ответил нам взглядом исподлобья. Сегодня в комнате даже никто и не толокся, видимо, из-за его дурного настроения.

— Вы не собираетесь оставить меня в покое, де Флеррн?

— Вы знаете, что за вашим домом следят, господин адмирал? — спросил я, не обращая внимания на его выражение лица, отчего оно, кстати, тут же и смягчилось. Я бы даже решил, что на нем промелькнуло сдержанное оживление.

— Следят? Что это значит? — Значит, он еще не всем стал безразличен?

— Полагаю, то же, что и… — я повел рукой, показывая, что деликатно умалчиваю о состоянии его здоровья, ибо оно и так очевидно.

— Не понимаю, — капризно сказал Колиньи.

— За вашим домом следят, — повторил я. — Полагаю, затем, чтобы вы не вздумали его покинуть.

Вены на его сухих висках заметно взбухли.

— С чего вы взяли?

— С того, что за вашим домом следят ночью, чтобы под покровом темноты вы никуда не ускользнули. Мне не хочется думать, для чего именно, но боюсь, ваша жизнь может быть в опасности.

— А вы уверены в том, что это мои враги?

— А вы полагаете, что это могут быть ваши друзья?

Колиньи перевел взгляд на Огюста.

— Это действительно так? Вы их видели?

Огюст кивнул утвердительно.

— Почему же вы мне не сказали, де Флёррн?

— Я не хотел вас беспокоить…

Колиньи насупился. И снова перевел взгляд на меня.

— И кто это, по-вашему, мог быть?

— Понятия не имею, — ответил я с самым честным видом, на какой был способен. Разумеется, он мне не поверил. Но больше идее покинуть свой дом он всерьез не противился, хоть и не переставал ворчать. На это его непостоянство я и рассчитывал.

— Почему тебе удается так легко с ним управляться? — недоуменно спросил Огюст, когда мы снова вышли за дверь.

— Потому, что мне, собственно говоря, все равно, что он может подумать, сказать или сделать.

Огюст покосился на меня исподлобья.

— А тебе действительно все равно?

— Совершенно.

Он сердито встряхнул головой, раздув ноздри и сверкнув глазами, и даже ударил каблуком в ближайшую стену.

— Ты не веришь, что у нас получится! Ни во что не веришь! Ты все равно думаешь, что ему крышка, и тебе наплевать!.. Он для тебя уже мертвец!..

— И я тоже. Мы оба одинаковы. Тебя это устраивает?

Огюст от неожиданности замолчал.

— Что ты имеешь в виду?

— Только то, что есть. В целой бездне миров мы все давно мертвецы.

— А… ты имеешь в виду в будущем…

— Которое, в каком-то смысле, давно уже существует. Да. Ну и что нам всем терять?

— О Господи, чушь какая…

— Неважно. Просто уже все не страшно, и меня это не волнует. Никак.

— Ой, — сказал Огюст и посмотрел на меня с тревогой, как на тяжело больного. Почти как на Колиньи.

— Да нет, нет, не настолько, — успокоил я его, смягчая краски, — это все абстрактно. Просто я все-таки верю, что хуже уже не будет, а насчет лучше — уж как получится. Неужели ты всерьез веришь, что у тебя не хватит духу при необходимости схватить Колиньи за шиворот и самому затолкать в экипаж, пусть даже силой? Хватит, ведь верно? — Огюст бессознательно кивнул. — Ну и о чем тут беспокоиться?! Нужно тебе всерьез его согласие? Теперь уже решает не он, что бы он ни сказал на это в дальнейшем. А я ему и вовсе никогда не подчинялся. Потому мне и проще. К тому же, похоже, я сбиваю его с толку, и пока он раздумывает, что бы все это значило, мы можем действовать. А если тебя так смущает, что он смертен, подумай о том, что смертен и ты. Если у тебя ничего не получится, что ж, такова жизнь, может не получиться у кого угодно и когда-нибудь все будем там, где будем. Естественным образом или совершив какую-то ошибку, о которой можем даже не подозревать.

Огюст перевел дух, покачав головой.

— Да, верно… схватить его за шиворот при необходимости мы сможем.

Уже смеркалось, когда наконец прибыли Роли и Сидни со своим экипажем. Оба англичанина были в отличном настроении. Им нравились такие шпионские игры. Похоже, их настроение передалось и Колиньи, даже до того, как он на самом деле их увидел. К вечеру он немного оживился, Огюст распорядился, чтобы его должным образом подготовили и одели. А я тем временем разговорился с англичанами.

— Любопытный маневр, — проговорил Роли, возбужденно расхаживая по спартански, хотя нет, простите — пуритански обставленной адмиральской гостиной. Его глаза азартно блестели. — А от кого вы его все-таки прячете?

— От кого получится, — я пожал плечами. — Кстати, когда вы подъезжали сюда, то не заметили ничего необычного?

Роли и Сидни переглянулись. Сидни небрежно сидел с бокалом белого вина на краешке стола.

— Как будто, нет, — сдержанно заметил Сидни.

— Вам не показалось, что за домом или за вами следят?

Роли заинтересованно уставился на меня, и его глаза заблестели еще ярче.

— Нет, — ответил он, хотя его тон определенно говорил: «А жаль!» — Вы ведь имеете в виду людей Гиза? — заметил он пренебрежительно.

— Может быть, но скорее всего — нет.

— Любопытно, — повторил Роли. — А от кого же еще?

— Если вы с ними встретитесь, то непременно их узнаете.

— Звучит весьма интригующе, — отметил Сидни. — Что же это за таинственная сила?

— Вам придется быть с ними весьма осторожными. — Я подошел к окну, чуть сбоку, и посмотрел уже привычно на те углы, за которыми видел кого-то прошлой ночью. Правда, мешал свет в комнате, а за окном было уже темно. Но я ведь знал, что искал, а подходили ближе они именно, когда было темно. И на этот раз среди теней я снова заприметил почти неподвижные силуэты. Едва видные, их присутствие скорее угадывалось, но я был уверен, что не ошибаюсь. Стража снова была на своем месте. — Думаю, уже есть смысл приготовиться к драке.

Роли издал тихое заинтересованное восклицание и тоже подошел к окну.

— Вы что-то видите? Я — ничегошеньки! — Силуэты действительно совсем растворились в тенях.

— Они здесь, — заверил я. — Если нам повезет, это действительно шпионы Гиза и они обычные люди. А если нет, будьте готовы к тому, что они сильнее обычных людей, почти не чувствуют боли, если вообще ее чувствуют, и пользуются отравленным оружием, хотя отрава обычно не смертельна — на их клинках какой-то жгучий состав, это весьма неприятно и может сильно выбить из колеи, если этого не ожидать.

— Вот чертяки! — рассмеялся Роли. — Прямо какие-то арабские сказки.

— Да, зато они не очень умны, с головой у них так себе. Одурманены и действуют как заведенные.

— Как ассасины? — с понимающим кивком полюбопытствовал Сидни. — Только те еще были чертовски хитрые.

— Похоже, — согласился я.

— Или берсерки, — вставил Роли. — У тех с головой было совсем скверно.

— В некотором роде, в том же духе. Но соображения у них свои. Вернее, у того, кто их послал. У них самих, судя по всему, вовсе нет никаких соображений.

— Понятно… — протянул Сидни, покосившись на меня с подозрением.

— Можете считать, что я пошутил, — сказал я ему с улыбкой, решив не нагнетать атмосферу. Кажется, о том, что авантюра может оказаться сумасшедшей не только в переносном смысле, но и в прямом, если ее затеяли сумасшедшие, они уже задумались. — Но если вы случайно столкнетесь с тем, о чем я только что говорил, не удивляйтесь. Ничего страшного, это в порядке вещей. Хоть, конечно, не совсем в порядке.

Роли похлопал меня по плечу.

— Что-то не заметно, чтобы вы были в кольчуге, — заметил он хитровато.

— А вдруг мне придет в голову уходить по крышам? Тогда она может мне помешать.

Роли весело хрюкнул.

— А я уже почти поверил!

Я посмеялся вместе с ним.

Неважно. Вера придет по мере надобности.

Огюст зашел к нам, сказать, что все готово. И мы отправились к экипажу. Адмиралу помогали его слуги и Мишель. В конце концов, он был даже не в таком плохом состоянии, чтобы переносить его в носилках. Ночь была еще тихой и свежей. Насупленного Колиньи усадили в карету. Все это время он поглядывал орлом и выглядел недовольным, но не протестовал. Я оглядывался по сторонам, ожидая, произойдет ли что-то сейчас. И подумывал о том, что если не произойдет ничего, возможно, будет все же разумнее сменить пункт назначения. Но беспокоился я напрасно.

От углов как-то скучно и буднично отделились молчаливые тени. И именно потому, что они были молчаливы и будничны, остальные заметили их позже меня, но не заметить их было уже трудно. Будто бы ненароком, они окружили нашу компанию вместе с каретой. Я насчитал примерно дюжину пришельцев. Тут же подтянулись еще трое. Пятнадцать. Прямо как на сундук мертвеца…

— Кто эти люди? — вопросил из кареты Колиньи.

— Вы не должны покидать этот дом, — провозгласила одна из новоявленных фигур монотонно и требовательно.

— Сейчас проверим… — ответил я, и громко спросил: — Не правда ли, чудесен мир, сотворенный господом?

— И сохранится в мире! — дружно и громко отрапортовали хранители. А вместе с ними и один из слуг Колиньи, что держал сейчас лошадей. От такого единодушия все кругом вздрогнули.

— Что за черт?.. — пробормотал Роли, не резким и не быстрым, но неуклонным движением обнажая шпагу.

— Вы не нужны здесь сейчас. Идите с миром, — объявил я. Можно ведь попробовать сперва и более легкий путь…

— Нет, — ровно, безо всяких эмоций отозвался первый из заговоривших хранителей. — У нас другой приказ. Мы не должны никого больше слушать. Ходит повсюду лукавый, аки лев рыкающий, ища кого бы пожрать. Вернитесь в дом.

Колиньи сам высунулся из окошка кареты.

— Я вам приказываю пропустить нас! — велел он властно.

— Вернитесь в дом, — последовал все тот же безразличный ответ. — Сегодня вас убьют. Это предначертано. Мы должны проследить, чтобы ничто этому не помешало, или убить вас сами.

Сидни прерывисто вздохнул.

— Вот это да!..

Даже у меня от такой откровенности невольно по коже прошел мороз. Но значило это еще и то, что в той же мере это приговор для самих хранителей, которые попытаются нас остановить.

— Огюст, — окликнул я не оглядываясь, и услышал чужой короткий стон и звук падения, тут же, лишь с самым неуловимым усилием подавив то, что мог бы при этом почувствовать. Ни Огюст и никто из нас сегодня уже не был склонен задумываться о возможной ценности человеческой жизни. Время для этого уже прошло или еще не настало. А сегодня — сегодня была Варфоломеевская ночь!

Хранители, похоже, с изумлением уставились на своего первого павшего. К которому ближе всех стоял именно Огюст, с длинным кинжалом в левой руке. Зато никто больше не держал лошадей.

— Гони! — велел Огюст кучеру. Отчетливо и сухо как сломанная ветка, щелкнули длинные вожжи. Карета рванулась вперед. А из-за углов выскочили еще пять человек. Уже двадцать…

— Помните, что я вам говорил! — крикнул я бывшим начеку англичанам. — Бейте насмерть! — Может, кольчугу я и впрямь с собой не захватил, но пистолеты все-таки не забыл. Выхватив из-за пояса первый, я тут же разрядил его в лицо единственного говорившего хранителя. Успешно. Предводитель рухнул. Хранители тоже схватились за бывшие у них наготове пистолеты и аркебузы. Дико заржала одна из лошадей, похоже, раненая шальной или прицельной пулей. На крыльцо выскочили слуги Колиньи с аркебузами, не зря затаившиеся там по нашему с Огюстом приказу и дали залп. Пули засвистели повсюду, застучали градом, рикошетя от стен и булыжников и снопами высекая искры.

Стрельба с крыльца и из ближайших окон была больше беспорядочной и просто отвлекла хранителей от цели, насколько можно было отвлечь таких целеустремленных людей. Зато это дало возможность нам с Огюстом бить без помех и промахов. Из четырех моих выстрелов, три попали точно в цель. Четвертый пистолет все-таки дал осечку — что ж, с ними бывает… Значит, настал черед холодного оружия, благо, никакой дистанции с противником уже и не было.

