Предрассветные призраки пустыни

Светлой памяти Ага Бердыева, отважного разведчика-коммуниста, действовавшего в годы Великой Отечественной войны в тылу фашистской Германии, посвящаю.

НАЧАЛО ПУТИ

У самой кромки Каракумов, на виду синеющих отрогов Копетдага, в славном городе Шехрисламе, знаменитом своими широкими площадями, сверкающими радугой на солнце мечетями, стрельчатыми минаретами и зубчатыми башнями цитаделей, обрамленных тенистыми платанами, в звонкоголосом квартале металлистов жил известный чеканщик и плавильщик серебра Мухаммед ибн-Махмуд. Прославил он род свой не только металлической домашней утварью. Центурионы Нисы, воины Мерва заказывали ему мечи из дамасской стали, легкие как пушинки, острые как жала. Копья, кольчуги и шлемы, выкованные им, славились в Иране и Китае, в Индии и Аравии…

Славно прожил и достойно умер мастер Мухаммед. Один из монгольских хулагуидов, вероломно захвативший Шехрислам, пожелал иметь меч, отлитый руками искусного кузнеца. Посланец тирана, пошедший в мастерскую Мухаммеда, возвратился к хану с пустыми руками. Тогда грозный монгольский хан повелел привести к нему непокорного оружейника.

— Сколько весит твоя плоть? — Монгольский хан расплылся в хитрой улыбке, так что не было видно его раскосых глаз.

— Пять батманов. — Мастер не пал ниц перед владыкой.

— Эй! — повелитель хлопнул в ладоши. — Принесите мастеру пять батманов золота! Это плата за клинок…

— Я лучше лишусь рук своих, — бесстрашно бросил чужеземцу Мухаммед, — чем сделаю тебе оружие, которым ты будешь убивать моих братьев-соплеменников…

Хан приказал бросить Мухаммеда в клетку на съедение тиграм. Когда его вели к зверям, он сказал палачам:

— Звери убьют меня, но не мою любовь к моему народу…

Из рассказов аксакала Сахатдурды-ага, что живет в Мургабском оазисе

Надсадно гудел зуммер, тревожно мигала красная лампочка в кабинете начальника пограничной заставы, приютившейся у самого подножия Копетдага. Дежурный, едва открыв дверь казармы, где спали свободные от наряда пограничники, выдохнул: «Тревога! В ружье!» От топота солдатских сапог заходила ходуном вся застава.

Заместитель начальника заставы, молодой розовощекий лейтенант, еще по-штатски нескладный и угловатый, недавно призванный из запаса, со вчерашнего дня оставшийся за ушедшего в отпуск начальника, вначале было чуть растерялся, но вскоре овладел собой и, выслушав доклад дежурного о готовности личного состава, отдал необходимые распоряжения.

Из гаража с ревом выкатились два зеленых газика. Служебные собаки, завидев спешащих к ним с поводками инструкторов, нетерпеливо повизгивая, заметались в своих боксах…

Вскоре в зимнюю промозглую ночь ушла усиленная тревожная группа во главе со старшиной заставы, сверхсрочником, опытным следопытом, имевшим на счету много задержаний. Чуть позже юркие машины с притушенными фарами взбирались по крутым горным проселкам.

Лейтенант немедленно связался с оперативным дежурным отряда и, чуть волнуясь, доложил о получении сигнала с границы, как организован поиск и что намечено предпринять в дальнейшем.

Нарушителем был не зверь, как это часто случается на границе, а человек. Едва он ступил на нашу землю, его вмиг засекли автоматические «часовые», замаскированные на участках заставы, а затем за ним неотступно в приборы ночного видения следили пограничники. Проник он к нам с сопредельной стороны, видно, засветло взобрался по южным кручам Лысой горы, отыскал тропу архаров и по ней собирался незамеченным спуститься на северную сторону, смыкающуюся с нашей территорией.

Вся гора, прозванная Лысой за то, что на ее пятачке росло лишь несколько чахлых арчи да сверкали под солнцем белобокие, вылизанные ветрами и дождями валуны, ясно просматриваемые днем с дозорных вышек, ночью в специальные приборы, принадлежала нам. Только южной стороной, обрывающейся в ущелье острыми, как гигантский частокол, скалами, она чуть вдавалась в территорию соседнего государства. Местные жители называли гору «Плешивый дэвдаг» за ее схожесть со сказочным дэвом-великаном.

Стоило нарушителю ступить на тропу архаров, петлявшую среди хаотического нагромождения камней, он исчезал из поля зрения пограничников.

На этот раз нарушитель надолго скрылся из глаз — вероятно, пробираясь по тропе архаров, — но спустя некоторое время вновь вернулся на вершину Лысой горы. Он не стоял на месте, облазил все вокруг, долго топтался у валунов, затем снова направился на пятачок: человек тщетно искал тропу архаров, некогда спускавшуюся к ручью по северному пологому склону горы. Но он навряд ли знал, что землетрясение сильно сместило северную часть горы, похоронив под собой ручей, и там, где раньше вилась тропа, разверзлась пропасть.

Лейтенант предусмотрительно усилил охрану, выставил дополнительные наряды на всех подступах к Лысой горе. Теперь даже мышь не могла проскользнуть сквозь живой заслон пограничников.

А нарушитель, притаившийся на горе, все же мог безнаказанно вернуться туда, откуда пришел. Добраться же до него ночью по отвесным скалам, через пропасть было равносильно самоубийству да и бессмысленно: лазутчик не станет ждать, когда его схватят пограничники.

Молодой офицер, неотрывно наблюдавший за пришельцем, недоумевал: там днем сам черт ногу сломит, а этого посреди ночи туда угораздило. Лысая гора вот уже два десятка лет не видела нарушителей, на нее, кроме пограничников, никто не отваживался взбираться.

Недоумения лейтенанта рассеял телефонный звонок из Ашхабада. В трубке раздался мягкий басок начальника пограничного управления округа, служившего в молодости на этой заставе и знавшего Лысую гору как пять своих пальцев. Генерал, выслушав доклад лейтенанта, проговорил:

— Видать, ваш нарушитель когда-то хорошо знал тропу архаров. Поди, не раз ходил по ней, возможно, воспользовался советом старых лазутчиков, знакомых с этой лазейкой. В двадцатых, в начале тридцатых годов это была оживленная контрабандная тропа… И вот вспомнили о ней. Только стихия спутала карты закордонных инструкторов, тропы-то архаров после землетрясения не стало…

Генерал, расспросив, не требуется ли подкрепления или какой иной помощи, предупредил — не спускать глаз с нарушителя, не спугнуть его в оставшиеся до рассвета часы. Прощаясь, он пошутил насчет того, что утро вечера мудренее, и повесил трубку.

Предрассветные минуты тянулись долго. Время, казалось, остановилось. Лейтенант нетерпеливо поглядывал на часы. Часто звонили от отряда, округа. Пограничники перебрали десятки вариантов поимки нарушителя. Один ефрейтор, старший наряда, охранявший ближние подступы к Лысой горе, предложил зайти с юга, отрезать нарушителю с тыла пути отхода и свалиться как снег на голову.

— Придется трошки по линейке пройтысь, — говорил он жарким шепотом по телефону, мешая русские слова с украинскими. — Зато лазутчика спимаемо… Обидно же, вин, сатана, сыдыть на наший гори, будто у своий хати. Разрешите, товарищ лейтенант! А? Мы его швыдко на заставу приволокём…

Хотя предложение пограничника было заманчивым, лейтенант строго отрезал:

— Отставить, Шамрай! Продолжайте наблюдение, да смотрите не спугните его!

Безмолвны и пустынны серые скалы Копетдага. Под утро над Лысой горой поплыли клочья тумана. Небо засеяло снежинками вперемешку с холодным дождем. Мокрые скалы, наконец-то вырвавшиеся из ночного плена, казалось, стали еще выше, угрюмее.

Лейтенант с тревогой поглядывал на гору, на хмурое небо, вслушивался в дробный перестук дождя. Схватился было за телефонную трубку, чтобы позвонить в отряд, как ухо уловило долгожданный рокот мотора. Гул нарастал с быстротой снежной лавины — над заставой показался вертолет, который, вынырнув из-за облаков, гигантской стрекозой ринулся на Лысую гору.

Пограничники затаив дыхание следили за рискованными маневрами летчика. Малейшая оплошность — и вертолет мог зацепиться за скалы. Но пилот мастерски посадил машину на пятачке.

Тут же из кабины выпрыгнули три пограничника и бросились к кустам, где залег нарушитель. Он даже не пытался бежать, не сопротивлялся. Покорно вышел из-за камней, поднял слегка дрожавшие руки.

Это был смуглый человек лет пятидесяти пяти, горбоносый, с массивным подбородком и большими, сильными руками. Старый туркменский халат скрывал его крепкое, жилистое тело, а сыромятные чарыки со светлыми домоткаными обмотками — тренированные икры. При обыске у него нашли несколько трубочек терьяка — опиума и пачки советских сторублевок.

После, в штабе отряда, на вопрос офицера, почему нарушитель даже не пытался бежать, тот ответил:

— А куда? Когда тропа оборвалась в пропасть, я подумал — изменила мне память, заблудился. Решил до рассвета обождать, оглядеться… Назад не уйдешь — позади обрыв. Вечером я туда сбросил все альпинистское снаряжение… Сбросил, чтобы назад не было больше пути.

Лазутчик сносно владел русским языком, но предпочитал говорить на туркменском, хотя отдельные слова подбирал с трудом, путая их с немецкими, английскими.

— Было время, — продолжал он, — тропу архаров я отыскивал, как родную юрту в своем ауле, с завязанными глазами… Тут маху дал… Что говорить, стар стал, а старость — что путы на ногах, не разбежишься, упадешь…

В тот же день с небольшого аэродрома в горах поднялся вертолет. На его борту — два чекиста в штатском и незадачливый нарушитель, изменившийся до неузнаваемости. Он был вял и апатичен, даже не прикоснулся к обеду, предложенному в погранотряде.

Чекисты догадывались, почему так сник пришелец. Его тревожило будущее и расплата за переход границы? Нет, его мозг сверлила лишь одна неотвязная мысль: что стоит чекистам дать ему с горошинку терьяка? Того самого, что отобрали у него при задержании. Он не сводил с чекистов слезящихся глаз, помутневших и тусклых, и что-то хныкал о своей загубленной молодости, о своих болезнях, о родных горах — давно покинутом им гнездовье отцов и дедов, о горькой доле самоизгнанника, забывающегося в опиуме. Лазутчик был наркоманом.

Близился вечер. Вдали показалась строгая лента канала, голубой разлив водохранилища, очерченного желтыми барханами. Внизу замелькали сигнальные огоньки ашхабадского аэродрома. Вертолет шел на посадку.

* * *

Приметное светлое здание на одной из оживленных магистралей туркменской столицы. По длинному и сумрачному коридору мимо бесконечных дверей шли двое. Впереди — старик в изодранном туркменском халате и чарыках. Следом за ним — сержант госбезопасности с пистолетом на поясе.

Ранее обритая голова конвоируемого вновь обросла. Человек этот был уже немолод, но, пожалуй, сейчас он изображал старца, смиренного и глубокого. Горбился, шаркал ногами, хотя от проникновенного взгляда не могло ускользнуть, что это еще крепкий, тренированный человек и не менее искусный притворец.

Около одной из дверей сержант скомандовал:

— Стой!

Открыл двери и старика пропустил вперед.

Войдя в кабинет, арестованный исподлобья быстрым взглядом охватил всю комнату: стол у окна, пустое кресло за ним и стул напротив. На столе ничего, кроме стопки чистых листов бумаги и авторучки.

Дойдя до середины кабинета, старик остановился, огляделся. Сержанта позади него уже не было. Некоторое время старик оставался в кабинете один. Незарешеченное окно с графином воды на подоконнике притягивало его. За окном было видно чистое небо и крыши домов с лесом телевизионных антенн. Тяжко вздохнув, старик отвернулся.

Он будто и не заметил, как в кабинете появился кто-то еще, арестованный успел его ощупать краешком острого взгляда. Высокий человек в светлом костюме вошел откуда-то из боковой двери и, чуть сутулясь, сел за стол, положил перед собой объемистую и изрядно уже потрепанную папку с бумагами.

— Садитесь, — пригласил он.

Старик съежился, словно напуганный неожиданным появлением другого, и тяжело опустился на стул. Человек за столом раскрыл папку и стал читать какой-то документ, словно забыв об арестованном.

В тишине неожиданно прозвучал глуховатый голос:

— Я стар, я болен… Я вернулся на землю своих отцов только умереть. Мне уже ничего не надо. Видит аллах, я говорю правду. Да, я верил Джунаид-хану и ушел с ним, но это ведь было так давно. Я был молод и глуп… Я ни о чем не жалею; что было, то было… Советская власть милосердна и справедлива. Она не станет жестоко наказывать старика за ошибки молодости и за маленькое нарушение границы… Да, я ушел на чужбину, и все эти долгие годы мне несладко жилось. Задумал вернуться — вернулся… Я сам сдался пограничникам, не сопротивлялся…

Человек за столом поднял голову.

— Неужели я так изменился, Каракурт?!

На какую-то долю секунды их взгляды встретились, но старик сейчас же отвел глаза.

— Ты меня не узнал? — продолжал высокий. — Сегодня один человек, фронтовик, узнал меня на улице, он где-то мельком видел меня. А ты, Нуры, сын Курре, забыл старых знакомых, своих земляков… Нехорошо!

Старик долго молчал, потом выпрямился на своем стуле и впервые прямо и внимательно взглянул в глаза сидевшему напротив. Да, суровая жизнь, сопряженная со смертельным риском, не пощадила и его: пропахала глубокие борозды морщин на лбу, но глаза остались прежними — строгими, ясными и молодыми.

— Я… узнал тебя, ты Ашир, сын Тагана. Сразу узнал, — сказал он отвердевшим голосом. — Я часто вспоминал о тебе и часто жалел, что не убил тебя. Много раз у меня была такая возможность.

— Честно говоря, я тоже не предполагал, что увижу тебя еще когда-нибудь живым… Когда-то я пощадил тебя, Нуры. Да, да… И долго раскаивался…

— Ну вот и поговорили, — вздохнул старик и опустил голову. Он сразу сник, и плечи его затряслись в беззвучном рыдании.

Таганов поднялся с места, налил в стакан воды из графина, подал старику. Тот сделал несколько судорожных глотков, вернул стакан. Успокоился.

После долгой паузы Таганов спросил:

— Кто послал тебя?

— Мадер.

— Подполковник Вилли Мадер?

— Ну нет, он теперь не подполковник, просто Вилли Мадер… Вы это знаете, конечно… его титул.

— Жив курилка. Еще один старый знакомый… Все не может угомониться…

Казалось, совсем недавно босоногими мальчишками они играли у одинокого карагача возле аула. По весне вместе с родителями уходили в кочевье, в пустыню, манящую миражами, чтобы между самозабвенными ребячьими играми и недетскими заботами о скоте отыскать съедобные коренья тюльпанов, дикого лука-косика, собрать душистую степную траву исманаку, извечную еду бедняков.

Мальчишки росли закадычными корешами, пока в их жизнь не вмешалась грубая рука злого взрослого человека. Были дружками до того самого часа, когда они, помимо своей воли, привели к карагачу своих псов на потеху нукерам — воинам Джунаид-хана.

Шел тревожный двадцатый год… Аширу и Нуры было не больше тринадцати-четырнадцати.

С возбужденными лицами стояли они впереди взрослых. А вокруг них толпилось много народа: конные нукеры в лохматых папахах, в красных туркменских и цветастых хивинских халатах, перетянутых пулеметными лентами и винтовками, кое-кто с деревянной кобурой маузера на боку, другие без оружия; пешие дайхане в латаных серых халатах-чекменях, чабаны с крючковатыми посохами.

Гомон, гвалт — все кричали, подтравливая собак, сцепившихся в центре круга.

— Бас!.. Кш-кш!.. Бас!.. Гаплан, бас!

— Гап, гап!.. Вахей!..

Рычащий, лохматый ком катился под ноги мальчишкам, и те в восторге и ужасе шарахались в стороны или подбегали к волкодавам вплотную, чтобы уськаньем подсобить каждый своему псу. Хохот разносился по всему аулу.

Это был старый аул, приютившийся у подножия Копетдага, на самой границе гор и пустыни, некогда спасительное пристанище конных разбойников-аламанов, теперь облюбованное басмачами. Тут вдоволь воды, корма для лошадей, рядом высокие хребты с неприметными тропами и сыпучие пески: любое ущелье, любой бархан укроют от погони. Вдоль реки в беспорядке разбросаны пять десятков юрт и мазанок, скособочившийся саманный забор-дувал с глинобитным домом старейшины рода Аннамурата, в сторонке раскинулся караван-сарай с шестью большими каменными домами, принадлежащими Атда-баю, одна мечеть, возвышающаяся над аулом своим единственным щербатым куполом. Высокие пожелтевшие стога колючек у тамдыров — глиняных печей, в которых дайханки выпекают лепешки, понурые стреноженные ишаки.

Всюду, куда хватал глаз, всадники. Это банда басмаческого предводителя Джунаид-хана остановилась в ауле на короткий отдых. Всхрапывали непоеные лошади, ревели верблюды. Суетились нетерпеливые погонщики верблюдов, разгружавшие едва державшихся на ногах верблюдов. Уздечками раздирались в кровь ноздри верблюдов, упрямившихся от боли, усталости и бестолковых окриков измотанных людей. Бедные животные, тяжело груженные награбленным добром, рискуя сломать себе ноги, нехотя подчинялись погонщикам — шумно приседали на все четыре ноги.

Заполыхали костры под черными казанами. Несколько нукеров длинными ножами ловко свежевали баранов, а рядом гурт меченых овец, дожидаясь своей печальной участи, лениво жевал свою жвачку. Одни басмачи приводили в порядок амуницию, другие от безделья развлекались, стравив аульных собак. Из пустыни, поднимая густую пыль, подходил еще отряд всадников…

Немного в стороне от шумного круга другая толпа. Десятка три мужчин и стариков, окруженные подъехавшими сюда конниками, молча слушали человека в богатом хивинском халате. Он сидел на красивом тонконогом жеребце, поскрипывая новым седлом с притороченным к нему английским винчестером, убранным серебряными украшениями. На холеном лице с печатью властности — злоба и презрение. У его стремени стоял высокий мужчина с надменными складками возле рта. Серый повседневный халат чекмен скрывал очертания массивной, рослой фигуры, коричневый тельпек — барашковая шапка — простого дайханина сидел почти на надбровных дугах, подчеркивая животную силу мощных челюстей. В ауле этого человека звали Курре — Ишачок. Родители когда-то нарекли его другим, более ласковым именем, но оно забылось. Еще сызмальства, то ли из-за непоседливости, то ли из-за упрямства его характера, к нему так и прилипла нелестная кличка. Он не обижался — привык.

Когда всадник поворачивал к Курре голову, самоуверенность смывалась с его лица угодливой улыбкой.

— Туркмены! Может быть, аллах ослепил меня, и потому я не вижу среди вас мужчин, кроме Курре?! Или вы не туркмены, а стадо трусливых шакалов? Большевики свершат святое дело, когда перережут вам глотки, как баранам!.. Последний раз спрашиваю: пойдете со мной?

Люди молчали, переминаясь с ноги на ногу. В тишине был слышен злобный рык дерущихся вблизи озверелых псов.

Всадник горячил коня и, наезжая на толпу, размахивал трехжильной камчой, бросая в лицо то одному, то другому:

— Ты?! А ты? И ты тоже?!

Некоторые, загипнотизированные волей его, в страхе опустив глаза, переходили, кто медленно, а кто юрко, из толпы к стоявшему рядом со всадником дайханину Курре. Тот благосклонно оглядывал каждого приблизившегося, злобно косился на тех, кого распекал человек в богатом халате.

— А ты, Таган? Или у тебя теперь другой бог, кроме аллаха? Может, поганый крест повесил себе на шею? Что молчишь? Ты ходил со мной на Хиву, ты дрался под Ташаузом, в плавнях Амударьи… Думал, если ушел сюда, в свой аул, то скрылся от меня? Помнишь, под стенами Бедиркента красные намертво обложили нас? Их пули отправили в небесный дворец вечности многих моих отважных джигитов… Но в тот день я вырвал тебя из ада и снарядил в дальнюю дорогу… Зачем?! Скажи!.. Затем, чтобы ты созвал под мое знамя своих соплеменников, земляков! А ты что?! В навозной куче застрял… Ты сам разбойник, и предки твои тоже аламаны… И умереть ты должен на коне! Сохой в наш век добра не наживешь. Что ж молчишь? Или ты стал бабой, Таган?

Угрюмый сорокалетний дайханин, которого спрашивал всадник, выступил на шаг из толпы, но только на один шаг, и остановился как вкопанный. Широкоплечий, рослый, он стоял, словно высеченный из большого осколка скалы. Всадник невольно залюбовался Таганом, хотя знал его с давних пор. «Голодранец, а держится, как хан… Несправедлив всевышний! Оделит же безродного и красотой, и статью… Силен, как пальван-борец, ловок, как барс, умен, как мудрец. Такой, если согласится, то будет служить верой и правдой, а не захочет, хоть на кол его сажай — не сломишь».

Человек в богатом халате дал бы дорого, чтобы склонить на свою сторону Тагана: не заманишь его — не справишься с другими. Птицу ловят птицей.

— Недостойны тебя такие слова, Джунаид-хан, — в голосе Тагана дрожала обида. — Пока я ходил с тобой на Хиву, двое моих сыновей умерли с голоду…

— Разве мало добычи мы взяли в Хиве?

В глазах Тагана мелькнула горькая усмешка. Он, выдержав уничтожающий взгляд Джунаида, не сводил с него прищуренных глаз.

— Ты спрашиваешь меня о добыче? Тебе лучше знать о ней, хан-ага… Еще спроси у Курре. — И он указал рукой на свирепого мужчину. — Он, хоть и молчит, тоже знает, какая была добыча!.. А я привез из Хивы лишь в плече кусочек свинца…

— Не много, — хмыкнул Джунаид, похлопывая костяной рукоятью плети по желтым ичигам, поверх которых были натянуты новенькие остроносые азиатские калоши.

— Да, не много, — уже без усмешки подтвердил Таган, по-прежнему не сводивший с Джунаид-хана дерзкого взгляда.

— Завтра придут большевики, они заберут у тебя последнее: жену, детей, юрту, овец — все твое добро, Таган. Я знаю, что говорю. Они оставят только твой кусочек свинца…

— У бедного туркмена добро на спине, ложка за поясом. Вот мое добро, — Таган остервенело дернул свой халат, драный и засаленный. — Человек родился не на коне и не с винтовкой. С омачем жизнь честней, аллах милостив… Я никуда не пойду.

— Хай, поганец!.. — процедил сквозь зубы Джунаид-хан и, коротко взмахнув, хлестнул Тагана по лицу камчой.

След плети отпечатался иссиня-бледной полосой от правой брови до верхней губы и на глазах потемнел, вздулся, засочившись кровавыми росинками.

Нервный скакун ахалтекинской породы, каких с незапамятных времен выводят только в Ахальском оазисе, будто почуяв настроение хозяина, шарахнулся в сторону. Джунаид-хан, потрясая плеткой, закричал:

— Вы еще пожалеете, что родились на свет людьми, а не свиньями! До самой могилы будете жалеть!.. — и, круто повернув сноровистого коня, поскакал прочь. За ним сквозь толпу, расшвыривая людей лошадьми, устремилась ханская охрана.

А люди разбегались с мрачными лицами к своим юртам, пригнувшись, вобрав голову в плечи, будто ждали погони или даже выстрелов в спину.

Таган, запыхавшись, вошел в свою юрту и остановился на пороге, раздумывая, что делать дальше. Из сумрака, пронзенного узкими лучами солнца, проникавшими сквозь драную кровлю, смотрели встревоженные глаза жены, дочерей.

— Надо прятать девочек, жена, — сказал устало Таган.

Она подошла к нему.

— У тебя кровь. — Концом платка Огульгерек попыталась стереть кровь с лица мужа.

— Оставь, — он легонько отстранил ее руку. — Делай, что я сказал. Где Ашир?

Огульгерек недоуменно пожала плечами, тревожно заглянула в глаза Тагану.

— Он возился с псом Гапланом… Слышала, как гремела собачья цепь. Может, там…

Таган, не дослушав жену, вышел вон.

А там, где конные нукеры — воины Джунаид-хана развлекались дракой собак, не смолкали азартные крики. Одна собака уже лежала с перегрызенным горлом, а вторая, изрядно потрепанная, поскуливая и облизывая раны, еле волочась по земле, пыталась уползти подальше от гогочущих людей.

Теперь в середине круга дрались мальчишки. Те самые двое, Ашир и Нуры, которых нукеры хана заставили привести на бой своих собак. Они кидались один к другому, колотили друг друга кулаками, впивались ногтями в лицо, кусались… По лицам их была размазана грязь, кровь вперемешку с невысохшими слезами обиды.

— Бас!.. Вур, вур!.. — орали нукеры. — Так ему! А ну, дай еще оборвышу!..

Отцы, Таган и Курре, почти одновременно подошли к толпе, где барахтались их сыновья. Некоторое время они стояли молча, не вмешиваясь в драку. Но когда худощавый и жилистый Ашир, вывернувшись из-под навалившегося на него Нуры, оказался сверху, Курре не выдержал, выбежал на середину круга и, схватив Ашира за шиворот, отбросил его.

— Забери своего щенка, Таган, пока я не искалечил его! — крикнул Курре. Он повернулся к сыну. Увидев слезы, оставляющие светлые полоски на грязных щеках Нуры, наотмашь ударил его по лицу, да так, что тот даже покачнулся. — Я тебя научу, как надо драться…

Разочарованные таким концом, ханские нукеры расходились, галдя и похохатывая.

— Он напал на тебя сзади? — допрашивал Курре плачущего сына. — Сын Тагана иначе поступить не мог…

— Это неправда! — звонко крикнул исцарапанный, но бодрый Ашир. — Скажи, Нуры…

— Да, сзади, отец, — кивнул Нуры, пряча глаза.

— Я так и знал. Сын труса — конечно же, трус…

— Я не нападал сзади! — защищался Ашир. — Мы честно дрались… Спросите у любого нукера… Когда мой Гаплан вцепился в его паршивого пса, конники кричали: «Собака оборвыша загрызла Елбарса, теперь ты загрызи самого оборвыша!» Он первым ударил меня. Я драться не собирался…

— Пойдем, Ашир, — Таган положил руку на плечо сына. Они торопливо зашагали к своей юрте.

— Трус! Трус! Трус!.. — неслись им вслед всхлипывания Нуры.

Аул все больше и больше охватывала тревожная суета — Таган и Ашир прибавили шагу. От некоторых юрт остались одни только остовы. Кошмы, ковры, одеяла, шерстяные мешки-чувалы — весь скарб грузили на верблюдов, лошадей, ишаков. То и дело куда-то уходили небольшие отряды всадников. В отдалении грохотали глухие раскаты — не то выстрелов, не то грома. Они вносили в аул сумятицу, порождали волнение. В воздухе пахло гарью, пылью и тревогой.

Ашир еле поспевал за широким шагом отца, с беспокойным недоумением поглядывая на него снизу. Он что-то хотел спросить, но решился на это лишь у самой юрты:

— Почему ты не ответил отцу Нуры? Разве ты трус? Разве не ты однажды на соревнованиях положил его отца, Курре, на обе лопатки? Ты же лучший пальван на всю округу!.. У тебя кровь на лице. Кто посмел тебя ударить, отец?

Таган молчал. Ему было не до мальчишечьих обид: иные думы буравили голову.

— Мы тоже поедем за всадниками Джунаид-хана? — не умолкал Ашир.

— Нет.

— Почему? — разочарованно удивился Ашир. — Нукеры говорили, что, если не уйдем, большевики сожгут аул, а нас убьют…

— Я думал, ты у меня уже взрослый, Ашир, а ты задаешь так много глупых вопросов сразу… Возьми лопату и иди за мной.

Таган вошел в юрту, быстро скатал лежавшие на полу ветхие кошмы и, поплевав на шершавые ладони, с силой вонзил лопату в сухую землю рядом с очагом, где стоял закопченный таганок. Тут же стал рыть и Ашир, стараясь не отставать от отца. Но у мальчика не получалось так сноровисто, как у Тагана. Подросток остановился на секунду, чтобы перевести дыхание.

— Зачем яма, отец?

— Быстрей, быстрей! — рассердился Таган и, повернувшись к жене и дочерям, крикнул: — А вы что стоите? Выгребайте землю руками!

Обе дочери и жена бросились помогать мужчинам. Вскоре рядом с глубокой ямой выросла большая куча земли. Ашир, не выпуская лопату из рук, устало присел на корточки. Таган, сбросив на дно ямы подушки, приказал дочерям:

— Джемал, Бостан, будете сидеть здесь не дыша, что бы ни случилось, пока я или Ашир не отбросим кошму. Принеси им сюда кувшин воды, жена…

Девочки одна за другой спустились в яму. Мать подала им туда кувшин. Таган положил поперек ямы обе лопаты, несколько веток кустистого гребенщика и накрыл сверху кошмой, оставив лишь небольшое отверстие для дыхания. Поверх кошмы отец и сын набросали тонкий слой земли.

В своей новой юрте, устланной иомудскими и текинскими коврами, сотканными лучшими мастерицами этих крупных туркменских племен, обедал Джунаид-хан. Справа от него сидел человек с бледным узким лицом европейца. Он был в белом тельпеке, красном халате, надетом поверх суконного френча с большими накладными карманами. Его тонкий нос, уловив кислый запах овчинных тулупов, сваленных почти у самого порога, и терпкого пота, брезгливо морщился. Слева на ковре восседал во всем белом, высокой чалме, просторном халате и узких штанах ишан — глава мусульманской общины племени. Вокруг большой скатерти, уставленной дымящимися блюдами, было еще человек десять. Среди них несколько офицеров в потрепанных мундирах бывшего Текинского Его Императорского Величества полка. Здесь же на одном из самых последних мест сидел стиснутый такими же, как он, прихлебателями, дайханин Курре. Теперь его продолговатую голову венчала белая папаха, на серый рабочий чекмен он напялил еще красный, шуршащий шелком халат — атрибут знатности и аристократизма.

Ханская юрта из белого войлока, с большой массивной дверью, окованной медью, была непомерно велика. Полукругом, привалившись к стене, стояли объемистые кожаные мешки-саначи, по всему видно, набитые не мукой. На них громоздились ковровые хорджуны-сумы, крепко зашнурованные черными волосяными веревками. Рядом стояло два тяжелых ящика, сколоченных из толстых досок.

Перед сидящими высились горками нетронутые лепешки чапады, слоеные поджаренные в сахаре куличи-гатлама, вкусные раскатанные и поджаренные куски теста — чельпеки, связки сушеной дыни, в деревянных чашках отливал синевой верблюжий чал — хмельной напиток из сквашенного молока.

Джунаид-хану поднесли блюдо с разваренной бараньей головой. Двумя руками со словом «Бисмилла!» («О, во имя аллаха!») он с хрустом разломил череп и, выковыряв пальцем распаренный студенистый глаз, бросил это на тарелку человеку, сидящему справа.

Один из офицеров, склонившись к европейцу, шепнул по-русски:

— Это знак особого уважения…

— Гот дем!.. — тихо выругался европеец и холодно ответил текинцу: — Знаю без вас.

Он густо посыпал солью бараний глаз, откуда-то из-под халата достал объемистую флягу, обтянутую серым сукном, и, чтобы подавить в себе отвращение к еде, отхлебнул добрый глоток, затем с деланной почтительностью протянул флягу с водкой Джунаид-хану.

В это время в юрту вошел охранник, стоявший на часах у дверей.

— Хан-ага, тебя хочет видеть старейшина рода Аннамурат.

Джунаид-хан молча кивнул, принимая у англичанина флягу. Обтерев горлышко лоснящейся от бараньего жира рукой, он отхлебнул глоток, передал флягу дальше по кругу; духовник — ишан — отстранил ее рукой и снова принялся за еду. Никто не обратил внимания на старика, вошедшего в юрту и остановившегося в ожидании приглашения. Позади него возвышалась рослая фигура ханского сотника — юзбаша.

— Салам алейкум! — поздоровался старик.

Ему не ответили, даже не подняли голов. Слышалось лишь чавканье и сопение.

Джунаид-хан отбросил обглоданную кость, которая откатилась к ногам старика, стоявшего у входа, облизал пальцы, обтер их о край скатерти и, смачно рыгнув, поднял на Аннамурата тяжелый взгляд.

Этот тщедушный, но умный старик был известен знатностью своего рода, он мутил воду во всей округе. По его приказу жители аула до приезда басмачей угнали в горы овец, лучших коней, спрятали от банды хана хлеб. Джунаиду было все известно: верный Курре лез из кожи вон, чтобы вызнать настроение дайхан. Когда-то Аннамурат помогал ханским всадникам всем, чем мог: хлебом, кровом, людьми. Те времена прошли… Раньше старейшина рода не рискнул бы прийти к Джунаид-хану с пустыми руками, а сейчас он даже не согнул спины в поклоне, едва кивнул головой.

— Ты с чем пришел ко мне, Аннамурат?

Оскорбленный таким приемом и унижением старик едва держался на ногах. С трудом пересилив себя, он ответил:

— Да, я хочу сказать тебе: ты не должен разорять наш аул, притеснять его людей. Если аллах узнает про добро в ваших сердцах, он дарует вам лучшее, чем то, что взято у вас, и простит вас; аллах прощающ и милосерден…

— Это из корана? Эй, досточтимый ишан-ага Ханоу, ответь что-нибудь ученому Аннамурату!..

Но у духовника Ханоу рот был забит бараниной, и он пробубнил что-то неразборчивое.

— Довольно… Я сам отвечу. — Джунаид-хан махнул рукой в сторону занятого едой ишана. — Твои люди, Аннамурат, слушают не меня, а большевистских лазутчиков, которые обещают им рай на земле…

— Мы хотим только мира, Джунаид-хан. Твоя война — нам слезы, голод и смерть. Смерть… Раньше ты воевал с русскими и узбеками, а теперь убиваешь таких же туркмен, как мы… Кровавый след в Каракумах оставляют твои отряды…

— Вон как ты запел! — Коротко сверкнул вороненый маузер под халатом. Но рука англичанина тут же накрыла его.

— Не торопитесь, хан-ага!.. Ковры запачкаете, — прошептал он на ухо Джунаиду.

— Вода мутится в верховье реки, — Джунаид успокаивался, но сесть Аннамурату не предложил. Старик в изнеможении опустился на корточки. — Вижу, от тебя вся смута в ауле… Ответь, что ты проповедовал, когда в ауле кричал-смердил: «Чем жить под сенью болотного луня, лучше быть в когтях беркута»?

— Это не мои слова, а Махтумкули…

— Кого-кого?!

— Великого Махтумкули Фраги…

— Не скоморошничай! — Джунаид снова взвился. — Кого ты имел в виду, когда выхвалялся своей ученостью?

— Если это ласкает твой слух, объясню, — Аннамурат поднялся. У старика почти не было ресниц, поэтому глаза его казались немигающими, они впивались в собеседника, а меткие слова подливали масла в огонь, выводили обычно спокойного, уравновешенного Джунаид-хана из себя. — Беркут — это русский царь, которого спихнули сами же русские, большевики, а болотный лунь — иранский шах, бухарский эмир, хивинский хан, вся узбекская и туркменская знать… Все они хищники, как сказано в священной книге мусульман…

— Хватит! — гаркнул Джунаид-хан, словно ошпаренный, и поднялся. Глаза его налились кровью, у висков вздулись вены. — Коли ты знаешь коран, слушай: «Огонь ваше место для вечного пребывания в нем, если только аллах не пожелает другого!» А он не пожелает, я знаю, я сам позабочусь об этом. «И всякий раз, как изжарится ваша кожа, мы заменим ее другой кожей!..» Вот что написано в коране!

— Поистине аллах великий, мудрый! — вставил наконец свое слово духовный наставник хана.

Джунаид-хан снова сел и, не глядя больше на старика, небрежно бросил рослому юзбашу:

— Проводи досточтимого Аннамурат-агу, да подальше, чтобы наши собаки, о аллах, не набросились и не разорвали старейшину… Окажи ему почести, какие любил оказывать мой бесценный друг и соратник Эзис-хан… Земля ему пухом!

Сотник понимающе ухмыльнулся и кивнул старику:

— Пойдем, почтенный!

Аннамурат напоследок обвел взглядом присутствующих, но каждый отвернулся, избегая его глаз. Низко опустил голову Курре, казалось, сейчас распластается змеей по полу и, извиваясь, уползет под ковры, ящики, заберется между мешками, от которых тлетворно пахло кровью, дымом пожарищ и предательством. Не сказав больше ни слова, старик повернулся и, чуть подняв бороду, гордо вышел из юрты.

Солнце уже висело совсем низко. Длинные тени гор ложились на пустыню, почти накрывая аул. Рослый юзбаш с карабином на локте, засыпая на ходу в рот порцию зеленого нюхательного табаку, уводил Аннамурата все дальше, за волнистые гряды барханов.

Старый Аннамурат, еле выбирая ноги из сыпучего песка, теряя силы, остановился. Повернувшись лицом к своему конвоиру, он смотрел мимо него, на горы и на родной аул. Лицо старика было спокойным.

— Помолись, достопочтенный! — Сотник сплюнул тягучую от табачной жвачки слюну.

— Я помолился, когда еще решился идти к Джунаид-хану. — Старик поправил на голове черную барашковую папаху, из-под которой виднелась запотевшая по краешку тюбетейка. — Знаю его, кровожадного… Ты сам не забудь помолиться, палач… Да услышит ли аллах твои молитвы? Я стар, свое отжил и смерти не боюсь, а тебе, убийца, умирать будет страшно. Аллах не простит злодеяний ни тебе, ни Джунаиду…

И тут он осекся, будто захлебнулся раскаленным воздухом: выстрел гулко и далеко разнесся над песками. Аннамурат медленно осел на песок и опрокинулся навзничь. Он не слышал выстрела, не видел, как убийца, закинув карабин на плечо, торопливо зашагал к ханской юрте, с которой нукеры уже стаскивали веревками белые кошмы и грузили на лошадей.

Густая пыль заволакивала вечернее зарево. Это уходили отряды Джунаид-хана.

Гуськом брели верблюды, нагруженные мешками и разобранными юртами. Шли молчаливо окруженные всадниками женщины и дети. Пылили отары овец, подгоняемые людьми и собаками. На рысях одна за другой уходили в пустыню сотни ханских конников.

В ауле в наступивших внезапно сумерках началась расправа. Скакали от юрты к юрте нукеры с факелами. Некоторые натягивали луки со стрелами, наконечники которых были обернуты пылающей паклей. Одна за другой, как свечи, загорались юрты. Рыжим пламенем окутывались стога колючек у глиняных тамдыров.

Среди огня метались охваченные ужасом и паникой люди. Всадники догоняли убегавших девушек, женщин, подхватывали их на седла и мчались вон из горящего аула.

Родич Тагана — Дурдымурад пытался защитить свою юрту и свою семью. Он успел сбить одного нукера с седла лопатой, раскроив ему череп, но другие набросились на дайханина, замелькали клинки, и под копытами коней от Дурдымурада осталось лишь одно кровавое месиво.

Среди кромешного ада нетронутым островком высилась пока юрта Тагана. Он сам, Огульгерек и Ашир стояли у входа. К ним приблизилась группа верховых нукеров и на полном скаку осадила коней. Таган увидел Курре, прятавшегося за спину рослого юзбаша, выехавшего вперед. Это был тот самый сотник, который убил Аннамурата; звали его Хырсланом. Он обратился к Тагану:

— Джунаид-хан спрашивает тебя последний раз: пойдешь с нами?

— Я уже ответил ему.

— Хорошо. Где твои дочери?

— Они ушли в горы…

— Ну что ж, им повезло. — Юзбаш сделал знак одному из всадников. Тот поднял факел и приблизился к юрте. — Тебе будет оказана честь, Таган: этот факел зажжен рукою самого Джунаид-хана, и вдобавок мы посмотрим, как горит твоя юрта…

Двое дюжих басмачей, соскочив с коней, скрутили Тагану руки за спину. Огульгерек попыталась помешать нукерам поджечь юрту, но ее так пнули, что она, схватившись за живот, упала. Ашир, как кошка, прыгнул на нукера, ударившего мать. Тот вертелся на месте, пытаясь сбросить вцепившегося в шею мальчишку, и наконец скинул с себя его, загремел деревянной кобурой маузера. Но сотник уже нетерпеливо махал рукой — некогда, скорей, мол, поджигай юрту.

Подожженная с нескольких сторон, юрта вспыхнула в одно мгновение. Сотник и его нукеры, а также Таган и Огульгерек, сидевшая на земле, — все в каком-то оцепенении смотрели на полыхающее жилье. Неожиданно Таган вырвался из рук нукеров и начал раскидывать горящие кошмы. Он исчез в пламени и искрах, чтобы через несколько мгновений вытолкнуть из огня маленькую опаленную фигурку. Это была Джемал. Она побежала в пески, в темноту. Но рослый сотник сорвал с места коня и поскакал вдогонку за девушкой. Он настиг ее, когда она, выбившись из сил, упала на песок. Басмач подхватил Джемал на седло, издал гортанный победный крик и помчался со своей добычей в пустыню. За ним следом поскакали и остальные всадники.

А в ауле уже шла перестрелка с передовым разъездом красноармейского отряда. Нукерам Джунаид-хана теперь было не до расправы с аульчанами. Отстреливаясь на скаку, они исчезали в темноте. Под одним убили лошадь. Поднявшись с земли, он схватился за стремя всадника, проезжавшего мимо, и побежал рядом с конем, и без того увязавшим в песке. Верховой злобно глянул на бежавшего рядом нукера: за спиной слышался топот красной конницы. Он выхватил клинок. Короткий взмах — и нукер с отсеченной головой, сделав по инерции еще шага два, завалился на бок. Конь басмача поскакал резвее и скрылся в ночи.

На какое-то мгновение все в ауле затихло. Слышался только треск пламени. Кое-где еще догорали юрты. Удушливый чад от полуистлевших юрт, шерсти, верблюжьей колючки повис над бывшим кочевьем.

Потом снова донесся топот коней, в зареве пожарищ замелькали тени всадников — красноармейцев в папахах, в островерхих шлемах. Появилось несколько матросов в бескозырках.

Преследуя врага, конники проскочили аул, но в пустыне красноармейцев встретил прицельный огонь ханских нукеров, залегших за барханами. Потеряв несколько человек, кавалеристы отступили.

В непроглядной черноте двигались по степи сотни Джунаид-хана. Курре и его сын Нуры ехали верхом рядом с арбой, в которой тряслись женщины и маленькие дети. Подросток, обернувшись, посмотрел на зарево позади отрядов, туда, где догорал разграбленный аул… Отец бросил искоса взор на сына, резко сказал:

— Нечего смотреть назад! Кто оглянулся в бою — погиб. Хорошенько запомни это, сынок…

Нуры послушно отвернулся от зарева. Впереди черной стеной стояла ночь. Она прикрыла собой басмаческие отряды и всех, кто шел в их обозе.

А в ауле в это время красноармейцы помогали тушить пожар, разбирали догоравшие юрты, перевязывали раненых — военных, местных жителей, расставляли вокруг аула боевое охранение, засады.

Таган, с темным, опаленным лицом, в обгоревшем халате, нес на руках младшую дочурку — маленькую Бостан. Стоны умирающих, причитания над убитыми наводили неописуемую жуть. Казалось, аул и его оставшиеся в живых обитатели никогда не дождутся рассвета и земля не сумеет сбросить с себя это чувство тоскливо-беспокойного страха. В ушах Тагана стоял дикий визг юзбаша, безысходный крик бедняжки Джемал, забившейся в лапах басмача, когда тот подхватил ее на седло.

Рядом с Таганом шла жена, прикрывая опухшее от слез лицо платком, по другую сторону — Ашир с большим багровым синяком под глазом. Красноармейцы расступились перед ними.

Семейство подошло к освещенному факелами медпункту, где русский фельдшер с засученными по локти рукавами гимнастерки делал перевязки раненым и обожженным. Таган приблизился к нему, переступая через лежащих на земле. Фельдшер склонился над умирающим старейшиной рода Аннамуратом. Простреленная грудь старика тяжело вздымалась при каждом вздохе. Бритая голова была откинута, помутневшие глаза открыты. Он был еще в сознании. Увидев Тагана с девочкой на руках, он пытался что-то сказать, губы его задергались, он наконец зашептал:

— Таган, отомсти… Отомсти ему… за аул…

Изо рта показалась тоненькая струйка крови. Старик судорожно вздохнул и захрипел. Узкая грудь выгнулась последний раз и безжизненно опала. Фельдшер закрыл Аннамурату глаза и медленно встал.

Таган недвижно стоял с девочкой на руках. Он не сразу понял, что сказал ему фельдшер.

— Ну, ну, давайте вашу красавицу… Что с ней? Обожжена? Ранена? — Фельдшер обратился к туркменам красноармейцам, стоявшим рядом. — Скажите же ему кто-нибудь, чтобы отдал девочку. Нельзя терять времени…

До Тагана наконец дошел смысл слов, он бережно передал дочку на руки фельдшеру и тревожно смотрел, как тот уносил Бостан, приказывая на ходу:

— Теплой воды! Марли!

И только когда увидел, что следом за фельдшером бросилась плачущая Огульгерек, Таган повернулся и ушел.

Он шагал между догорающих костров, не разбирая дороги, низко опустив голову. Иногда задевал кого-то плечом, спотыкался о лежащие на земле предметы, но не произносил ни слова, не оборачивался. Ашир едва успевал за отцом. Так они подошли к толпе мужчин, слушавших двух красноармейцев. Молодого коренастого туркмена в высокой папахе с красной лентой наискосок звали Чары Назаров, а второго, в черном бушлате и бескозырке, русского матроса, — Иваном Касьяновым.

Таган огляделся вокруг: здесь снова собрались те, кто несколько часов назад слушал Джунаид-хана. Только их теперь было гораздо меньше. Говорил молодой коренастый туркмен с командирскими нашивками на рукаве:

— Что же будем делать, земляки? Похороним погибших, вернем из песков и гор отары, поставим новые юрты… А дальше? Станем ждать, когда вернется Джунаид и все повторится сначала?

Один из стариков возразил ему:

— Мы хотим только одного, чтобы нас не трогали. Мы сами уйдем в пески…

— Вы будете бродить по пескам, как обездоленные, и ваши дети умрут от голода, болезней и жажды! Как стаи шакалов, набросятся на вас мелкие банды басмачей!..

— Что же нам делать, если новая власть не может защитить от бандитов?

— Новая власть — вы сами: ты, я, вот он… Нам неоткуда ждать защиты. Ни от аллаха, ни от человека. Мы должны защитить своих жен и сестер, стариков и детей, свою землю. Советская власть…

Таган, протиснувшийся в первый ряд, неожиданно перебил его:

— Ты кто такой?

— Я? — Чары Назаров немного растерялся. — Командир авангарда…

— Спрашиваю тебя, кто ты?

— Чары из Теджена. Это ты хотел знать?

— Кто твой отец?

Матрос, который все это время был занят своей трубкой — набивал ее табаком, наклонялся, чтобы взять уголек с пепелища, раскуривал, — теперь тревожно поглядывал то на Тагана, то на Назарова.

— Что он говорит? — спрашивал матрос.

Но Чары не отвечал ему: он был занят Таганом.

— Мой отец Назар, по прозвищу Нищий. Самый бедный человек в Теджене. Он убит в шестнадцатом году царскими карателями…

Таган тяжело смотрел на матроса.

— А теперь ты воюешь за русских? — спросил Таган и, сделав шаг вперед, все так же не сводил неприязненного взгляда с матроса.

Ашир тоже вынырнул из толпы, но держался позади отца.

Касьянов настойчиво дергал Чары за рукав:

— Объясни по-русски, о чем он говорит?

— Ты, Чары из Теджена, — презрительно продолжал Таган, — сын Назара Нищего, убитого русскими солдатами, ты теперь вместе с русскими убиваешь туркмен?

Матрос, нетерпеливо сверкая серыми, чуть навыкате глазами, тряс Чары:

— Что он тебе говорит, братишка? Что?!

— Это мое дело, — Назаров отстранил матроса и сделал шаг навстречу Тагану. — Почему ты не ушел с Джунаид-ханом? Там твое место! Ты рассуждаешь как басмач!..

— Я не басмач, но и не собака, которая ищет хозяина! Мы не пошли с Джунаид-ханом и не пойдем с русскими, мы свободные туркмены!..

Чары опустил голову. Его добродушное широкоскулое лицо густо залила краска, она даже выступила на загорелой крепкой шее. Избегая смотреть матросу в глаза, он сказал по-русски:

— Мне стыдно за них, братишка…

— Не объясняй! — оборвал его матрос. — Я усек, что он сказал… Тумкаю малость.

Матрос неожиданно снял с себя бушлат, бросил его на землю, следом туда же полетела тельняшка. Касьянов остался голый по пояс, будто собирался вызвать кого-то на борьбу.

Матрос подошел вплотную к туркменам, невольно залюбовавшимся его атлетическим сложением. На его мощной широкой спине отчетливо отпечатались багровые рубцы, оставленные шпицрутенами. Зубы матроса были плотно сжаты, на скулах играли желваки, взгляд исподлобья, прямой и жесткий…

Касьянов резко повернулся спиной к Тагану:

— Смотри, туркменец! Это сделали русские, наши, русские беляки.

Касьянов медленно, вразвалку, словно на палубе, покачиваемой штормом, шел вдоль первого ряда. Люди молча смотрели на его спину.

— Это сделали казаки русского генерала Деникина… Того самого, чьи живодеры здесь, на вашей земле, закапывали живьем и русского, и туркмена… Про Павла Полторацкого слышали? Его растерзали в Мерве… А про Павла Бесшапочного? Это мой земляк, воронежский мужик, такой же крестьянин, как вы. Его зарыли заживо под Красноводском… Кто? Русское офицерье, белогвардейские гады… А кто такой Овезберды Кулиев, знаете? Первый туркмен — командир красногвардейского отряда. Англичане увезли его в Индию… Белогвардейское офицерье не разбиралось, туркменец ты или русак, всю непокорную бедноту к стенке! А вот этими руками… — Касьянов повернулся лицом к толпе и протянул ладонями вверх тяжелые матросские руки. — Вот этими руками я задушил русского офицера, буржуйского сынка, сволочь… И пока есть в них сила, я буду бить буржуев, баев, какой бы масти они ни были, брюнеты или там блондины, потому что масть у этих гадов одна — буржуйская.

Касьянов проворно вскочил на остатки развалившегося тамдыра. В отблеске догорающего пожарища полуголая фигура матроса казалась огромной…

— Туркменцы! Братишки! — хрипло кричал матрос. — Пролетарии, все бедняки, все, кому нечего жрать и нечего надеть, должны собраться в один кулак и ударить этим кулаком по шее мировой буржуазии, чтобы от нее осталось мокрое место!

Он замолк, скорбно опустил голову, потому что в это время мимо толпы проносили на самодельных носилках тело убитого Аннамурата. Все молча провожали его взглядом. Смотрели и Таган, и маленький Ашир, и Касьянов, и Чары Назаров… Четверо вооруженных красноармейцев-туркмен держали на плечах носилки с убитым.

— А иначе, — закончил матрос, — иначе они нас перебьют. Вот и все…

Он спрыгнул с разбитой печи и, одеваясь, смущенно проговорил для Чары:

— Ну вот, выступил… Может, я чего не так, а?

— Хорошо сказал. Я бы так не сумел… Только ты не волнуйся, братишка, все равно они тебя не поняли…

К ним подошел Таган.

— Слушай, командир авангарда. Винтовка у меня есть и патроны тоже. Мне нужен конь.

Чары Назаров вопросительно смотрел то на матроса, то на Тагана.

— Он говорит, что у него есть винтовка, и просит коня.

Матрос улыбнулся своими чуть лупастыми глазами и размашисто хлопнул Чары по спине:

— А ты говоришь, не поняли…

На рассвете над остывающими пепелищами еще курились дымки. В воздухе по-прежнему висел едкий запах гари. Его не отбила даже освежающая прохлада октябрьского утра. Посреди бедлама пожарища нелепо возвышался ущербный купол мечети, да по берегу реки гнулся по ветру молодой карагач, сочившийся по осени клейкой смолой. Дерево будто оплакивало трагедию горемычного аула.

Вдруг призывно зазвучал сигнал трубача: в поход! Красноармейцы седлали коней, верблюдов, заряжали пулеметные ленты, запасались водой — во фляги, бочонки, бурдюки.

Среди предпоходной суеты неторопливо шагал Таган. На плече у него уже висел английский карабин. За уздечку он вел оседланного коня. Рядом с конем гордо шел Ашир, ласково похлопывая его по лоснящемуся крупу.

У медпункта Таган остановился, взглядом нашел жену, которая сидела у изголовья спящей дочки. Некоторое время он молча смотрел на них, как бы проверяя, все ли в порядке. Жена подняла голову и, встретив взгляд мужа, едва заметно кивнула: все ладно. Таган повернулся и неторопливо ушел, ведя за собой коня.

Снова зазвучал тревожный сигнал трубы. На краю разоренного аула дайханин попрощался с сыном Аширом.

— Оставайся, сынок, — мягко говорил Таган. — Хоть один мужчина должен остаться в нашем роду… Береги сестренку и мать… Ты хорошо запомнил того юзбаша, который увез твою сестренку Джемал?

— Да, отец. Его зовут Хырслан…

Таган крепко сжал хрупкое плечо мальчика, потом, перехватив винтовку в правую руку, прыгнул в седло и, с места пустив лошадь в галоп, догнал отряд.

Ашир стоял, глядя вслед отцу, пока и Таган, и весь отряд не исчезли за густой завесой поднятой пыли.

— Ашир! Ашир! — К мальчику подошла женщина в халате, накинутом на голову. — Мать зовет тебя, иди! Иди, Ашир-джан, душа моя!

Но Ашир, не двигаясь, смотрел на опустевшие пески, туда, где в зыбком мареве скрылся отец и его новые боевые друзья.

* * *

Прошло несколько лет. Басмаческие банды продолжали терзать тело и душу народов Средней Азии и Казахстана. Вооруженные английским оружием, они совершали набеги на города и аулы, подобно саранче, опустошали целые районы, грабили и жгли селения, казнили дайхан, советских активистов, увозили женщин, девушек, детей. Басмачи не гнушались торговлей людьми. Особенно они бесчинствовали в долине Амударьи — обстреливали и сжигали советские пароходы, разрушали ирригационные сооружения, уничтожали сельскохозяйственные орудия, вытаптывали поля, сжигали на корню урожай, угоняли или резали скот.

В январе 1924 года Джунаид-хан со своей двадцатитысячной бандой поднял вооруженный мятеж. За спиной мятежников стояли контрреволюционные силы — крупные феодалы, мусульманское духовенство и узбекская буржуазия. Заговорщики, объявив советской власти газават — священную войну, осадили Хиву. Пока маленький гарнизон, поддержанный горожанами, мужественно отбивал атаки басмачей, из Чарджуя на помощь осажденным вышел 82-й кавалерийский полк Красной армии. Джунаид-хан, почуяв опасность, поспешно снял осаду и трусливо бежал в пески.

Красные кавалеристы с боями прошли Каракумы, наголову разгромили басмаческие банды, но Джунаид-хану с горсткой приближенных удалось ускользнуть за кордон.

В глубинных песках Каракумов, особенно на севере, в Ташаузском округе, феодально-племенные вожди Ахмед-бек, Ягшы Гельды и другие, опираясь на вооруженные отряды, чувствовали себя удельными князьками. Они пока безнаказанно бесчинствовали в скотоводческих районах, глумились над забитыми кочевниками, отказывавшимися помогать басмачам, вступать в их шайки.

Вскоре в Центральные Каракумы вернулся из-за границы Джунаид-хан. Несмотря на его открытую враждебность, вооруженное выступление, советская власть пошла на гуманный шаг — предложила мир. В 1925 году 1-й съезд Советов Туркменской ССР даже амнистировал Джунаид-хана, его нукеров, предложил сложить оружие, перейти на оседлый образ жизни, заняться мирным трудом.

Однако хан не унимался, тайно сколачивал разрозненные басмаческие силы, обманом вовлекал в свои отряды забитых дайхан, кочевников, вербовал среди туркменских феодалов и баев своих единомышленников, вооружался английским оружием и втайне готовил новый мятеж против Советов. Джунаид-хан, используя теперь свое легальное положение, установил связь с крупными басмаческими главарями Хорезма — Ягшы Гельды, Гулям Али и Вияз Бакши, имевшими под ружьем внушительную силу, почти две тысячи вооруженных всадников.

Осенью 1926 года в долине Амударьи, в Каракумах, стали активно действовать летучие басмаческие отряды — разбойное джунаидовское воинство, державшее в тайне имя своего вдохновителя. Джунаид-хану выступать открыто пока было не с руки. Недавно он устами имама Ханоу на Туркменском съезде Советов просил о помиловании, клялся, что не поднимет руки на власть Советов, не покусится больше на советских людей. То были лишь лживые слова.

В Мервском оазисе появились шайки Кидар Эрсари и Уде Сердара, нападавшие на товарные поезда, станционные поселки, грабившие рабочих, дайхан, угонявшие верблюдов, овец, лошадей. В окрестности Ашхабада совершала из-за кордона грабительские вылазки банда Дурды Клыча. На юге и востоке республики бесчинствовали перешедшие границу басмаческие шайки Аннамурада Сердара, Чары Курука, Довлет Сердара.

Краснокавалерийские полки молодой Туркменской республики, чекистские отряды громили в жарких схватках банды иностранных наймитов. На борьбу с классовым врагом поднимались сами дайхане, молодой рабочий класс Туркменистана. Под руководством коммунистов они создавали милицию, добровольческие отряды самообороны.

Таял, редел разбойничий стан, раздираемый и межплеменной враждой, и алчностью родовых вождей. Одни басмачи удирали за кордон, другие сдавались добровольческим отрядам и возвращались к мирной жизни, а третьи, забитые и запуганные баями, духовенством, главарями шаек, метались в поисках выхода из басмаческого ада. На неграмотных и темных скотоводов-кочевников, находившихся под влиянием феодально-племенной знати и духовенства, на жителей глухих районов делал ставку Джунаид-хан, развернувший свою деятельность. Каракумский лис знал, что местные организации замешкались с советизацией, влияние советских органов на дальние кочевья, особенно на север республики было пока незначительным.

…Ушедшие из аула в басмаческий отряд Курре и его повзрослевший сын Нуры, обласканные ханской милостью, мотались от колодца к колодцу, от урочища к урочищу, то удирая от погони, то выслеживая добычу. Канули в былое лихие набеги, да и сотни ханских всадников поредели.

Топчется басмаческий разъезд у околицы аула, а сунуться туда духу не хватает. Из-за стожков, глиняных дувалов, арыков, завалов камня и сырцового кирпича смотрят на незваных гостей стволы охотничьих берданок, винтовок и дедовских самодельных ружей. Кажется, вокруг тихо… Этой-то грозной тишины, ощетинившейся отпором и решимостью, не выдерживали басмачи, заворачивали коней, скакали во весь опор в пустыню, подальше от жилья, подальше от людей, которых словно подменили.

В которой раз возвращался Курре из набегов на аулы и караваны не солоно хлебавши, по дороге вымещал злость на своем коне. Жеребец всхрипывал, чувствуя настроение хозяина, сбивался с ноги, а его вновь и вновь жгла семижильная камча, оставляя кровавые полосы на мокром вздрагивающем крупе. Не в шутку горевал Курре: не удавалось ему разбоем скопить на черный день. Где что и попадало в руки, так разве добро утаишь от тысячеглазого Джунаид-хана и его жадных сотников. Хоть бы толику золотишка раздобыть, и убежал бы Курре вместе с сыном из Каракумов, подался бы на берега Амударьи, где воды много, земли раздольные и ни одной душе неведомы его имя и дела. Вспоминал Курре в такие горькие минуты вещие слова Тагана, который однажды сказал: «Ловчишь ты, Курре, хитрость боком тебе обернется!..»

Зато сын бывшего дайханина — Нуры, вымахавший в крепкого, стройного детину, никогда не унывал. Как же! Теперь даже свирепые юзбаши-сотники подобострастно относились к нему — порученцу, личному телохранителю и фавориту самого Джунаид-хана. Увешанный английским винчестером, наганом, кривой разбойничьей саблей, на резвом иноходце Нуры Курреев носился от сотни к сотне, от юрты к юрте, передавая устные распоряжения, письменные указы.