Огюст тоже уже расправился с несколькими. Врагов на поле боя осталось сразу же меньше десятка. «Войну порождает не нападение, а оборона»[16], — прозвучало у меня в голове. Оставить в живых хоть кого-то из них было сейчас совершенно невозможной роскошью, несмотря на то, что, в сущности, они ведь были ни в чем не повинны — просто одурманены. Но они представляли собой опасность, безликую и трудноистребимую. Конечно, все это только самооправдание. Но что поделаешь, иначе не выходило, я не мог заставить себя их ненавидеть, и не очень-то хотел. Как ни крути, была ведь во мне некая часть личности, для которой убийство кого угодно крупнее мухи казалось едва ли не нонсенсом. Хотя другая часть моей личности умела это проделывать даже чересчур хорошо…

Было некогда в этом разбираться. По крайней мере, я уже был готов к тому, что они сильнее обычных людей, и на этот раз, когда не было никакой неожиданности, мне это почти совсем не мешало. Я не пытался относиться к ним пренебрежительно и как-то недооценивать, и потому очень быстро избавился еще от троих, не дав им возможности всерьез сопротивляться, хотя большинство из них были в бригантинах или кирасах. А потом услышал удивленный и сердитый вскрик Сидни — по всей видимости, его задели, и он уже оценил всю прелесть состава, который покрывал их клинки. На мгновение у меня мелькнула мысль, что сегодня все может быть иначе и теперь на их клинках есть нечто, способное произвести не один лишь неприятный деморализующий эффект, но что толку об этом думать, если даже и так? Развернувшись, я вогнал ранившему Сидни хранителю клинок рапиры в подмышку, где не мешала кираса. Хранитель рухнул.

— Как вы? — поинтересовался я.

Сидни отчаянно тряс левой рукой, но выглядел вполне жизнеспособным. На светлой разорванной перчатке расплывалось темное пятно. Кто-то из слуг уронил возле крыльца масляную лампу, горящее масло растеклось только по мостовой и пока не грозило пожаром. От огня, отражающегося в металле, всюду мелькали яркие сполохи.

— Неплохо, если это не яд…

Я кивнул. Еще один выстрел, чуть в отдалении, снова заржали лошади, послышался крик. Далеко карета с Колиньи не уехала. Несколько хранителей увязались за ней и, похоже, подстрелили кучера. Я бросился за ними вдогонку.

Огюст и Роли за моей спиной костерили нападавших на разных языках, но какое-то, если тут было применимо это слово, жизнерадостное возбуждение в их голосах подсказывало, что дело идет к концу. Раздавались позади и одиночные выстрелы и азартные выкрики слуг. Двое хранителей подбежали к остановившейся в конце переулка карете.

— Мишель! — крикнул я. — Слева!..

И тут же из левого окошка кареты вырвалась огненная вспышка, сменившаяся даже в темноте хорошо различимым клубящимся белым дымком, поплывшим вверх. Сунувшийся было к карете нападавший со стуком растянулся на мостовой. Я выдохнул. Слава богу, Мишель не дремал. Последний оставшийся хранитель поступил немного умнее, он не полез в карету, а быстро взобрался на место кучера. Наверное, когда-то это было его привычным занятием, — подумалось мне, — почти рефлекс. Возница хлестнул лошадей в тот самый момент, когда я вскочил на запятки, подумав, что вообще-то — «не царское это дело…» и едва успев ухватиться за что-то, совершенно для этого не приспособленное, но попавшееся под руку — это было просто украшение — голова Горгоны с торчащими в разные стороны атакующими змеями. Я перехватил более удобную латунную ручку, за которую обычно держатся лакеи, припрятал длинную рапиру в ножны, чтобы не мешала, а потом, используя и ручку и голову Медузы и прочие выступающие детали, полез наверх, на крышу. Вот так же я недавно штурмовал беседку, спасаясь от девушек, когда мы дурачились с рапирами в саду. Карета подо мной гремела, дергалась, болталась и плясала. Какие-то постромки определенно были не в порядке, и движение шло рывками. В ближайший поворот мы вписались, ударившись об угол и едва не оставив в том месте колесо. Но скорость была не такой уж большой, что-то у возницы не клеилось. Я посмотрел на него сверху с печалью. Он определенно меня не замечал. Приноровившись к ходу экипажа, я выбросил руку с дагой ему в шею, почти в открывшийся под краем каски затылок, когда он нагнулся, снова хлестнув коней. Он судорожно дернулся, взмахнув руками, выронил вожжи, попытался выхватить оружие и уронил загремевшие и пистолет и шпагу вниз, на мостовую.

— Тихо, тихо… уже все, — утешающе прошептал я, перебираясь на его место и почти осторожно сталкивая тело возницы на землю. — Определенно, — пробормотал я не слишком весело, подхватывая вожжи и придерживая спотыкающихся, недовольно ржущих лошадей, и теперь уже точно обращаясь к самому себе, — выражение: «„перо“ сильнее меча» придумали ассасины…

Кругом хлопали ставни и раздавались изумленные и недовольные возгласы. В окна высовывались парижане в ночных рубашках и колпаках, и никак не могли взять в толк, что происходит. «Что-то непохоже, чтобы они были готовы сегодня к каким-то зловещим действиям, — подумал я отвлеченно с некоторой благодарностью. — А может, просто квартал такой попался».

Послышалось среди прочих и некое нелицеприятное рассуждение о «хозяевах жизни», отчего-то так знакомое почти что по другой жизни, что я невольно развеселился, и хотя вслед за этим в карету и в меня полетел из окон какой-то мусор, я уже спокойно направлял лошадей прочь, а вернее, обратно к дому Колиньи.

— Кто здесь? Что происходит? — грозно осведомился он сам, высовываясь в окно.

— Все в порядке, господин адмирал, — успокоил я. — Мы только заглянем за теми, кого оставили.

Уже издали было видно, что у Огюста и компании все в порядке, завидев возвращающуюся карету, они все бросились к нам. Я остановил лошадей, не подъезжая к ним вплотную, и сошел на землю, осматривая постромки. Повреждены, конечно, но ничего, сойдет, доехать можно. И колесо, кажется, не отваливалось. У одной из гнедых лошадок была неглубокая рана в шее, просто содран кусок шкуры. Неприятно, но не смертельно.

— Все живы-здоровы? — поинтересовался я у подошедших.

— О, наши — да! — живо отозвался Роли. Глаза у него были почти на лбу, но происходящее ему определенно если не нравилось, то казалось чертовски любопытным и, может быть, забавным, уж по меньшей мере — занятным.

— Если только это не яд, — слегка запыхавшись, с трудом улыбнулся Сидни.

— Как адмирал? — напряженно спросил Огюст.

— Со мной все в порядке, де Флёррн, — сварливо ответил тот сам, из кареты. — Сколько можно обо мне беспокоиться?..

Огюст вздохнул и выразительно закатил глаза. Я, кажется, тоже.

— Ну что ж, тогда в дом Уолсингема! — поторопил я.

— Конечно! — воодушевился Огюст. И адмирал уже не возражал на это ни единым словом.

Наш ночной караван прибыл точно на место не слишком торопясь и не такой уж маленькой толпой. Что ж, чем больше, тем лучше, а если соединить эти силы с англичанами и не позволить застать себя врасплох — у Колиньи были теперь все шансы не только пережить эту ночь, но и какое-то количество последующих.

— Очень советую вам все же быть этой ночью настороже, — еще раз настойчиво подтвердил я Роли.

— Разумеется, что за вопрос! — ответил тот. — Что-то у вас тут становится слишком уж любопытно. Что это все-таки было?

— Извините, — уклонился я дипломатично, — еще сам не все знаю. Но обещаю, что как-нибудь расскажу.

— Если останетесь в живых, — негромко сказал Сидни. В глазах его горело очень странное сдержанное любопытство. Любопытство наблюдателя, не преисполненного ни чрезмерного беспокойства, ни оптимизма.

— Разумеется…

— Постойте… — Сидни вдруг мягко, но как-то уверенно ухватив меня за рукав. — Будьте осторожны. Я едва ли могу считать себя настоящим поэтом… — он пренебрежительно дернул светлыми и тонкими, как нить, усами, — но говорят, такие люди бывают чувствительны к тому, что может произойти. Вам может удаваться сегодня очень многое. Но будьте осторожны, удача оставляет нас внезапно. Пусть это произойдет… по крайней мере, не сегодня.

— Благодарю, — сказал я искренне. — Пусть и вас она не оставит.

Сидни кивнул, очень серьезно и корректно, будто в одном лишь кивке заключалось и некое философское умозаключение и военный салют, и мы с Огюстом расстались и с англичанами — в доме Уолсингема горели, и будут гореть до рассвета, сегодня все окна, и с адмиралом и его свитой. Возможно, адмиралу и было интересно, куда это собрался теперь его верный адъютант, но он ни о чем больше не спрашивал. Должно быть, именно таким образом он узнает быстрее, что именно теперь происходит в Париже, так что Огюста он отпустил без возражений. И мне даже показалось, что в его глазах, когда мы прощались, горел еле сдерживаемый боевой, почти мальчишеский азарт. По крайней мере, он точно знал, что мы не желаем ему зла. И ничуть не жаловался на сперва не слишком гладкую поездку. Впервые за несколько дней ему не было скучно.

Ночь все еще была тиха, теперь, когда снова не было ни хранителей, ни грохочущей по булыжникам кареты. Мы остались под звездами втроем — с Огюстом и Мишелем.

— Мы это сделали, — проговорил Огюст заворожено, будто не веря самому себе. — Мы это все-таки сделали. Это невозможно. Это что-то!.. Что-то невероятное! Мы изменили историю! Ведь правда!..

— Это еще не конец, Огюст!

Огюст шумно перевел дух.

— Конечно. Но я думал… — он бросил на меня странный взгляд, — что ты этого все-таки не сделаешь… Ведь ты… — он неуверенно замолчал.

— Что, ты все еще думаешь, что именно я застрелил Конде? — спросил я грубовато.

Огюст отрицательно покачал головой.

— Нет, но ты все-таки католик.

Мишель деликатно молчал, и вообще вел себя тише воды, ниже травы, будто не понимал ни слова из того, о чем мы говорили.

— Какая скука! А теперь мы возвращаемся…

— Домой? — возбужденно подхватил Огюст. — В Лувр?..

— Нет, к дому Колиньи.

— Зачем? — потрясенно вопросил Огюст, и в его взгляде опять мелькнуло смутное подозрение и неуверенность.

— Поговорить с Гизом.

— ? — Огюст открыл рот и снова закрыл его, со стуком. — Зачем?.. Это что, все еще наш план, или ты только что это придумал?

— План, конечно, — не упоминать же, что я не успел его ни с кем обсудить. — Знаешь, ему тоже может грозить опасность.

— А не черт бы с ним? — ворчливо спросил Огюст.

— Нет. Не черт.

Огюст устало выдохнул, а затем глубоко вдохнул ночной воздух.

— Какая ночь… — пробормотал он. — О черт… что я говорю?

И мы вернулись на улицу Бетизи, полную следов миновавшего сражения.

— Хорошо, что их было немного, — проговорил я, оглядываясь. Теперь, в тишине, когда вокруг не было никого кроме мертвецов, улица выглядела жутко и печально.

— Немного? — недоверчиво переспросил Огюст.

— Всего двадцать. Этого было бы достаточно, если бы они застали нас врасплох. Они могли напугать и удивить. Но тот, кто их послал, не ожидал всерьез, с кем они могут столкнуться. Они были здесь всего лишь на всякий случай. В этом наше счастье.

Я пригляделся к одному из павших хранителей. Теперь, когда он был мертв, его лицо больше не казалось пустым, усталое человеческое лицо. Смертельно уставшее.

Я мысленно пожелал ему покоиться с миром. Затем мое внимание привлекло еще кое-что, на что я прежде не обратил внимания или принял за что-то другое, отчасти знакомое, хоть и лишь по книгам. Оглянувшись, посмотрел на другого павшего, на третьего, затем снова склонился над первым и сорвал с его левого плеча белую повязку.

— Взгляни-ка.

Огюст с изумлением взглянул на меня и только затем на предмет в моей руке.

— Ну это же… — он поморщился от отвращения.

— Да нет, внимательней.

На белой повязке был тонкий графический рисунок — «всевидящее око», обычное каноническое изображение — в треугольнике, испускающее лучи.

— Какая-то масонская штучка? — удивленно проговорил Огюст.

— «Мне сверху видно все, ты так и знай…» — помянул я старую песенку из другого мира. — Думаю, это затем, чтобы их спокойно подпускали католики — ведь символ не так уж заметен. А зачем нужно, чтобы подпускали? Уж не затем ли, чтобы убивать?

— Что? — переспросил Огюст. Он был слишком поглощен своими проблемами в последнее время, и я его не винил. Любой мог быть на его месте — окажись он только на его месте.

— Это очень удобная ночь, чтобы повернуть все туда, куда нужно, если знаешь, куда поворачивать. Третья сила — она избавит нас и от убийц и от нас самих…

— Но они хотели убить Колиньи!

— Как любого, кто может что-то возглавить. Их цель — хаос, и спасение всех от хаоса, который они устроят сами.

— Но тут ведь и без них было бы черт знает что!..

— Конечно, было бы. И это знал не только черт. И до сих пор есть. Зато в чужую игру легче войти, и воспользоваться чужой энергией себе во благо. Ну что ж… нет худа без добра.

— Без добра???

Раздалось тихое ворчание, и мы оглянулись. Рядом скользнула большая, будто волчья, тень. Похоже, мы мешали бродячим псам ухватить свой кусок. Послышалось и короткое торопливое лакание — какая-то из собак пила из лужи кровь.