Любил Нуры взирать, как цепенели люди, завидев его, как магически действовали передаваемые им ханские распоряжения: бледнели аксакалы, сломя голову бросались исполнять ханскую волю жестокосердные юзбаши. В тот миг казалось юному Нуры, что это перед ним трепещут, это по его повелению сбиваются с ног вожаки сотен.

Юноша боготворил своего повелителя, жадно внимал всякому слову Джунаид-хана. И сегодня, застыв изваянием в юрте, он не пропустил ни слова в долгой беседе хана с предводителем Аманли Белетом, невесть откуда появившимся в песках с полусотней вооруженных всадников, общительных, скромных, преданных своему вожаку. Джигиты этого предводителя тоже называли себя «свободными туркменами», но в джунаидовском лагере стояли особняком, причислять себя к воинству хана не торопились.

Аманли, беспокойный и подвижный человек, уже месяц держал свой отряд в лагере Джунаида, он поднимал своих людей по ночам, говорил, что уходит в набег. Возвращались они через день-другой, усталые, запыленные, почему-то без пленниц и богатой добычи, но зато с хлебом, с двумя-тремя десятками овец, которых хватало до следующей вылазки. Сколько ни снаряжал Джунаид-хан своих лазутчиков по пятам Аманли — напрасно: поплутав в пустыне, они возвращались лишь с пустыми разговорами. Странный, странный этот сотник Аманли…

Ишан духовник уже не раз зудел Джунаид-хану:

— Не по нраву мне этот Аманли… Не с начинкой ли тесто? Земля слухом полнится, что Аманли часто наведывается к Дурды-баю, говорят, вхож он и к известным на севере Каракумов родовым вождям Текеклычу и Гоша-хану. О чем они судачат? Ты знаешь?! Во власти этих людей многие твои всадники… Гляди в оба — как бы не подпустили под стог соломы воду…

И без советов ишана догадывался Джунаид-хан: неспроста Аманли обхаживает его соратников.

— Где твоя добыча, Аманли? — не скрывал своего подозрения Джунаид-хан. — Не думаю, что такие джигиты трусы… Загадочный ты человек…

— Ты, хан-ага, тоже не простак, — улыбнулся крутолобый Аманли, — если решился ввязаться в войну с большевиками…

— Не легендарные же батыри они до единого?! — Джунаид-хан проницательным взглядом окинул сидевшего перед ним Аманли. — Войск у меня хватит, в аулах свои люди есть… Слава аллаху, не перевелись еще истинные мусульмане… Каракумы тоже наши, здесь мы домовничаем, — он грузно привалился локтем к пухлой подушке, с хрустом вытянул на ковре длинные ноги, обутые в мягкие ичиги, и, глядя в умные глаза Аманли, задумался.

Не от хорошей жизни он, Джунаид-хан — гроза хивинских ханов и их подданных, сидит в обществе голодранца Аманли, выдающего себя не за того, кто он есть на самом деле. Неужто прислан из ОГПУ? А его всадники — переодетые красные аскеры, солдаты? Что же делать… Хлеб на исходе… Чай видят только в ханской юрте… Страшнее всего, что патронов почти не осталось, то, что в патронташах, — и все, кони тоже обессилели, кормят их чем придется… И на людей надежды мало: что ни день — кого-то недосчитаешься. Не привяжешь каждого к кусту саксаула… А от англичан ни слуху ни духу. Сулили златые горы. Тут еще кизыл аскеры, пропади они пропадом, их еще называют красноармейцами, на пятки давят, смотри, захлестнут петлю на шее… Сейчас главное — оттянуть время, передохнуть, накопить силы, дождаться помощи англичан. Пока Аманли здесь, красные аскеры не нападут…

Джунаид-хан нетерпеливо вскинул кустистые, вразлет брови, ожидая, что скажет «независимый сотник» Аманли.

— Большевики спихнули с трона всесильного русского падишаха с тьмой его войск. — Аманли не спеша отхлебнул из пиалы жидкого чая. — Они отбились от целой своры иностранных государств… А твоих полтора басмача с десятком сварливых, как бабы, юзбашей проглотят и не поперхнутся. За большевиками народ, а за тобой кто?

— Мир не без добрых людей, — Джунаид-хан будто прочел выразительный взгляд Аманли. — Наши друзья посильнее вас, большевиков…

— Ха, друзья! — Аманли саркастически улыбнулся. — От змеи не жди дружбы, от волка — братства.

— Своих ножен сабля не режет, — Джунаид-хан приподнялся, скрестил под собой ноги. — За нашей спиной могущественная держава, обученные солдаты, отличное оружие, флот, золото, покоренные страны, под ее властью целые народы… У ног английской короны — Индия с ее сказочными богатствами… Аллах милостив…

Аманли скользнул глазами по отнюдь не отрешенным лицам ханских телохранителей:

— Англичане уже однажды наследили в нашем краю, ввязали туркмен в братоубийственную войну… А что они оставили после себя? Разоренные аулы, ограбленных дайхан… Твои «друзья» угнали в Индию да в Иран лучших сыновей туркменского народа и там их растерзали… Сколько людей погибло от их рук здесь?! Они, как злые духи, сеяли между племенами, родами раздоры, смуту и пожинали золото, ковры, каракуль, отборных скакунов. Они обокрали нас духовно — вывезли с собой рукописи Махтумкули, Зелили, Кемине, позарились даже на золотую голову дракона над крепостью Анау… И этих «друзей», несмотря на их пушки и пулеметы, большевики выперли из Туркменистана… Я сам сражался в восемнадцатом под аулом Каахка, прозванным англичанами вторым Верденом, сам четырежды ходил в атаку на их пулеметы…

Вдруг створчатая дверь юрты с шумом распахнулась. В юрту, бряцая кривой саблей, ворвался молодой мужчина, схожий обличьем с ханом. Это был Эшши-бай — один из сыновей Джунаид-хана. Хан недовольно поморщился: не любил, когда ему мешали. Но по озабоченному лицу сына понял, что вломился тот не по пустячному делу.

Эшши, наклонившись, горячо зашептал отцу на ухо.

— Эшши-бай! — Аманли прервал ханского сына. — О том, о чем ты шепчешь, на ташаузском базаре говорят во всеуслышание. Ты взволнован тем, что третьего дня родовые вожди Текеклыч-хан и Гоша-хан со своими всадниками сдались властям?… Советское правительство их амнистировало.

На мгновение Джунаид-хан остолбенел, но тут же, придя в себя, спокойно спросил:

— Дурды-бай вернулся?

— И не вернется… Он со своими людьми на пути к Ташаузу, тоже советским властям поехал сдаваться, — ответил за Эшши-бая Аманли, не подозревая, какую роковую ошибку совершает.

— Змея берет в саду яд, там, где пчела мед находит, — Джунаид-хан позеленел от злости. — От своего же яда и подохнет! Он увел у меня сотню сабель!

Молчали все: Эшши-бай, Аманли, охрана. Разговаривать в те минуты с разъяренным Джунаид-ханом было бессмысленно, да и небезопасно. В порыве гнева он мог совершить любую жестокость, отдать Аманли на расправу нукерам или застрелить собственноручно, прямо в юрте, как это уже не раз делал со смельчаками, пытавшимися сказать ему слово поперек. Задохнувшись от гнева, Джунаид-хан закашлялся, вены на его висках вздулись жгутами. Отхлебнув чаю из пиалы, поданной сыном Эшши-баем, он прилег на подушку и размяк, как бурдюк, из которого выпустили воду.

— Благоразумие, — Аманли чуть наклонился к сопевшему Джунаид-хану. — Самое благоразумное для вас — сдаться советской власти… Она очень милостива, она простила тебе твои грехи, призывает к миру… Не от слабости, а от великодушия. Советская власть не хочет крови заблудших, обманутых. Правительство Туркменской Советской Социалистической Республики уполномочило меня заявить, что лично вам и всем вашим всадникам гарантируется амнистия… Конечно, если вы перейдете к оседлому образу жизни, перестанете грабить и убивать население, станете честными советскими гражданами…

— Ты мне надоел, Аманли! — Джунаид-хан поднял на него глаза, налитые кровью. — Уходи, пока я не приказал своему палачу Непесу прикончить тебя…

— Я уйду… От моей смерти вам легче не станет, — Аманли поднялся, направился к выходу. — Ни тебе, ни твоим конникам…

— Стой! — простонал Джунаид-хан. Нукер, стоявший на часах, карабином преградил Аманли дорогу. — Я подумаю. Вечером отвечу.

Едва за Аманли закрылась дверь, как Эшши-бай склонился над отцом:

— Сейчас, мой отец, не время давать волю чувствам… Надо догнать сотню Дурды-бая и вырезать всех до единого! Чтобы другим твоим нукерам неповадно было… Позволь мне, отец, и я омою их кровью барханы! А этого Аманли пора кокнуть…

— Все меня хотят предать! — Узковатые глаза Джунаид-хана вспыхнули хищным блеском. — Где Хырслан-бай? Знает ли он, что его брат Дурды-бай переметнулся к Советам?

— Он скоро вернется из-за кордона, — Эшши-бай почуял, что отец затевает какую-то игру.

Джунаид-хан нетерпеливо повел плечами — охрана опрометью бросилась вон из юрты. Сын близко придвинулся к отцу, и они о чем-то жарко зашептались.

ДВОЙНАЯ ИГРА

…Имеются определенные доказательства, что Джунаид-хан имел связь как с русскими белогвардейцами, так и с высшим командованием и даже со штабом его в Мешхеде.

Самаркандская газета «Роста» 24 февраля 1920 года

…Джунаид-хан, находясь в районах колодца Аджикую и урочища Ярбекир, в феврале 1921 года отправил в Афганистан за боеприпасами делегацию во главе с ишаном Ханоу. Тогда же он направил делегацию и в Иран… 13 апреля 1921 года из Ирана и Афганистана в стан Джунаид-хана прибыли караваны, которые доставили пятьдесят четыре тысячи патронов.

…В январе 1924 года к колодцу Палчыклы караваны из-за кордона привезли басмачам два пулемета, пришло двести семьдесят верблюдов, груженных боеприпасами, трехлинейными и английскими винтовками и другим оружием.

Из архивных документов

Маленький отряд конников Дурды-бая, тайно от Джунаид-хана покинувший басмаческий лагерь, медленно двигался по пустыне. Усталые лошади, увязая по щиколотку в песке, понуро брели на север. Выезжая на такыры — глинистые гладкие просторы в пустыне, — всадники понукали коней, пытаясь пустить их рысью. Дурды-бай, сидя на коне, оглядывал через плечо растянувшихся цепочкой джигитов: он опасался погони Джунаид-хана. До города Ташауза, куда Дурды-бай вел свой отряд сдаваться советским властям, путь неблизкий — семь-восемь мензилей, а каждый мензиль — это двенадцать верст. Люди и кони уже выбились из сил. И день уже на исходе. Разные мысли одолевали сейчас предводителя отряда. Еще два дня назад он считался сподвижником Джунаид-хана, и по его, Дурды-бая, воле много было загублено жизней красноармейцев, немало совершено дерзких грабежей караванов и пароходов на Амударье. Он, Дурды-бай, второй сын известного в предгорьях Копетдага владельца отар, десятков верблюдов, едет склонить голову перед советской властью… Что с ним произошло? С тех пор как в пустыне появился отряд конников Аманли Белета, тоже, как и другие басмаческие группы, разъезжавший по аулам и, казалось, грабивший дайхан наравне с шайками бандитов, Дурды-бай заподозрил неладное… Дважды и трижды проезжая следом за конниками Аманли Белета, Дурды-бай не обнаруживал следов разбоя. Кто же он, этот Аманли Белет? Красный командир, который временно рядится под басмача? Эта мысль ужаснула Дурды-бая. Сперва в нем вспыхнула злоба, жажда мести. Но не извергом же был рожден Дурды-бай, не бандитом, это время сделало его таким, и он не задумываясь стал следовать примеру Джунаид-хана. Дурды-баю удалось узнать, что Аманли Белет — это дайханин, ставший большевиком, он тоже родом из Конгура, но давно уехал оттуда. Пересилив себя, Дурды-бай пошел на сближение с красным командиром и после долгой беседы понял бессмысленность сопротивления. Слава аллаху, что он вовремя вырвался из логова хана; жаль вот брата Хырслан-бая, который еще в неведении. Джунаид послал его в дальний рейд — встречать английский караван из-за кордона. Если уж в отряды хана пробились красные группы, то гибель басмачества предрешена… Дурды-бай успокаивал себя, что ему удалось уговорить перед уходом в Ташауз близких и дальних родичей — они теперь тоже оставят пески, подадутся в родные аулы, откуда когда-то снялись по зову Джунаид-хана. Нелегко, ох, как нелегко шли уговоры старейшин родов! Они боялись расправы хана, их пугала неизвестность жизни при Советах. Но все-таки они поехали к дальним колодцам, кочевьям, разбросанным по пустыне, помогли собрать отары, разобрать юрты, навьючить верблюдов и откочевать… Узнав об этом, Джунаид, конечно же, попытается всем им отомстить за измену. Легче выжать слезу из камня, чем дождаться ханского прощения… Ну да не так силен Джунаид, чтобы расправиться со всеми. Советы защитят от головорезов. Почти весь отряд Дурды-бая — восемьдесят с лишним всадников во главе со старшим сыном Мурадом — сейчас, наверное, уже подходит к Ташаузу. Они ушли четыре дня назад, а Дурды-бай с верными джигитами едет следом, в арьергарде.

Одного не знал Дурды-бай — того, что умный и хитрый Аманли Белет способен ошибаться… И в голову Дурды-баю не могло прийти, что Аманли проговорится в беседе с Джунаид-ханом о том, что один из верных юзбашей удирает из стана басмачей… Да, да, этого Дурды-бай предвидеть не мог…

Дурды-бай думает о том, что Советы, конечно же, разорят его. Отберут у него овец, сундуки и чувалы с каракулем, тканями… Жалко расставаться с добром, ох, как жалко! Годами копилось отцом… А теперь вот так, за здорово живешь, отдавай все! Даже спасибо не скажут. Может, утаить кое-что? Каракумы-то велики. На дальних колодцах о советской власти и слыхом не слыхивали… Поживем — увидим, усмехается про себя Дурды-бай. Нелегко прятать добро от красных отрядов. А эти — как их там зовут? — чоновцы из туркменских парней, они знают в Каракумах каждую тропу, каждый колодец. Выследят всюду… Советская власть пришла не на год, не на два — надолго, с этим Дурды-бай согласен. Джунаид-хан видит спасение в том, чтобы сбежать в Иран, Афганистан. Джунаид-хану людские страдания невдомек… Кто нас ждет на чужбине?

Нет, нет, Дурды-баю ясно, что возврата к прошлому, в басмаческий стан, больше быть не может.

Джунаид-хан… Джунаид-хан… Конь споткнулся на бархане о кочку саксаула. Дурды-бай вздрогнул, задвигал лопатками, словно почувствовал со спины сверлящий прищур узковатых глаз басмаческого главаря. Коварный и хитрый, решительный и властный, ласковый и обходительный, внимательный и щедрый, скупой и великодушный… Хан корчил из себя пророка, самого посланца всевышнего на земле. Дурды-бай тоже боготворил Джунаида…

Но давно уже в сердце Дурды-бая зрела на хана глухая обида, порою неприязнь, перераставшая в ненависть.

Свободной рукой Дурды-бай рванул тесемки у ворота вышитой рубашки, негодуя на свое малодушие. Он всей грудью ощутил вечернюю прохладу. Откуда она повеяла? С севера задул освежающий ветер, а с юго-запада, прижимаясь к сумеречному небу, плыли серовато-грязные тучки. Они-то и сеяли в душе Дурды-бая недобрые предчувствия. Дурды-бай остановил коня, дал команду, чтобы отряд спешился, расседлал коней. Всадники расположились в узкой лощине, смыкающейся с лысым такыром, окруженной с трех сторон высокими барханами. Не опасаясь чужого глаза, здесь можно было развести костер, дать отдых людям и лошадям.

Джигиты, задав коням ячменя, насобирали саксаула, запалили костер и, наскоро попив чаю с зачерствелым хлебом, улеглись спать.

Дурды-бай, расставив караулы, стал ходить по лагерю, потом, притомившись, прикорнул на попоне, подложив под голову седло. Лежал он недолго, забывшись тяжкой, отупляющей полудремотой. Вскоре очнулся и не мог понять, отчего — то ли от какого-то толчка, то ли от привидевшихся ночных теней; ему послышалось конское ржание, донесшееся издалека, откуда могла прийти погоня. Почудилось?! Приснилось?! Он вскочил на ноги, сна ни в одном глазу. Оголив маузер, Дурды-бай бросился к караульным — те спали: один, охранявший людей, приткнулся к мешкам, второй, обязанный сторожить коней и верблюдов, растянулся прямо на песке. Дурды-бай грубо растолкал нерадивую охрану и, не помня себя от гнева и какого-то безотчетного страха, чуть не расстрелял джигитов на месте.

Он стал ходить по лагерю, вслушиваясь в ночное безмолвие пустыни, в сонное бормотанье спящих товарищей. Беспокойным, как их жизнь, сном, спали джигиты: стонали, смеялись, кто-то, истошно вскрикнув, схватился за оружие и наконец, придя в себя, отупело озирался по сторонам, потом вновь лег, видимо, несказанно радуясь, что страшное лишь приснилось.

Всхрапывали кони, прядая ушами. Вблизи, за соседним барханом, младенцами заливались шакалы. Давно потух костер, распались в прах горячие уголья, и саксауловая зола, белевшая на песке, была похожа на миткалевый саван.

Дурды-баю вспомнился брат Хырслан, а потом старший брат Кака-бай, уже погибший. Выполняя волю умирающей матери, он отвез ее в родной аул, что в горах. Ей хотелось быть похороненной на земле своих предков. Когда мать скончалась, Кака-бай своей рукой отрыл ей могилу, и, перед тем как предать ее тело земле, он спустился туда, измерив дно шагами, сокрушенно вздохнул: «Какая просторная… Земля мягкая, как пух, хоть сам ложись… Когда я умру, то мне выройте точно такую…»

Припомнилось Дурды-баю, что, похоронив мать, Кака-бай с тремя всадниками двинулся в обратный путь. В горах, в узком ущелье, их застал сель. Товарищи брата, спасаясь от грязевого потока, взобрались на скалу, а Кака-бай, посмеявшись над своими спутниками, не свернул с дороги. Огромный водяной вал накрыл его с головой и понес по ущелью. Бездыханное тело Кака-бая отыскали в тот же день и похоронили рядом с матерью. В такой же просторной, глубокой могиле.

Сменив часовых, Дурды-бай не ложился. Сердце по-прежнему теснилось тревогой. Прислушиваясь к сторожкой тишине, Дурды-бай еще раз обошел лагерь, постоял у коней: они часто всхрапывали, тряся и вскидывая головами кверху, будто к ненастью.

Дурды-бай отдавал себе отчет в том, что природа не обошла умом Джунаид-хана. Но еще больше она наделила его честолюбием. Дурды-бай усмехнулся: как же взовьется этот хвастун, узнав об измене Дурды-бая!.. Он воображает себя хивинским ханом и даже больше — эмиром или шахом… А кто он такой, этот Джунаид? Кому-кому, а Дурды-баю была известна жизнь Джунаида. Никакой он от рождения не хан, он с детства звался Курбанмамедом. Но честолюбие его прорезалось рано. Этот самый Курбанмамед завидовал всем святым, особенно святому Исмамыт Ата, почившему и похороненному под Бедиркентом когда-то, еще до потопа…

Одно рано осознал Курбанмамед — он обладает божьей искрой зажигать людей, говорить уверенно; и к этому он уже в детстве прибавлял хитрость; люди доверчивы, их легко обмануть и сделать стадом, которое можно гнать куда угодно.

Много, много знал Дурды-бай о Джунаид-хане, даже то, о чем хан и не догадывался. Дурды-бай усмехнулся. Если бы хан когда-либо проведал обо всем, что Дурды-баю было известно о хане, то, верно, он бы не оставил его живым…

В Бедиркенте, в большом ауле, где каждый знал друг друга в лицо, Курбанмамеду, восемнадцатилетнему пареньку, потерявшему отца, все сочувствовали. Дурды-бай тоже жалел его. Они часто встречались: Дурды-баю и его братьям часто приходилось водить караваны в Хиву, торговать с узбекскими баями. Уже тогда будущий Джунаид-хан пылал ревностью к пророку Мухаммеду, он воспитывал в себе неистовость дервиша, голый расчет воина и переменчивость актера. В час похорон отца, разыгрывая роль неутешного сына, Курбанмамед напялил на себя рубище бродяги-нищего, разулся и босым в трескучий мороз нес до кладбища носилки с телом усопшего. И тонкий расчет будущего Джунаида, а пока что восемнадцатилетнего Курбанмамеда оказался точным: стар и млад округи, особенно люди богобоязненные, увидели в поведении юноши знамение времени: вот как надо чтить отца!

Поступок Курбанмамеда обрастал в устах рассказчиков подробностями, о нем заговорили в богатых домах, в религиозных семьях, его ставили в пример муллы и ишаны.

Славу истого мусульманина принесла ему смерть старшего брата. Причина на то была весьма прозаическая: Курбанмамеду показалось, что при разделе отцовской земли его обделили, и он решил убить брата, чтобы прибрать к рукам и его владения. Но расправу над братом он обставил так, что его имя стали славить на базарах Хивы и Ургенча, оно не сходило с уст мулл и странствующих дервишей. Курбанмамед узнал, что брат имел неосторожность в ауле Бедиркент обзавестись любовницей, приходившейся их семье дальней родственницей. Аул — не город: здесь каждый знает о ближнем все до седьмого колена.

Курбанмамед, притворно возмущавшийся на людях поведением брата, втайне готовил ему провокацию. Он подговорил мужа, чья жена предавалась утехам с братом, поехать накануне базарного дня в Хиву. Путь туда неблизкий, с ночевкой. Утром они двинулись из Бедиркента, и той же ночью Курбанмамед привез мужа-рогоносца обратно в аул. Войдя в дом и застав любовников в одной постели, разъяренный Курбанмамед застрелил их обоих. Так будущий Джунаид-хан избавился от брата.

После о Джунаиде говорили всюду:

— Брата не пощадил… Вот истинный мусульманин! Вот поборник святых устоев семьи, освященных адатом и шариатом.

Время работало на Курбанмамеда, прозванного вскоре сердаром — вождем — за его отчаянные набеги на мирных соседей узбеков и за дикие грабежи непокорных туркменских племен. Когда он взял в свои руки бразды правления Хивинским ханством, его уже величали Джунаид-ханом, он стал верным стражем и защитником крупной феодальной и мусульманской знати. В многолюдье на базарной площади именем аллаха и священной книги мусульман — корана его палачи расстреливали женщин и мужчин за супружескую неверность и курение опиума, четвертовали даже подростков за воровство и посягательство на частную собственность.

Нищие и бездомные Хивы умирали от голода на порогах шашлычных, в подворотнях пекарен, на виду духанов, заваленных съестным.

В душе презирая поэтов и бахши-певцов, Джунаид приглашал их к своему дворцу. Он не изменял себе: работал на публику. Не испытавший женской любви, не познавший ее власти над собой, глубоко убежденный, что воспевание добрых чувств к женщине, да и вообще все стихи, песни — это плод человеческой слабости, пламя людских пороков, он своим чутьем все-таки понимал: народ любит чеканную строку и звон дутара, и если он, Джунаид-хан, пусть даже святой из святых, пойдет против этой волны, его слава растает как дым.

— Скудоумные глупцы мнят себя пупом земли, — откровенничал Джунаид-хан со своими сыновьями. — Да за всех поэтов и бахши Ирана и Туркестана я не отдал бы и ногтя своего палача Непеса Джелата… Они воспевают длинноволосых дур, будто вся краса земли воплощена в них… Поэты, сами уподобившись бабам, не ведают, что ничего не может быть красивее мужской стати, силы, ловкости, быстроты… Мужчина властелином проскачет по земле, его конь попирает пространства. Силе мужчины покоряется все — и женщины, и враги, и звери, и птицы — все сущее на земле. Силу не купишь. А женщину можно купить, продать… Вон их сколько у меня — жен, наложниц, рабынь… Любая женщина ханства почтет за счастье быть со мной или стать женой моего любого сына.

Шестнадцатилетней девушкой выдал Джунаид свою единственную дочь Тыллу за бедного дайханина, доводившегося ему дальним родичем. Сватались за нее и байские сынки, и дети влиятельных родовых вождей, мулл. К хану осмелились прислать сватов и узбекские баи. Но где это видано, чтобы туркмен из воинственного племени иомуд отдавал свою дочь за узбека? — рассуждал хан. Узбечку взять в жены куда ни шло, а выдавать туркменку за узбека, в семью этих трусливых торгашей?! Да лучше предать ее холодной земле! Несчастные сваты подверглись диким надругательствам.

Верный своему лицемерию и ханжеству, Джунаид-хан выдал дочь за бедняка, чтобы повсюду говорили: «Смотри — хан, а дочь свою не погнушался за голяка отдать. Что ни говори, а Джунаид-хан справедлив! Он и за богатого и за бедного… Где это видано, чтобы ханская дочь была за бедняком? Разве только в сказках?!»

Бедняк жених справил пышный той — свадьбу. Разумеется, на средства тестя, не поскупившегося дать будущему зятю овец, риса, масла, муки, сахара, чаю — всего, что нужно для того, чтобы свадьба походила на ханскую. И опять пошла добрая молва — о щедрости и человеколюбии Джунаида…

Через месяц после тоя Джунаид увидел дочь дома. По обычаю невеста через месяц возвращается к родителям, пока семья жениха не выплатит остатки калыма — выкупа за невесту. С бедняка взятки гладки. Но у Джунаид-хана была в том своя корысть: пускай люди видят, что и тут ханская дочь блюдет неписаные законы патриархальщины.

Прошел месяц, второй… Тылла, стараясь не попадаться отцу на глаза, по-прежнему жила дома. Однажды, вернувшись с охоты, Джунаид заметил заплаканное лицо старшей жены. Она бочком подошла к хану, чтобы снять с него сапоги и вымыть ноги.

— Что-то Тылла дома застряла? — Джунаид-хан протянул ей ногу в запыленном сапоге.

— Поговорили бы с ней, мой повелитель, — тихо прошептала жена, привычным движением разув мужа. — Не хочет она… к мужу возвращаться.

— Как? — зеленоватые глаза хана холодно блеснули. — Позови ее…

Тылла, стройная, красивая, переминалась у порога с ноги на ногу. Она, бесстрашно поблескивая такими же рысьими, как у отца, глазами, смотрела на Джунаид-хана.

— Почему не едешь к себе… домой? — В голосе отца зазвенел металл.

— Не хочу! — Она и разговаривала, как отец, впиваясь взглядом в шею собеседника. — Не хочу жить с ним… От него псиной несет.

— Псиной? — хохотнул хан. — А ты постирай ему белье, искупай его. Он твой муж, твой повелитель!

— Он мне противен! Увижу его — тошнит. Прости, отец…

— А что люди скажут? Ты связана адатом и шариатом… Пока муж не даст тебе свободу, ты будешь жить с ним под одним кровом, хоть умри!

— Убей меня, отец, не пойду! — Лоб дочери покрылся испариной. Мать, стоявшая позади, толкнула Тыллу: «Разве можно так дерзить отцу!»

— Убей, говоришь? — усмехнулся он. — Моей дочери смерть не страшна… Пуще смерти она должна бояться самого Джунаид-хана… Что-то я этого не заметил. А ну позови Непеса, — бросил он жене, но, увидев, что та нерешительно топталась на месте, прикрикнул: — Живее!

Жена опрометью бросилась вон. Джунаид, будто давно ждал такого повода, рассчитанным движением отвернул край ковра, где на чистой тряпочке рядышком с кораном лежал вороненый маузер. Тылла не успела от страха даже сжаться, как отец, не поднимаясь с места навскидку, первой же пулей сразил дочь. Когда вошли Непес и жена, Тылла лежала бездыханная, с закатившимися под лоб глазами и открытым ртом, будто в горле у нее застряли последние слова проклятия.

На выстрел прибежал старший сын Эшши-бай. Увидев на полу сестру, он дрожащим голосом спросил:

— Зачем же так… отец?

Джунаид-хан досадливо поморщился, оглядел сына с ног до головы, словно видел его впервые. Обличьем и осанкой весь похож на него, Джунаида. Только ростом меньше да характером хлипковат. Вот бы ему нрав сестры, ее волю.

Эшши-бай, не сводя глаз с мертвой сестры, осекся. Чего доброго, ухлопает еще под горячую руку.

— А ты не догадываешься, зачем? — криво усмехнулся Джунаид. — Подумай!

Эшши-бай пожал плечами. Никогда не поймешь отца, что он думает и какое решение примет через мгновение.

— Она твоя сестра, а моя дочь. — Джунаид-хан осторожно поднял подушку, под которой томились два пузатых чайника с зеленым чаем. — Но она женщина… Что толку от того, что ее земля носит? Только небо коптит. Она чужая… Ты и Эймир — мои. Вы, ваши сыновья будете продолжать мой род, мое имя, мои дела… Ее смерть сослужила всем нам хорошую службу. Узнают люди, скажут: «Джунаид-хан ради обычаев дочери родной не пощадил. Вот кто истинный слуга ислама, вот кто ревностно блюдет законы наших предков!» Я потерял одну дочь, но приобрел тысячу воинов. Смерть Тыллы приведет в мой лагерь тьму мусульман, тысячи ревнителей адата и шариата. — И хан словно ни в чем не бывало отлил в пиалу чаю, с шумом отхлебнул глоток.

…Дурды-бай ухмыльнулся, вспомнил, как однажды распинался Джунаид-хан перед хивинским ханом Исфандиаром, называя его другом, братом, пока тот был в милости у англичан. Хивинский владыка знал истинную цену джунаидовским клятвам и все-таки поверил ему. Из-за непомерно пылкой «любви» басмаческий главарь повелел своим сыновьям привезти ему голову хивинского «брата»… Кто сказал, что ворон ворону глаз не выклюет? И по сей день перед глазами Дурды-бая, как наваждение, стоит ковровая сума, шмякнувшаяся у ханских ног; в той ковровой суме сочилась кровью голова хивинского правителя.

Теперь же Джунаид-хан загнанным волком мечется по Каракумам. Не поджигай — сам сгоришь, не копай яму другим — сам туда угодишь. Ушла его былая сила, как остатки мутного чая, выплеснутого на песок. А послушаешь хана — все мнит себя чуть ли не падишахом… Все о себе да о себе. Своя рубаха ближе к телу. Хан не раз посылал в преисподнюю как отряд Дурды-бая, так и отряд его брата Хырслана. Джунаид-хан приказывал сыновьям Сары Баллы идти на верную гибель, под красноармейские клинки, а сам со своими сыновьями Эшши-баем и Эймир-баем любил лишь ночные набеги на аулы да дележ захваченного добра. Что отец, что сыновья — беркуты. Да шайтан с ними, с этими алчными разбойниками, думал Дурды-бай.

Уже алел восток, уже пустыня дохнула предутренним холодом. Дурды-бай, зябко поеживаясь, прилег на попону и не заметил, как заснул. Вскоре проснулся от выстрела, раздавшегося над самым ухом. Дурды-бай даже не успел ужаснуться, услышав рядом с собою вскрики, возню борьбы; на него навалились тяжелые сильные тела, кто-то запрокинул ему голову и полоснул ножом по горлу.

Стон и предсмертный хрип стояли над узкой лощиной, залитой кровавым заревом. Никто из маленького отряда Дурды-бая, заночевавшего в пути, не успел сделать ни одного выстрела.

Ленивое солнце равнодушно заскользило своими лучами по барханам, по мертвым джигитам, застывшим в неестественных позах. Почти все они были оголены: с них сорвали одежду, у них забрали оружие и вещи. Вокруг не осталось коней, только бесчисленное множество следов, терявшихся среди угрюмых барханов. Ветер, занося следы ночной трагедии, раздувал золу давно потухшего костра, носил по земле обрывки шерстяных веревок, завывал в пустых консервных банках, мел поземкой по двум убитым в красноармейских шлемах, картинно вытянувшимся на красноватой глади такыра. Над трупами уже роились большие зеленые мухи.

В полдень сотня басмачей, вырезавшая группу Дурды-бая, на рысях внеслась в аул и, спешившись, застыла у белой юрты Джунаид-хана. Эшши-бай махнул всадникам камчой: «Расходитесь по домам!» Кинув поводья коноводу, Эшши-бай толкнул дверь, чуть не сбив стоявшего за ней на часах Нуры Курреева.

Джунаид-хан дремал на высоких атласных подушках; услышав конский топот, он сбросил с себя легкую дубленку из каракуля и вопросительно глянул на запыленное лицо сына. Тот, поздоровавшись, снял с плеча хорджун и вытянул оттуда за ухо окровавленную голову Дурды-бая, ощерившуюся в предсмертной судороге. Затем Эшши-бай достал какой-то сверток и, развернув углы платка, показал отцу величиной с кулак комок мяса, запекшийся кровью.

— Что это? — Джунаид вскинул мохнатые брови.

— Сердце предателя, — процедил сквозь зубы Эшши-бай. — Я изжарю его и съем, как делали истые мусульмане Аравии. Так будет с каждым, кто изменит тебе, мой отец!

Молодой охранник Нуры невольно отшатнулся, передернул плечами, как в ознобе, к горлу его подступила тошнота.

— Не наследили там? — Джунаид-хан заметил, что его телохранитель побледнел.

— Все сделали по-твоему, отец, — Эшши-бай отбросил в сторону хорджун с головой Дурды-бая. — Целую ночь выжидали, пока они все уснули, накрыли только на зорьке, в самый сладкий сон. Ни одной души живьем не оставили… А на месте бойни разбросали красноармейские котелки, банки из-под солдатских поганых консервов. Их никто, кроме русских, не жрет… Там же расстреляли двух пленных красных аскеров, оставили на виду. Всякий скажет, что был бой и красные сами напали на Дурды-бая…

— Что же вас так долго не было? — Джунаид-хан поморщился, подобрав под себя ноги. — С трупами солдат ты перестарался: красные не оставляют убитых. Не уйдут, пока не заберут или не похоронят… Ты промахнулся, сынок…

— Караваны нынче хивинскую дорогу обходят, — Эшши-бай заговорил торопливо, вглядываясь в лицо отца, пытаясь понять, недоволен тот или опять его донимает ревматизм, — делают крюк, идут по Устюрту. Мы две ночи и один день просидели под крепостью Ильялы, ждали какого-нибудь каравана… И появился караван твоего хорошего друга — хорезмского бая Абдуллы Тоголака. Проклятый предводитель каравана трус, он был очень несговорчивым. В другое время я бы снес ему башку. Заладил одно и то же: «Не пойду по старой дороге: там Джунаид-хан, от каравана ничего не оставит и нас всех поубивает…» Караванщики не узнали меня, ведь усы я сбрил, чекистскую кожанку на себя напялил. Напустил на них страху, сказал, что Джунаид-хан вышел на Устюрт и там теперь перехватывает караваны. Только тогда вожак каравана решился по старой дороге пойти. Следом за караваном с колодца Камышли я пустил десятку Халлы Меле, она слегка потрясла караван, но караванщиков не тронула…

— Никто не пронюхает? — Джунаид-хан вытянул ревматическую ногу, давая знать сыну, чтобы тот помассировал ее.

— Нет, отец, люди не знают ничего, — Эшши-бай, засучив рукава халата, стал поверх штанины растирать отцу голень. — Тогда наша затея не стоит ломаного гроша. Сначала караванщики, чуть погодя посланные им вслед конники Халлы Меле наткнулись прямо на нашу работу. Халлы, как увидел туловище Дурды-бая, ошалел… Ох, скулил, как баба… — Эшши-бай осекся и, покорно опустив глаза, польстил отцу: — С трупами красных аскеров — ты прав, отец, — промахнулись. Но брат Дурды-бая, Хырслан-бай — дубина, не дотумкает. А это самое важное…

— Передай всем: если узнаю, что с караванщиков хоть один волосок упал, никому несдобровать, — Джунаид-хан, покряхтывая, вытянул перед сыном вторую ногу. — Они — наш язык, пусть разнесут, что Дурды-бая убили красные. И Халлы Меле это подтвердит. Караван не минует колодца Орта, а туда Хырслан-бай со своей сотней подходит из-за кордона. Скоро Хырслан узнает о судьбе брата Дурды-бая. Слухи, толки его не минуют, расползутся по Каракумам. Хырслан взовьется! Он не такой, как Дурды-бай, которому все трын-трава… Говорят, у них мать из придурковатого рода.

Молодой Нуры Курреев, слышавший весь этот кошмарный разговор, холодел от ужаса. Его ошеломил цинизм боготворимых им людей, не таивших от него то, что они хотели навсегда похоронить от других. Теперь Джунаид-хан и Эшши-бай, будто ненароком, посвящали его в свои темные, опасные дела. С чего бы это? Какой в том смысл? Может, они забыли о существовании молодого телохранителя? Может, они Нуры за человека не считают? Принимают за бессловесное существо или еще хуже — за бездушный прокопченный остов ханской юрты… А вдруг они доверяют ему? Нуры было ведомо, что предводитель не любит тех, кто много знает. У человека два уха и один язык. Значит, слушать ему в два раза больше, чем говорить, — любимая ханская поговорка. А что Джунаид-хану жизнь безвестного Нуры? Ломаный грош в базарный день… Уберут, когда надо, и дело с концом. Может, хан задумал втянуть в свою затею и его, Нуры?

— Вот что, сынок, — Джунаид махнул ладонью Эшши-баю. — Аманли Белет сидит у меня в юрте арестованным… Его сейчас лучше всего отпустить, а то скоро прибудет из-за кордона Хырслан-бай…

— Кокнуть надо этого красного выродка! — не понял Эшши.

— Не болтай, чего не знаешь… Пусть это сделает Хырслан…

— Хорошо, отец…

— Эй, Непес, приведи сюда Аманли!

Лишь три ночи провел под арестом Аманли Белет. Он вошел в юрту в сопровождении мрачного Непеса.

— Ну, чего смотришь? — хохотнул Джунаид-хан. — Я обещал тебе сказать свое решение… Думал все ночи, а не додумался… Тебя хорошо кормили в ожидании моего мнения?

Острые черные глаза Аманли зорко следили за игрой хана.

— Ты не голоден?

— Сыт по горло…

— Так вот… Я тоже собираюсь вести свои отряды в Ташауз, сдаваться советским властям… Ты поезжай, а я через несколько дней последую примеру Дурды-бая…

Аманли Белет оглянулся, за спиной его возвышались фигуры Нуры и Непеса.

— Иди, иди, ты свободен, — весело махнул Джунаид.

Прошло не более недели, как однажды ночью басмаческий стан наполнился конским топотом, вскриками верблюдов, блеянием овец. Это вернулся отряд Хырслана, встретивший у границы караван с оружием. У ханской юрты спешивались всадники, разгружались верблюды. На просторном майдане от пузатых мешков, наглухо заколоченных тяжелых ящиков стало тесно.

Проворный Нуры Курреев носился от юрты к юрте, созывая сотников — юзбашей — к хану. Пока Хырслан-бай, сыновья хана Эшши-бай и Эймир-бай вместе с предводителем каравана отдавали распоряжения, ходили среди разгруженной поклажи, бранились с нерасторопным писарем, еще не очухавшимся ото сна и жаловавшимся, что он в темноте ничего не видит, юзбаши собрались в просторной юрте Джунаид-хана. Хан занял уже свое место на ковре. Он ждал этот караван, но еще больше он надеялся, что из-за кордона к нему придут английские солдаты, прибудут пушки и боеприпасы; он ошибся.

Юзбаши шумно усаживались вокруг хана. Не видно было текинцев, бывших офицеров царской армии, они сбежали под Ташаузом, в последнем бою с чекистами, пустовало место Дурды-бая… Зато грозно ввалился в юрту и неторопливо усаживался небритый, заросший до самых глаз курчавой щетиной предводитель каравана. Он держался независимо. Назвал себя Гуламхайдаром, небрежно передал хану аккуратно завязанную кожаную папку с бумагами — инструкциями заморских хозяев. Бегло прочитав один из листов, Джунаид-хан поморщился. «Активизировать террористические акты против партийных, советских…» Ах, подлецы! Войск не посылают, а нас тут стравливают советским собакам…

Гуламхайдар бесцеремонно разглядывал собравшихся. Он внимательно прислушивался даже к мимолетным словам. «Разведывает, разнюхивает наше состояние», — отметил про себя хан.

— Не суди обо мне по тому, как я овец пасу, а суди по тому, какую плату за то получаю, — похвастался Джунаид-хан. Он окинул сидящих тяжелым взглядом: как мало осталось соратников! Ох, поредели их сотни! Одни люди убиты, другие изменили, а третьи хотя и ходят в сотниках, командирах десяток, но того и гляди дадут стрекача в первом же бою… В иных сотнях не больше двух-трех десятков джигитов. И на тех надежды мало. Скрывая это даже от себя, Джунаид-хан опасался, как бы не пронюхал о том Гуламхайдар: тогда от англичан милостей не жди.

— Большевики тоже прислали в аулы и нам в лагерь караваны всякого добра, — продолжал хан. — Покупают дайхан… Не выйдет! Да, слышат мои уши, кое-кто из нас рассопливился — дескать, смотри, какие большевики добрые…

В водянисто-зеленоватых глазах басмаческого главаря мелькнула улыбка. Даже самые близкие ему люди больше всего боялись этого блеска. Джунаид-хан опустил тяжелые веки:

— Кто боится борьбы, пусть уходит сейчас же, с женами, детьми. Ни одного труса не тронем! — Хан поднял веки, впиваясь в каждого острыми рысьими глазами. Он нагло провоцировал своих сподвижников. Прояви кто малейшее колебание, отведи глаза под его взглядом — тут же расстреляет. Это знал каждый.

— Одну ночь даю на раздумье. Утром будет поздно. Тот, кто не уйдет сейчас, останется со мной до самого конца света.

— Оружия у вас теперь много, — заметил носатый перс. — Да какого оружия! Такое большевикам и не приснится… Одержите хоть одну победу, и вам на помощь придут друзья… А пока можно вооружить целых два полка. К вам идет еще один караван…

В ханскую юрту с грохотом ввалился увешанный оружием Хырслан-бай: маузер висел на правом боку, на левом за широкий кожаный пояс был заткнут зачехленный длинный нож, которым можно достать до сердца верблюда, за спиной виднелось дуло английского винчестера. На широкой груди перекрещивались туго набитые патронами пулеметные ленты, сверху висел мощный цейссовский бинокль.

Сидевшие в юрте тихо ответили на приветствие Хырслан-бая. Когда Хырслан уселся, ишан Ханоу привычным движением поправил чалму, поднялся с места и забормотал заупокойную молитву. В юрте все последовали его примеру.

Нуры краешком глаза следил за Джунаид-ханом, Эшши-баем. На их лицах не дрогнул ни один мускул, смиренно-скорбные, с опущенными долу глазами, они шевелили губами, усердно молясь. Ишан громко произнес заключительные слова молитвы — «Алла акбар!», все стали утешать Хырслан-бая:

— Да озарится светом загробный мир твоего брата…

— Дурды-бай был золотым человеком…

Духовник, грузно усевшись на место, раскрыл было рот, чтобы о чем-то спросить, но вовремя поджал губы: Джунаид-хан нетерпеливо повел плечами. Хырслан-бай ждал, что скажет хан.

— На все воля аллаха, — сокрушенно вздохнул Джунаид-хан. — Что не рождается, то не умирает. Перед смертью все равны, богатый ли, бедный, мусульманин или иноверец. Пробьет час, никто от нее не уйдет. Никто от нее не откупится… Думка за горами, а смерть за плечами. Лучше не скажешь… Мужайся, мой друг Хырслан-бай! Жаль, что ты сам не смог похоронить брата…

— Думка за горами, а смерть за плечами, — Хырслан, повторив слова хана, затрясся в беззвучном рыдании и, едва справившись с собой, плаксиво продолжил: — Дурды-то умер не своей смертью… Он даже не принес еще в жертву белого барана в знак благодарности богу. Ему бы жить да жить…

— Он доверился разговорам с красноармейцами… Они увели его отряд в Ташауз…

— Я знаю, его убил Аманли Белет…

— Да, — кивнул Джунаид-хан и пронзительно ощупал глазами Хырслана. — Русские не режут людям глотки, они расстреливают… Голову незабвенного Дурды-бая унес туркмен. Аманли Белет был у меня в гостях, но я отпустил его… У нас, туркмен, гость почетнее отца, и обычаи предков для нас святы…

— Не в твоем же доме я его убью, хан-ага! — выдохнул Хырслан-бай. — А почему гостю можно убивать людей хозяина дома?

— Тебе, дорогой Хырслан-бай, я не называл ничьего имени, — Джунаид-хан говорил вкрадчиво, даже ласково, радуясь, что ему удалось заронить семя сомнения в душу Хырслана, в душу этой дикой, необузданной натуры. — Если даже убийца тот, о ком ты думаешь, то какая тут его вина? Не снял бы он головы Дурды-бая, ему бы не сносить своей…

— Я разрублю его тело пополам и отдам шакалам, — хмуро проговорил Хырслан-бай.

ЗАПАДНЯ

— Хотите, я расскажу вам, как погиб славный Мерв? — начинал обычно свои истории Сахатдурды-ага. — Хотите, я поведаю о падении древнего Мерва, звезды славного Хорасана?… Это, может быть, и легенда, а может, и быль. Рассказывал мне ее дед… Мерв пал жертвой раздоров и предательства. Из седой старины к нам дошли мудрые слова о презренных людях: «Предателей презирают даже те, кому они сослужили верную службу». Даже Чингисхан, выжав из предателя все, расправлялся с ним, как с заклятым врагом.

«Убейте его, — приказывал Чингисхан. — Он предал своих братьев… Нас, чужих, продаст еще легче».

Сахатдурды-ага задумывался, доставал из кармана халата желтую тыковку-табакерку, бросал под язык щепотку зеленого табаку и замолкал. Казалось, умолкал надолго. Но старик мысленно перебирал в памяти истории, одни занятнее других, и вот, сплюнув зелье на песок, начинал свой рассказ.

— Было это давным-давно… На Хорасан несметными полчищами ринулся Чингисхан. Над богатым и блистательным Мервом собрались черные тучи. Тысячи его защитников пали костьми у стен крепости, но Мерв врагу не сдали.

Визирь Мерва Беха-аль-Мульк трусливо сбежал из крепости и вызвался провести монголов в город тайными путями. Храбрый, говорят, умирает один раз, трус — тысячу. В последнюю минуту продажный визирь заколебался: знал, что первым погибнет от рук защитников цитадели. Чтобы не прогневить своих новых господ, он пустился на уловку: снарядил в Мерв послов, таких же изменников, как сам. С ними он передал гнусное письмо: «Эй вы, жалкие черви! На вас движется войск тьма-тьмущая, семь тысяч монголов и десять тысяч их нукеров. И я иду с ними… Не успеете и вздохнуть, как они раздавят вас. Лучше почетный плен, чем смерть…»

Туркмены отрубили предателям головы и выбросили их за крепостные стены на съедение бродячим псам.

Славный Мерв — краса и гордость Хорасана — превратился в неприступный бастион. Его защищали все: богатые и бедные, мужчины и женщины, немощные старики, даже дети. Спесивый Тули-хан, младший сын Чингисхана, не находил себе места в лагере, вопрошал у звездочетов, немым взглядом укорял застывшего в шатре бронзового Будду: «Даже ты не можешь мне помочь, о всесильный! Как же мне одолеть этих проклятых туркмен? Скажи, как положить мне к своим стопам столицу Хорасана? Помоги мне, и я принесу тебе в жертву самых красивых женщин и мужчин Мерва…»

Придворные пуще смерти страшились ханской ярости. Уже потеряли счет разведчикам, гонцам с переломанными хребтами или брошенным в клетку к тиграм. Всех, кто приносил из крепости безутешную весть, Тули-хан отправлял на смерть.

— Непокорный Мерв, словно заколдованный, отметая бесчисленную рать монголов, стоял непоколебимо! — эти слова Сахатдурды-ага произносил с гордостью и оглядывал всех сидящих своими умными, глубоко запавшими глазами, будто хотел убедиться, достаточно ли внимательно слушают его молодые. — И вот ханский советник, старый опиоман Ли Тун По, — продолжал задумчиво аксакал, — в минуты просветления, пав на колени перед ханом, прогнусавил:

«О великий и светлый Тули-хан! Незрелый ум твоего преданного слуги осмелился преподать тебе один совет. Снаряди в столицу Хорасана когорту верных шпионов… Пусть они примут облик слепых и глухонемых, но видят и слышат все! Пусть они, как верные псы, станут твоими очами и ушами. Пусть они разведают уязвимые места звезды Хорасана… Луна и та со щербинкой. И у Мерва должно быть уязвимое место. И тогда, о великий и единственный наследник покорителя вселенной, ты поставишь на колени этих обрезков… Только твои войлочные сапоги растопчут столицу нечестивых туркмен».

Тули-хан принял совет придворного. Монгольские соглядатаи с великим трудом проникли в крепость. Чего только не услышишь, чего только не повидаешь в большом, разноязыком городе. Прямо на улице, у пышущего жаром тамдыра, до хрипоты спорили богато одетые женщины.

Сахатдурды-ага, улыбнувшись, мастерски подражал сварливым горожанкам:

— «Легче в полуденную жару сыскать росинку, чем капельку ума в твоей безмозглой голове, — выговаривала старшая жена феодала самой младшей. — Кто не знает, что в святую пятницу, когда души покойников наведываются в родной дом, печенье выпекают по особому рецепту… Не как в будние дни. Из-за тебя, проклятой, светлые души героев, павших под стенами священного Мерва, не взвидят рая, в ад угодят!..»

«Вах, птичья твоя голова! — взъярилась другая женщина. — Да околеть мне на месте, если я не сумею сделать того, что сделают твои жирные потные руки… Это я ли не знаю, какие печенья пекутся к святой пятнице?!. Люди, вы слышали, что мелет эта дуреха?! Это я-то не могу печь? Если бы на моем роду было написано стать султаном, то я давно повергла бы даже Мерв… Я не топталась бы на трупах своих войск, как эти бестолковые кривоногие монголы…»

«Ой, уморила! — взвизгнула первая женщина. — Ты гремишь, как тот надтреснутый колоколец на шее нашего старого козла…»

«Ты думаешь, я говорю пустое?! Будь я на месте монголов, я разрушила бы плотину на реке и затопила город. Вот! О, я положила бы великий Мерв к своим ногам…»

Одуревшие от безделья женщины бранились еще долго и сварливо. Они и не заметили, как чья-то призрачная тень мелькнула за тамдыром, метнулась в сторону вражеского лагеря и растаяла в вечернем воздухе.

В ту же ночь монгольский предводитель приказал разрушить плотину. Воды Мургаба хлынули на город. Утром Тули-хан легко овладел столицей Хорасана.

Сахатдурды-ага помолчал, погладил окладистую бороду и заключил:

— Этих болтливых жен феодала в назидание потомкам похоронили в развалинах Мерва, возле мавзолея султана Санджара. Народ решил: пока жив на земле хоть один человек, каждый, кто проходит мимо их могилы, должен бросить в их сторону камень проклятия. На много верст окрест вы не найдете ни одного камня… Каждый, кто ездит сюда, берет с собой камни по целому хорджуну.

Из рассказов аксакала Сахатдурды-ага, что живет в Мургабском оазисе

Уехав с десяткой конников из лагеря Джунаид-хана, Аманли Белет возвратился в урочище Сувлы. Опытный чекист, он был доволен своей работой: ему удалось распропагандировать более восьмидесяти басмачей во главе с Дурды-баем. Еще ничего не зная о расправе над этим юзбашем, Аманли отпустил конников в свои аулы, сказав, чтобы они собрались здесь, в урочище, в конце недели. Никто, кроме нескольких чекистов из Ташауза, не знал о местонахождении Аманли Белета. Тут, на безлюдном безбрежье плато Васа, где степь мелкой песчаной зыбью переходит в крутобокие барханы, стоит три десятка юрт и неказистых мазанок, построенных из сплетенных щитов камыша и тамариска. Мазанки — жилища бедняков, их называют кепбе. Маленький аул затерялся в дикой глуши, в стороне от шумных караванных дорог. А тут и родниковый колодец с мягкой, вкусной водой, подобной амударьинской. Когда-то здесь протекал полноводный Узбой, несший свои волны в Каспий. Дикие орды восточных завоевателей, ворвавшиеся сюда, предали огню цветущие города, разрушили ирригационные сооружения, и русло Узбоя повернуло на север, в холодный Арал… Огненный зной и кочующие барханы испепелили зеленые оазисы…

Но на кусочке зеленой земли примостился аул. Аманли поселился здесь в крохотной мазанке вместе с женой Корпе и двумя сыновьями-близнецами Кандымом и Черкезом. Он сам поставил тут кепбе, сам слепил из глины и плетеного камыша загон для скота. Два десятка овец, три верблюда да два коня, которых надо поить и пасти, — вот забота Аманли Белета, помимо того что он еще и разведчик… Приехал сюда Аманли из Геокдепе. Аульчане почти равнодушно отнеслись к тому, что на их земле появился еще один бедняк. Лишь дотошный сосед Шырдыкули прослышал где-то сплетню об Аманли: дескать, не случайно появился в урочище дайханин с женой и двумя ребятишками; дескать, в Геокдепе два мираба — распределителя воды — затеяли меж собой драку и втянули в нее всех мужчин двух родов — акконгур и гараконгур, в ход пошли ножи, дедовские сабли и кремневые пистолеты; и свершили акконгурцы над одним гараконгурцем самосуд — отрубили ему правую руку; а в отместку гараконгурцы схватили первого попавшегося им из враждующего рода и отсекли ему правую кисть. Так вот зачинщиком этой драки был не кто иной, как Аманли Белет… И распространил Шырдыкули по аулу, что кровники охотятся за Аманли Белетом и если отыщут его здесь, в урочище, то непременно прибьют… Мирные аульчане с жалостью глядели на бедного Аманли: погибнет человек… А сам Аманли Белет, тихий дайханин, вежливо кланялся аульчанам, как бы соглашаясь со слухом, который поселился в ауле. Он-то знал, что была такая история с дракой двух родов из-за струйки воды, и хотя возникла она не по вине Аманли, но это уже никому нельзя было рассказывать. Легенду для Аманли и его семьи придумывал Иван Касьянов, оперативный уполномоченный ОГПУ Туркменской ССР, и еще несколько чекистов.

Мазанка в Сувлы, стоящая на отшибе, в низине, некогда промытой Узбоем, служила для чекистов оперативным пунктом, временным пристанищем и кровом после долгих рейдов по Каракумам.

Возвратившись к детям, Аманли Белет увидел, что тут много работы. Дети Кандым и Черкез хотя выглядят уже взрослыми, крепкими парнями, но еще подростки. И заботы по хозяйству ложатся на жену.

Кандым и Черкез в чабанском ауле окончили четыре класса, а после посещать школу не довелось. Неуютная пустыня не иссушила ребячьи души. Близнецы выучились охотничьему промыслу, меткой стрельбе, джигитовке, чабанскому мастерству. По запаху дыма, овчины они легко выходили на чабанский кош, умели отыскать лечебные травы, коренья и среди хаоса шорохов и звуков пустыни различали, шуршит ли ветер в стрельчатых ветвях барханного селина, залег ли за ним волк, крадущийся к отаре.

Природа одарила Черкеза тонким музыкальным слухом. Он откуда-то раздобыл старый дутар, выделанный из многолетней урючины, отыскал в песках какие-то коренья, настоял клейкое вещество, скрепил рассохшиеся детали инструмента, натянул струны.

Только однажды Шаммы-ага, родной дядя по отцу, шутя показал ему, как брать аккорды, и с того времени Черкез стал играть и даже слагать песни. Он искусно изображал завывание злого «афганца», шепот звездных весенних ночей, курлыканье журавлей, посвист жаворонка, дробный топот скакунов, плач шакала, блеянье овец… Двуструнный дутар в чутких руках Черкеза исторгал чарующие звуки. Дивились люди…

Но ничто не могло восполнить детям разлуки с отцом, который вел беспокойную двойную жизнь разведчика, лишь изредка наезжая домой. Когда дети были поменьше, Черкез особенно часто донимал мать вопросами:

— Мы, мама, кто? Ну, за кого: за красных аскеров или за басмачей?

— Как это кто? — переспрашивала Корпе, готовя себя к мучительному разговору с детьми. — Мы черные…

— Черные? — удивлялись дети.

— Смуглые, значит, — улыбалась мать, знавшая о профессии Аманли. — Видите, какие вы все загорелые, одни зубы блестят… И я такая же, и отец ваш не беленький…

— Ты, мама, шутишь с нами, — Черкез хмурил сросшиеся у переносья густые брови. — Мы не маленькие, мы должны знать, чем занимается наш отец. Куда он все ездит?

— Вот возвратится отец — у него и спросите, — в сердцах отвечала Корпе.

Проведя дома четыре дня, Аманли, забеспокоившись, поутру стал собираться в Ташауз. Он уже седлал коня, когда его окликнул вбежавший в мазанку Кандым:

— Верблюдов наших на месте нет! — выдохнул юноша, запыхавшись от бега. — Кто-то снял с них путы и погнал к пескам. Видать, не вор — вернулся назад потому что… Обут пришелец в чарыки, бегал, как лошадь, гнал верблюдов, торопился… Пакостник какой-нибудь… Черкез по следу пошел, а меня за водой и хлебом послал. За ночь-то верблюды далеко ушли. Я тоже — мигом… Мама, где мой хорджун?

— Да, да, не мешкай, сынок! — Аманли мотнул головой, досадуя на непредвиденный случай, и стал расседлывать коня. — Подожду, когда вернетесь…

Едва Кандым скрылся из виду, как прибежал сосед Шырдыкули, юркий, бойкий человек с ехидной складкой у тонких губ. Аманли недолюбливал льстивого односельчанина, зная, что этот бывший лавочник всегда появляется некстати. Он вечно что-то ищет, суетится; то у него ишак отвязывается и уходит в пески, то овцы разбегаются в непогоду; он по поводу и без повода прибегает в мазанку Аманли; чует душа лавочника — неспроста живет тут Аманли. Разговаривая, пронырливый сосед отводит глаза, смотрит вниз, на ноги собеседника.

Чекист Аманли, лишь по наитию чувствовавший в Шырдыкули врага, скрытого и злобного, всего о нем не знал. «С чего бы это он стал чаще и чаще встречать в песках Кандыма, Черкеза? Выведывает обо мне что-нибудь? Прощупать бы типа не мешало… Придется справиться о нем в Ташаузе: должен же кто-то знать о нем подробности…»

— Выручи, сосед, — слезливо причитал Шырдыкули. — Вечером сын свалился с верблюда, руку сломал… Слышал я, ты костоправ хороший, рука легка, как у ангела… Говорят, и мумие у тебя есть.

Аманли изумился дотошности соседа, но речь шла о мальчишке, попавшем в беду, и он, молча отыскав завязанные в узелок буроватые комочки горного воска, спросил:

— Когда это он успел руку сломать?

— Да вчера еще угораздило, — торопливо, будто давясь воздухом, проговорил Шырдыкули. — Саксаул разгружал, а верблюд испугался чего-то, взбрыкнул… Шайтан! Свалил сына, и саксаулом привалило. С ночи мечется в жару…

— Чего ж вчера не пришел?

— В тягость не хотел быть… Вы уж спать легли…

В сердце Аманли заполз холодок сомнения: не Шырдыкули ли угнал в пески верблюдов? Откуда он здесь появился? К дому подходил? Но его следов Кандым не заметил… Может, замел? Как лиса хвостом… Не такой уж он стеснительный, чтобы с соседями церемониться. Руку занозит — весь аул на ноги поднимет, на дню к Аманли раз сто прибежит. А тут беда такая: «В тягость не хотел быть!..»

Выходя из мазанки, Аманли протянул руку за карабином, стоявшим в углу, и если бы в тот миг обернулся, то заметил бы, как заволновался Шырдыкули, будто собираясь отговорить его брать оружие. Но Аманли отставил карабин: не идти же к больному мальчишке вооруженным. Собрался было захватить маузер, запрятанный в мазанке под стеной, но, сообразив, что Шырдыкули увидит, передумал.

Из дому Аманли вышел налегке, торопясь поскорее помочь мальчишке. Шырдыкули, бормоча что-то невнятное, едва поспевал за размашистым шагом чекиста.

По дороге к соседскому хуторку Аманли услышал позади себя конский топот. Он спиной почувствовал всадников. Их было двое. Они подкрались по суходолу Узбоя и, подскакав к мазанке чекиста, спешились, на ходу оголяя маузеры.