— О черт!.. — Огюст принялся нащупывать за поясом один из снова уже заряженных и хранимых наготове пистолетов. У него и самого глаза в темноте загорелись по-волчьи.

— Побереги пули, — посоветовал я.

— Какая гадость! Я не хочу пачкать клинок. Нам непременно нужно здесь оставаться?

— Если не хочешь, бери Мишеля и уходи. Встретимся дома.

В темноте послышалось уже не только лакание, но и грызня.

— Э… прошу прощенья… стая может и броситься, — подал наконец голос обеспокоенный Мишель.

— С чего бы это? Им недостаточно мертвецов?

— Пошли на крыльцо, — проворчал Огюст. Никуда уходить он явно не собирался, а крыльцо вполне могло послужить некоторым укреплением. — Как ты думаешь, который час?..

Разнесся глухой раскат, прокатившийся в ночном воздухе как расходящаяся кругом волна — набат все-таки ударил.

— О черт… — снова произнес Огюст, усталым, упавшим, тихим голосом и оперся на перила. — Им не удалось…

— Подождем, — сказал я упрямо, — это еще не все, — но теперь и мой голос от волнения отчетливо охрип.

Огюст потянул из ножен шпагу, хотя никого еще рядом не было. Какая-то из собак тонко тоскливо завыла, прежде чем кануть во тьму, вспугнутая либо колокольным звоном, либо…

— Идиотская это была идея… — сказал Огюст грустно. — Не наша, а тех, кто все это придумал. Совершенно идиотская… от начала и до конца…

Я промолчал. Сквозь гулкие удары колокола, будившие город, слышался уже и топот и лязг металла и бодрые выкрики. Чуть в стороне заплескалось зарево от факелов. В окнах стали зажигаться огни. И все-таки, это еще не значило, что в Лувре все сорвалось. Дать сигнал мог кто угодно. Но по улице, похоже, к нам двигался, грохоча, целый отряд. И так и должно было быть, это наверняка были те, кого мы ждали.

— Какой турак ударил в колокхол?.. — услышал я сердитый возглас с заметным акцентом, раскатившийся в промежутке между ударами далеко по ночной улице. — Они всех перебудят раньше вфремени!

— Швейцарцы, — кивнул я сам себе. Это Гиз. А от смысла прозвучавших слов мне, пожалуй, немного полегчало.

— Тебе не кажется, что лучше нацепить эту штуку? — вдруг поинтересовался Огюст, кивнув на белую тряпочку с изображением «всевидящего ока», которую я все еще мял в руке. Я тут же протянул ее Огюсту, но тот отстранился, брезгливо отмахнувшись. Улыбнувшись, я припрятал тряпочку в рукав как носовой платок, чтобы не потерять.

Огюст испустил шальной смешок, послышался тихий мягкий звук — это Мишель за нашими спинами вжался в темную дверь. Факелы вынырнули из-за угла и огни беспрепятственно заплескались по улочке, приближаясь к нам.

— Вот чшерт!.. — промолвил кто-то с искренним недоумением. — Кто это тут уже вфаляеттся?..

— Не может быть, чтобы нас кто-то опередил, — раздался в ответ холодный молодой голос, принадлежавший самому герцогу Гизу.

— Господин герцог! — окликнул я с крыльца.

Что-то дружно грохотнуло и лязгнуло.

— Сттой, кто идет! — воскликнул швейцарец, подняв руку, хотя мы-то с Огюстом как раз никуда не шли. Зато колонна замерла.

— Доброй вам ночи, Бэм! — любезно сказал я. — Вас сегодня действительно опередили.

— Что это значит? — резко вопросил герцог и, похоже, решив, что мой голос ему знаком, немного выступил, вглядываясь, вперед. — Кто вы и кто эти люди? — он повел рукой, охватив широким жестом мостовую.

— Вы меня знаете, герцог. — Я сошел с крыльца и светски поклонился, в глубине души отчего-то забавляясь, приметив россыпь раздуваемых огоньков фитилей, напомнившую звездное небо, сошедшее на землю.

Гиз удивленно поднял руку и огоньки угасли.

— Ла Рош-Шарди? Что вы здесь делаете в такой час?

Прекрасный вопрос для Варфоломеевской ночи. Похоже, кто-то, не будем показывать пальцем, организовывал ее спустя рукава.

— Подавляю заговор, — ответил я серьезно.

— Что? — Герцог определенно решил, что я окончательно спятил, если еще и говорю ему такое в глаза на пустынной улице среди ночи.

— И ожидаю вас, чтобы предупредить об опасности. Дом пуст, — объявил я, пока он не успел придумать своих объяснений происходящему. — На Колиньи сегодня было совершено покушение вот этими людьми, — я повторил его жест, указав на мостовую.

— Успешно? — жадно спросил герцог, в то же время не на шутку обеспокоенно — уж если собираешься мстить за давнюю смерть своего отца, то не слишком приятно, когда тебя кто-то опережает.

— Нет.

— Но дом пуст?

— Колиньи его оставил, не желая подвергаться новым нападениям.

— А! Но вы знаете, где он!..

— Имеет значение не то, где он, а кто вот они, — я кивнул в сторону мертвецов.

— Почему?

Бэм прочистил горло.

— Вфзгляните-ка… — он указал пальцем на ближайших мертвецов. — На них метки!..

— Да… — герцог глянул на меня с большим подозрением.

Я покачал головой.

— Это не то, что вы думаете. Это не ваши сторонники. Взгляните внимательней. Бэм, могу я вас попросить? Сорвите какую-нибудь повязку и поднесите поближе.

Заинтригованный герцог согласно кивнул, и Бэм, пыхтя, сорвал с одного из хранителей повязку.

— На ней што-то естть, — заметил он сразу, как только повязка оказалась у него в руках.

— Посмотрите и на другие, — посоветовал я не оборачиваясь, — они все такие.

Бэм походил среди покойников, что-то бормоча себе под нос.

— Совфершенно вферно, — подтвердил он.

— И что это означает? — снова спросил герцог.

— То, что вам следует опасаться этих людей не меньше, чем их опасается Колиньи.

Герцог издал тихий удивленный звук, швейцарцы за его спиной довольно громко зашушукались.

— Почему?

— Потому, что они не ваши сторонники. И не его. Но им было бы очень выгодно, если бы вы сами друг друга истребили. А они затем расправятся с тем, что останется от победителя.

Герцог открыл рот, и снова закрыл его. Еще раз спрашивать «Почему?» показалось ему не самой свежей идеей.

— Так кто они?

— Этого пока не знает даже Таванн, — услышав знакомое имя, герцог чуть успокоился. Не только потому, что оно было ему знакомо, раз Таванн чего-то не знал, это автоматически означало, что это не заговор короны против Гиза лично. — Но если эти люди однажды нападут на вас, а они наверняка сделают это еще до исхода ночи, вам теперь легко будет их узнать. Во-первых, на них эти метки, которые будут позволять им безопасно приблизиться к вашим людям, а когда станет видна разница, будет уже поздно. Во-вторых, обязан предупредить вас, что они опоены каким-то зельем и действуют быстрее многих обычных людей, и лучше не позволять им задеть себя, по крайней мере, холодным оружием — оно у них чем-то смазано и любая царапина может выбить из колеи — в нее будто набивают перец. Впрочем, насколько можно судить, именно этот жгучий состав безвреден. Если почувствуете его, это еще не значит, что вы отравлены. И в-третьих, они пока еще отзываются на эти слова! — Я поднял палец, призывая к вниманию, и возвысил голос: — «Не правда ли, чудесен мир, сотворенный Господом?»

— И сохраниттся в мире!.. — нестройно откликнулась откуда-то из середины колонны пара швейцарцев.

Герцог невольно вздрогнул, некоторые из швейцарцев удивленно отшатнулись от тех, кто откликнулся. Я быстро перевел взгляд с герцога на изумленно таращившегося на собственных солдат Бэма и обратно.

— Боюсь, вам придется убить этих людей, потому что сейчас они попробуют убить вас!..

— Лукавфый!.. — возопил один из откликнувшихся на пароль швейцарцев. — Убить его!.. Убить гхерцога!.. — И парочка хранителей-камикадзе тут же разрядила аркебузы в собственных ближайших товарищей и принялась крушить соседей сперва прикладами, а потом и клинками, посеяв ненадолго растерянность и панику. Послышались гневные выкрики, стоны, звон, выстрелы, я сам выхватил пистолет, хотя в обычной ситуации в толпе всполошенных швейцарцев и слишком близко от герцога не рекомендовалось бы, и выстрелил в голову одному из хранителей. Другого, выхватив у одного из растерявшихся солдат аркебузу, подстрелил Бэм. И все склонились над ним, так как он был еще жив. Растолкав других, подошел герцог.

— Почему?.. — все-таки спросил он умирающего.

— Храните мир божший… — выдавил тот упрямо. — Тты его губишь!.. — и захрипев, несчастный швейцарец испустил дух.

Герцог повернул голову, в темноте он казался бледным как покойник.

— Что он сказал?..

— Правду, — заметил я мрачно. Взгляд у герцога был оторопелый и, пожалуй, испуганный. — Так, как он ее понимает, — прибавил я. — Берегитесь не тех, кто может убить тело, а тех, кто может повредить вашей душе. Такое, — я указал на убитого, — они могут сделать с любым человеком, что им попадется. То есть, конечно, не они, а их предводитель. Наше счастье, что его последователи почти лишены разума. Но в том-то и весь ужас — они лишены души. — Швейцарцы тревожно зашептались, заохали, кто-то принялся ожесточенно креститься. — Их речи во многом правдивы, — продолжил я. — Но то, что с ними сделали — все отменяет. Они не ведают ни что творят, ни что говорят. Им уже ничто ни во вред и не во благо, они только орудия. Орудия того, кто хочет получить власть, устранив всех, кто ему мешает на дороге, так или иначе.

— Да кто же это?

Я посмотрел герцогу в глаза.

— Это-то самое плохое — мы пока не знаем.

— Тогда каким образом вы хоть что-то о них узнали?

— Случайное столкновение. Не на много дней раньше вас.

— Погодите-ка… — припомнил герцог. — Тогда, на охоте, вы сказали что-то очень похожее…

Так я и знал, что он прислушивался.

— Так что же, король…

— Не думаю, — возразил я. — Полагаю, он ими обманут. Но после этой ночи он не станет их поддерживать.

— Ах вот как… — герцог чуть наклонил голову, и мне показалось, я слышу, как в его голове щелкают мысли, как костяшки на счетах. — Значит, вот оно что…

Я услышал не столь уж отдаленный цокот копыт и прочий шум от перемещающейся массы народа. Этот звук мне не нравился. Не только потому, что незнакомый отряд угадывался как большой. Это была не абстрактная тревога и обычная подозрительность, это была почти маниакальная уверенность. В следующее мгновение я понял, почему так уверен.

— Вам не следует здесь оставаться, — решительно перебил я мысли герцога. — Они идут сюда, считая, что вы отвлечены, что, скорее всего, уже покончили с вашим врагом и торжествуете! Уходите или готовьтесь к бою!

Гиз снова посмотрел на меня как на сумасшедшего, колеблясь.

— Они молчат, — сказал я. — Они ведь не думают!

Гиз бросил в ответ еще один потрясенный взгляд — столько, сколько сегодня, подобных взглядов, наверное, можно было не увидеть и за всю его предыдущую жизнь. И тоже прислушался. После чего выражение его лица стало еще более озадаченным.

— Можем отступить в дом Колиньи — он все равно свободен, — предложил я. — Хозяин не будет возражать после того, что тут было. — Мы оба покосились на следы небольшого предыдущего сражения. Хотя осада может не дать места для маневра…

— Вы правы, — быстро отреагировал герцог. — Но мы можем на всякий случай отойти к дому…

Он отдал приказ и мы дружно вернулись к дому, где на крыльце угрюмо скучали Огюст и Мишель.

— Позвольте… — проговорил герцог, с недоумением глядя на Огюста, будто силился его припомнить.

— Граф де Флеррн, — представил или напомнил я, как ни в чем не бывало. — Адъютант адмирала Колиньи. Наш союзник в этом деле, так же, как и сам адмирал, — снова счел нужным подчеркнуть я. — Ему известно, что покушение третьего дня было совершено не по вашему приказу.

Лицо герцога на мгновение стало обезоруживающе ошарашенным.

— Но как вы…

Выходит, и впрямь так? Прекрасно. Хотя, уверен, будь оно даже не так, моя трактовка была бы сейчас для всех попросту удобной. Но я был уверен в том, что она верна. Огюст тоже слегка вздрогнул, и на его лице, откуда ни возьмись, появилось облегчение. Как бы мало это ни значило, застарелые стереотипы, рефлексы, счеты… вечно они нам аукаются.

— От них, — не слишком сильно солгал я, указав на трупы. Вот уж на кого всегда было удобно сваливать… — Вас стравливали намеренно, бог знает сколько времени, чтобы проще было разделаться.