Впереди от дома Шырдыкули отделились еще три конника в поблескивающих на солнце темных кожанках. Они во весь опор неслись на Аманли. «Свои, чекисты!» — облегченно вздохнул Аманли, но радость тут же сменилась тревогой, отдавшись болью куда-то в живот, выступила холодной испариной на лбу. Во всадниках он узнал Эшши-бая, Хырслан-бая, а третий, едва державшийся в седле, в белом барашковом тельпеке, оказался Халлы Меле, один из басмачей, которого Аманли видел в лагере Джунаид-хана. «Значит, те двое у кепбе — тоже переодетые басмачи», — мелькнуло в голове Аманли. Он видел, как они грубо втолкнули обратно в двери мазанки Корпе, выбежавшую на конский топот. Один из басмачей зашел в кепбе, вынес оттуда карабин Аманли и, похохатывая, приторочил его к седлу своего коня.

Аманли не побежал. Кругом степь, спереди и сзади враг, а у него с собой нет даже револьвера. Шырдыкули бочком обошел Аманли и, угодливо выгнув спину, уже семенил навстречу всадникам.

Запоздалая догадка осенила Аманли: так вот кто заманил его в ловушку, отослал сыновей в пески… Будь рядом Кандым и Черкез, отбился бы Аманли от пятерых басмачей. Да имей он сейчас оружие, так живьем бы в руки бандитов не дался.

— Не ждал гостей?! — с издевкой произнес Эшши-бай, осаживая взмыленного вороного. — А мы вот, Аманли, не стали чиниться, пренебрегли обычаями и явились незваными… Веди нас в свой дворец!

Эшши-бай и Хырслан-бай, не закрывая за собой двери, вошли в мазанку, пропустив вперед Аманли. Халлы, басмач в белом тельпеке, морщась и охая, едва сполз с коня, сел тут же у порога. Он, вероятно, был ранен или занемог. Один из басмачей, зачерпнув ковш воды, подал ему напиться.

— Может, зайдешь, Халлы? — Эшши-бай, стоя в дверях, с язвительной ухмылочкой поглядывал на занедужившего Халлы Меле. — Здесь тельпеки тоже есть. Целых три. Красивые, курчавые… Не хуже того, что у тебя на голове…

— Не до шуток мне, Эшши, — страдальческая гримаса исказила красивое лицо Халлы. — Поедем скорее… Что мы забыли тут? Иль я сам, один уеду…

Аманли не уловил истинной подоплеки этой перепалки, но понял, что Эшши-бай ненавидит Халлы. Басмач в белом тельпеке тоже не скрывал своих чувств.

— Что уши развесил, комиссар? — куражился теперь Эшши-бай над Аманли. — Мотаешь на ус, запоминаешь наш разговор, надеешься в живых остаться, чтобы донести… Сколько тебе платят твои большевики? И впрямь, как в священном писании, вероотступникам — чины, богатство, слава, а мусульманам — расплата… нашими головами…

— Если ты еще не забыл молитву, то лучше помолись аллаху, покайся, — глаза Хырслан-бая, вперившиеся в бледное лицо Аманли, сузились хищным прищуром. — Что молчишь, большевистский холуй?! Ты, нечестивец, не дал моему брату произнести молитвы… За что ты убил Дурды?!

— Дурды-бая я и пальцем не тронул, — Аманли шагнул к Хырслану и заметил за его спиной, в углу, сжавшуюся в комок жену. В глазах Корпе застыли слезы, отчаяние, но не страх. Это ободрило Аманли. — Дурды-бай был умным человеком, он раскусил Джунаид-хана, понял, в какую он пропасть ведет туркмен… Твой брат просил передать…

В тот же миг грянул выстрел, за ним второй. Аманли удивленно вскинул брови на стрелявшего Эшши-бая, дернулся и, перехватив одной рукой живот, другой — грудь, рухнул лицом вниз.

Корпе бросилась к мужу. Эшши-бай, не целясь, выстрелил ей в затылок. Она тихо, словно большая птица, распростершая крылья, легла ничком рядом с бездыханным телом Аманли.

— Чего спешишь? Волки, что ли, гонятся?! — Хырслан, вращая глазищами, недовольно покосился на Эшши-бая. — Послушали бы… Я сам хотел его прикончить.

— Нечего его слушать! — Эшши-бай, поставив маузер на предохранитель, с шумом опустил в деревянную кобуру. — Вероотступника слушать? От его речей за версту поганой свининой разит… На твоем месте я бы и в лицо ему не взглянул. Он твоего брата порешил, а ты уши вывернул: «Послушали бы!»

В дверях показался запыхавшийся Шырдыкули, что-то зашелестел на ухо Эшши-баю. Тот выглянул в дверь — вдали показался Кандым, ведший на поводу верблюда.

— Щенок!.. — выругался Эшши-бай и раздраженно крикнул басмачам, стоявшим у мазанки: — Чего вы глаза мозолите?! Спрячьтесь где-нибудь! Ослепли, что ли? Он вооружен… Какая нелегкая его так рано принесла?

— Аллах все видит! — Хырслан-бай оголил маузер. — Этого, Эшши, позволь мне, я сам… Я не прощу себе, если сам не отомщу за кровь брата…

— Да, да… — задумчиво произнес Эшши-бай, словно сожалея, что юноша появился. Его скорый приход не входил в расчеты бая: Кандым раньше Черкеза отыскал отбившегося от других верблюда, который не успел уйти далеко.

Юноша беспечно напевал, радуясь, что так быстро удалось разыскать пропажу. Но, заметив вокруг дома лошадей, незнакомых людей, засуетившихся при его появлении, забеспокоился: почему отца не видно? Мать бы давно выбежала, обрадовалась…

И тут страшная догадка кольнула в сердце: откуда донеслись три выстрела? Да, это были выстрелы! Сначала два подряд, чуть погодя — третий… Сперва Кандым не обратил на них внимания, но он явственно слышал сухие щелчки: ветер дул со стороны дома — они раздались оттуда…

Отгоняя ужасные мысли, Кандым тут же усадил в низине верблюда, залег с винчестером за бугорок, сняв папаху, водрузил ее на колышек и отполз в сторону, за кусты саксаула.

Эшши-бай, наблюдавший за Кандымом в щелочку двери, мучительно раздумывал: что делать? Его не очень-то страшил юноша, о котором, правда, поговаривали, что чертовски меток. Если завяжется перестрелка, да надолго, может подоспеть и Черкез… Что тогда? Ханского сына бесила безвыходность положения: чекистские дети не должны видеть в лицо ни Эшши-бая, ни Хырслан-бая! Неспроста Джунаид-хан твердил сыну: «С детей этого ублюдка Аманли не должен упасть ни один волосок. Они мне нужны живыми и здоровыми. Понимаешь? Живыми!..»

У басмаческого главаря на юношей были свои далеко идущие виды. В последние годы Джунаид-хан все больше разочаровывался в своих заграничных хозяевах, не очень-то верил их письмам, что дни большевиков, дескать, сочтены. Парнишек можно дорого продать…

— Отец! — звонкий голос Кандыма вывел Эшши-бая из задумчивости. — Мама! Эй, есть кто в доме? Отзовись!

Вокруг воцарилась зловещая тишина. Лишь в кустах саксаула недобро заверещала сизоворонка, вдали отчаянно ревели верблюды, будто им вырывали ноздри. Ветер завывал в сухих стеблях селина, вертел песчинками в пустых глазницах старого лошадиного черепа, ощерившегося на солнце.

На окрик Кандыма из кепбе ответили залпом. Пули сбили насаженный на колышек тельпек.

Юноша, не обнаруживая себя, неподвижно лежал в кустах саксаула, в перестрелку не вступал, опасаясь, что ненароком подстрелит родителей.

Вскоре дверь кепбе нерешительно приоткрылась — в проеме показался один басмач, следом второй. Первый, осмелев, повернулся назад, что-то говорил остальным, находившимся в мазанке.

Раздались два выстрела — басмачи, сначала один, затем второй, снопами повалились на землю. Дверь кепбе, раскачиваемая ветром, так и осталась открытой.

— Мы готовили западню им, а сами в нее угодили! — бесновался Эшши-бай. — Он всех нас перещелкает… Шырдыкули, Хырслан! Подкопайте стену. Ты, Хырслан, выберись наружу с обратной стороны, обойди этого выродка сзади… Только не спугни!

Шырдыкули и Хырслан, откинув кошмы, принялись ножами копать земляной пол. Эшши-бай бросал злобные взгляды на безучастного Халлы, сидевшего, привалившись к стенке.

— Идите сюда! — приказал Эшши-бай своим сообщникам. — Пока подкопаете, пока Хырслан зайдет Кандыму сзади, появится второй змееныш, поднимет аул на ноги, а там и красные аскеры прискачут… Подойдем к двери, Хырслан. Ты ложись, возьми щенка на мушку. Я его сейчас выманю. Как покажется, стреляй! Да не медли, смотри не промахнись, а то не выберемся отсюда во веки веков.

Эшши-бай кошачьей походкой подошел к двери, осторожно толкнул ее рукоятью камчи и, не высовываясь, крикнул:

— Не стреляй, Кандым! Отец хочет с тобой говорить!.. Слушай!

Юноша, чуть раздвинув ветви саксаула, увидел в раскрытую дверь, как в глубине кепбе мелькнула чья-то тень, но не слышал сухого щелчка, не почувствовал ожога раскаленного свинца, впившегося в переносье. Лишь мутная, кроваво-серая пелена застелила глаза… Кандым не видел, как ускакали басмачи, взвалив на коней тела двух убитых своих товарищей, не видел остолбеневшего Черкеза, вскоре появившегося у мазанки и наткнувшегося на его бездыханное тело.

Полуобезумевший Черкез метался от отца и матери к брату, гладил их охладевшие лица и причитал:

— О, мамочка! О, папочка! Кандым — брат мой, брат…

За ним змеей увивался невесть откуда вынырнувший Шырдыкули: стараясь привлечь внимание юноши, сосед делал вид, что не причастен к трагедии.

— Кто их? — в больших красивых глазах Черкеза стояли слезы. — За что?…

— Уже в тетради бытия посол всевышнего их перечеркнул пером! — заученно твердил Шырдыкули и, оглядевшись по сторонам, зашептал: — Красные аскеры, сынок… Кто же еще? Своими глазами видел… Про тебя тоже расспрашивали. Своими ушами слышал…

— А дяди Шаммы не было? — спросил Черкез.

— Кто это — дядя Шаммы? — забеспокоился Шырдыкули. — Кто он такой?…

— Брат отца…

— Разве он приехать должен? Когда? — Шырдыкули засуетился, поглядывая на дорогу, откуда мог появиться Шаммы-ага. — Уезжай, сынок, уходи, пока не поздно… Вернутся красные и тебя прикончат. Уж больно они лютуют — знать, туркмены допекли их чем-то… Как сыну говорю — беги! Мы все мусульмане и должны помогать друг другу. Пришла беда к соседу — пришла и к тебе… Твое горе — мое горе, сынок! А теперь уходи!

— Куда я пойду? — Черкез тоскливо огляделся по сторонам. — Отец ждал Шаммы-ага. Неужели и его?…

— Может быть, все может быть, — подхватил Шырдыкули. — В этом мире, сынок, все наоборот. У кого власть — у того сила… Однако мир не без добрых людей. Слава аллаху, не перевелись еще истинные мусульмане, не склонившие головы перед неверными… Поезжай-ка ты, сынок, на колодец Орта, спроси там Хырслан-бая, моего родича. Будешь ты ему заместо брата, которого вот так же подло… красные аскеры порешили. Поторопись, поторопись, вон они скачут, проклятые!

Шырдыкули чуть ли не силком подвел растерянного Черкеза к оседланному коню, подсадил его и с силой хлестнул плетью по блестящему крупу застоявшейся лошади.

— Аллах с тобой, сынок! — скоморошничал Шырдыкули и крикнул вслед Черкезу: — Не забудь, на колодец Орта!

Вдали, на севере, завиднелись черные точки жучков. На глазах они, казалось, обретали крылья и вырастали в больших птиц. То к урочищу Сувлы на рысях шел чекистский эскадрон во главе с Сергеем Щербаковым.

Резвый конь Черкеза уже несся на восток, в бездонный зев пустыни, где над безмолвием барханов тревожно багровело зарево.

Шаммы Белет торопил коня, хотел засветло добраться до урочища Сувлы. В пути его слух резанул далекий стон, отчаянный и жуткий. Остановив коня, Шаммы прислушался. Ветер, налетавший порывами, то приближал, то удалял стенания, доносившиеся со стороны гребнистых барханов, известных своей непроходимостью и мрачной славой. Если идти по ним на Хиву, дорога короче, но по зыбучим пескам, где утопают даже широченные верблюжьи стопы, долго не пройдешь. Караваны, бывалые чабаны, отчаянные охотники всегда обходили эти гиблые, дикие места. Лучше дать крюк, чем застрять, замучить коней и верблюдов.

Шаммы-ага, приложив ладонь к уху, вслушался в разноголосые звуки пустыни. Да, это стонал человек… Спешившись, всадник долго пробирался по сыпучим барханам, ведя в поводу упиравшегося коня, пока не отыскал полузанесенного песком человека. Он был молод, богатырского телосложения, бритоголовый. Рядом с ним валялся белый барашковый тельпек, прожженный в нескольких местах черными точечками пуль.

Шаммы-ага склонился над лежавшим и вслушался в его бессвязный бред. Тот в забытьи звал Эшши-бая, проклинал Джунаид-хана, называл какие-то незнакомые имена и среди них, кажется, даже Аманли. Шаммы-ага узнал своего беглого соседа Халлы Меле, который то убегал к басмачам, то, каясь и проклиная тот день, когда уходил в пески, возвращался в родной аул.

Имя брата в устах этого проходимца насторожило Шаммы-ага. Он не сомневался, что перед ним Халлы. На груди его зияла рана. Пуля, видно, прошла навылет чуть ниже сердца. Другие ранения легки: пули содрали кожу на голове, шее, лице. Предплечье и ключица стянуты грязным платком — наверное, то была старая рана. Богатый халат, простреленный в нескольких местах, набряк от загустевшей крови, босые ноги едва прикрывались разметавшимися на ветру домоткаными портянками: убийцы позарились на сапоги. Из полувывернутого кармана торчала пропитанная оружейным маслом тряпка. Ни документов, ни оружия. Кто же бросил его здесь, беспомощного, раненого? Пожалуй, басмачи… Шаммы-ага знал: только они, подобно волкам, покидают своих товарищей в беде.

Басмач не приходил в себя. Шаммы-ага не мешкая снял с себя халат, накинул его на развесистый куст саксаула и, перенеся Халлы Меле в тень, разжал ему зубы, влил в рот немного воды. Затем, покопавшись в хорджуне, нашел бинты, которые всегда возил при себе, протер раны и натуго перевязал их. Раненый вскоре пришел в себя, попросил воды и, напившись, тут же уснул. Спал он долго, безмятежно. Очнувшись, испугался и, вглядываясь в Шаммы, спросил:

— Кто… ты?… Где я видел… тебя?

— Не узнал? Я Шаммы, сын Белета… Скажи, почему ты называл имя моего брата Аманли?…

— А что?!

— Ты бредил, называл его имя.

Раненый застонал, закрыл глаза. Мертвенно-бледное лицо его покрылось холодным потом.

— Ты к нему ехал? — произнес Халлы.

Шаммы-ага хотел оборвать басмача, но сдержался: беспомощность раненого обезоруживала.

— Да…

— Что ж так… поздно?… — Халлы застонал, облизал языком потрескавшиеся губы. Шаммы-ага снова дал ему напиться. — Поклянись, что ты не бросишь меня здесь. Я открою тебе тайну о твоем брате, его сыновьях. Поклянись…

— Клятвы я тебе не дам! — В Шаммы-ага вскипала злость на недобитого басмача. — Я человек, обойдусь с тобой по-людски… Только двуногие звери могли оставить тебя здесь… Даже шакалы своих детенышей не бросают.

— Да, ты прав… Этих шакалов ты знаешь… Эшши-бай и Хырслан-бай, — в глазах Халлы блеснула глухая ненависть. — Они убивали меня, но не убили… Поверь мне, Шаммы, я не вру, хотя вся жизнь моя клубок лжи, грязи и крови… Ты хорошо знаешь меня, Шаммы. Ты сам видишь, я не выживу… Я в жизни не боялся никого, кроме аллаха и отца родного, а сейчас мне страшно. Страшно, понимаешь?! Не смерти боюсь, нет, — собачьей гибели, что труп мой растащат по пескам шакалы… Туркмену такое самой смерти страшнее. Знаю, тебе уже надоели мои причитания, ты хочешь о своем брате Аманли услышать… Я и о нем скажу. Только, ради аллаха, выслушай меня терпеливо… Не уносить же с собой в могилу…

Шаммы-ага ухаживал за Халлы, как за малым ребенком. Тот, прерываясь иногда, чтобы напиться или передохнуть, рассказывал, словно на исповеди.

— Вон у того бархана, — Халлы хотел вытянуть руку, чтобы показать, но она обессиленно повисла плетью, — там Эшши-бай с Хырсланом завалили песком двух джунаидовских нукеров. Их Кандым убил в перестрелке. Их земле предали, а меня они бросили как собаку. Я был ранен Кандымом… А они хотели меня пристрелить. Всадили в меня две пули, думали, убили… Я им был не нужен: слишком много знаю. А таких не любят. Эшши-бай хотел, чтобы я умолк, унес с собой в могилу все, что знаю о нем. Я знаю о гибели Дурды-бая и его джигитов. Их убил Эшши-бай со своими родичами. Он же хотел заманить Кандыма и Черкеза на колодец Орта и за кордон их переправить. Ишан говорил, что Джунаид-хан за этих ребят уже золотом получил… Людьми стали торговать, выродки! А Шырдыкули, я знаю — давний агент Джунаид-хана. Знаю даже его пароль. Эшши-бай при мне советовался с Шырдыкули, как заманить Черкеза на Орта… Может, этот змей еще не успел отослать парня на Орта… До Сувлы тут часа два езды на коне…

Смирившись с мыслью о смерти, Халлы, будто искупая свою вину, ничего не утаил, поведал Шаммы-ага обо всем, что вспомнил.

Эскадрон, чуть задержавшись в урочище Сувлы, помчался по дороге на колодец Орта. Сергей Щербаков, узнав в ауле, что Черкез зачем-то уехал вслед за басмачами, попытался догнать его. Но ветер уже успел запорошить песком следы коня Черкеза. И тут комэск увидел скачущего навстречу Шаммы Белета. По лицу старого друга, потемневшему и скорбному, Щербаков понял, что тому уже откуда-то известно о трагедии в урочище.

— Где Черкез? — бросил Шаммы, едва осадив коня.

— Опоздали мы, — с досадой выдавил Щербаков, сняв с головы пропотевший красноармейский шлем. Ветер играл его русыми волосами. — Говорят, на колодец Орта — к басмачам… А там Джунаид-хан, как ты знаешь… Черкеза ты должен был встретить на этой дороге…

— Кабы знать! Свернул я с дороги самую малость… Вот и разминулся! — Шаммы-ага достал флягу с водой, отхлебнул и деловито добавил: — Надо потрясти этого прохвоста Шырдыкули. Говорят, он агент Джунаид-хана…

— Ускользнул, гад ползучий! — Щербаков с досадой шлепнул кнутовищем камчи по голенищу сапога. — На нем кровь твоего брата, его жены Корпе и Кандыма… Нам тоже вчера ночью стало известно, что Джунаид-хан задумал убить Аманли, его жену, а их детей увезти в пески, но мы медленно ехали… Не успели! Хотя бы Черкеза спасти… Шырдыкули получил задание сбить парня с панталыку, заманить к Джунаид-хану, — Щербаков спешился, отдал поводья коноводу.

Годы нисколько не изменили Сергея Щербакова: все такой же быстрый, подвижный, с ладной прирожденной строевой выправкой, чуть кривыми ногами кавалериста. Комэск сел на корточки, расстелил на песке карту-многоверстку.

Шаммы Белет тоже сошел с коня, нагнулся над картой.

— Вот здесь, у зыбучих барханов, — узловатый палец Шаммы-ага чуть дрожал, — я оставил умирающего… Халлы Меле. Торопился, думал, Черкеза перехвачу… Эшши-бай не будет ждать, пока Черкез доскачет до Орта, раньше перехватит и по другой дороге уведет. Хитер, бестия, отцу родному своему не верит, а Шырдыкули и подавно…

Сергей Щербаков, разбив эскадрон на две группы, двинулся в глубь пустыни, в погоню за басмачами и Черкезом.

За Халлы Меле снарядили фельдшера и шестерых красноармейцев, доставивших его в военный лазарет. Врачи вырвут его у смерти, и бывший басмач навсегда порвет с прошлым, вернется к честному труду. Тернистые пути-дороги жизни вновь сведут его со своими вчерашними хозяевами, убийцами. Но об этом он еще не знал, не ведал. И Хырслан, ускакавший в пустыню, чтобы заманить Черкеза, тоже пока не подозревал, что первая же встреча с Халлы Меле сыграет роковую роль в его судьбе…

ДОРОГОЙ ЧЕСТИ

Однажды три молодицы, каждая с сыном-малышом, пошли по воду к аульному роднику. Наполнив свои тыквы, они собрались было возвращаться, как вдруг увидели скачущего на коне Кеймир Кёра, легендарного героя туркмен, защитника сирых и обездоленных. Как и все сильные люди, Кеймир Кёр прослыл великодушным и отзывчивым и был готов помочь не только оружием, но и добрым словом и мудрым советом. Встречи с живой легендой не часты, и молодые женщины, осмелившись, остановили старого воина. Одна из них, что побойчее, поклонилась ему в пояс:

— Кеймир-ага, мы хотели узнать… — и замолчала, забыв от волнения все слова.

— Говори, доченька, не стесняйся, — подбодрил ее Кеймир Кёр, натянув уздечку горячего иноходца.

— Скажите, какими людьми вырастут наши сыновья? — К молодице вернулся дар речи.

Кеймир Кёр, придерживая рукой кривую саблю, сошел с коня и, увидев, как в благоговейном молчании застыли молодицы и их дети, улыбнулся, качнул головой — и на его мохнатом барашковом тельпеке затряслись, словно зазвенели серебряным звоном, все завитушки.

— Трудную вы мне, дочки, загадку задаете… Если же вам так хочется услышать мое слово, то не обессудьте, скажу правду.

— Говорите, говорите! — смущенно закивали женщины.

Кеймир Кёр подозвал к себе сына первой, что стояла к нему поближе, молодицы и неожиданно вкатил ему звонкую пощечину. Мальчик… засмеялся. Тогда герой, не мешкая, шлепнул ребенка второй молодицы. Тот заревел. И наконец, сильную оплеуху получил и сын третьей туркменки. Мальчишка не заревел и не засмеялся — он стиснул зубы, сжал кулачонки и, сверкая черными глазенками, с ненавистью взглянул на обидчика.

Старый воин обвел молодых матерей вопрошающим взглядом.

— Вы сами все видели. Не заставляйте меня говорить больше.

— Ты задал нам загадку, — не согласились с ним молодицы. — Ты мудр, Кеймир-ага, ты и помоги ее разгадать…

— Быть по-вашему, — задумчиво произнес Кеймир Кёр. — Чур, без обиды… Такого, как первый мальчик, если можете, матери, не рожайте. Их бьешь по одной щеке — они улыбаются, подставляют другую… Они вырастают без совести и чести. Такие могут стать предателями… От ревуна тоже не ахти какая польза народу, но с хорошими людьми оботрется… В крепких руках может стать человеком. — Старый мудрец тепло взглянул на третьего мальчика и добавил: — Этот вырастет настоящим джигитом! Он знает, что такое гордость и честь воина… Видите, он все еще не успокоился, не может простить обидчику. Такие люди верно служат народу, они всю жизнь шагают по прямой дороге. Рожайте таких детей.

Из рассказов аксакала Сахатдурды-ага, что живет в Мургабском оазисе

Провал и гибель Аманли Белета были тяжелым ударом для туркменских чекистов. Огромную работу вел в стане врага Аманли. Имея верных людей в лагере басмачей, разведчик добывал важные сведения о передвижении отрядов Джунаид-хана, своевременно информировал чекистов о замыслах басмачей. За провалом Аманли последовало несколько серьезных неудач… Из Каракумов пришла еще одна черная весть: напав на след сотни Хырслана, пустившись за ней в погоню, оказалась в ловушке группа командира эскадрона Тагана… Эскадрон преследовал джунаидовского юзбаша, на подступах к дальнему колодцу Орта завязался бой. Но, видимо, кто-то наводил басмачей на красных конников, они ловко заманили Тагана в западню, в которой он и погиб… Знали басмачи, что Таган со своим эскадроном ищет дочь Джемал, которая была похищена Хырсланом, знали, что Таган очень горевал по Аманли Белету и хотел отыскать его сына Черкеза, оказавшегося в рядах басмачей. Заметив издали в конном ряду басмачей юношу на жеребце, лихо скачущего к колодцу, Таган не мог не кинуться следом за сыном чекиста… Хотелось захватить парня живым… Использовав риск командира эскадрона, зная о намерениях его, басмачи во главе с Хырсланом сумели смертельно ранить Тагана…

Не ведал, конечно, Таган, что в это время дочь его Джемал сидела в юрте, поставленной Хырсланом в глухом урочище Орта, не мог он догадаться повести туда свой эскадрон. Джемал жила в байском доме, как в золотой клетке, ее не радовали ни золотые браслеты, ни рубиновые серьги, ни дорогие наряды, подаренные Хырсланом перед свадьбой. На подарках его виделись ей капли людской крови.

Ашир узнал о гибели отца в Ашхабаде. Он разыскал Ивана Касьянова, который не сразу признал в рослом широкоплечем юноше давнего конгурского забияку в разодранной рубашке, с расцарапанными руками и лицом, с упрямыми глазенками, затаившими немальчишечью обиду. Теперь перед Касьяновым стоял угловатый крепкий парень, он смущенно представился чекисту, переминаясь с ноги на ногу, иногда откидывал пальцами чуть вьющиеся волосы, то и дело ниспадавшие на задумчивые глаза. Широколобый, бровастый, с едва заметной дужкой усов над верхней губой, светлокожий — как говорят туркмены, цвета пшеницы. Ничего броского, но от всей его фигуры веяло здоровьем, молодостью, спокойствием.

«Смотри, какой вымахал, — невольно залюбовался им Касьянов. — Выдержанный… Отцовская жилка. Тот в душе слезой изойдет, а вида не подаст… И сын такой же. Другой на его месте разнюнился бы…»

От проницательного взгляда чекиста не ускользнула глубоко запрятанная печаль в красивых, слегка раскосых глазах Ашира. Его широкие ноздри, выдавая внутреннее волнение, чуть вздрагивали.

Касьянов поднялся навстречу Аширу, крепко обнял, похлопал его по спине, понимая, как лишни в таких случаях слова.

— Через неделю я кончаю учебу, — Ашир заговорил первым, боясь, что не успеет сказать всего. — Отец очень хотел, чтобы я выучился. Он еще наказывал отомстить за сестру Джемал, отыскать ее, живую или мертвую… Ее плен — наш позор. Он сам хотел найти Джемал… Не успел. Я прошу послать меня в пески.

— В городе нам тоже люди нужны. Может, подучишься малость?!

— Стрелять я не разучился, Иван Васильевич. Шашкой владею, с коня не свалюсь… В эскадрон отца хочу… Сначала Джемал потеряли, теперь — отца. Не слишком ли много? За отца и сестру хочу мстить!

Касьянов не возражал. Но все-таки предложил Аширу сперва закончить учебу, крепко подумать об избираемом пути, а потом уже подойти к нему. Ашир вернулся в студию, чтобы вскоре еще раз встретиться с Касьяновым.

Отец Ашира, когда на спаленные джунаидовской бандой пепелища аула пришли красные конники, многое передумал. Уйдя вместе с отрядом Ивана Касьянова из аула, Таган понял, в какую пропасть ведет Джунаид-хан туркмен, и всем сердцем принял большевистскую правду, взял в руки винтовку, чтобы в отряде матроса Касьянова сражаться за советскую власть. Он, безграмотный человек, слепой исполнитель ханской воли, один из бывших его бесстрашных джигитов, умудренный горькой жизнью, познавший цену несправедливости, лжи и чести, решил твердо: сын должен учиться любой ценой. И не будет он, как отец, блукать по бездорожью. Кто без знания, тот без глаз.

Таган отдал Ашира в новую школу, открытую в соседнем селе Дузлы-Кала, а сам снова подался в пески, на бой с недобитыми бандами Джунаид-хана. Окончив школу, Ашир поехал в Ашхабад, поступил в театральную студию — он хотел учиться, хотел исполнить отцовскую волю. Он чувствовал в себе призвание, талант артиста. Еще в Дузлы-Кала он смешил ребят тем, что мог на глазах преобразиться — и голосом, и обличьем — в аульного бая, в его сварливую старшую жену. Ашир мастерски подражал школьному учителю, любому, стоило с кем хоть раз увидеться, поговорить. Привередничать с выбором института не приходилось: в Туркмении вузы и техникумы открылись только в начале тридцатых годов. Хотел было Ашир в Ташкент податься или еще подальше — в Москву, да отец воспротивился: «Я дома гость, и ты уедешь… Кто с матерью и сестрой останется? Ашхабад же рядом, в выходные, на каникулы наведаешься, и то матери подмога…»

Пять лет только прошло, как отгремела боями Гражданская война. Советская власть хотя и отдала беднякам земли ярых контрреволюционеров — ханов, крупных баев, царских и эмирских чиновников, но в аулах еще хозяйничала феодально-байская верхушка, владевшая, как и прежде, землей и водой, державшая в страхе забитую часть дайхан. Все дела вершили родовые вожди и муллы. А они что хотели, то и воротили. Незыблемыми, как кряжи Копетдага, считались кабальный санашык — дореволюционная общинная система землепользования, дающая право на землю и воду только женатому мужчине. А жениться в то время было непросто. За невесту требовали огромный калым — выкуп. Где бедняку или дайханину столько уплатить? Были неприкосновенны пока и мульк — собственность бая или хана, и вакыф — земли, принадлежащие мечети, духовенству. Вчерашние бедняки, батраки, дайхане, еще не вырвавшиеся из байской кабалы, в силу неразвитого классового сознания не понимали, что в их воле, только им подвластно сломать извечные оковы средневековых обычаев и традиций, отнять землю и воду у «своих» ханов и баев.