— Гм… — проговорил герцог. Неважно, что именно он об этом думал. «Мириться лучше со знакомым злом», — даже если это знакомое для него зло — Колиньи и все протестанты вместе взятые, — когда альтернативой выступит нечто настолько чужеродное и пугающее, что того и гляди можно будет уверовать в то, что россказни о дьяволе — не такие уж россказни.

Лязг и грохот приближались.

— Это что, танки? — нервно проговорил Огюст.

— А? — рассеянно переспросили сразу и Мишель и герцог.

— У меня есть идея, — сообщил я. — Если только они не нападут сходу… А впрочем, даже если и сходу — главное успеть сказать…

Отряд вывернулся из-за того же угла, из-за которого появились Гиз и швейцарцы. Костяк войска, сплошь пестревшего белыми ленточками, составляла пехота, сопровождали ее и всадники с аркебузами наперевес. На всех сверкали каски, не было сомнений, что защищены у них металлом не только головы. Все же кто-то изрядно постарался и подготовился…

Новоприбывшее войско молча и деловито вышло на середину улицы, будто не обращая на нас внимания, затем остановилось напротив дома и развернулось четко, по команде, к нам лицом.

— Герцог Генрих де Гиз, — провозгласил торжественно один из хранителей, назначенный по «их» обычаю вожаком и гласом божьим, — ты нарушитель мира и порядка, убийца и изменник. Чаша переполнилась. Ты должен умереть — так предначертано…

Услышав этот неестественно невозмутимый, холодный, будто нечеловеческий голос, некоторые из швейцарцев заметно задрожали в мистическом трепете. Очень уж странно и уверенно звучали эти слова, да и что греха таить, была ведь в них своя правда.

Я дал отмашку сам — похоже, и герцог только при этом знаке вышел из мгновенного оцепенения и вскинул руку.

— Не правда ли, чудесен мир, сотворенный Господом? — почти не вразнобой, хором, громко вопросили швейцарцы, немного ошеломив этим даже таких непрошибаемых ребят, что стояли сейчас напротив них.

— И сохранится… — так же хором начали было хранители, но тут же их строй проломился под залпом, а затем и лавиной яростно атаковавших швейцарцев.

— Ббей их!.. — взревел Бэм, и началась форменная мясорубка. Которая, впрочем, через некоторое время захлебнулась в молчаливой, почти инертной и, тем не менее, контратакующей стене хранителей. Натиск швейцарцев понемногу иссяк и ослаб. Как бы то ни было, такого странного противника они никогда не встречали. Отовсюду неслись удивленные и растерянные возгласы и ругательства.

— Что за… чшерт?.. — возмутился Бэм, неуклонно оттесняемый назад. Эта битва все еще могла кончиться нашим полным разгромом. Мы с Огюстом кромсали врагов достаточно эффективно и ритмично. Но этого было мало. Вдвоем мы посреди этой растерянности не справимся…

— Швейцарцы!.. — воззвал я, перекрикивая лязг, хриплое дыхание, ругательства и стоны сражающихся, только постфактумом отметив, что уже действительно что-то крикнул. — С нами Бог и истинная вера! Во имя Отца и Сына и Святого Духа, вперед! Вперед, божье воинство!.. — А ведь когда-то, подсказал внутренний голос, ты уже все это говорил. Иерусалим? Первый крестовый поход?.. Я отмахнулся и от мыслей и от воспоминаний. — Pater noster!.. — прокричал я на латыни, заглушая и свои и чужие мысли и задавая ритм: — Qui es in caelis, sanctificetur nomen tuum!..[17] — мой кинжал прочертил кровавую линию под чьим-то ухом, уходящую под подбородок. — Adveniat regnum tuum!..[18] — обманное движение, перевод, и острие рапиры прокололо мозг еще одного хранителя через пробитый висок и тут же выскользнуло. — Fiat voluntas tua, sicut in caelo, et in terra!..[19] — еще один хранитель упал наземь с подрезанными сухожилиями, кто-то из швейцарцев добил его. Кто-то подхватил слова молитвы, и дело пошло жарче и веселее. — Panem nostrum quotidianum da nobis hodie…[20] — рапира чуть не застряла в нёбе очередной жертвы, — et dimitte nobis debita nostra, sicut et nos dimittimus debitoribus nostris!..[21] — Удар клинком плашмя, и тут же укол кинжалом. — Et ne nos inducas in tentationem, sed libera nos a malo!..[22]

И мы переломили их натиск!

— Лукавый!.. — снова услышал я яростно прогремевшее знакомое слово, едва закончив произносить: «sed libera nos a malo!». И только подняв голову и увидев того, кто его выкликнул, понял, что оно не относилось к кому-то абстрактному или хотя бы к герцогу, чья смерть была «предначертана» — вожак хранителей оказался одним из моих старых знакомых, мы встречались с ним в одном узком переулке, прежде чем оказались во дворике, куда подоспел Каррико. И он меня узнал. Уцелев после первых выстрелов, лишь помявших ему каску, и в последовавшей сече, он грозно потрясал окровавленным мечом, маниакально впившись в меня горящим взглядом. — Враг человеческий!..

В ответ я несентиментально вытащил левой рукой пистолет, — хранитель ведь был все еще в седле, — и выстрелил в него. И, черт возьми, не попал… то есть попал нечетко — пуля не пробила кирасу, куда-то срикошетив. Вожак пришпорил коня и ринулся на таран, расшвыривая с дороги всех, кто случайно на ней попадался. Я благополучно увернулся, бросив пистолет и выхватывая второй. Вожак резко развернул недовольно ржущего коня, едва не свернув ему шею, но тут чей-то чужой выстрел разнес ему голову. Я мельком увидел Огюста, над пистолетом которого еще вился дымок.

— Не застревай! — бодро крикнул Огюст. — Их тут еще полно!

— Спасибо! — крикнул я в ответ, разрядив пистолет в упор в ближайшего противника и, пробормотав под нос: «Моя слава явно преувеличена…» — принялся за уничтожение хранителей, стараясь не думать, что делаю. Неужели же все-таки теперь, когда ход битвы уже был переломлен, да и предрешен, две части моей личности наконец решили разъединиться и выяснить между собой отношения? Одна испытывала приподнятость и боевой азарт, увлеченно продолжая решать задачки из серии: «уклонись и режь!», а вторая изнывала от отвращения, мечтая оказаться где-нибудь подальше от этого места. Или, все-таки, выражаясь не совсем моими словами, я лукавил сам с собой? И раздвоение личности тут было ни при чем? Так, отговорки? Удобная причина, лежащая на поверхности, чтобы объяснить подобную двойственность? Она могла объясняться и куда проще. Ведь, с одной стороны, было ясно, что убивать придется — это единственный способ их остановить, хочется нам того или нет. И в том-то и дело, что — единственный — хранители не могли ни дрогнуть, ни бежать, ни просить пощады, ни сдаться. Мы все были вынуждены довести дело до конца. Нас тыкали носом в то, что вызывало омерзение — не просто победить, а именно добить, уничтожить врага подчистую, просто потому что не оставалось выбора.

А если бы этот пославший их мерзавец снарядил против нас отряд не мужчин, а женщин или детей? От этой мысли я мгновенно облился холодным потом и ощутил некстати подкатившую тошноту. А ведь это все еще может быть… И с этим невозможно будет бороться — все это только начало… По счастью, именно эта мысль тут же вылилась в бешеную злость — да, эту живую стену придется пробить, чтобы добраться до того, кто за ней стоит, и чем быстрее пробьешь, тем лучше, тем быстрее это начало все же обернется концом! И останется какой-то шанс, для всех тех, кого он не успеет пустить под нож и под пушки, кого не успеет лишить рассудка.

«Так вот почему Рауля так мутило от запаха лампадного масла», — подумал я. Он каким-то образом все это помнил, только не помнил, что помнит именно это… И на какое-то мгновение мне показалось, что я тоже помню что-то… Но это странное ощущение тут же ускользнуло, оставив лишь странный мысленный привкус, внезапную дезориентацию и удивление — я действительно тут? Что это я здесь делаю?.. Резкий укол в бок, будто острой, но раскаленной и застревающей кочергой, быстро напомнил — что, и, развернувшись, я тут же перерезал горло кому-то еще, почти не глядя.

— Отвратительно!.. — выдохнул я и согнулся, упершись левой рукой в колено, меня колотила дрожь. Каким-то краем сознания я соображал, что все уже кончилось и, наверное, можно даже упасть, но очень не хотелось расклеиваться.

— Поль! — услышал я встревоженный голос Огюста. — Ты в порядке?

Мне мерещилось, или он действительно по какой-то причине чувствовал себя сейчас лучше чем я? Может быть, оттого, что лучше меня осознавал, как эта Варфоломеевская ночь не похожа на настоящую? Может быть. Да что и впрямь, черт побери, со мной творится? Стыд и позор… Я с трудом распрямился и бессмысленно огляделся. «О поле, поле, кто тебя усеял…»[23] Черт возьми, ну и бойня…

Ко мне уже спешил не только Огюст, но и Мишель.

— Нет. Все в порядке, — отмахнулся я. — Извините, кажется, под конец я был не в ударе…

Огюст смотрел на меня круглыми глазами.

— Не в ударе? Да ты что! Ты тут такую просеку проложил! — Что-то у меня внутри тоскливо защемило.

Огюст хотел что-то прибавить, но отчего-то сдержался, видимо, посмотрев мне в глаза и заметив реакцию. Так что же? Все-таки раздвоение личности? У меня вырвался сухой саркастический смешок.

— Так значит, все в порядке? — недоверчиво переспросил Огюст.

— Ага. — «Только скажите спасибо, что меня не вывернуло наизнанку…»

— Проклятье, — услышал я сердитый голос герцога и оглянулся. — Они уложили почти две дюжины моих людей!

— А их — почшти четыре дюжшины… — трезво отметил Бэм, озабоченно бродивший среди тел, и то и дело ожесточенно потиравший плечо, куда, видимо, пришлась жгучая царапина. — Ччертовшщина… Почшему они не отступили? — подивился он.

— Не могли, — мрачно ответил я, — в этом-то и самое жуткое.

— Едва ли, — рассеянно проговорил герцог. — Так, так, и что же дальше?..

— Между прочим, — я покосился на заляпанную белую повязку, все еще красовавшуюся на плече Бэма, — я думаю, этот знак будет их притягивать. Помните? Сокрушить победителя и занять его место.

Гиз на мгновение замер, кивнул, и отдал приказ избавиться от меток, его приказ выполнили с энтузиазмом, будто спохватившись.

И мы снова услышали дробный стук копыт, только приближавшийся теперь куда стремительней. В отдалении слышались крики и выстрелы. Что же теперь, интересно, все-таки происходит в городе?.. На этот раз?

На этот раз все подтянулись и приготовились к встрече с кем бы то ни было без подсказок. Швейцарцы вновь стали плечом к плечу, и мы с Огюстом присоединились к ним, на всякий случай снова подняв оружие.

«Не хранители!» — подумал я со смесью облегчения и настороженности, распознав это по тому же признаку, что и раньше — приближающиеся всадники не то чтобы галдели, но все-таки перекликивались, то сердито, то посмеиваясь. Причем перекликивались по-немецки. Швейцарцев, похоже, это ничуть не успокаивало, но едва отряд рейтаров выехал, красиво развернувшись, на открытое место и тут же, приметив швейцарцев, перестроился в боевой готовности, мы с Огюстом одновременно окликнули:

— Капитан Таннеберг!

— Кто меня зовет? — отозвался капитан сразу и бодро и грозно. Бэм что-то прошипел сквозь зубы, швейцарцы встали на всякий случай поплотнее.

— Это я, де Флеррн! — с энтузиазмом ответил Огюст, отчего герцог, стоявший неподалеку от меня, впал в еще более мрачное и глубокое задумчивое молчание, чем раньше. — Что вы здесь делаете?

— Ха! — сказал Таннеберг. — Приехал проследить как тут тела! — Должно быть, он подразумевал «дела», но легкий акцент придал словам другой, хотя и не менее, если не более глубокий смысл. Звякнув сбруей, он подъехал чуть ближе и пригляделся. — Кажется, не слишком карашо? — его акцент стал заметней, как обычно, когда он бывал чем-то обеспокоен. — Что с каспадином адмиралом?

— Он в безопасном месте, — с несдерживаемым весельем в голосе заверил Огюст.

— В безопасности от кого? — на всякий случай поинтересовался Таннеберг, уперев руку в бок и недоверчивым орлом поглядывая на замерших швейцарцев.

— От тех, кто здесь лежит, — торжественно провозгласил Огюст.

Я тоже отделился от отряда, выйдя вперед и, обернувшись к швейцарцам, примиряющее поднял руку.

— Прошу вас, господа, оставьте опасения, сегодня мы все еще воюем не друг с другом.

— Ба! — воскликнул Таннеберг, переключив свое внимание с Огюста на меня. — Та ведь мы знакомы!..

— Разумеется! — признал я.