— А вот в России, на Украине совсем иначе, — рассказывали студийцам на политических занятиях. — Там еще летом восемнадцатого года деревенская беднота под руководством городского пролетариата повела бой против кулачества, отобрала у него земли. Этого про туркменский аул не скажешь. Рабочего-то класса у нас раз-два и обчелся, да и тот неопытный. Как же обессилить бая?

В те годы ехать с «красной арбой» в аул было равносильно подвигу. В летние каникулы, а то и в учебную пору драматическая студия, в которой занимался Ашир Таганов, часто выезжала в села. Студийцы в неизменном сопровождении аульных мальчишек, взбивая пухлую дорожную пыль, шагали в четком строю мимо высоких байских глинобитных заборов, наглухо закрытых дверей. Юноши громко распевали песню, вызывавшую бессильную злобу богачей:

Бай завистливый и хмурый…

Тьма отар среди песков.

Снять бы, думает он, шкуры,

Как с баранов, с бедняков…

Приезжие артисты остановились на просторном аульном кругу — мейдане, разгрузили арбы, расставили неказистую декорацию. Дети тянут уже за собой стариков, старух, за ними нерешительно, по одному, по двое, подходят взрослые… Хочешь, чтобы туркмен откочевал, проезжай мимо него с кочевкой. Люди идут на спектакль один за другим. И вот представление началось… Те, кто боялся артистов, теперь выглядывают из своих юрт в дверные щели, в прорехи. Тайные зрители выдают себя: их смех прорывается наружу, и собравшиеся на мейдане отвечают им дружным хохотом.

Кочевой аул этот расположен на берегу пресноводного озера Ясхан, разлившегося по древнему руслу Узбоя. В спектакле, приготовленном для кочевников-скотоводов, Аширу поручено играть роль бая. Представление идет своим чередом… По развитию действия баю надо прятаться от дайхан, чтобы уйти от заслуженного возмездия; и тут на сцену вбежал молодой чабан могучего телосложения, схватил Ашира за шиворот и с неподдельным гневом вкатил ему затрещину: «Вот тебе, проклятый бай!..» На помощь артисту кинулись коллеги, они еле вырвали Ашира из рук искренне разъярившегося парня.

— Осточертели эти баи в жизни, кровопийцы проклятые, а тут еще их на сцене показывают! — горячо оправдывался чабан.

Хохотали кочевники-скотоводы, старики и дети, девушки и парни, а также и весь эскадрон, которым командовал Таган, сопровождавший в далекий рейс на озеро группу студийцев. После спектакля отец подошел к сыну. Таган впервые видел спектакль и был поражен, что его Ашир на глазах преображался то в ревкомовца, то в бая или даже в забитую девушку-ковровщицу.

— Смотрел я на тебя и думал: сын ты мой или кто другой? — взволнованно говорил Таган. — Вроде баями мы никогда не были, а ты на сцене как живой бай. Откуда только слова берешь? Строчишь, как из максима… Сам выдумываешь?

— Бывает, что и сам… Не язык мой говорит, душа говорит… А вообще-то пьесы драматурги пишут, есть такие грамотные люди…

— Ты бы, сынок, бабу не играл, — тихо попросил отец. — Ты же у меня джигит… Позорно вроде бы…

— Не я, так другой джигит сыграет, — улыбался Ашир неожиданной наивности отца. — Во всей Туркмении пока нет ни одной артистки. Не отпускают родители девчат учиться, вот женские роли и достаются нам, парням.

— Ну если так, то можно, — неохотно соглашался Таган.

Этот разговор вызвал немало смеху у всех слушавших, в том числе и у комиссара эскадрона Ивана Розенфельда, друга и наставника Тагана.

А на второй день, когда эскадрон вместе с группой студийцев уходил из аула в Ашхабад, вместе с ними ехал молодой чабан Аташ Мередов, который чуть было не побил на сцене Ашира за то, что артист походил на бая. Начал Аташ учиться в городе, вскоре вступил в комсомол, стал активным чоновцем, его взяли в кавалерийский отряд. И во всем эскадроне не было равного Мередову меткого стрелка, не было более бесстрашного пулеметчика, неутомимого следопыта и веселого певца.

Ровно три месяца пробыли студийцы в Каракумах. От кочевья к кочевью, от колодца к колодцу, на конях и верблюдах, на ишаках, а то и пешком, от Ясхана до горных аулов Больших Балхан, по северо-западному Устюрту почти до самого Каспия дошла «красная арба», ведомая молодым коммунистом Аширом Тагановым.

Юноша так привык к своей новой жизни, что не хотел расставаться с отцом, Розенфельдом, с веселыми, неунывающими красноармейцами, к которым успел привязаться. На перроне джебельского вокзала Ашир заскучал. Прощался с отцом — ком подступил к горлу, защемило сердце, словно чуяло, что разлучается навсегда.

Едва Ашир сдал экзамены в театральной студии, стал полноправным артистом, получил диплом — к нему в общежитие приехал нарочный из Центрального комитета Коммунистической партии (большевиков) Туркменистана. Это было почти невероятным для молодого артиста. Его пригласили на беседу и предложили немедленно выехать с особым заданием в родной аул Конгур.

Причины столь спешной поездки Аширу объяснили кратко, но четко. Дело в том, что осенью в село были направлены два молодых коммуниста, муж и жена Бегматовы — Игам и Марина. Молодым людям было дано задание наладить в Конгуре ликбез, сплотить коммунистов, объединить бедноту против баев и их прихвостней. В аул нередко наведывались басмаческие отряды, работать Бегматовым приходилось нелегко. Они то и дело слышали: «Привезли с собой какого-то ликбезу, а сами байские земли будут отрезать». Еще накануне появления посланцев из города басмаческий юзбаш Хырслан от имени Джунаид-хана пригрозил аксакалам: «Не вздумайте послать людей в ликбез… Сперва большевики ликвидируют безграмотность, а потом аульной рвани землю и воду отдадут. Ослушаетесь — весь аул спалим!»

Сколько Игам и Марина ни ходили от мазанки к мазанке, от юрты к юрте, как ни уговаривали людей записываться в школу, дайхане, испуганно кланяясь на ходу, старались поскорее скрыться с глаз, а иные даже не впускали к себе за высокие глинобитные заборы. Сельские коммунисты потребовали от Бегматова немедленно провести в ауле земельную реформу, урезать у баев земли, отобрать воду, а там, глядишь, дайхане осмелеют… Обладая чрезвычайными полномочиями, которыми облек Бегматова сам председатель Совнаркома республики Кайгысыз Атабаев, Игам согласился с коммунистами… Удалось создать комиссию по проведению реформы, но под давлением баев, муллы и других зажиточных лиц в нее оказались выдвинутыми люди ненадежные, байские земли по кумовству они стали записывать сынкам богатеев, близким родственникам, и безземельные дайхане опять остались голышом и без воды. Сын ташкентского железнодорожника Бегматов сразу не сориентировался в сельских многовековых традициях и обычаях. Жена его — дочь полкового комиссара, совсем недавно окончившая московскую фельдшерскую школу, приехавшая в Ашхабад с санитарным поездом, тоже мало знала аульные порядки. Видя, что земельно-водной реформе грозит полный провал, Игам сам предложил коммунистам написать письмо в ЦК партии, в котором для поддержки своих начинаний просил прислать в Конгур отряд красноармейцев. На это в Центральном Комитете партии Туркменистана не пошли. В аул был срочно командирован уроженец этих мест Ашир Таганов.

По дороге в Конгур Ашир дотошно перебирал в памяти знакомых аульчан, аксакалов-старейшин, сверстников, всех, кого помнил. С теплотой подумал о соседе дайханине Агали Ханларе, сметливом, бывалом человеке, пользовавшемся на селе большим авторитетом. Поговаривали, что он тайком от аульных аксакалов ездил в Москву, виделся там с известными людьми. Лишь родичам и друзьям рассказывал Агали Ханлар о поездке в столицу страны, о встрече с самим Лениным, показывал красную картонку — пропуск для входа в Кремль — и короткую записку вождя на получение пары новых сапог. В последнюю минуту, на складе, Агали раздумал получать обувь — записка самого Ильича дороже всяких сапог. О своем необычном путешествии в заснеженный город России дайханин не распространялся, не ровен час — налетят басмачи, несдобровать.

Таганов решил, что непременно поговорит с Агали Ханларом: слово уважаемого человека может всколыхнуть все село.

Конгур встретил Ашира все той же пыльной, ухабистой дорогой, тамдырами — добротными у байских домов, неказистыми у бедняцких глинобитных мазанок, пугливыми тенями женщин в яшмаках — платках молчания.

Весть о приезде уполномоченного ЦК Ашира Таганова облетела весь аул. О нем судачили по-всякому.

— Что это за парень в кожанке?

— Ашир, сын Тагана…

— Говорят, ученым стал…

— Из грязи да в князи!

— Его сам Кайгысыз Атабаев прислал!

— Кайгысыз в Совнаркоме, а Ашира ЦК прислал… Бери выше!

— Не было другого, отказались все от поездки в Конгур. А этот согласился. Хлебом не корми — властью только надели.

— Что желчью-то исходить? Завидки берут, это не твой сын!.. Твой-то, говорят, тоже в Ашхабаде в караван-сарае баям зады лижет, чайку вскипятит, терьячку раздобудет… Тьфу! А еще дайханский сын…

Ашир накоротке повидал мать, сестренку Бостан. Прошел почти год, как не бывал дома. Огульгерек была все такая же колготная, тревожно оглядела сына с ног до головы и, поднявшись перед ним на цыпочки, пригладила пальцами его густые брови, поседевшие от дорожной пыли. Он на лету схватил ее руки, прижал их к глазам, поцеловал — шершавые и нежные, они пахли дымом верблюжьей колючки, свежеиспеченным чуреком и еще чем-то неуловимым, до боли знакомым.

Мать, радостная и озабоченная, не сводила с сына восторженных глаз и, трижды поплевав в его сторону, суеверно произнесла:

— Пусть вытечет глаз у той, кто выпялит на тебя, Ашир-джан, свои зенки. В нашем селе, весь белый свет знает, есть три глазастые ведьмы — старшая жена Атда-бая и жены муллы и поливальщика. Не кажи им глаз, сынок, без нужды великой. Как пить дать сглазят ведьмы. Амулета на шею ты не наденешь, знаю! Дай слово, что будешь помнить о сглазе… Ты зайдешь к Атда-баю, я знаю. Он тут у них главный смутьян. Будешь у него, жена его глаз с тебя не сведет. Не от любви — от ненависти, злобы, зависти… Так ты про себя тверди: «Чтоб глаза твои лопнули!» Тогда ты как заговоренный будешь. Ну что тебе стоит, сынок? Ради матери, не забудь мой наказ. Сердце мое успокой. Ты ведь у нас, сынок, такой красавец — любая заглядится… О, аллах! Убереги мое дитя от дурного глаза, лихой напасти!..

Ашир лишь молча улыбался, не хотелось огорчать мать готовыми сорваться с языка возражениями. Разговаривая без умолку, Огульгерек вскипятила чаю, расстелила дестархан-скатерть с ячменными лепешками, выставила скудные запасы жареного мяса — каурмы, откуда-то раздобыла любимые сыном сушеные дыни. Разрумянившаяся, помолодевшая, она нарочито укоризненно поглядывала на Бостан, сидевшую рядом с Аширом на кошме.

— Не докучай ему, Бостан, — говорила Огульгерек. — У него и так забот полон рот. Умается еще, глотку луженую да сто аскеров надо иметь, чтобы баев наших перелаять. Не побоятся — не уважат…

Бостан, красивая, повзрослевшая, крупная, как и все Тагановы, но по-девичьи обаятельная, чуть касаясь пальцами плеча брата, расспрашивала, каков из себя город, что там за люди, не страшно ли ходить по его улицам — ведь там тьма автомобилей и фаэтонов, чем Ашир занимается, где спит, что ест, не голодает ли?… Ашир отвечал на вопросы Бостан, рассказал о своей поездке на Ясхан, о встрече с отцом и о его гибели.

— Ты не встречал там Нуры, сына Курре? — спросила Бостан. — Может, слышал о нем что?…

У Ашира заострились глаза:

— Ты его помнишь? Почему ты спрашиваешь об этом ублюдке басмаче?…

— Его невеста Айгуль — моя подружка, — Бостан заморгала длинными, чуть загнутыми, как у брата, ресницами. — Она же по соседству живет… Нуры тайком приезжал, уговаривал ее в пески уйти… Она не согласилась, а теперь все глаза проплакала…

— Приезжал, говоришь? — ревниво переспросил Ашир. — Тайком?!.

— Тебе-то какая боль, доченька? — вмешалась Огульгерек, которой показалось, что голос сына как-то осекся.

— Мне подружку жалко… Айгуль говорит, что Атда-бай присылал к ней сватов. Хочет взять ее третьей женой… Он же старый и… хромой.

— Не забивай брату голову, Бостан, — Огульгерек замахала рукой на дочку. — Не видишь, устал он… Скажи лучше, сынок, что слышно про сестренку твою, Джемал? О, горе мое!..

— Почти ничего, мама, — Ашир опустил голову, прикусил до боли нижнюю губу. — Ищут ее. Есть такие люди… Ее видели в доме юзбаша Хырслана. Отец ею только и бредил, клялся вызволить ее из басмаческого плена… Мы еще увидим нашу Джемал. Я верю, мама!

— Пусть аллах услышит твои слова, Ашир-джан! — Огульгерек кончиком платка утерла катившиеся по лицу слезинки. — Убереги, всемогущий, детей моих от огня, воды, дурных напастей и злой смерти. О, аллах!..

Ни мать, ни сестра не заметили, как заволновался Ашир, когда разговор коснулся соседской дочери, Айгуль. Это была его тайная, скрытая от всех глаз тоска; он любил Айгуль безответно с мальчишеских лет, любуясь ею в те мимолетные встречи, которые всегда бывают у соседей. Но Айгуль предпочла ему Нуры, этого врага…

В тот же день Ашир собрал аульных активистов во главе с Бегматовым. Сходил домой к Агали Ханлару, встретился с хромым Атда-баем, с муллой, родовыми аксакалами. Надо было знать верных людей и разведать врага.

Уже через день Таганов сказал активистам, чтобы на старый мейдан собирали весь аул. Пришли все — стар и млад, богатые и бедные. Прикатил даже самый богатый и знатный в селе человек Атда-бай. Иные величали его даже ханом. Зимой живший в Геокдепе или Бахардене, с весны приезжал он в село Конгур, на летние квартиры, поближе к горам, где воздух чист, прозрачен и вода ключевая. Ходили слухи, что в доме Атда-бая частенько гостили незнакомые молчаливые люди. Обычно они появлялись глухой ночью, и никто не знал, когда исчезали. Одни утверждали, что это его дальние родичи, другие молча махали в сторону Ирана — мол, друзья оттуда…

Заметив у мейдана расписной байский фаэтон, Ашир понял, что на сход пожаловал сам Атда-бай. Всегда гребет чужими руками, а тут сам, видите ли, соизволил присутствовать. Неспроста… Или в своих подручных разуверился?

На площади народу собралось тьма-тьмущая. Даже из соседнего аула пришли. Всем было любопытно посмотреть на Ашира: сын Тагана, говорят, у большевиков важным человеком стал. Отец погиб, так сын на его место… Как-то он с Атда-баем поладит? Баю пальца с рот не клади — всю руку отхватит. Вот потеха будет! Чья возьмет?! О чем будут говорить этот чернявый узбек и его голубоглазая жена, пришедшие из неведомых краев?

Первой заговорила с народом Марина. Вскочив на фаэтон бая, она обратилась к толпе по-туркменски, и люди, дивясь ее чистому произношению, придвинулись к ней ближе.

— Вы знаете, я москвичка, родина моя — большой, красивый город, где живут полтора миллиона человек. Там мой отец, воевавший за Туркмению, весь израненный, больная мать и два брата… Живем мы в хорошем доме, бывшем графском особняке, который дала нам советская власть. Скажите, какая мне корысть ехать сюда, за тридевять земель? Партия большевиков — защитница обездоленных — сказала мне: «Надо, Марина, людей учить грамоте, медицинский пункт в ауле открыть, чтобы дайхан лечить…» Вон третьего дня мальчик умер… Кто виновен в его смерти? У него ангина, нарыв в горле. Он задохнулся… Я много раз умоляла родителей мальчика: разрешите, говорила, я спасу вашего ребенка. А они к знахарю понесли…

— Правда, правда, — кивала заплакавшая мать умершего мальчика. — Грех на нашей душе…

Притихшая толпа зашумела, заволновалась. Дайхане сначала робко, потом смелее стали задавать Марине вопросы: может ли она лечить трахому, пендинскую язву, паршу, дифтерию? Исцелят ли ее лекарства скотину от ящура? Судя по всеобщему оживлению, доброжелательным вопросам, люди к ней подобрели… Марина достала из кармашка медицинской сумки карандаш и спросила, чью фамилию записать в ликбез первой. Но собравшиеся сразу замерли.

Из толпы вышла Бостан, она вела за руку смущенную подружку Айгуль.

— Пишите нас, — Бостан, зардевшись, взглянула на Ашира, стоявшего рядом с Игамом и Мариной. — И маму мою… Сюда она не пришла, прихворнула, но сказала, что тоже будет учиться…

Толпа молчала. Больше никто не сходил с места. Сколько ни взывала Марина к собравшимся, они как бы не слышали ее, однако не расходились, ждали, что же будет дальше.

Ашир отыскал глазами в толпе Агали Ханлара, вопросительно взглянул на него. Тот, оглядевшись по сторонам, покряхтел, потоптался на месте, промолвил:

— Это правильно, что знание — половина ума, — Агали вышел на середину мейдана, достал из кармана красный пропуск, ленинскую записку и, волнуясь, продолжил: — Сказать — язык сгорит. Смолчать — хуже, душа сгорит! Да, люди… Три года назад я ездил в Москву, разговаривал с самим Лениным. Тогда еще он живой был… Земля ему пухом… Весь простой люд горевал о его кончине…

Толпа загудела, как встревоженный улей. Аксакалы, приставив ладони к ушам, чутко вслушивались в слова Агали Ханлара:

— Советская власть — это мы с вами: я, ты, он, мы всем аулом… Посудите сами… Разве справедливо, что дети бедняков от голода пухнут, а в байских домах дети от серого пшеничного хлеба отворачиваются? А почему? Да все потому, что у бедняка по земле межа вьется, а по байской вода льется…

Агали Ханлар достал из кармана старый выцветший платок, утер пот с лысой головы, лица и, облизав языком обветренные губы, продолжил:

— Вождь, как восточный мудрец, говорил: знания счастье приносят… А эти люди из города — не беда, что узбек, а его жена русская, — наш Ашир, сын Тагана, — они и есть ученики Ленина! Пиши, дочка, мое имя!..

И дайхане — правда, почти все беднота — последовали примеру Агали Ханлара. Но тут кто-то закричал:

— Ашир, а ты что скажешь? Мы тебя хотим послушать…

— Он сам не умеет, — ехидно вставил Атда-бай, ткнув в сторону Агали Ханлара тутовой клюшкой. — Вон за него голодранец краснобайствовал! Думаете, умом обзавелся?! Он же с языка Ашира говорил. Сам Ашир тоже чужим умом живет…

— Да, вы правы, Атда-бай, — Ашир вышел на середину мейдана. — Агали Ханлар говорил устами всех батраков, безземельных дайхан, а голодранцев, как вы называете, в ауле куда больше, чем богатеев… Мы земли ваши отберем. Сегодня же! У истоков горной реки Алтыяба теперь будет стоять мираб — распределитель воды — из бедняков. Как, люди, вы согласны, чтобы воду распределял Агали Ханлар?

— Согласны, согласны… — негромко прокатилось по толпе. — Сколько можно нашу кровушку пить?!

— Не согласны! — взревел Атда-бай. — Пусть комиссия решает… И наша партячейка против!

— Прежнюю комиссию я распускаю, — рубанул воздух ладонью Ашир. — Да, да, именем народа, волею советской власти, которая наделила меня такими полномочиями. Создадим комиссию, в нее войдут представители всех слоев населения… А какая у баев партячейка?

— Большевистская! — выкрикнул Атда-бай.

Ашир ухмыльнулся, и толпа засмеялась.

— Такой ячейки быть не может!

— Ты, Ашир, грамотен, да нечестен, — не унимался Атда-бай. — Зачем скрывать от аульчан, что в партии может быть всякий туркмен… Разве партия для русских?

— Всякий трудящийся… а не бай и не мулла!

Толпа опять засмеялась. Атда-бай как ужаленный повернулся назад, пытаясь отыскать глазами всех, кто смеется.

— Слышите, Атда-бай, как люди хохочут над вами. В партию принимают не по национальной принадлежности… Игам Бегматов узбек! Я туркмен! У вас, Атда-бай, одних батраков больше полусотни, какой же вы большевик?

— Это в ауле, — вставил Агали Ханлар. — Ты, Ашир, посчитай и тех батраков, что пасут его отары в горах и песках… Со счета собьешься. Я сам десять лет спину на него гнул и даже приличного халата не заработал…

Атда-бай таращил как сыч глаза и наконец не выдержал, ткнул клюшкой стоявшего рядом Мурди Чепе, секретаря «байской партячейки».

— Ты что, камыш проглотил? — прошипел Атда-бай. — Иль у тебя язык отнялся?…

Мурди Чепе открыл было рот, но его перебил Агали.

— И в кого это ты, Мурди, такой холуистый уродился? Отец у тебя середнячок, едва концы с концами сводит, умный человек, — и, повернувшись к Аширу, добавил: — Это без тебя тут произошло… Атда-бай свою партячейку сколачивал, приходит к Чепе, отцу Мурди: «Мы хотим возвысить твоего сына, секретарем партячейки сделать». А тот отвечал: «Спасибо, бай-ага, польщен честью: раньше только в нашем ряду кибиток знали, что мой Мурди без царя в голове, теперь вся округа будет знать про то…»

Дружный хохот заглушил слова Агали. Мурди Чепе, шагнувший вперед, попятился и спрятался за спину Атда-бая.

Вечером вокруг Конгура кружил вновь организованный отряд самоохраны, в который записались многие дайхане. Кое-кто из сельских активистов спрятался в засаде, на пути, откуда обычно появлялся конный отряд Хырслана.

Три месяца прожил Ашир в родном селе, сдружился с Игамом, начитанным, жизнерадостным юношей, успевшим тоже привязаться к своему новому туркменскому другу. Они были неразлучны, помогали аульным активистам проводить в жизнь земельно-водную реформу, открыли ликбез, а Марине наконец построили мазанку под медицинский пункт, куда потянулись дайхане. Но молодая женщина и сама ходила по домам: женщины, девушки робели обращаться к ней за помощью — а вечерами Марина занималась с аульчанами, обучая их писать и читать.

Партийная ячейка выросла до четырнадцати человек. А молодежь аула Конгур создала комсомольскую ячейку, на собраниях горячо спорили о ненавистном калыме — выкупе за невесту, который особенно всех будоражил.

Поздним вечером к Таганову во двор пришла старая, седая женщина. Хотела было что-то сказать, но слезы душили ее. Потирая морщинистые щеки, наконец проговорила:

— С полгода как аллах прибрал моего младшенького сына… Осталась одна как перст. Старик тоже аллаху понадобился… Черной оспой болел, бедняга. Остался старший сын Мовлям, но он в песках… в басмачах… Рот мой хоть и беззуб, и живот с кулачок, а жевать что-то надо. Работать моченьки моей нету… Хорошо — соседи добрые, кормили. Но жить на милостыню при живом сыне позорно… Может, ты, Ашир-джан, поможешь мне, скажешь властям, чтобы отыскали мне Мовляма и вернули домой. Не ведает он о смерти брата, а может, и знает, да боится властей. Нет у меня никого, кроме Мовляма…

Ашир подробно расспросил о Мовляме, успокоил старуху, обещал помочь ее горю. Когда за старой женщиной закрылась дверь, Огульгерек спросила сына:

— Ты знаешь, кто сбил Мовляма с пути? — И сама же ответила: — Нуры, сын Курре. Они же двоюродные братья по отцу. Мовлям сейчас в банде Хырслана.

Хырслан с конниками промышлял то в горах, то в Туркменской степи, уходя за кордон, то в песках, соединяясь с отрядами Джунаид-хана. Ашир теперь догадался, кто снабжает банду продуктами, овцами, оружием, кто переправляет туда молодых парней… Атда-бай!.. Атда-бай!!! В аулах Геокдепе об этом говорили не таясь… Не арестовать ли бая? Ашир поразмыслил: нет, пожалуй, рановато. Но Игаму и Марине дал совет наблюдать за Атда-баем и при необходимости арестовать его.

ОСОБОЕ ЗАДАНИЕ

Старик доставал из переметной сумы какой-то древний фолиант в шелковом переплете, послюнявив пальцы, неторопливо листал и, найдя нужную страницу, читал нараспев:

— Раздоры, предательство, свара раскололи силы защитников Мерва, подорвали их боевой дух. Туркменские ополчения тянули в одну сторону, их властолюбивые предводители в другую. Каждый пекся о славе, богатстве и власти… Зимой 1221 года Тули-хан овладел Мервом. Подумать только, небольшая горстка монголов развеяла в прах семидесятитысячное войско туркмен на Мургабе. Чужеземцы захватили богатую добычу: бесчисленные отары овец, табуны коней, стада верблюдов… Разгром туркменских ополчений развязал монгольским захватчикам руки, открыл дорогу на запад, к Хазарскому морю…

Сахатдурды-ага неторопливо откладывал в сторону книгу, отхлебывал глоток зеленого чая из поднесенной ему пиалы и, снова взяв в руки фолиант, на одном дыхании заканчивал эту печальную историю из жизни туркменского народа:

— Весной монгольские орды обложили столицу языров — Шехрислам. Спесивого Тули-хана поразили сверкающие цветной глазурью мечети, величественные башни и цитадели, утопающие в зелени многовековых гуджумов и шелковицы. Город показался ему райским уголком. Но это был уже не мирный Шехрислам. Он ощетинился копьями, мечами, стрелами. На крепостном валу — грозные катапульты, в руках осажденных бронзовые щиты. Пылали костры, на горячих угольях грудами калились камни, в огромных казанах кипела смола… Крепость готовилась к бою не на жизнь — на смерть.

— Откуда же город берет воду? — вопрошал Тули-хан. — Вокруг — ни одной реки, а до гор не близко…

— По кяризам, о великий и неповторимый! — Предатель Бехааль-Мульк припал на колени. — Так в этой стране называют подземные галереи… По ним с гор стекает родниковая влага. Под вашими царственными ногами — целая река живой воды. Она питает город и его окрестные поселения… Если Мерв захлебнулся водой, Шехрислам можно взять жаждой. Нет страшнее на свете, чем муки жажды. Но еще ужаснее лишиться вашей милости, мой властелин!

Тули-хану совет предателя пришелся по душе: со всех предгорных сел к ханскому шатру согнали сто двадцать самых лучших кяризных дел мастеров.

Придворный джарчи-глашатай объявил фирман-указ Тули-хана: тому, кто разрушит подземные галереи так, чтобы в крепость не просочилась даже капля влаги, ханской милостью даруется жизнь и свобода от всех податей, налогов, в придачу еще мешок золота.

Сколько ни взывал джарчи к собравшимся, но предателей среди кяризников-мастеров не нашлось. Тули-хан приказал их четвертовать и сбросить в кяризы.

Вода течет в низину, подлец тянется к подлецу. Вскоре к Шехрисламу пригнали чужеземных мастеров, и участь цветущего города была решена. В бассейнах города иссякла вода, стали падать лошади, верблюды, умирать люди, даже воины сходили с ума, убивали друг друга за бурдюк воды. Муки жажды становились настолько невыносимы, что за глоток воды мужья отдавали своих жен, отцы — дочерей.

Первой преклонила колени знать. За спиной простых оружейников, гончаров, металлистов, ремесленников, мужественно сражавшихся под стенами крепости, она готовилась к тайному сговору с врагом.

Родовые вожди не вняли голосу простолюдинов: «Лучше умереть стоя, чем жить на коленях», — пошли на поклон к Тули-хану и вручили ему ключи от Шехрислама. Покорность лишь разъярила монголов. От западной части города, где размещались кварталы металлистов, керамистов, ремесленников, не осталось камня на камне. Враги не щадили ни взрослых, ни детей. Одних убивали, других продавали в рабство, третьих призвали в свою армию. Но туркмены отказались взять в руки оружие врага. Тогда монголы погнали их в бой впереди своих войск, на вражеские стрелы.

В те годы многие племена туркмен и огузов, спасаясь от орд Чингисхана, бежали в Малую Азию, Азербайджан, Анатолию, Рум. Оставшиеся племена нашли себе убежище в Каракумах, горах Копетдага и Балхан, на Устюрте и Мангышлаке. Но свободолюбивые туркмены никогда не склоняли головы перед иноземными захватчиками.

Старик умолкал, и, положив закрытую книгу на колени, поднимал свои редкие белесые брови, и, будто слагая песню, раздумчиво произносил:

— Несть числа врагам, покушавшимся на свободу туркмен — и хорезмшахи, и персидские завоеватели, и хивинские ханы, и бухарские эмиры… Мало ли примеров, когда горстка отщепенцев ввергала в пучину страданий целые народы, отдавала на поругание свою родную землю. Так бывало не раз…

Из рассказов аксакала Сахатдурды-ага, что живет в Мургабском оазисе

Вернувшись в Ашхабад, Ашир побывал в ЦК партии, рассказал о событиях в Конгуре и опять поселился в своем общежитии. Ему предложили работать в первом национальном театре туркменской столицы. Но в эти же дни о сыне Тагана вспомнил и Иван Касьянов. «Остаться в артистах, чему он отдал годы учебы, или надеть солдатскую шинель?» «Нам нужны артисты, — подмигнул при встрече Касьянов, — будешь разведчиком». «Мы не отпустим Ашира, — возражали руководители театральной студии, — он прирожденный артист, талантливый…» Несколько дней Ашир колебался, выбирая свой жизненный путь. Верх взяла память об отце, погибшем от пули басмача Хырслана. Пока с бандами Джунаид-хана не покончено, надо брать в руки винтовку или саблю…

Ашира зачислили в отцовский эскадрон, которым командовал теперь Сергей Щербаков. Начались ученья, затем рейды к дальним колодцам. И сын Тагана впервые по-настоящему испытал жажду в песках, ночные осенние ветры, пронизывающие насквозь, вдохнул соленую степную пыль, разъедающую глаза и кожу. В одном походе отряд попал в басмаческую засаду, в перестрелке был ранен командир взвода Алексей Сушко, луганский слесарь, душевный человек, полюбивший Ашира за добрый нрав и мужественное поведение. Басмачам удалось захватить раненого краскома. Отступая, они в глухом урочище мучили его, отрубили уши, нос, вырезали на спине и груди звезды. Вместе с командиром взвода бандиты замучили красноармейцев Курбанова, Ибрагимова, Снежко и Прозанова. Это было первое большое испытание для молодого солдата. Аширу не хотелось верить, что ребята, с которыми он еще вчера пел веселые песни, ел из одного котелка, похоронены в братской могиле.

В ушах Ашира еще звучал винтовочный залп над свежим холмом, когда его вызвал Сергей Щербаков.

— Принимай взвод Сушко. Будешь командиром.

— Вы думаете, я справлюсь?

— Сколько тебе лет?

— Девятнадцатый…

— И это мало?

— Не знаю, товарищ командир эскадрона.

— В Гражданскую мне было почти столько же. Я был комиссаром в партизанском отряде Аллаяра Курбанова. А это в тылу белых, за сотни верст от штаба, вокруг — враг… Не возражай, брат мой… Сложнее было, выдюжили. А тут вокруг все свои, командование под боком. Будет трудно — поможем, не знаешь — научим.

Сергей Щербаков сказал эти слова по-туркменски и улыбнулся. Сын местного поселенца, пограничного фельдшера, выросший в горах Копетдага, среди отважного туркменского племени геркезцев, подаривших миру великого поэта и бесстрашного воина Махтумкули, этот русский парень, прозванный в народе туркменским именем Довлетгельды — «Государство пришло», — блестяще владел туркменским языком.

Щербаков неожиданно спросил:

— Ты сколько служишь, Ашир?

— Шестой месяц…

— Считай, шестой год! У нас месяц равен году. Верю, что сын краскома, моего друга Тагана, сумеет командовать взводом. И комиссар Розенфельд согласен. Идем, красноармейцы ждут тебя, своего командира!

Была поздняя осень 1925 года. Ашир Таганов стал командиром взвода в кавалерийском эскадроне ОГПУ.

Минуло три месяца, как Ашира назначили командиром взвода. Однажды утром Сергей Щербаков дал ему адрес конспиративной квартиры ОГПУ, расположенной в тихом переулке города.

Ашир легко отыскал особняк. В небольшом домике из двух комнат с белыми ситцевыми занавесями, столом, покрытым украинской расшитой скатертью, сидели в штатском Касьянов, Розенфельд и еще один коренастый туркмен, лицо которого Аширу показалось знакомым. «Где же я его видел?»

— Я не опоздал? — спросил Таганов, поздоровавшись с собравшимися.

— Ты сама точность, — Розенфельд улыбнулся знакомой и такой родной улыбкой. В тот миг он чем-то напомнил Аширу отца. — По тебе часы можно сверять…

«Как бы я жил без друзей отца? Касьянова, Щербакова, Розенфельда… Без них жизнь была бы тусклой», — подумал Ашир, и какая-то теплая волна залила его грудь. Но юноша вдруг осознал, что его неспроста вызвали сюда, немногословный комэск наедине подготавливал его к встрече с этими занятыми людьми.

— Садись, Ашир, — Касьянов глазами показал на свободную табуретку, стоявшую с ним рядом. — На здоровье не жалуешься?

— Да разве я старый? — Ашир смеющимися глазами взглянул на Розенфельда.

— Ты что, Ашир, на меня смотришь? — пошутил Розенфельд. — Хочешь сказать, что я старый?!

— Как у тебя дома? — Касьянов притушил улыбку на лице. — Здоровы ли мать, сестренка? Помогаешь им?

Ашир молча пожал плечами, выразительно вскинул брови — дескать, как же иначе?

— Дело к тебе серьезное, — продолжал Касьянов. — Решили мы тут, что с ним лучше тебя никто не справится… Метко стрелять, лихо клинком рубить ты умеешь, но не это главное.

Таганов всем существом своим вдруг почувствовал, что все пережитое: детство, опаленное пожарищем родного кочевья, театральная студия, комсомольские вылазки в Каракумы, боевые операции в рядах чекистского эскадрона — все было подготовкой к какому-то важному делу. Таким ему показалось предстоящее, то, что собирались поручить его наставники, старшие товарищи по партии.

— Ты знаешь Нуры Курреева и Черкеза Аманлиева? — спросил Касьянов.

— С Нуры мы вместе в детстве росли… Про Черкеза только слышал, отец рассказывал… Контра!..

— Контра, говоришь?

— Конечно! Чего они, бедняцкие сыны, у Джунаид-хана забыли?!

Касьянов и Розенфельд переглянулись, а коренастый туркмен, что-то записывавший на листочке, поднял на Ашира глаза, качнул головой — не то укоризненно, не то одобряюще.

«Где же я его встречал?» — снова подумал Таганов. Судя по тому, как обращались к нему Касьянов и Розенфельд, он был тут самым старшим по званию.

— Надо узнать человека, Ашир, а потом судить о нем, — Касьянов встал и, заложив руки за спину, заходил по комнате, переваливаясь, словно по палубе корабля. От прежнего разбитного матроса в нем осталась лишь походка вразвалку да горячность. Профессия чекиста подтянула его, сделала строже. Касьянов продолжал: — Ты правильно ставишь вопрос: «Чего они, бедняцкие сыны, у Джунаид-хана забыли?» Да-да! Как Нуры оказался у басмачей? Почему Черкез сбежал к врагам? Черкез, сын чекиста Аманли Белета, много лет работавшего по нашему заданию среди басмачей! Не знаешь? Скот, которым владел Аманли, принадлежал хозуправлению ОГПУ. Тут и мы маху, дали и Аманли. Жил он в песках. Даже дети его не знали, кто их отец — басмач или советский человек. Когда в дом Аманли приходили на постой наши отряды, он делал вид, что привечает их из-за страха… Незадолго до его гибели мы его рассекретили. Он по нашему заданию предложил Джунаид-хану сложить оружие, перейти на оседлый образ жизни… Джунаид-хан ловко учел нашу ошибку: руками Эшши-бая и Хырслана убил Аманли Белета, его жену и одного сына, а Черкеза заманил к себе… Подстроил так, будто их убили мы, чекисты. Парень попался на крючок, сбежал к Джунаид-хану… Мы задумали отыскать и Нуры и Черкеза, разубедить их. С Нуры будет посложнее, отец у него в фаворитах Джунаид-хана ходит… Есть сведения, что Черкез в отряде сотника Хырслана. Если он не забыл об отце, то поможет нам… А Хырслану надо знать, как Эшши-бай убил его родного брата Дурды-бая, ехавшего сдаваться советской власти…

Ашир помрачнел, опустил голову.

— Небось ты сейчас о сестре Джемал подумал? — Касьянов положил руку на плечо Ашира. — Не забыли о ней… Ищем и ее тоже, ищем… Она, слыхать, стала женой Хырслана… Ты — чекист и запомни одну из главных заповедей, которой учил Дзержинский: не торопись с выводами.

— Было время, когда в ауле на нашего брата волком смотрели, — заговорил коренастый туркмен. — И бедняк и середняк косятся. А бай — тот в глаза юлит, весь эскадрон готов на довольствие взять и за советом бежит… Иногда голова кругом, не поймешь, кто враг, кто друг, а кто просто обманутый… Мы не рубили сплеча, но и не скажу, что гладили врагов по головке. Даже в самые тяжкие минуты, когда сердце ожесточенно и наших сабель больше, мы обращаемся к врагу с миром, ибо не хотим крови…

Коренастый туркмен стукнул карандашом по столу, словно хотел этим подчеркнуть важность сказанного. Он чуть повернулся, и его горбоносый профиль высветил в памяти Ашира далекий, из детства, озаренный в ночи факелами аул в песках, сожженный и ограбленный басмачами. Умирающего Аннамурата, мудрого старейшину рода, расстрелянного по приказу Джунаид-хана. Дикое гиканье юзбаша Хырслана, увезшего Джемал в темноту. Убитую горем мать, полуобгоревшую родную юрту… Отца с обожженной Бостан на руках. Вспомнился отрядный доктор, выходивший сестренку. И еще молодой коренастый туркмен с командирскими нашивками на рукаве, спорящий с отцом. «Да это же Чары, сын Назара Нищего… Тот самый командир авангарда, который дал отцу коня, отбитого у басмачей», — чуть не воскликнул Ашир.

Годы наложили на Чары Назарова не только внешний, но и внутренний отпечаток. Строже стал его взгляд, у губ залегла волевая складка. Бледный, раздумчивый. Суровая жизнь, полная тревог, боевой путь от красноармейца до командира эскадрона не прошли даром.

Аширу Таганову предстояло выполнить опасное задание — разыскать в песках всадников Хырслана, вызвать их на откровенный разговор и предложить сложить оружие. Если удастся, то использовать для этого Черкеза — сына чекиста Аманли Белета.

— Да, братишка, — задумчиво произнес Касьянов, — тут мозгами придется пошевелить здорово, чтобы с целой головой вернуться… Оружия с собой не брать. С шевелюрой придется распрощаться… Сдается мне, Хырслан на Кирпили обосновался. Вода там в колодце пресная, оттуда маневрировать сподручнее — то в песках, то в степи… И от Джунаида подальше, и к нам неблизко. Так вот, пока доберешься до Кирпили, у тебя будет легенда. А встретишься с людьми Хырслана, о легенде забудь. Там землячков встретишь, знакомых… Будешь говорить с людьми, расскажи о себе побольше. Не скупись. Пусть всадники знают о тебе все… Держись с ними просто, выкладывай им правду начистоту… Но не попадись в руки отъявленных головорезов. Используй отца Хырслана, если он жив, конечно. Он стар, немощен, но Хырслан-бай чтит своего отца, а старикан наверняка помнит Тагана, как они вместе в Персию ходили…

Касьянов помолчал и вдруг спросил:

— Скажи, Ашир, честно — не боишься?

— Страшновато…

— Можешь отказаться — пока не поздно. Задание опасное. Тут или пан, или пропал.

— Я уже решил, Иван Васильевич. Роет арык один человек, а тысяча из него пьет. Я коммунист… Сделаю все, что в моих силах. Надо — погибну!..

— Спасибо, Ашир, — Касьянов обнял Таганова, — иного я не ожидал… Сын чекиста Тагана иначе не ответит.

— Задание выполнить и не погибнуть, — Чары Назаров крепко пожал Аширу руку. — Погибнуть не мудрено… Разведай-ка, где Джунаид-хан остановился, его основные базы… Разузнай про Черкеза, про своего земляка Нуры Курреева… Мовлям, твой аульчанин, о них не мог не слышать… Он в сотне Хырслана. Про сестренку Джемал ты сам помнишь.

Подошел Иван Гербертович Розенфельд, сухой, как пустынник, улыбнулся одними глазами.

Ашир вдруг вспомнил, что отец звал Розенфельда не Иваном и не Гансом, а по-туркменски — Чаканом (Сероглазым), за его серого цвета глаза. И юноша, привыкнув к этому имени, долго называл комиссара Чакан-ага.

— Задание нелегкое, — Розенфельд положил свою костлявую руку на плечо Таганову, — потому выбор на тебя пал.

Далек путь до колодца Кирпили. До Бахардена Ашир добрался поездом. На окраине пристанционного аула встретился с человеком средних лет по имени Шаммы Белет. На пароль, произнесенный Аширом, он отозвался правильно, пригласил в скромную глиняную мазанку и молча, с отрешенным видом, сел в углу. Его аскетическая угрюмость не располагала Ашира к беседе. Трагедия с братом и его семьей, вероятно, наложила отпечаток на характер Шаммы. Однако Ашир, наслышанный о погибшем чекисте Аманли Белете, еще не знал, что его новый знакомый доводится братом погибшему.

Зато Шаммы проявил о госте редкую заботливость, плотно накормил, с вечера постелил на кошмах мягкую постель и разбудил на зорьке.

Пока закипал чай в прокопченном жестяном продолговатом сосуде — тунче, Шаммы Белет обстоятельно рассказал, какой дорогой лучше добраться до Кирпили, где сделать остановку, какие колодцы обойти… По дорогам этим Ашир уже ходил, но добрый совет бывалого человека не помеха.

Во дворе Ашира дожидался оседланный ишак, верблюд с двумя бурдюками воды и мешок с продуктами. Ашир, пригнувшись, вышел в невысокую дверь низкой мазанки, привязал поводок верблюда к хвосту ишака, а сам ловко вскочил на него, поддал ему пятками под бока и медленно выехал со двора. Хозяин, провожая путника, долго шел с ним молча, пока не привел к развилке двух дорог. Одна из них вела на северо-запад, к озеру Ясхан, другая — на север, через развалины древнего города Шехрислама, к колодцу Кирпили. Вокруг ни души. Только зыбкое марево миража манило голубыми озерами и башнями сказочных дворцов. В воздухе, распластав длинные крылья, повис кобчик. Шаммы Белет взобрался на невысокий холм и долгим взглядом шарил по горизонту. В его цепких глазах мелькнула тень беспокойства и тут же исчезла. Сегодня Аширу он не показался таким суровым, как вчера. В его облике было что-то орлиное, настороженное. То ли от его взора и прямого, с горбинкой носа, то ли от просторного халата, надуваемого ветром, он становился похожим на нахохлившегося стареющего орла.

Мужчины обменялись крепким рукопожатием. На миг глаза Шаммы заволоклись грустью. Он думал о племяннике Черкезе: ведь Ашир не старше Черкеза… Поди, одногодки. Но сказал другое:

— Провожатый путнику не товарищ… Счастливо тебе, джигит!

Когда Ашир отошел на порядочное расстояние, Шаммы окликнул, замахал рукой и, догнав Таганова, добавил:

— Встретишь Черкеза, сына Аманли Белета, скажи, пусть меня, Шаммы, родного брата отца, разыщет… На белом свете у него нет человека ближе меня. Пусть послушает, что я ему поведаю, а потом идет на все четыре стороны!

— Хорошо, Шаммы-ага! Я скажу… Только бы увидеть его.

Шаммы Белет повернул обратно и медленно, усталой походкой зашагал по дороге.

Таганов, погоняя ишачка, видел, как слева вилась тропинка на озеро Ясхан. Она то подбиралась к дороге, ведущей на колодец Кирпили, то отбегала в сторону и вскоре исчезла вдали. И нигде они не сошлись, не сомкнулись.

Эти две бегущие рядом дороги напомнили Аширу один разговор, происшедший между его отцом и Курре, случайно встретившимися на колодце Кырк Гулач сразу же после объявления Джунаид-хану и его воинству амнистии. Ашир тогда вместе со студийцами был в отряде. Он ехал, как и отец, на коне.

Четыре чабана, пригнавшие на водопой большую отару, никак не ожидали, что сюда же прискачут одиннадцать красноармейцев во главе с Таганом. Чабаны попытались ретироваться, да было поздно… Один из них показался Тагану знакомым. В разжиревшем до безобразия человеке, одетом в рваный халат и засаленную рубашку, комэск едва узнал Курре, своего односельчанина. Тот от испуга побелел и стал даже заикаться, когда красноармейцы завели с ним разговор об отаре. Таган молчал, делая вид, что не узнал своего бывшего соседа. Курре прятал глаза, норовил повернуться к Тагану спиной и воровато заторопил своих товарищей.

— Эй, Курре! — Таган не выдержал. — Однако ты зазнаваться стал! Что, так сильно разбогател? Скажи все-таки правду: чьи овцы?

От страха у Курре округлились глаза.

— Овцы мои и еще двух скотоводов, — Курре говорил взахлеб, будто задыхался от пыли и задувшего с востока суховея.

— Многовато для троих… А твой господин знает, что у тебя столько овец?

— Что ты?! Приберет и спасибо не скажет…

— И долго ты из-за скотины в песках слоняться будешь? Не пора в Конгур податься?

— В Иране и в Афганистане никто никого не терзает, — пробормотал Курре. — Живут, как жили предки: богатый — баем, а бедный — бедняком… Люди ездят туда, знают…

— Кто туда ездит? — засмеялся Таган. — Джунаидовские сыновья! А им все равно, что Иран, что Туркестан, что коран, что языческие идолы Лат и Минат… Им лишь бы власть да деньги!

Ашир стоял рядом с отцом и видел, как менялось лицо Курре, как ненависть желтым пламенем вспыхнула в глазах, но тут же угасла: с Таганом было одиннадцать красноармейцев. Курре сник, воровато отвернулся.

— Ты, как всегда, прав, Таган, — вздохнул притворно одноаульчанин.

— Одумайся, Курре! — отъезжая, проговорил Таган.

В памяти Ашира стояло униженное, усталое лицо Курре. Отец с досадой хлестнул камчой танцующего скакуна и поскакал в степь, Ашир и другие всадники помчались следом.

Дороги, которые вызвали в голове Ашира эти воспоминания, далее совсем разбежались. Близился уже полдень. Завиднелись развалины древнего городища — Шехрислам. Барханы дышали одуряющим зноем. Ашир погонял ишака, но казалось, что он вовсе не движется, топчется на одном месте. Унылой и однообразной была местность.

Наконец-то Ашир все-таки добрался до опаленных солнцем полуобвалившихся крепостных стен Шехрислама, сделал привал. Повсюду валялись обломки керамики древних кувшинов, пиал, светильников, чаш. Некогда ярко-синие, бирюзовые, зеленые, желтые, теперь поблекшие и тусклые, они напоминали о дали веков и грозных бурях истории. Где-то здесь, быть может, у этой груды черепков, пролилась кровь его отца…

У самых ног Ашира валялся потрескавшийся, но еще целый кувшин, украшенный черной росписью глазури. Он очистил сосуд от налипшей глины и поразился мастерству древнего умельца, искусно нанесшего и летающих птиц, и всадников, и женщин, провожающих в дорогу своих сыновей. Кто этот мужественный мастер, осмелившийся в глухое средневековье, в пору разгула мракобесия и фанатизма бросить вызов религии — изобразить людские лица? Да еще в Шехрисламе — городе ислама!

Древний город, вообще седая старина всегда поражали воображение Ашира, манили своей таинственностью и загадочностью. Цитадель вольных огузов — предков туркмен, — стоявшая на караванных дорогах, возникла еще в девятом веке как столица области Языр. Один из крупных торгово-ремесленных центров Северного Хорасана связывали пути-дороги с Хорезмом и Индией, Персией и Аравией, Афганистаном и Китаем.

В двенадцатом веке эти стены слышали звон мечей отважных огузов, восставших против деспотичного султана Санджара, видели его поражение, бегство и плен. Центурии Шехрислама, создаваемые по образцу древнеримского войска, при Хинду-хане, правителе Языра, ходили походами на Хорезм, но после смерти его султанша Турхан-хатун интригами и кознями присоединила область к Хорезму. В боях с иноземцами Шехрислам познал цену победе и верности, предательству и измене.

Полуденную жару Ашир переждал в тени Западной цитадели древнего городища, а к вечеру, когда над степью взвились жаворонки — вестники наступившей прохлады, — он двинулся в путь. Он ехал не останавливаясь до поздней ночи, пока не скрылась луна, щедро поливавшая бледным светом дорогу, петлявшую среди барханов. Не разводя огня, Ашир перекусил зачерствевшим хлебом, головкой лука, запивая холодной водой, и прикорнул у теплого верблюжьего бока.

Проснулся он с рассветом. Едва развиднелись очертания близлежащих барханов, Ашир снова пустился в путь. Унылая дорога опять медленно потащилась под копытами ишака, лениво бредшего по песку.

До колодца Кирпили оставалось километров пять-шесть. «Через часик с лишним буду там», — подумал Ашир и тут же почуял запах конского пота. Ветер дул с севера. Следом донесся храп лошади, звяканье стремени. Чуткие уши Ашира расслышали какие-то едва уловимые шорохи.

Всадники появились внезапно из-за барханов. Ашир насчитал десятерых. Вооруженные, в лохматых тельпеках, надвинутых на глаза, они неслись вскачь. Ашир вглядывался в них — ни одного знакомого лица. И тут же несказанно обрадовался, что не захватил с собой оружия, мысленно благодаря предусмотрительность своих командиров. «Оно тебе только повредит, — наставлял Чары Назаров, — обуза лишняя, улика против тебя. Ты же идешь с мирной миссией, вроде как бы парламентером, а парламентеры оружия с собой не берут».

Всадники, спешившись, плотным кольцом обступили путника. Они были так близко, что он хорошо разглядел их загорелые лица, чувствовал резкий запах немытых тел. Значит, давно мотаются в песках, если их таким душком проняло. За спинами басмачей торчали дула английских винчестеров, а у одного — видно, онбаша, вожака десятки, — из-за широкого шерстяного кушака выглядывала рукоятка оголенного маузера. Кони сухие, гладкие, а вид у седоков отдохнувший. «Они или с Кирпили, или ночевали где-то вблизи, даже не успели лошадей заморить», — отметил про себя Ашир. В том, что перед ним басмачи, он ничуть не сомневался.

— К-кто такой? — слегка заикаясь, спросил один из всадников, не отвечая на приветствие Ашира.

— Человек! — улыбнулся Таганов.

— Не смерди, человек! Отвечай, если не хочешь остаться здесь навеки! Что везешь?

— Трус лишь дома для брани откроет рот, вне наживы не знает иных забот. Робкий к жадности склонен, морит он скот, смелый склонен к щедрым затеям всегда.

— Ты, кретин, в своем уме?! Что ты болтаешь?

— Стихи…

— Что-что?!

— Стихи, говорю, стихи Махтумкули.

— А Махтумкули молитве покаянной тебя не научил? — всадник решительно сорвал с плеча винчестер.

— Эй, Сапар, не торопись! — сказал со смешком онбаш, отведя рукой винтовку товарища. — Успеем еще.

Он, повернувшись к Аширу, спокойно спросил:

— Куда путь держишь, парень?

В острых глазах онбаша — вожака десятки — мелькнули озорные огоньки: то ли он потешался над своим незадачливым товарищем, которого высмеял этот незнакомый парень, то ли по молодости бравировал своей властью.

— В Кирпили, мой Кемине, — ответил ему в тон Ашир.

— Это я — Кемине?! Почему? — прыснул от смеха онбаш.

— Да потому, что ты, видать, человек веселый, а веселые добры… Таким был Кемине, ученик великого Махтумкули.

— Ну а Сапар, по-твоему, какой человек? — расплылся в широкой улыбке онбаш.

Лесть — оружие разведчика, и она, даже не очень тонкая, уже расположила басмача к Аширу. Таганов немного помялся, как бы не решаясь ответить.

— Ну, ну, не бойся, давай!.. — смеясь, загалдели басмачи.

— Если вы так хотите, скажу… Знаменитый Сары-бахши говорил: «Злость человека заключена в пятках. Да, да, в пятках. Когда он серчает, злость бросается к сердцу… Оттого он становится зол вдвойне. Высокий, рослый человек — добродушен. Пока злость дойдет до его сердца, она растечется по всему телу… И от зла останется один пшик! А низкорослые — те желчны… Из-за малого роста у них расстояние от пяток до сердца небольшое… Как разозлится, злоба враз и у сердца, негде желчи разлиться…» Так и Сапар ваш, маленький, наверно, потому злой, а онбаш высоченный — он добрый и веселый!..

От дружного гогота басмачей кони испуганно запрядали ушами.

— Где это было видано, — продолжал Ашир, — чтобы человек человеку не отвечал на приветствие? Ведь «салам алейкум» от аллаха, не от человека. Я с ним здороваюсь, а он мне — «Кто ты такой?». Да ты хоть будь самим пророком Сулейманом, поздоровайся сначала…

Долго еще потешалась десятка над незадачливым Сапаром Заикой, видно, постоянным объектом розыгрышей этих молодых парней, томившихся от безделья, скучавших по живому человеческому слову, ядреной шутке. В том Ашир убедился после.

— И что ты там, на Кирпили, забыл? — спросил онбаш, не переставая пытливо, с теми же смешинками в глазах разглядывать Ашира.

— Я еду к вашему сотнику Хырслану…

— Откуда ты знаешь его? Почему ты думаешь, что мы с Кирпили?

— Знаю! Еще знаю и Мовляма. Он мой земляк, из одного аула…

— Ты конгурец? Как тебя зовут?

— Я Ашир, сын Тагана…

— Комиссара Тагана? — Сапар злорадно ощерился и, обращаясь к вожаку, сказал: — Ты что милуешься с этим змеенышем? К бархану его — и баста!

— Эй, Сапар, путаешь, — ответил Ашир, — мой отец был командиром кавалерийского эскадрона…

— Все равно большевик!.. Свинья белая или черная — не одно ли то же…

Не успел басмач договорить, как Ашир схватил его за грудь, приподнял и, чуть подержав в воздухе, шмякнул оземь. Да так, что у оскорбителя лязгнули зубы. На уголках губ показалась кровавая слюна — видно, Сапар прикусил язык.

Таганов спохватился, но поздно. Кто-то обозленно выхватил длинный нож и бросился к Аширу, готовый прикончить обидчика, но онбаш повелительно остановил его.

— Говоришь «был». А что, отца твоего нет в живых? — спросил он.

— Еще не прошло и года, — Ашир кивнул головой. — Память отца свята, и я никому не позволю… Вы хоть на куски порежьте меня. А теперь ведите к Хырслану. Я к нему по делу. Очень важному! А потом делайте со мной, что хотите…

До Кирпили добрались быстро. Ашир переживал за свою выходку. Это была его первая ошибка. «И надо же было сорваться, — досадовал он на себя. — Что бы Касьянов сказал? По крайней мере по головке не погладил бы… Меня могли прибить, а главное — дело завалил бы. Хорошо, вожак десятки попался рассудительный… Понял меня… Вот она, та спасительная случайность, о которой говорил Касьянов. На ней далеко не уедешь…»

В юрте, куда ввели Таганова, пахло дымом, паленым мясом, потом. У очага сидело человек девять — аксакалы. В центре на тощих подушках полулежал грузный мужчина средних лет. Лицо свирепое, изрытое оспой. Ашир догадался — Хырслан-бай, басмаческий сотник. Сидевшие величали его сердаром.

— Кто ты и что забыл здесь? — спросил рябой.

Ашир назвался и сказал:

— Я хотел бы поздороваться с Сары-ага, с твоим отцом, Хырслан… Он не знает меня, но зато должен помнить моего отца, Тагана, с которым в голодный год ходили в Иран… И еще я пришел к своему другу Мовляму… Его мать ждет. Она при смерти. Кто знает, сколько еще протянет… Плачет, сына зовет…

Кто-то завозился рядом, вздохнул. Лишь сейчас Ашир разглядел сидевшего у дверей Мовляма, сумрачного, задумчивого.

— Сходи напои моего коня, — приказал Хырслан, досадуя, что Мовлям услышал этот разговор.

Мовлям нехотя вышел. Хырслан насупился:

— Докажи, что ты не змея и у тебя нет жала… Может, подослан пронюхать, где мы живем?

— Не верь змеенышу, Хырслан-бай, — поддакнул один из аксакалов, — он же шпион, его отец верой и правдой служил Советам…

— Пронюхивать нечего, — ответил Ашир, — в Бахардене любой мальчишка знает, что Хырслан со своей сотней остановился у колодца Кирпили.

— Да? — Хырслан удивленно вскинул брови. — Много красных солдат привел Чары Назаров в Бахарден?

Ашир мотнул головой — мол, ему не известно.

— Три дня в пути был, ничего не знаю.

— Зато мы все знаем, аллах нас не покидает, — усмехнулся басмаческий главарь. — Хотите нас выловить, но ничего не выйдет!

— Послушай отца, сынок, — перебил его тщедушный старик в нарядном хивинском халате. — Незнаком мне этот юнец, зато весь род его отца до седьмого колена знаю… Гость он наш, а гость свят по обычаям предков… И с заклятого кровника волос не упадет, если придет гостем в дом туркмена. Не тронь парня, он же брат Джемал, твоей жены… Неужели ты забыл, сынок? И я тебе рассказывал, что ты родился в юрте, подаренной нам Таганом. А по обычаям…

— Сейчас не до обычаев, отец! — раздраженно бросил Хырслан. — Пожалеем его, а он нас не пощадит. Не он, так другие.

И приказал, багровея:

— Уберите его отсюда!..

Ашира отвели в другую юрту, выставили снаружи охрану.

Темнело быстро. Ночь тянулась бесконечно долго. Ашир вслушивался в ночные звуки басмаческого стана — приглушенные людские голоса, блеяние овец, цокот конских копыт на соседнем такыре, шарканье широких стоп верблюда, беспрестанно тянувшего из колодца тяжелую бадью из сыромятной кожи, наполненную водой.

«Неужели сестра моя стала женой Хырслана? — думал Ашир. — Этого бездушного бандита. Он же слушать меня не хочет. Не в юрте же отсиживаться послали меня! Надо вырваться отсюда любой ценой, упросить Сары-ага, отца Хырслана… К людям! Только бы утра дождаться…»

Ашир не знал, что в эти часы старый Сары-ага рассказывал сыну и аксакалам давнюю историю, приключившуюся с ним на земле Ирана. Разве можно забыть тот страшный год? Людей долины Кесе Аркача косила голодная смерть, нагрянувшая после неурожая. Дайхане оставляли родные края, переселялись на берега рек Мургаба, Амударьи, уходили в Иран, Афганистан.

Два закадычных друга Таган и Сары в поисках хлеба подались за горы, в Иран. По дороге, чтобы не умереть с голоду, нанимались к баям, пахали, косили, пасли чужих овец… Лишь на третий месяц они добрались до Гумбет-Хауза, что в Туркменской степи, где живет воинственное племя иомудов.

Друзья остановились у местного мираба, распределителя воды на всю округу, некогда гостившего в Конгуре. Жили у него два дня. На третий услышали, что по аулу Гумбет-Хауз ходит глашатай и созывает всех на байский той. Местный феодал по случаю рождения долгожданного наследника закатил большой пир. Той так той. У туркмен принято идти на торжество всем: и родным, и близким, и соседям, и односельчанам, незнакомым и даже случайным прохожим. Всех примут как желанных. Мираб пошел на праздник сам и повел с собой своих гостей. Ну какой же той без гореша — национальной борьбы в кругу перед гостями?