— Вас-то я и должен был найти, — заметил, несколько неожиданно, Таннеберг. — Или господина де Флеррна. Так мне сообщил этот вьюнош, что примчался из дворца от короля Наваррского. Д’Обинье, — он старательно выговорил имя. — А тут с вами, часом, не герцог ли Гиз со своими швейцарцами? — полюбопытствовал он с фальшивым сомнением.

— Он самый, — ответил я, стараясь при этом почти закрывать герцога от Таннеберга и компании — очень тонкий негласный намек, что он мне еще дорог, и надеясь, что никто из швейцарцев, заподозрив заманивание в ловушку, не выстрелит мне при этом в спину. — И именно благодаря ему сейчас здесь царят мир и порядок, а заговорщики, напавшие на этот дом, повержены.

Трактовка была вольная, но никто и не попытался возражать. Рейтары Таннеберга, особенно сейчас, после схватки, превосходили нас числом. Хотя, что значит «нас», если Таннеберг, собственно говоря, тоже был с нами? Оставалось только довести это в точности до сведения каждого из здесь присутствующих.

— Та, заговорщики! — жарко откликнулся Таннеберг. — Еретики! Какой-то новый вид. Откуда они взялись, а?

Какой хороший вопрос.

— Только недавно выяснилось, что они вообще есть, и что их много, и что они готовы перерезать нам всем глотки ради их собственного мира.

Таннеберг кивнул.

— Именно это я и слышал. Тавольно внезапно они объявились…

— Совершенно внезапно. Увы. Но натворить они теперь могут что угодно. А опознать их можно… вот по этим меткам. Я сорвал с одного из убитых хранителей повязку и протянул Таннебергу, краем глаза увидев, как кто-то из швейцарцев пошел снимать повязки со своих павших — не дай бог, спутают. Правильно, вот именно…

— Всевфидящее око, — заинтересованно отметил Таннеберг. — Отлишно, будем знать…

— А еще они, как правило, откликаются на слова: «Не правда ли, чудесен мир, сотворенный господом?» — спросил я, повысив голос, уже в который раз за ночь.

— Чег-го? — изумленно переспросил Таннеберг, и со стороны рейтар тоже не последовало никакого вразумительного ответа, кроме шушуканья.

— Прекрасно! — сказал я одобрительно. — Среди вас нет ни одного из них, а у нас были, даже среди людей Колиньи.

— О?

— На этот вопрос они всегда не задумываясь отвечают: «И сохранится в мире». Видите ли, они фанатики, совершенно сумасшедшие, да еще чем-то опоенные — можете их резать на куски, а они едва заметят, поэтому с ними бывает очень непросто справиться.

Бэм испустил громкий нервный смешок, отразившийся от каждой стены на этой улице.

— Непохоже, чтобы вы не справились, — заметил Таннеберг, красноречиво обозревая окрестности.

— Главное, не дать им опомниться, — серьезно ответил я.

— О та, помню, — не менее серьезно ответил Таннеберг, а в его глазах проскользнула одновременно смешливая и уважительная искорка. — Я очшень рад, что вы на нашей стороне, — прибавил он.

— И я тоже, — промурлыкал герцог, решив вмешаться в разговор. — А что сейчас происходит во дворце, вы не знаете?

— Все там на головах ходят, — небрежно, хотя и с некоторой долей вежливого почтения отозвался Таннеберг. — Говорят, подняли и гвардию, и людей де Муи, и всех, до кого дотянулись.

— Де Муи!.. — тихо, почти придушенно воскликнул Огюст, и издал серию невнятных звуков, будто пытаясь проглотить рвущийся из него восторг.

— Сдается, общий враг у нас объявился прежде Фландрии, — пожалуй, не без некоторого намека проговорил Таннеберг.

— Истинно так, — спокойно и несколько меланхолично отозвался герцог.

— Значит, наша помощь вам не требуется? — Таннеберг пристально смотрел на меня, а не на герцога.

— Здесь и сейчас — нет, — ответил я. — А что может случиться в ближайшее время, сказать трудно. На вашем месте, я бы сейчас направился к Лувру или устроил на отряды еретиков охоту по городу. Только будьте осторожны, это достаточно серьезный противник, и очень неприятный тем, что от них нельзя отделаться, пока все они не будут мертвы.

Таннеберг энергично кивнул.

— Что ш… А где адмирал, вы нам не скажете?

— Не сейчас, — сказал я очень мягко и расслышал как Огюст вздохнул с облегчением.

— Что ж, хорошо, — философски отозвался Таннеберг. — Господин герцог, господа… я вас оставляю. Да не изменит вам удача!

— И вам, капитан.

И рейтары, развернувшись, последовали к некоей цели, намеченной самим Таннебергом.

— Ну а что вы посоветуете нам? — спросил герцог, его голос звучал иронично, хотя все еще хранил в себе оттенки прежнего изумления и опаски.

— То же самое.

— О том, что происходит вокруг, вы явно знаете больше всех нас. — Он покосился на Огюста. — Мы не могли бы на минутку отлучиться?

— Конечно.

Герцог поднялся на крыльцо дома Колиньи и я последовал за ним. Какое-то время, не оборачиваясь, он задумчиво поддергивал пальцем какую-то отколовшуюся щепку в косяке, будто увлекшись этим бессмысленным занятием.

— Скажите, — наконец проговорил он негромко, не оборачиваясь. — Вы ведь отлично знаете, что должно было произойти на самом деле?

Учитывая, что об этом мы уже говорили, еще до схватки с хранителями, вопрос был риторический, но он ждал ответа.

— Да.

— А господин де Флеррн?

— Имеет некоторое представление.

— Каким же образом?

— Благодаря нашим новым общим врагам… все стало известно немного раньше, и не только тем, кто вам сочувствует, господин герцог.

— О… — Я промолчал, и он продолжил. — И какие же могут быть последствия расхождения повсюду этих сведений?

— Для вас? — Его палец, коснувшийся щепки, замер. — Полагаю, что никаких.

— Это отчего же? — он продолжал очень нежно касаться щепки, будто щекоча ее.

— Вы же слышали — они хотели убить и вас.

— Да… — его голос определенно поощрял к продолжению.

— И не вы приказали стрелять в Колиньи два дня назад, хотя все подумали именно так, ведь таков был их умысел.

— Так… — с той же самой интонацией.

— Так же как и покушение, совершенное на Таванна несколько раньше — это тоже были не протестанты.

— А!..

— И едва не состоявшийся погром в испанском посольстве.

— Ага. — Он наконец оставил щепку в покое и повернулся. — То есть, вы хотите сказать, что целая череда случаев, это лишь подталкивания со стороны, чтобы снова разжечь потухший было огонь?

— Тем более что многого тут вовсе и не нужно, — подтвердил я. — Вам это так же известно как мне. — Герцог неуловимо кивнул в ответ на этот намек.

— И все-таки, — он никак не желал отступать. — Как вы о них узнали?

— Все началось с того, что один человек заплатил за это своей жизнью. Возможно, вы его знали. Его звали Моревель.

Герцог приподнял брови.

— Но ведь его убили раньше…

— Не раньше чем он успел кое-что сообщить о хранителях — именно так они себя называют. И это привело к тому, что сейчас мы стоим здесь и все еще живы. Не только ваш план сорвался, господин герцог, и неизвестно, появился ли бы у вас этот план, если бы вас не вынудили защищаться.

— Пожалуй… — отозвался он через некоторое время, то ли кивнув, то ли качнув головой. — И что вы намерены делать дальше?

— Избавляться от них. Они — нечто противоестественное. Как результат черного колдовства.

Герцог серьезно понимающе кивнул.

— Стало быть, общее управление по устранению угрозы происходит в Лувре?

— Разумеется. — Мы помолчали, не уточняя.

— Почему вы так заинтересованы в том, чтобы никто из нас никого не убил?

— В такой ситуации это было бы безумным расточительством. Каждая из таких смертей им на руку — расчищает дорогу к власти.

— Понятно, — проговорил герцог, вряд ли, все-таки понимая. — И это значит, моя смерть вам не нужна… — прибавил он, размышляя вслух. Именно это его заботило больше всего, и трудно было его в этом винить.

— Франции нужна ваша жизнь, — сказал я, и он слегка дернулся. — Ваша сила, ваша способность вести за собой людей, ваша личность. Потому что… безличие вы сегодня уже видели.

Пристально глядя мне в глаза, не отводя взгляда, герцог поежился.

— Да уж… — он вздохнул. — Что ж, значит, для нас всех эта ночь еще не закончена.

— Да, господин герцог.

— Вы собираетесь пойти с нами?

— Нет, боюсь, у нас есть еще несколько дел на эту ночь. — Он испытующе посмотрел на меня, будто пытаясь догадаться, что именно это за дела, потом просто кивнул.

Мы сошли с крыльца и герцог махнул рукой Бэму. А потом снова полуобернулся ко мне.

— Как я понимаю, в дальнейшем я могу на вас рассчитывать в том, что касается этих… тварей?

— Разумеется, — повторил я, хотя слово «тварей» меня покоробило. Оттого, что эти люди собираются резать не друг друга, а «тварей», светлее и лучше им не стать. Может быть даже наоборот — ведь у них есть все основания буквально не считать врагов за людей, и от этого никуда не деться. А обернуться это все может еще чем-то худшим… Впрочем, это абстрактно. Пусть будет что будет. А того, что должно было быть — все-таки нет… И нельзя отрицать, что в этом есть какое-то огромное, почти сказочное утешение.

Мы распростились с Гизом и швейцарцами, отсалютовав друг другу, и отправились восвояси. Едва мы свернули за угол, я внезапно получил сильный, хоть и не сокрушительный удар кулаком в плечо и от неожиданности отлетел к ближайшей стене. Мишель издал тревожный протестующий возглас.

— Ох, извини! — возбужденно пробормотал Огюст, глаза его в темноте горели сумасшедшим азартным огнем. От избытка чувств он немного побоксировал с воздухом, а потом и со стеной, повторяя, будто не веря себе: — Это же надо!.. У них получилось!.. У нас получилось!.. — И развернувшись, снова толкнул меня, на этот раз мягче, хотя и не менее энергично.

Мы двинулись дальше. Огюст, не в силах справиться с собой, пританцовывал на ходу и подпрыгивал.

— Это совсем другая ночь!.. Это совсем другой мир!.. Видишь? Может, и правда все было подстроено! Того, что мы знали — не должно было быть!..

«Да черта с два!» — подумал я раздосадованно, но останавливать Огюста не хотелось.

Над нами послышался какой-то шум, в доме, который, как и прочие вокруг, казалось, мирно спал или пустовал. Грохот, сдавленные звуки, потом ставни на втором этаже распахнулись, и на нас головой вниз выпала белая фигура, неуклюже раскинув конечности, как кукла. В гротескном молчании она грянулась на мостовую. Характерно кракнули шейные позвонки. Вокруг все еще был островок почти мертвой тишины, но откуда-то из-за его границы доносились истошные вопли, дикое ржание и выстрелы.

— Ты уверен, что это совсем не та ночь? — медленно спросил я.

На лице Огюста, мгновенно переменившемся, был написан нездешний ужас. Он будто прирос к месту и только, задрав голову, пораженно уставился на открытое окно, должно быть, не в состоянии выдавить ни звука. Чьи-то шустрые руки аккуратно захлопнули ставни, и все стало как было, только перед нами лежал мертвец в заляпанной разорванной сорочке и вокруг него растекалась темная лужа. Мишель, такой же быстрый, как руки в окне, склонился над мертвецом и зачем-то потрогал его шею, прежде чем признать, серией мелких потрясенных кивков, что он мертв.

— Это… — прошипел Огюст, сделав бессознательное движение, будто собирался вломиться в дом.

Я остановил его, схватив за плечо.

— Оставь. Это частность. И тут уже все кончилось. Надо продолжать, чтобы все было не так, как было.

Огюст ожесточенно замотал головой, но ответил: «Да…» и мы пошли дальше, ускоряя шаг.

— Господи, ну куда ты смотришь?!.. — сдавленно простонал он сквозь зубы, протестующе и отчаянно тряхнув головой.

— А он любит смотреть триллеры, — пробормотал я едва слышно и мрачно.

Вся сумасшедшая радость из Огюста выветрилась. А я перестал сожалеть о хранителях. Как бы там ни было, расправа над ними — меньшее зло, хотя бы и потому, что они все равно, по большому счету, ничего не чувствуют. По дороге нам пару раз преградили путь отнюдь не хранители. Одну компанию мы отпугнули, другую, в буквальном смысле слова, обратили в ничто. А потом еще попалась некая пухлая дама в кружевной сорочке, кровь с молоком, миловидная и явно добродушная, азартно пальнувшая в нас в окно из аркебузы — наверное, муж не взял ее сегодня с собой на божье дело. Я громко велел ей прочесть в качестве епитимьи десять раз «Ave Maria», и мы оставили ее глубоко огорошенной. После этого Огюст начал истерически хихикать, снова приходя в себя. Все-таки, это была другая ночь. Сумасшедшая, гнусная и странная, но другая — все это были пусть жуткие, но мелочи…

— «О tempora — умора!» — перефразировал я, и Огюст откровенно сорвался в хохот. Мишель взирал на нас скорбно, но сдавалось мне, по-своему, он понимал нашу реакцию.

И мне вдруг подумалось, что, пожалуй, я знаю, почему Жанна не предвидела об этой ночи ничего определенного, хотя и испытывала перед грядущим мистический ужас. И мне казалось, я даже понимал, почему мог пролиться «океан крови», если бы мы не были осторожны — мы могли спугнуть хранителей, и если бы они не вышли сегодня на улицы… ох, ничего бы хорошего из этого не вышло… Происходящее действительно было слишком неоднозначно, неясно и ненадежно, и слишком связано с нами.

Жанна… — я подумал о ней со сдержанной нежностью, которую тщательно пытался спрятать от себя самого. — Что она чувствует теперь? О чем думает? Вряд ли испытывает облегчение, которое, в глубине души, чувствуем мы. Ей ведь не с чем сравнивать. Она смотрит только вперед, не назад — в прошлое, которого не было и уже не будет. Как переживут эту ночь наши друзья, находящиеся сейчас в нашем доме. Как восприняли это приглашение, когда мы все исчезли? От кого им ждать объяснений? От Жанны? Или от Дианы с Изабеллой. Надо наконец с ними увидеться. И не только с ними. Надо свести воедино то, что происходит в разных частях этого города.

Сперва мы заметили впереди слабое зарево, а потом услышали взрыв.

— Пожар? — встревоженно предположил Огюст. — Как раз над…

Последний квартал мы пробежали. Сбавив шаг на самом подходе, — мы уже поняли, что это не пожар, — и остановившись в глубокой тени под прикрытием стены ближайшего дома, заглянули за угол.

— Черт побери! — изумленно пробормотал Огюст. — Вот это да…

Зарево поднималось от факелов. Не то, чтобы их держала вся, должно быть, сотня человек, что мы увидели, факелы были, по-видимому, у каждого третьего. Перед нашим домом, на улице и за сорванными взрывом воротами, черной тучей толпились хранители — все с белыми повязками, узнаваемые и своим молчанием и почти одинаковыми, будто фабричными, касками, и своим предводителем… Он стоял на достаточном расстоянии от дома, чтобы не бояться случайного выстрела из него, и также как и его люди, в кирасе — разумеется, куда более эффектной и вычурной, но без каски, должно быть, полагая это небольшим и оправданным риском.

Дизак. Вот мы и встретились… Просто в бесподобном месте и в бесподобное время.

— Я знаю, что вы здесь! — зычным голосом провозгласил Дизак среди безмолвствующего пространства, в котором лишь потрескивали факелы. — Я уже побывал в вашем доме и мне подробно сообщили, где вы! — его голос был уверенной смесью издевки и патоки. — В Париже небезопасно, происходят беспорядки, на улицах идут бои, повсюду кровь и убийства, — голос Дизака драматически задрожал. — Я боюсь за вас, госпожа моего сердца, и я обязан защитить вас, окружив неусыпной заботой!..

— Грубо работает, — неромантично высказал свое мнение Огюст, сердясь и рассуждая сам с собой: — А потом было бы не проще это сделать? Без боя? Или раньше?..

— На его взгляд и так все просто, — я решил отдать врагу некоторую справедливость. — Плюс еще и наглядно, если б беспорядков было больше… И думаю, ему нравится идея под шумок немного порушить наш дом.

— Если вы выйдете, — патока, которой сочился его голос, напоминала взрывоопасный нитроглицерин, — обещаю, я не сровняю это место с землей и никого здесь не трону! Но я могу подумать, будто вас тут удерживают силой или обманом…

Ну да, конечно, превратим черное в белое. Да здравствуют драконы-спасители!

Одно из окон вдруг распахнулось, в него выглянул рассвирепевший Бертран дю Ранталь.

— Полно, Дизак! — каждое его слово исходило яростью — легкой и летучей, куда ей хотя бы до горящей смолы? — Вы смеете вторгаться сюда с войском, сносить ворота, и говорите о том, что в городе небезопасно?! Да вы и есть опасность!..

— Проницательно, — пробормотал под нос Мишель, должно быть, в глубине души разволновавшийся не на шутку, раз позволил себе вслух комментировать происходящее.

— И вы хотите, чтобы к вам кто-то вышел? Да ни за что!

— Постойте! — ответил Дизак почти смиренно и проникновенно, показным терпением гася ярость Ранталя. — Но я ведь хочу спасти и вас! Вы протестант, а хозяева дома — католики. Знаете ли вы, что это означает сегодня?

— Оххх… — пропыхтел Огюст.

— «Драконы обманывают правдой!..» — пробормотал я.

— И что же? — непонимающе, с вызовом буркнул Бертран.

— Да то, что они должны вас убить, как только им представится случай! По приказу короля! Думаете, они ослушаются? Не посмеют! Спросите их и пусть они попробуют это отрицать!

— Какой приказ короля? — озадаченно переспросил в пространство, по-видимому, вконец переволновавшийся МишельантальРан, он и так сегодня слишком много пережил, и все время, в основном, молчал.

Огюст угрюмо усмехнулся.

— Не бери в голову, — сказал я. — Король передумал.

Мишель с готовностью кивнул, как примерный ученик, с некоторой долей потрясения и благоговейного уважения к вещам, которые ему не следует понимать. Раз мы с Огюстом были сегодня явно заодно, ему лишь оставалось верить нам на слово.

Я внимательно оглядел пространство возле дома, заполненное толпой хранителей, но не приметил никого, кто мог бы претендовать на равный статус с Дизаком. А раз хранители появились намного раньше чем месяц назад, этот некто должен был бы претендовать на статус более высокий.

И раз Дизак явно действовал в своих личных интересах — хоть как провидица, Жанна могла представлять для него не только или не совсем личную ценность, но о личном интересе говорил сам бесцеремонный стиль его действий — его напарника или руководителя определенно не было рядом. А будь Дизак предоставлен себе раньше, он бы наверняка уже осуществил свое намерение, но что-то его сдерживало — и подготовка к этой ночи и — скорее всего — чей-то приказ, не дававший ему отвлекаться.

А этот некто наверняка с не меньшим войском действует сейчас где-то в другом месте и, пожалуй, к исходу ночи уже будет ясно, кем именно он является. Хотя, не исключено и то, что он продолжит дергать за ниточки, оставаясь в тени, а активные действия предоставив Дизаку. Но для этого последний находился сейчас в недостаточно стратегически важном месте для настоящего главнокомандующего. Если только он не раскусил нас. Но тогда он должен был бы знать, что большинства из нас здесь нет. Маловероятно… Нет, основное действо происходит не здесь.

Ранталь в окне, тем временем, заколебался, отвернулся, а потом и вовсе пропал.

Дизак с усмешкой продолжал смотреть на окно. Он был уверен, что все карты у него в руках, так или иначе.

— Так, — я посмотрел на Мишеля. — Отправляйся и зови на подмогу кого угодно, любой отряд, какой подвернется, если только не увидишь белых повязок.

— Если это будут протестанты… — неуверенно начал Мишель.

— Один черт!

Мишель удовлетворенно кивнул, не обиженный, а напротив, скорее обрадованный. Он всего лишь уточнил.

— А мы отправляемся в две другие стороны и зовем еще отряды, кто бы ни подвернулся? — подхватил Огюст, но в его голосе звучала явная фальшь, слишком похожая на подозрение.

— Нет. То есть, ты — да, неплохая идея… Мишель, пошел! — велел я свирепо, перебив самого себя. Мишель серьезно кивнул и почти бесшумно побежал во тьму. — Огюст, это отличная идея, давай еще за каким-нибудь отрядом!

— Ты что это задумал? — почти прорычал сквозь зубы Огюст, впившись в меня, по-волчьи, взглядом исподлобья.

— Отвлеку их пока.

— Спятил? — надсадным шепотом взвыл Огюст. — Один выстрел или нападение скопом хотя бы дюжины из них — какого черта им рисковать, если они даже не соображают?.. Смотри, они все-таки глядят по сторонам!

Огюст был прав — несколько хранителей по периметру стояли спиной к происходящему и поглядывали вокруг.

— Я знаю. — Вытряхнув из рукава припасенную метку со всевидящим оком, я принялся прилаживать ее на видное место. — Помоги мне.

Огюст машинально помог. Потом сделал большие глаза и повторил:

— Ты что?..

— Не могу же я оставить девушек в такой ситуации с этим типом.

— Вряд ли им что-то грозит, — осторожно предположил Огюст. — Не убьет же он их. А на что другое эти ходячие автоматы вряд ли способны…

— Может и убить, если они на него нападут. — Или превратить в ходячие автоматы. Мало ли что.

— Ох… — сказал Огюст. — Пошли вместе!

— Не надо.

— Почему?

— Тебя он не мечтает размазать по стенке тонким слоем. И не станет всерьез отвлекаться, убьет быстро.

— Черт возьми, это и есть твой козырь?!..

— Угу. Негативный интерес — тоже интерес…

— Ранталь, вы еще живы? — раздраженно позвал Дизак.

Ранталь снова выглянул в окно. Выглядел он мрачно.

— Вы лжете, — его голос был хриплым и севшим. — Вы католик, Дизак, так вот зачем вы пришли…

— О нет, нет! — проникновенно и певуче возразил Дизак. Вот ведь фанфарон… — Я отрекся от этой лживой веры. Я служу миру, и клянусь богом… — я пропустил, что он сказал дальше, так как меня снова отвлек Огюст, встревоженно себя охлопывающий.

— Черт, все пистолеты разряжены и зарядить нечем, Мишель уволок!..

— А… — я вытащил пару своих пистолетов. — Держи. Эти были недавно снова заряжены. — Огюст кивнул и попытался снова отдать их мне. — Да нет же, это тебе, вдруг пригодятся!

— А тебе нет?

Я терпеливо вздохнул.

— Нет. Если такая штука будет у меня в руках, меня точно пристрелят.

Огюст с сожалением глянул за угол.

— А отсюда не получится?..

— Увы, нет.

Огюст вздохнул и сунул и мои пистолеты за пояс, уж не знаю, где там они у него уместились.

— Найди кого-нибудь, — попросил я его. Огюст печально кивнул и, отчаянно тряся головой, будто у него в ушах была вода, ушел в ночь быстрым шагом. Я на мгновение прислонился затылком к стенке, глубоко вздохнул и снова прислушался. Чуть-чуть выждать, а потом… Надо же что-то сделать с этой сотней.

— Что вы сделали с нашими слугами? — резко спрашивал Ранталь. — Он тоже по-своему отвлекал его, тянул время. В ожидании чего? Что случится хоть что-нибудь?

— Разумеется, ничего. Но я знаю способ, как научить их лучше служить вам…

Скоро он потеряет удовольствие от этого разговора и перейдет к действиям. Ладно, значит, пора.

Не доставая никакого оружия, я плавно вышел из-под прикрытия стены. Глаза не шелохнувшихся сторожей метнулись ко мне и зацепились за метку на моем рукаве. Стражи не расслабились, но и тревогу поднимать не спешили. Я глянул на окно, в которое выглядывал Ранталь, он смотрел горящим взглядом прямо на Дизака, и меня все еще маскировали от него тени за пределами освещенного факелами пространства. Хорошо…

Раз — два — три — четыре — пять шагов… Стражи разглядели рисунок на метке, и их взгляды стали снова отрешенно-стеклянными. Я поравнялся со стражами, они еще немного посмотрели на меня, потом привыкли и отвернулись. На мои еще несколько шагов вглубь, уже за сорванные ворота, они никак не отреагировали. Ночь непуганых хранителей… Вряд ли пережившие эту ночь станут повторять старые ошибки, им будут давать инструкции похитрее. Хотя, какой смысл? Кто сказал, что их способ не достаточно эффективен? Исключения только подтверждают правило. Да и исключение ли это? Отсюда, наверное, я мог бы застрелить Дизака почти в упор. Но может быть, это была всего лишь иллюзия. Скорее всего, на это они все же успели бы отреагировать, охраняя своего вожака — на поднятый пистолет или на резкое движение, а реакция у них, я помнил, была отменная… Конечно, на мгновение ничего не стоит опередить кого бы то ни было, при должной неожиданности, было бы желание. Но есть ведь еще и такая вещь как промах — любая случайность, осечка и второго шанса уже не будет. Заняв удобную позицию поблизости, я снова обратил внимание на то, что он говорил:

— … Довольно, мое терпение и время иссякли! — его тон уже не был так любезен как прежде. — Мне ничего не стоит взорвать дверь так же как ворота! И почему я говорю с вами? Где хозяева этого дома? Режут гугенотов или отсиживаются, поджав хвосты, по углам, не смея показаться? Не самые благородные деяния, что одно, что второе! Где этот трус Шарди? Прячется за вашей спиной? Где это ничтожество?..

— Прячется за твоей спиной, — сказал я спокойно и мягко, чтобы не напугать его, спровоцировав на какую-нибудь фатальную для меня резкость.

Дизак, похоже, не поверил своим ушам. Какое-то мгновение мне казалось, он продолжит говорить, не обратив на меня внимания, и даже не обернется. Но он обернулся. Бросил снова быстрый недоумевающий взгляд на Ранталя в окне и отступил на шаг, резко положив руку на эфес бретты. Реакцию Ранталя, если ему было видно и хоть сколько-то ясно, что происходит, я оценить не мог, так как смотрел не на него, а только на Дизака.

— Ты?.. — выдавил он изумленно, мне показалось, что сейчас он потрясет головой, пытаясь проснуться или отогнать галлюцинацию, и тут же, опомнившись, рявкнул: — Взять его!

Да, реакция у хранителей отменная, приказ был выполнен, едва он договорил. Чьи-то руки вцепились в меня прежде, чем их владелец приземлился, совершив прыжок, и они были не единственными.

— Князь тьмы! — воскликнул кто-то воодушевленно или предупреждающе, посреди общего безмолвия, и глаза хранителей вокруг вспыхнули жутким одержимым огоньком. Еще один мой старый знакомец? Похоже, и у них в ходу свои легенды. Дизак, прищурившись, покосился на заговорившего и усмехнулся.

— Да неужели? Лучезарный принц Люцифер собственной персоной? — осведомился он с глумливой ноткой. — Как ты подобрался?

— Подошел.

Его взгляд приковался к повязке на моей руке. Сперва его губы дернулись в сардонической ухмылке — видно, он решил, что был недалек от истины, предположив, что я отправился резать в эту ночь гугенотов, но тут же ухмылка окаменела. Он разглядел «всевидящее око».

— Хитрый ублюдок!.. — он резко сорвал с меня раздражавшую его повязку и бегло осмотрелся внимательным взглядом по сторонам, задерживаясь на каждом из окружавших нас углов. Но там никого не было. В его глазах снова мелькнула озадаченность.

— Не правда ли, чудесен мир, сотворенный господом? — проговорил он с сомнением.

— Если, конечно, он сотворен именно им, — повторил я свою давнюю шутку. Дизак изумленно дернулся и недоверчиво усмехнулся.

— На что ты, интересно, рассчитывал, придя сюда?..

Именно на это и рассчитывал, что ему будет интересно. Поглядывал он на меня с кровожадным весельем, зная, что может позволить себе не торопиться.

— На то, что ты согласишься на поединок. Мы долго откладывали.

Дизак запрокинул голову и с плохо скрываемым восторгом расхохотался.

— Средневековый идиотизм, — он покачал головой почти дружелюбно и, небрежно левой рукой вытащив дагу, картинно потрогал лезвие, будто проверяя, хорошо ли оно наточено. — Зачем мне это? — Он глянул на дом. — Но похоже, ты можешь послужить мне ключом.

— Ты можешь просто взорвать дверь и ключ тебе не нужен.

Дизак снова приподнял брови.

— И верно. — Он с улыбкой поднял кинжал, вертя его в пальцах. — Тем более, зачем ты мне?

— Затем, что ты не любишь проигрывать.

Вместо кинжала, он уколол меня взглядом.

— И что дальше? На что ты надеешься?

— На то, что ты прикажешь своим людям убраться, в том случае, если будешь побежден.

Дизак помолчал, пристально глядя мне в глаза и продолжая раздражающе помахивать кинжалом. Потом смешливо фыркнул, хотя было в его лице что-то отчасти окаменевшее — его самолюбие и впрямь пострадало от кое-каких наших прежних встреч, и снова быстро окинул улицу внимательным взглядом. Затем задумчиво посмотрел на свой отряд. Сотня. Кто с ней справится, даже если застанет врасплох? Он ничем не рисковал. Был уверен и в себе и в своем отряде.

— И с какой же стати мне им это приказывать?

— Ты не уверен в том, что победишь?

Дизак прищурился, перестав рассеянно помахивать в воздухе кинжалом, перехватил его покрепче, уже без шуток.

— Ты чертовски надоедливый сукин сын, и слишком далеко зашел. Я мог бы одним движением перерезать тебе горло или приказать свернуть шею. Но ты прав — так будет слишком просто. Что ж, считай, что сам напросился. — Он снова бросил взгляд на дом. — И пусть это будет уроком для всех… — В его глазах появился шальной предвкушающий огонек. — Расчистите нам место.

Хранители потеснились, освобождая для нас достаточный пятачок земли. «Истоптали все клумбы», — подумал я с досадой, и вдруг услышал испуганный женский возглас. В доме разглядели, что происходит и все поняли. Но это был не голос Жанны, скорее, Дианы, и почему-то я был этому смутно рад. И продолжения, слава богу, не последовало. В доме затаились, не решаясь возобновлять переговоры. Верно рассудили, что могут лишь помешать.

— Ну-с, что медлим? — осведомился Дизак, положив ладонь на рукоять рапиры, дага и так давно была у него в руке. Прищурившись, он зорко посматривал, не выкину ли я чего-нибудь непредвиденного, хотя по нему было видно, он уверен, что не выкину, потому и опустил даже такой элементарный ход, как обыск.

— Ты так и не приказал своим людям убраться, если будешь убит. И…

— Что еще?

— Ты до сих пор в кирасе.

Дизак рассмеялся.

— Ты прав, в ней мне будет неудобно.

Он небрежным движением отстегнул ремешки, и сбросил ее на землю. Я тоже избавился от плаща, бросив его рядом.

— Что-то еще? — предупредительно поинтересовался Дизак.

— Приказ.

— К дьяволу, это все равно не понадобится. Можешь не надеяться.

— Если ты так уверен, почему бы не приказать?

— Нет, — в его голосе зазвучал металл. Понятно. Он считает, что одна эта фраза из его уст, в отличие от самого боя, только попортит его реноме. Посланец божий должен быть стоек и непреклонен, и не заключать ни с кем сделок. Значит, это его последнее слово. Жаль. Задуманное никогда не исполняется на все сто процентов. Что ж, стоило попробовать. Все равно, если они останутся обезглавленными, с ними будет легче справиться. Если. Если… Не так уж я и сам в этом уверен. Возможно, застрелить его было бы все же более верной мыслью. Но ведь одним выстрелом не потянешь время, не отвлечешь надолго. А там, мало ли что случится. Тихий визг извлекаемой бретты прозвучал раздраженно. — Выбирай, или ты дерешься, или ты не дерешься!

Я пожал плечами и тоже извлек рапиру и дагу. Рапира выскользнула из ножен с легкой заминкой, видно, я не слишком хорошо протер ее, когда прятал в последний раз, или в предпоследний… Некоторые полагают, что это дурной знак. Я внимательно посмотрел на Дизака и улыбнулся.

— Я рад чрезвычайно, что ты не уверен в своих силах.

— Дешевый трюк! — бросил он презрительно. — Если я согласен драться, то только на своих условиях. Надеюсь, тебе легче от мысли, что ты умрешь в любом случае, победишь или проиграешь? Ты сделал глупость, когда пришел. Вот и расхлебывай. Если хочешь, умри быстро! — и он сделал выпад.

Я парировал и отступил, не нападая в ответ. Стоило потянуть время, да и изучить его получше — на его стороне сила и память, на моей — только призрачная неожиданность.

— Дизак, похоже, не удивился, впрочем, я сильно сомневался, что он всерьез был намерен расправиться со мной одним ударом. В конце концов, а где же ужас в моих глазах? Где чувство западни и безвыходности?

Не дождешься.

Мало ли что еще может случиться? Да и в любом случае, так уж вышло, что для нас обоих смерть еще не будет концом. Если нам всем удастся что-то исправить. По большому счету, вас же только двое, все эти безмозглые армии не в счет, если их некому будет направлять. Другие времена — все еще впереди, и если все будет в порядке, никуда они не денутся.

— Туше! — радостно воскликнул Дизак, и острие его бретты на мгновение замерло там, где мог бы быть сейчас мой левый глаз.

— Разве? — вежливо удивился я, и по его лицу скользнула легкая озадаченность.

Мне вдруг показалось в его манере что-то очень знакомое… И я был уверен, что у него никогда не получался со мной этот финт. Нет, не у Дизака, у кого-то другого… И значит, не совсем со мной… Или уже нет?

Дизак провел серию обманных движений и повторил маневр. С тем же самым результатом. Его глаза расширились.

— Ты везучий сукин сын, — заметил он.

Я пожал плечами и ответил пробной атакой, пока еще несерьезной. Он без труда парировал, и по его лицу скользнула усмешка, он контратаковал, а я уклонился, сделав вид, что просто споткнулся. Дизак засмеялся и сделал резкий финт. Да, знакомо… на этот раз я не стал полностью парировать удар или уклоняться от него. Его клинок слегка задел мое левое плечо, чуть глубже, чем я рассчитывал, но все же всего лишь скользнув под самой кожей. И Дизак совершенно расслабился. В одном он точно совсем не изменился: он редко убивал кого-то сразу, сперва предпочитал нанести противнику с десяток ран, и легких и тяжелых, и лишь затем добивал «из милосердия». В прошлый раз со мной этот номер не прошел. Но кажется, у него появился шанс наверстать упущенное?

Рану обожгло, будто в нее набили перец, рука частично онемела. Я не счел нужным сдерживаться и издал гневный возглас:

— Подлец!..

Дизак довольно посмеивался, его глаза весело и маслянисто блестели от удовольствия, а ноздри широко раздувались, будто он пытался уловить запах крови, чтобы упиться им. Он расслабился совершенно и приготовился наслаждаться.

Ну а теперь… Я приготовился нанести неожиданный удар, и вдруг меня резко качнуло, в глазах потемнело, а по телу побежала мелкая дрожь. Что за… Нет, это был не «перец». Но как некстати…

Я узнавал манеру боя Дизака, и одновременно не его манеру. И эти воспоминания будто вызвали трещины на льду перед ледоходом. Я почти перестал видеть — передо мной закрутился мерцающий рой ослепляющих необычностью и смутной долгожданностью образов, дезориентирующих, притягивающих, смущающих своей отрывочностью, тут же сопровождавшейся ворохом догадок. Такого эффекта я не ожидал, по крайней мере, не сейчас… — хотя в этом была своя логика — ведь это было настоящее грубое столкновение с частью того забытого мира. Задыхаясь, я отступил сразу на несколько шагов, а он следовал за мной не торопясь, давая время сделать дело, как он думал, охватившему меня страху. Я потряс головой. В глазах все плыло, а в глубине сознания будто проскакивали искры — цвета, необычное освещение, запахи, даже вкус… едва узнаваемые — отлично узнаваемые, почти родные лица — целая лавина призраков, возникшая между нами стена из воздуха: скрежет стали, россыпь ярких звезд, лазурный лепесток Земли повисший в неземном черном небе, знакомый смех, экраны, голограммы, мерцающие огоньки индикаторов… раскрытые капсулы…

— Кажется, наконец ты понял, на что напросился? Но нет, ты все понимаешь неверно… — и я ощутил новый жгучий укол в бедро, на этот раз пропущенный совершенно честно. — В самом конце я тебя не убью. — Вот в этом я, как ни странно, не сомневался. — Может быть, тебе будет интересно узнать, что остаток жизни ты будешь служить мне верой и правдой. Но это чуть позже… — он сделал новый финт, просто забавляясь, но в голове у меня внезапно прояснилось. Пора. Что ж, воспоминания оттянули этот момент, но сделали его еще более закономерным. Теперь я лучше помнил и знал, что делаю. Я снова приоткрылся. В это мгновение он был совершенно не защищен от — вот этого… И перехватив его плетущий затейливое воздушное кружево клинок своим, я совершил хлесткое движение.

Дизак вскрикнул. Отлетевшая по инерции бретта лязгнула о чью-то каску. Я тут же сделал обманный выпад дагой, и он пригнулся, эфесом рапиры я сильно ударил его в челюсть, а когда он начал падать, подтолкнул острием рапиры в горло, вынудив прижаться к земле, и заставил замереть в этом положении. Рука все еще немного дрожала, но это были уже не мои проблемы.

— Верно, чуть позже. Сильно позже!..

— Как?.. — прохрипел он в полнейшей растерянности.

Хранители издали нарастающий гневный рев. Они ведь не очень-то хорошо соображали. На лице Дизака отразился ужас. Он понимал, что если они вздумают на меня кинуться, я сперва пришпилю его к земле.

— Стойте!.. — заорал он, не обращая внимания, что по его шее потекла тонкая струйка крови. По крайней мере, на моем клинке не было никакого жгучего состава. — Стойте, я вам приказываю!..

Хранители замерли в паре шагов от нас, глухо ворча. Было в этом что-то от морского прибоя, когда море кажется живым и разумным существом, бог знает о чем думающим и грезящим.

— А теперь ты прикажешь им убраться, — сказал я.

— Но как ты… как тебе удалось… Ты же… ты же… не может быть!..

— Приказывай! — повторил я.

Он, как мог, глубоко вдохнул.

— Доктор Гелион?.. — проговорил он неуверенно, со страхом. Я приподнял бровь — зачем же льстить? Я, конечно, похож на отца, но не настолько, и не в чужой же шкуре. — Эрвин?.. — На этот раз он угадал.

Я немного надавил на острие, и он протестующе булькнул.

— Вы просчитались, — сказал я спокойно. — А теперь — давай.

Я освободил его горло, быстро переведя острие к его сердцу и остановив там.

— Или предпочитаешь встретиться с нами в другом времени?

Он перевел дух и облизнул губы, слегка кивнув, будто самому себе:

— Эрвин… — и возвысил еще подрагивающий голос: — Хранители, дети божьи!.. Приказываю вам — возвращайтесь к вашему учителю, вы будете нужны ему, в другой час!

По толпе хранителей прокатилась какая-то волна, они отступили на шаг, но дальше не двинулись.

— Поубедительней, — поощрил я. — Твоей жизни ничего не грозит, если они уйдут. Вы все равно проиграли.

Губы Дизака тряслись, глаза отчаянно блуждали, ища выход из неожиданного тупика.

— Но что же с нами будет?..

— Это мы будем решать не здесь.

Он на мгновение прикрыл глаза, снова слегка нервно кивнув.

— Хранители!.. — его голос почти сорвался. — Уходите. Немедленно. Таков промысел и замысел божий!

По людской стихии прокатилась новая волна, и теперь линия прибоя отодвинулась, медленно отступая прочь.

— Ты же не убьешь меня? — снова переспросил он хрипло и нервно.

— Если скажешь мне, под каким именем скрывается Линн — нет. Да не бойся, — поморщился я, увидев его взгляд. — Я не стану убивать тебя после этого.

— Ты действительно этого не знаешь?

— Это ненадолго. И мне надо знать, что ты раскаиваешься.

Он кивнул, похоже, уже достаточно придя в себя.

— Это Клинор.

— Маркиз де Клинор?

Этот тихоня? Хотя, почему бы нет. Черт!.. Теперь, когда я все вспомнил — он же был похож даже внешне! Отличный двойник, может, даже генетическая копия? Вот это была проработка плана… И эта его чрезмерная «религиозность», прекрасно все маскирующая. Да, это должен быть он. Я кивнул.

— Что ж, если ты поможешь нам все исправить…

Меня перебило разорвавшее ночь грозное рявканье:

— Какого гомункулуса!.. — Откуда здесь Фортингем…

— Ббей тфарей!.. — знакомо взревел Бэм.

И тут же послышался ружейный залп. Огюст и Мишель привели подкрепление…

— Vorwärts![24] — закричал откуда-то капитан Таннеберг, как «страшное, жуткое как смерть: „Даешь!“»[25]

Земля сотряслась под тяжелыми конскими копытами. Мы оба вздрогнули. Воспользовавшись моментом, Дизак крепко схватил мою рапиру за лезвие и, перекатившись, воткнул ее острием в землю. Я чертыхнулся, на мгновение потеряв равновесие, а вместе с ним и оружие — не останавливая движения, Дизак прокатился по моему клинку, вырвав его из моей руки. Рефлекторно я перебросил дагу в правую руку. Дизак схватил мою рапиру и, распрямляясь, тут же сделал резкий выпад, угодив мне не в корпус — я почти успел уклониться, а в левую руку у локтевого сгиба, и сразу резко повернул клинок, закрепляя успех. Из глаз у меня посыпались искры, я рухнул рядом с ним на одно колено.

— Стойте, убейте их всех!.. — крикнул он, но слова тут же перешли в хрип, услышали его немногие. Сыпались у меня из глаз искры, или нет, падая, я всадил дагу прямо ему в сердце. Я не мог ему позволить снова возглавить его армию.

— Жаль… — проговорил я, и на моих глазах выражение его лица не просто изменилось, а будто стало лицом другого человека. Почти беспомощным, а то, что мелькнуло напоследок в его глазах, показалось странно похожим на облегчение и благодарность.

— Прости… — пробормотал он, и его пальцы соскользнули с эфеса моей рапиры. Он снова вытянулся на земле, и больше его не нужно было там удерживать.

— Нейт… — позвал я, но его глаза безразлично остекленели. — Черт тебя побери!.. — прошептал я сквозь зубы и с трудом выдернул из руки собственную рапиру, тупо заметив, как из разорванной артерии хлещет кровь. Что ж, похоже, что и он меня достал.

Но все случилось только потому, что я перестраховался. Если бы никто не отправился ни за какими отрядами, тут бы сейчас не проливался «океан крови», прямо под нашим домом. Хранители бы ушли… пусть бы потом все равно пришлось что-то с ними делать. Эта ночь брала свое. И не без моей помощи.

— Князь тьмы!.. — взвыл кто-то, но я даже не обернулся. Хранитель так до меня и не добрался, кто-то перехватил его раньше.

Я вздохнул, подобрал рапиру и все же поднялся. Терять уже нечего. Помнится, старичок Оливье всегда говорил с непередаваемой холодной насмешкой: «Если ты жив, значит, ты можешь драться! А если не можешь, значит, ты уже не жив».

«Могу», — ответил я воображаемому Оливье и резко развернувшись (надо же, и ведь четко получилось), всадил клинок под руку ближайшему хранителю, удар второму, третьему… даже, кажется, стало легче дышать. Еще один готов, пятый канул куда-то в гущу, пришлось сдержать руку, чтобы случайно не попасть по вынырнувшему откуда-то швейцарцу. В глазах плыло. Ага, вот еще хранитель — прощай, бедняга!.. Ненадолго разминулись… Выстрел поблизости. Еще один, которым меня чуть не сшибло на землю — от одной звуковой волны. Нет, рано… Их много. Пусть уцелеет побольше друзей! Перехват… ах, черт, клинок скользнул по кирасе, а я в ответ получил удар в бок, шут с ним… выправим — и прямо в точку!.. Я видел, как рассыпаются корабли горстями звездных блесток, я говорил с Сенекой, я захватывал Иерусалим, все это было, я видел, как люди убивали друг друга камнями, зубами, лазером, радиацией, и много чем похуже…

— Поль! — услышал я знакомый хриплый голос. — Как ты? — Огюст отбросил пистолет в сторону.

Я поднял голову и чуть качнулся.

— А, Гамлет!..

— Что?.. — изумился Огюст. — Ты ранен?

— Тебя зовут Гамлет, — повторил я быстро. — Гамлет Квазарий! Диану зовут Линор, и она моя родная сестра, Изабеллу — Антея Витали, Рауля — Фризиан Регул, Готье — Олаф Лебедь, а отца… Мэллор Гелион. А того, кого мы ищем, зовут Ралес Линн, полковник Линн… И это Клинор. Ты должен вспомнить, ты вспомнишь!.. Вы все вспомните!

— Ты бредишь? — Огюст не нашел ничего лучше чем схватить меня за плечо. Под тяжестью его руки я чуть не потерял равновесие.

— Убивайте лишь тех, что нападают, остальные уйдут сами, у них приказ!..

И что это я сказал такое доброе? Хорошо еще не «бог на небе узнает своих…».

— Поль!.. — на непонимающем лице был написан испуг, но кажется, у меня уже не было времени объяснять. — Черт, да что с тобой?!

— Все нормально, просто артерия перерезана, — успокоил я его. Это было лучше, чем если бы он решил, что с головой у меня теперь то же, что у большинства хранителей. — Оставь меня в покое…

Огюст автоматически кивнул и куда-то исчез. И правильно… Нечего тратить время по пустякам.

Откуда-то появилась странная легкость — казалось бы, одновременно я ощущал свинцовую тяжесть, но передвигать ее в пространстве при этом не составляло, как будто, никакого труда, хотя что-то давило, давило… но это все было неважно, ведь было при том и какое-то воспарение… Вдруг что-то больно сдавило мою руку. Я возмущенно охнул и попытался сделать что-то очень нехорошее с тем, кто в меня так бесцеремонно вцепился.

— Не вырывайся! — проворчал Огюст, зверски продолжая затягивать импровизированный жгут — это был какой-то ремешок, со вставленным в него тонким стилетом в ножнах. — Так надо…

— Сам догадался? — удивился я. — Осторожно!.. — Я дернулся вперед, подрезав еще одного, нацелившегося на незащищенную Огюстову спину.

— Прекрати же!..

— Не могу…

— Ай, — он прищемил себе палец, закручивая импровизированный жгут. — Ты точно бредишь!..

— Ничего подобного…

— Потом, — сказал Огюст, и потащил меня прочь из свалки, впрочем, она уже редела. Многие хранители исправно выполняли приказ и, пробившись через нападающих, действительно уходили прочь.

— Лучше бы за ними кто-нибудь проследил… Хотя, Клинор… Если Нейт сказал правду… Нет, он точно сказал… Наш… ваш враг теперь он.

— Пошли, пошли, пошли, — увещевающе бормотал Огюст, неуклонно волоча меня дальше. Огюсту не привыкать сражаться за мертвецов, не правда ли?

Так, что-то знакомое… крыльцо? А почему открыта дверь?!

— Диана! — прокричал Огюст.

Но не успел я испугаться, как увидел Диану, живую и невредимую, только в невообразимом боевом костюмчике и — молодчина, она даже была в кирасе! В руке у нее была шпага, а через плечо висела холщовая сумка. Глаза ее на совершенно белом лице взволнованно блестели. — Поль!.. Огюст!..

— Линор! — ответил я. Диана изумленно вздрогнула.

— Немедленно тащи его в дом! — распорядился Огюст. — Бертран! Помогите даме!..

— Я помогу!.. — услышал я самый чудесный голос на этой земле в этом времени. Жанна…

— Нет, — я попробовал вырваться, но закон всемирного тяготения наконец брал свое. — Только не вы, Жанна, не подходите, тут всюду кровь!.. И на мне… Знаете, я вообще ужасный человек!.. Не надо.

Она опустилась на крыльцо рядом со мной, не заботясь о том, что безбожно выпачкает свое платье, и крепко прижала к своему сердцу мою пока еще целую руку. Она улыбалась и одновременно плакала. Ее зеленые глаза сияли прозрачным светом, за которым сквозило что-то необъятное, наверное — вечность.

— Не уходи! Только не уходи!..

— Если только ради тебя… — улыбнулся я ей в ответ.

Подбежала и Изабелла.

— Все заканчивается! Пойдемте, тут уже справятся без нас…

— Антея?

Я окинул их взглядом, всех троих. И они собираются меня поднять? Непонятно почему, я развеселился. Нет, уж лучше самому… и попытался подняться.

Но три королевы забрали меня в Авалон.

Конец первой книги.

(2008)

Примечания

1

Пер. с латинского А.С.Бобовича.

2

«Больше никогда» (англ.) — цитата из знаменитого стихотворения Э.А.По «Ворон»

3

«Там, где покоятся нерожденные» (лат.)

4

Ты спрашиваешь, в каком месте будешь покоиться после смерти? Там, где покоятся еще не рожденные. (лат).

5

У.Шекспир «Генрих IV»

6

Мыслю, следовательно существую (лат.)

7

П.Ф.Космолинский «Песнь об Артуре», 1975 год.

8

«Вечный покой» (лат.)

9

Да, капитан (нем.)

10

Только Писание (лат.)

11

Война всех против всех (лат.)

12

Человек человеку — волк (лат.)

13

«Уже слышанное» (фр.) — явление, аналогичное «дежа вю», термин, поэтому остается непереведенным.

14

Н.Гумилев «Баллада».

15

Эдгар По «Колокольчики и колокола». Перевод К.Бальмонта.

16

Карл фон Клаузевиц «О войне».

17

«Отче наш, сущий на небесах, да святится имя твое…» (лат.)

18

«Да придет царствие твое…»

19

«Да будет воля твоя, на земле, как на небесах…»

20

«Хлеб наш насущный дай нам на сей день…»

21

«И остави нам долги наши, как и мы оставляем должникам нашим…»

22

«И не введи нас во искушение, но избавь нас от лукавого».

23

А.С.Пушкин. «Руслан и Людмила». Целиком цитата звучит: «О поле, поле, кто тебя усеял мертвыми костьми?»

24

Вперед! (нем.)

25

Н.Островский «Как закалялась сталь».

Content

Гарольд Бранд (Блэк Лайон Дюк)
(В.П. Космолинская)
DEUS EX MACHINA
Том 1
КОРОНОВАННЫЙ ЛЕВ

I. Сказки в темноте

II. Шампанское

III. Quo non nata iacent

IV. «Семь дюжин шотландцев»

V. «Румяная пулярка»

VI. Путь мертвеца

VII. Грифоны и бабочки

VIII. Не вечный город

IX. Помянем старое

X. Помянем старое еще раз

XI. Научный спор

ХII. Опыт «в поле»

XIII. Химера

XIV. Саламандры в камине

XV. Алхимическая свадьба

XVI. Шальные вепри

XVII. Копья и лилии

XVIII. Лампадное масло

XIX. Кто хочет мира…

XX. Bellum omnium

Примечания