Друзей потянуло туда, где собрались пальваны — борцы со всей Туркменской степи. Народу привалило тьма: болельщики, любители, а кто просто от скуки пришел поглазеть на празднество… По кругу, переваливаясь с боку на бок, как балованное дитя, расхаживал босоногий ражий детина. Бревно бревном — ни обнять, ни обхватить. В узких туркменских штанах, в расшитой рубашке навыпуск. По правилам гореша первым выходил пальван, которого в округе еще никто не одолел. Красномордый судья состязаний зычно объявил: «Кто выйдет бороться с Баллы-пальваном? Кто? Выходи!..»

Прокричав второй, третий раз и убедившись, что никто не желает схватиться с Баллы-пальваном, судья заключил: «Нет никого? Люди, слышите?! Приз присуждается нашему непобедимому Баллы-пальвану».

Он подал любимцу публики дорогой кумачовый халат и шерстяной кушак. Тот нарочито небрежно сграбастал пятерней подарки и под восхищенными взорами зрителей горделиво зашагал на место. На круг важно вышел второй пальван. Тоже здоровяк, но чуть ладнее и тоньше Баллы. Опять судья кричал как заведенный. Народ беспорядочно гомонил, но выйти на круг никто не решался. Тогда-то Сары и Таган зашептались. У Тагана, вначале опешившего при одном виде Баллы, зачесались руки. Ведь во всем Кесе Аркаче за ним укрепилась слава лучшего борца.

Мираб, заметив блеск азарта в глазах Тагана, сказал: «Я вижу, моих гостей уже пленил кейф гореша… Не хотите ли силами помериться?» Таган промолчал. Таков неписаный этикет: за борца принято говорить близкому другу.

«Да, если позволит наш гостеприимный хозяин», — ответил Сары.

Мираб переговорил с судьями-эминами. Те одобрительно закивали головами. Таган не поверил своим ушам, когда трижды огласили его имя, даже откуда он родом и какого племени… Он, сбросив с себя халат, остался в просторной латаной рубашке. Кто-то хихикнул: «А пальван-то в драных штанах! То бишь рубашке…» На остряка зашикали.

Собравшиеся невольно залюбовались упругой, будто вколачивающей гвозди походкой Тагана. А когда он умело и профессионально обхватил противника, так что тот завертелся на месте, толпа застыла в ожидании. Но короткая схватка разочаровала людей, ожидавших увидеть интересное, захватывающее зрелище. Миг — и Таган будто играючи повалил соперника. Тот, поспешно поднявшись с земли, багровый от злости, запальчиво бросил:

«Да-да-вай еще раз!»

Но вмешался Сары и увел Тагана на место.

Побежденный, которого во всей округе одолевал лишь могучий Баллы, не унимался: «Я выставляю свой собственный приз… Пусть гость из долины Ахала схватится со мной еще разочек!..»

Судьи праздника стали советоваться с хозяином тоя. Тот высокомерно заявил, что не нуждается в приношениях побежденного пальвана, и сам выделил еще один щедрый приз — пусть только Таган согласится. Таган, получив добро Сары, вышел на круг и снова легко положил на землю иомудского борца.

Девять лучших пальванов Туркменской степи не устояли перед силой и мастерством борца с равнины Ахала. Его колени ни разу не коснулись земли. Из девяти схваток Таган вышел победителем.

Сколько ни взывали судьи к толпе, никто больше не решился бороться с Таганом. Тогда обескураженные устроители тоя захотели выставить против Тагана богатыря Баллы. Сары, взглянув на набычившегося великана, тихо прошептал другу: «Ох, не одолеть тебе такую гору, не одолеть!..» Он категорически запретил Тагану выходить на бой. Но болельщики неистовствовали: «Что, кишка тонка, пальван из Ахала?! Выходи, трус!» Не скрывали свою злость даже эмины, обычно невозмутимые и бесстрастные: «Приехал какой-то ахалинец, положил всех наших пальванов и хочет уехать победителем!» Публике было обидно за своих поверженных любимцев.

«Сары, позволь, я схвачусь с Баллы, — не утерпел Таган. — Видишь, народ нами недоволен. Что они подумают о нас? Все-таки мы не у себя дома… И нечестно как-то получается: всех поборол, а с Баллы не выхожу. Надо встать и признать себя побежденным или бороться!.. Повалит так повалит… Зато после не буду терзаться, попрекать себя всю жизнь: «Вот надо было выйти, может быть, одолел бы…»

«Да ты посмотри, какая он громадина! — вздохнул Сары. — Рук не хватит его обхватить… Ну, аллах с тобой, иди, Таган!»

«Ничего, у него кушак крепкий», — и Таган, разувшись, вышел на середину. Долго водили пальваны друг друга по кругу. На какие только уловки не пускались… Силой, уменьем, хитростью они были под стать друг другу. В своем доме, говорят, и стены помогают: толпа подбадривала своего кумира, а Тагану улюлюкала. Вдруг она взревела: пальваны оба повалились, как подрубленные чинары, одинаково коснувшись земли боками. Ничья! Но судьи слукавили, присудили победу Баллы. Разгорелся спор. Сары, доказывая правоту, горячился, бегал от бая к судьям, обращался к людям, но те ратовали за Баллы: своя рубашка ближе к телу.

«Послушайте, люди, послушай ты, бай-ага, и вы, судьи! — вмешался мираб. Его голос дрожал. — Гость у туркмен почетнее отца, свят по нашим обычаям… Эти два текинца, вы знаете, мои гости. Сейчас вы кровно обижаете и меня и гостей… Все видели, что была ничья. Слов нет, пальваны достойные, боролись как львы. Но азарт игры застелил дымом ваши глаза, лишил рассудка… Если вы откажете в справедливости, я по праву хозяина дома возвращаю все честно завоеванные Таганом призы и покидаю с гостями этот той, этот дом и уношу в своем сердце обиду… Вы оскорбили моих гостей, значит, и меня оскорбляете вдвойне».

Толпа застыла в ожидании. С места поднялся бай и взмахнул рукой: «Эй, народ! Я объявляю ничью. Никто не победил. Но пусть пальваны борются до победы».

Народ загудел — не то одобрительно, не то осуждающе. Борцы сошлись на кругу вновь. Долго и изнурительно пытались они одолеть один другого, сомкнувшись в железных тисках. Не раз, тяжело переводя дыхание, разжимались, расходились в разные стороны, чтобы схватиться снова и снова. Когда у Тагана, казалось, силы были на пределе, он, совсем отчаявшись, приподнял противника и волчком закружился с ним на одном месте. В тот миг он вспомнил, что еще дома так же победил одного могучего пальвана, до тошноты не переносившего кружения. Баллы оказался таким же: у него на третьем обороте закружилась голова.

«Я даже не знаю, как я его повалил, — рассказывал после Таган своему другу. — Чувствую, подкашиваются ноги, сам валюсь. Думал, все, хана мне… Смотрю, Баллы подо мной лежит, сопит, морщится… Одолел-то я его еле-еле! Силен шайтан, как слон!»

Болельщики Баллы встретили победу Тагана гробовым молчанием, кто-то обозленно выкрикивал обидные слова. Молчали посрамленные судьи. Аксакалы, сочувственно провожая взглядом униженного поражением Баллы, удивленно покачивали мохнатыми тельпеками: «О, как можно такую скалу свалить?!» Они ждали, что скажет бай. Тот молчал.

«Бай-ага! — сказал мираб. — Ты помнишь свои слова, когда у тебя родилась девятая дочь?»

«Помню! — достойно ответил хозяин тоя. — Я поклялся, что на тое моего первенца пальвану, победившему Баллы, выставлю приз — юрту из белой кошмы, два верблюда, десять овец».

«И десять мешков зерна», — напомнил неугомонный мираб.

«Да! Я от слова своего не отказываюсь», — раздраженно добавил бай.

Таган и Сары возвращались домой богачами. Многочисленные братья и сыновья мираба проводили гостей по территории Ирана до самой туркменской границы. Еще в дороге Таган по-братски поделился с другом всем, что имел, отдал ему юрту, половину всех призов, поровну поделил овец, зерно. В той белой юрте родились и выросли сыновья Сары-ага — Кака, Дурды, Хырслан, ставший ныне сотником в басмаческом отряде Джунаид-хана. Оборотистый Сары сумел приумножить свои богатства, у него появились тучные отары овец, стада верблюдов, табуны коней, но он не забыл доброты Тагана, и теперь, когда в их стан пришел Ашир, ему хотелось как-то по-человечески отблагодарить сына друга юности.

Утром в юрту, запыхавшись, вошел Сары-ага. Он принес горячую лепешку, а вчерашний вожак, онбаш Атали, — чайник чаю и чашку верблюжьего чала. Ашир едва прикоснулся к еде.

— Неужели вы забыли моего отца, Сары-ага? — спросил Ашир.

— Что ты, что ты, сынок?! — замахал руками старик. — Аллах свидетель… Аллах не простит мне такого. Да не властен я здесь. Верблюд стареет, сначала теряет силу, а потом и власть. Поводырем его становится верблюжонок. Хырслан тут всему голова. Но я упросил его. Согласился он отпустить тебя с миром… Уходи, сынок, пока Хырслан не вернулся… Чего доброго еще передумает… Не хочет он допустить тебя к Джемал, она не здесь живет, на далеком колодце…

— А где тот колодец?…

— Не знаю… Сам Хырслан еще ночью уехал… С вечера приезжали сюда Нуры, сын Курре, ты его знаешь, и какой-то красивый джигит по имени Черкез. Они были с поручением от Эшши-бая, сына Джунаид-хана. Но Хырслан не стал их слушать, выпроводил. Тогда заявился сам Эшши-бай. Где-то поблизости выжидал со своим отрядом. Нет бы самому сразу прийти, а то все с какими-то выкрутасами… Мой сын не хотел ехать, да попробуй от Эшши-бая открутиться. Как коршун… Такой же въедливый, как Джунаид-хан. Хырслан поехал невеселый. Или помирится, или Джунаид отдаст его в руки своего палача Непеса Джелата… О, аллах! В этом неправедном мире не ведаешь, что уготовил тебе день грядущий. Так что, сынок, собирайся в дорогу. Мовлям тебя проводит.

— Погоди, — сказал Ашир. — Ты, Сары-ага, должен знать правду о гибели твоего сына Дурды-бая — его убил Эшши-бай. Дурды сдал свой отряд советской власти, сам тоже ехал в Ташауз, но Джунаид-хан, проведав об этом, послал вслед Эшши-бая… Мне бы хотелось поговорить с Хырсланом… И еще спросить о сестре… Как она живет?

— О аллах… — вздохнул Сары-ага. — Верю я тебе, но сын мой после смерти Дурды никому больше не доверяет. Поезжай скорее отсюда, пока Хырслан не передумал…

— Я никуда не поеду, пока не повидаю своих земляков, — решительно сказал Ашир. — Позволь мне, Сары-ага, хотя бы с Мовлямом поговорить. Мать его кое-что наказывала. С аульчанами поздороваться надо… Туркмены мы, Сары-ага, или не туркмены?! Если Джемал стала женой Хырслана, ты же, выходит, родня мне…

Сары-ага низко опустил голову.

— Все обычаи порушены… Времена, времена-то какие!.. Пойдем, сынок, я пройдусь с тобой…

Жмурясь от яркого солнца, Ашир вышел из юрты. Басмачи, завидев нового человека, тут же окружили его. Кое-кто узнавал Ашира, радостно здоровался с ним, расспрашивал о родном селе, родственниках, Ашхабаде, передавал с ним поклоны.

— Чем приветы передавать, не лучше ли самим в Конгур податься? — Ашир оглядел собравшихся. Их было с добрую полсотню. — Я-то передам, нетрудно…

— В капкан приглашаешь? Хочешь, чтобы с нами красные разделались, как с Дурды-баем или как с Халлы Меле? Спасибо, землячок, за совет… Тебе легко говорить, твой отец у красных служил… Тебя не тронут…

— А кто вам запрещает служить советской власти? Кто?! Мой отец, пока у него шоры были на глазах, вот так же, как вы, пресмыкался перед Джунаидом… Вовремя опомнился. Сдайте оружие, живите по-людски. Не с винтовкой же вы на божий свет появились?! А про Дурды-бая и Халлы Меле — это все джунаидовские байки. Дурды-бай шел сдаваться советской власти. Он понял бессмысленность басмачества. Джунаид-хан подослал к нему убийц и все свалил на красных аскеров. Послушали бы вы Халлы Меле, он жив, он-то знает, почему Дурды-бай всем родом решил уйти от Джунаид-хана, почему его обезглавили. А Халлы Меле еще в больнице…

— Выдумываешь!.. Хырслан не посмотрит, что ты брат его жены, расстреляет…

— Кто из вас знает Халлы Меле? Подойдите ко мне…

Люди расступились, к Таганову пробрались двое джигитов и по очереди рассмотрели фотокарточку, на которой был запечатлен улыбающийся Халлы Меле, перебинтованный, в больничном наряде.

— Эшши-бай и Хырслан его расстреливали, — Ашир пустил фотографию по рукам. — Раненый Халлы Меле стал обузой Эшши-баю… Сын Джунаида, видите ли, шкуру свою спасал, а Халлы связал его по рукам и ногам. Чтобы не угодить в руки красноармейцев, Эшши-бай решил избавиться от раненого Халлы, поставил к бархану, разрядил в него маузер. Красные аскеры подобрали его полумертвого, выходили, с того света вернули. Никто ему не мстил, хотя Халлы Меле воевал против советской власти. А Хырслан не верит в правду о смерти брата Дурды-бая!..

По рядам собравшихся прошел шепот. Лицо Ашира с чуть заострившимися скулами было сурово и спокойно. Он, взвешивая каждое слово, говорил четко и ясно:

— Джунаид-хан дал вам в руки оружие, и вы, как глупцы, оставили свои юрты, аулы. Одни из вас раньше знали только чабанскую палку, другие лопату. Что, по-вашему, больше красит мирного человека — винтовка или лопата?

В толпе кто-то покаянно вздохнул. Со всех сторон на Ашира смотрели внимательные темные глаза, теперь уже не бесстрастные, как в самом начале беседы.

— Тебе, джигит, сколько лет? — обратился Ашир к стоявшему рядом молодому мужчине в засаленном халате, но увешанному оружием.

— Двадцать пять.

— А тебе? — Ашир показал рукой на другого.

— Двадцать шесть.

— Женаты?

Джигиты отрицательно мотнули головой.

— Вы и в сорок лет не женитесь, если будете бегать по пескам. Хырслан украл мою сестру и сделал женой, но вы же не сотники…

Джигит в засаленном халате горько усмехнулся. Таганов продолжал:

— Я вижу среди вас людей, в чьи бороды уже закралась седина, немало и таких, на чьей голове уже и волос не растет. Скажите мне, много вы добра нажили?

Толпа молчала. Кто-то наконец выкрикнул:

— Джунаид-хан — поборник ислама, справедливости! Он за адат и шариат!

— Вы сами не верите в то, что говорите. Где справедливость, если у Джунаид-хана четыре жены…

— У пророка Мухаммеда было четыре жены. Коран позволяет…

— Зато многие джигиты не имеют даже одной. У Джунаид-хана тысячные отары овец и верблюдов, сундуки с золотом, живет в юрте из белой кошмы, одевается в богатые халаты, справляет пышные тои, стелет под себя дорогие ковры, одаривает ими приезжих англичан… А что у вас, кроме коня и оружия?

— Скажи, Ашир, а правда, скоро начнется война? — высунулся сухой выцветший аксакал с морщинистым лицом. — На советскую власть идут десятки тысяч войск немцев, англичан, французов и даже негров, большевикам будто осталось властвовать считанные дни.

Над толпой повисло гробовое молчание. Ашир улыбнулся и, внимательно оглядев собравшихся, увидел вожака десятки Атали, Мовляма, стоявших неподалеку. Они не сводили глаз с Таганова, ждали, что он ответит на заковыристую речь старичка.

— Все вы слышали о знаменитом Махтумкули-хане, сыне Нурберды-хана, — проговорил Таганов. — Еще при царе он управлял Тедженским уездом, имел чин офицера царской полиции, владел и нашим Конгуром… Что там Конгур?! Это капля его богатства… Ему принадлежали крупные земельные и водные угодья. После революции, летом 1918 года, когда белогвардейский полковник Ораз Сердар с помощью своих английских и меньшевистских хозяев поднял в Ашхабаде контрреволюционный мятеж, то Махтумкули-хан ему сказал: «Куда ты суешься, пьяница? Вы, кучка самозванцев, хотите образовать самостоятельное туркменское государство? Зачем? Чтобы нас англичане или персы проглотили?! Да у вас силенок не хватит бороться с советской властью. Большевики так могучи, что они всесильного царя-батюшку с трона свалили, революцию свершили. А вас, полтора полоумных туркмена, раздавят как мух…» Так говорил мудрый Махтумкули-хан, зная, что на советскую власть пошли войной и немцы, и французы, и японцы, и англичане, и белые чехи. Где власть эмира бухарского, банды Энвер-паши, Ибрагим-бека? И Джунаид-хан загнан большевиками в пески. Нужны ли советской власти ваши заржавелые винтовки? На больших живодернях бывают козлы-вожаки. Они ведут за собой отару прямо к скотобойцу… Козлы остаются жить, а бедняги овцы попадают под нож.

— На все воля аллаха! — вздохнул старичок.

— Выходит, так аллаху угодно? — парировал Ашир. — Даже аллах не за Джунаид-хана, а за нас, за большевиков!

— Аллах и хороших людей прибирает… Шайтан и святого человека может искусить.

— Вы, старина, туману напускаете!

Ашир не удивился, когда заговорил вожак десятки Атали:

— Может, ты и прав, Ашир. Многие знают твоего отца Тагана. Сын такого человека не может быть обманщиком. Но Джунаид-хан и его нукеры близко, они тут хозяева на сотни верст…

Атали не спеша подошел к Аширу и вполголоса добавил:

— Мы все стреляли в красных аскеров. Что с нами будет?

Он замолчал и отошел к Мовляму, изучающе разглядывающему людей. Обычно бессловесные и безропотные, они вдруг заговорили, заспорили, перебивая друг друга. Сердце Ашира екнуло от радости. Он так долго ждал этих слов. От того, как он ответит, решится исход борьбы за этих людей, ради которых Таганов пришел сюда.

— Я уже говорил, что советская власть всех вас простила, и даже тех, кто стрелял в красноармейцев. Это заявляю я, Ашир Таганов, красный командир, член партии большевиков… Именем партии и советской власти! Кто пойдет со мной и осядет на Кесе Аркаче или в другом любом оазисе, тому будут даны земля и вода. Понимаете? Земля и вода! Но поймите, нельзя пахать землю, сеять зерно и чуть что — хвататься за винтовку, бегать по пескам, как джейраны… Поднимитесь на холм, посмотрите с высоты: куда большинство, туда и вы. Вы же задом на золе, а мыслями на сказочной Кап-горе… Басмачество — мираж черных песков, а Советская власть — сама жизнь, ваш родной аул, это колодцы с пресной водой, щедрые поля, полноводный Алтыяб, текущий с Копетдага. Это ваш дом, жены и матери, братья и сестры… Даже заяц к родному холму бежит.

Таганов замолчал и улыбнулся Атали, заспорившему с коротышкой Сапаром-Заикой, насупившимся и злым. Вокруг поднялся невообразимый шум. Перекрывая людской гомон, Ашир крикнул:

— Люди, вы верите мне?

— Да! Верим!..

— Кто пойдет со мной, переходи направо! Остальные оставайтесь на месте.

Почти все собравшиеся шагнули к Аширу. Только коротышка Сапар, старый Сары-ага, несколько аксакалов и, к великому изумлению Таганова, Мовлям не двинулись с места.

Урочище было окутано сплошным гвалтом. Джигиты суетились, носились взад-вперед, стягивали кошмы с юрт, грузили их прокопченные остовы на верблюдов, запасались водой, увязывали свои нехитрые пожитки. Несколько всадников уже гнало из песков овец.

Длинный караван двинулся на Бахарден. Позади всех на конях медленно ехали Мовлям и Ашир. Мовлям был задумчив и грустен. На боку у него в желтой деревянной кобуре болтался маузер — подарок самого Хырслана. В минувшую ночь, как и многие обитатели урочища Кирпили, Мовлям долго не сомкнул глаз. Переворачиваясь с боку на бок, он воскрешал в памяти одну картину за другой. Вот сыпались со звоном женские украшения, монеты… На расстеленном платке их целая груда. Все выворачивают карманы, Хырслан зорко следит, не утаишь ни гроша. У кого отняты эти деньги и украшения? Мешки с зерном, что привозили из ночных походов? Не те, сбитые, плотные, которые он видел у бая в загородке, а залатанные с боков, заполненные до половины, стянутые обрывками бечевки… Чьи они? Небольшие истертые коврики, истоптанные паласы… Из чьей юрты они увезены? Хырслан всегда посылал его отбиваться от наседавших красноармейцев, прикрывать отход. И никогда не брал с собой в ночные налеты.

— Что же ты, сын батрака, остаешься с Хырсланом? В Конгуре твоя мать от слез ослепла…

— Замолчи ты! — крикнул рассерженно Мовлям. — Без тебя тошно… Не могу уйти без Нуры, без меня Джунаид-хан ему голову снесет… Ведь Джунаид-хан взял с меня слово шпионить за Хырсланом, а Нуры оставил при себе как заложника… Без него не могу домой вернуться. Он брат мой двоюродный, понимаешь?

Ашир кивнул головой: как скверно и тоскливо, должно быть, сейчас на душе Мовляма.

— Скажи брату, — Ашир внимательно, изучающе взглянул на Мовляма. — Его нареченную Айгуль собираются продать другому… Как бы потом поздно не было.

Мовлям неожиданно хмыкнул, отвернувшись от Ашира. И краска залила лицо Ашира. Он понял, что братья — и Нуры, и Мовлям — вероятно, догадываются о его любви к соседке Айгуль.

— А где же сестра моя Джемал? — Ашир повернулся в седле к Мовляму.

Мовлям опустил голову и теперь ехал молча.

— Говори, Мовлям! Что может быть страшнее позора Джемал и гибели отца? Я готов ко всему, даже к пытке.

— Хырслан сделал Джемал своей женой, — выдавил Мовлям и, пряча глаза, посмотрел куда-то поверх головы Ашира. — Он отвел ей новую юрту в Орта и приставил к ней Черкеза.

— Черкеза Аманли?

— Да! А ты откуда его знаешь?

— Он же наш, конгурец…

— Но в Конгуре он не жил… Просто его отец оттуда родом.

— У него тоже трагедия. Эшши-бай с Хырсланом убили его родителей, а подстроили так, будто это дело рук красноармейцев. Одурачили парня, озлобили против нас и к себе заманили. Увидишь — передай, что в Бахардене его ждет родной дядя Шаммы-ага…

Ашир натянул уздечку, строптивый ахалтекинец нехотя замедлил шаг, потом капризно закружил на месте, словно испытывая седока. Миг — и конь, дико всхрапнув, почувствовал сильную руку наездника, остановился, тараща огнистые зрачки, выделывая стройными ногами вензеля, потом застыл неподвижно, лишь вздрагивая крупом. Таганов молча протянул руку земляку, лицо Мовляма вновь омрачилось.

— Понимаю тебя, Мовлям! Крепись, джигит. Держи ушки на макушке… Вернется Хырслан, будет допытываться, почему ты не ушел с нами, о чем со мной говорил, не запутайся… Долго не задерживайся в отряде, возвращайся в село, тащи с собой Нуры. Раскрой глаза Черкезу. Не уйдете вовремя — затянет вас басмачество, как пески зыбучие.

— Не беспокойся, Ашир. Я знаю, что мне делать.

Мовлям завернул коня, остервенело ожег его плетью по крупу, вымещая досаду на бедном животном. Скакун понес седока назад, в опустевший басмаческий лагерь.

* * *

Ночью Ашира Таганова разбудил дежурный по полку, молодой безусый парень с Саратовщины, выпускник Ташкентских командных курсов.

— Там тебя один человек спрашивает, — говорил он, сильно окая. Дежурный еле поспевал за размашисто шагавшим Аширом. — Не хотел тревожить, да больно уж просил… Земляк твой в мохнатой папахе, басмач басмачом… Я к нему красноармейцев приставил, а сам за тобой.

В дежурной комнате сидел Мовлям со смертельно усталым лицом, потрескавшимися губами. В его глазах мелькнуло самодовольство, сменившееся тревогой, нерешительностью. На полу, у ног лежала старая, пропахшая лошадиным потом переметная сума, бугрившаяся арбузом. Мовлям пнул ее — оттуда вывалилась голова.

Дежурный по полку чуть опешил, но, придя в себя, невольно потянулся за револьвером. Ашир остановил его взглядом.

— Зачем ты так? — спросил Таганов, разглядывая голову одного из джунаидовских юзбашей. Мертвое лицо выглядело безобразным.

— А что, ты хотел в этом хорджуне увидеть мою голову? — рассердился Мовлям. — Лучше спроси, как я сюда добрался, не хочу ли чаю? Я вырвался из ада…

— Прости, эта голова с панталыку сбила, — Ашир протянул земляку руку, усадил его на табуретку и распорядился поставить чаю, подать еды. — Ну рассказывай, как там?

— Хырслан вернулся в лагерь на третий день после вашего отъезда. Он встречался с Джунаидом неподалеку от колодца Кирпили. Хан, старая лиса, не захотел своего логова показать. Ты бы видел, как Хырслан взбеленился, узнав, что половина его людей ушла с тобой! Начал допрашивать всех: как, почему? Даже своего отца не пожалел. Тот молчал, тогда он так швырнул Сары-агу, что бедняга пролежал два дня не поднимаясь и преставился. Арестовал меня, приказал расстрелять, но Нуры не дал…

Мовлям побледнел, тяжело перевел дыхание, схватился за грудь.

— Что с тобой, Мовлям? Ты болен?

— Хырслану я открыл глаза на убийство Дурды-бая, и он был очень озадачен… С ним в юрте сидел близкий родственник Джунаид-хана, Тайли Сердар… Он кинулся ко мне, этот Тайли, ну я его…

— А как же Хырслан?

— Хырслан был растерян, он уехал, наверное, в урочище Орта, к Джемал… А я с тридцатью джигитами подался сюда. По дороге приняли бой, отбились. Ребят я оставил неподалеку, в ауле Карадамак… Не решаются ехать, хотят сдаться только тебе, Ашир…

— А Нуры, Черкез? Где они? — перебил Таганов.

— Они? — Мовлям посмотрел на Ашира бессмысленными глазами, неопределенно махнул в сторону рукой и медленно повалился на пол.

— Лекпома, скорей! — крикнул Ашир, развязывая под шеей Мовляма тесемки вышитой рубашки. Вся грудь его была перебинтована грязным платком, набрякшим от загустевшей крови.

Прибежавший лекарь осторожно срезал платок и долго возился над Мовлямом, едва подававшим признаки жизни. Закончив перевязку, он сказал:

— Пулевое ранение. Но жить будет. Молод еще… Сейчас тревожить его нельзя.

ПОБЕГ

Жил один богатый человек. Он был очень скуп. Имел он в хозяйстве коня, верблюда, а также кошку и собаку. Хозяин плохо кормил животных. Обиженные на него собака и кошка заспорили между собой:

— Давай убежим! — сказала собака. — А то умрем с голоду.

— Завтра у хозяина сдохнет конь, — замяукала кошка. — Мы и наедимся.

Услышал хозяин разговор зверей, вывел коня из конюшни и погнал на базар. А голодные звери опять заспорили:

— Пора бежать! — скулила собака. — Мой живот совсем пуст…

— Завтра у хозяина падет верблюд! — мяукала кошка. — Наедимся до отвала.

Хозяин, подслушавший беседу зверей, в тот же вечер продал и верблюда. Он вернулся домой с деньгами, был весел. Однако до ушей его донесся разговор кошки и собаки.

— Теперь недолго ждать, — убеждала кошка собаку, — скоро хозяин сам умрет, все его богатства достанутся нам с тобой.

— О, аллах! — выскочил из дому хозяин и помчался к мудрецу.

— Что мне делать, мудрейший? — заговорил он. — Кошка и собака ждут моей смерти! Как быть?

Мудрец покачал головой:

— Ты увел из дому коня и верблюда, эти добрые животные отводили от твоего хозяйства беду. Теперь тебе никто не поможет. Ты остался один.

Богач заплакал, пошел домой, заболел и скоро умер.

Туркменская притча

Лагерь Джунаид-хана, расположенный в урочище Пишке, был полон конными и пешими нукерами, сюда то подходили конные десятки басмачей, то выезжали куда-то по ханскому повелению. Джунаид с сыновьями располагался в огромной, укрытой светлым войлоком юрте из белого камыша, возле которой всегда стояло на страже несколько охранников с винтовками. Нуры сегодня был поставлен к юрте, что находилась вблизи от ханской, в ней хранились ящики с английским оружием. Кутаясь от осеннего ветра в шерстяной верблюжий чекмен, Нуры лениво оглядывал соседние юрты юзбашей, сплетенные из камыша и тамариска загоны для овец, верблюдов, стоянки лошадей. Из забытья его вывел неожиданно подскакавший всадник. Спрыгнув со взмыленной кобылы, он едва не упал под ноги Нуры:

— Где Джунаид-хан?

Исподлобья глянув на коротконогого басмача, Нуры узнал в нем Сапара-Заику.

— Чего хочешь? Растолкуй!

Глаза нукера бегали из стороны в сторону, он был в панике.

— Ну?! — зверовато уставился Нуры.

— В К-кирпили у Хырслана т-твой брат убил родственника хана, Тайли Сердара, он отрезал ему голову и у-увез красным…

Нуры меланхолично ждал, что скажет этот коротышка дальше, не привык личный телохранитель хана церемониться с нукерами.

— Мовлям?

— Да, — кивнул Сапар.

Кровь прилила к лицу Нуры, страх охватывал все его тело, разливался в ногах, мелкая дрожь застучала под лопаткой. Но Нуры подавил в себе волнение, с равнодушным видом допрашивая нукера:

— Где же сам Хырслан?

— О-о… — только и смог ответить косноязыкий басмач.

Однако Нуры не отпустил его и, задав еще несколько вопросов, выведал-таки: на колодце Кирпили бунт, джигиты вместе с красным шпионом Аширом Тагановым ушли сдаваться советским властям, Хырслан с женой Джемал ускакал за кордон. Что же будет с ним, с Нуры? Как посмел Мовлям убить Тайли Сердара? Почему он увез его голову красным аскерам? «Джунаид-хан расстреляет меня за поступок брата, — думал Нуры. — Бежать! Бежать! Но куда?» Унимая волнение, сдерживая себя, чтобы тотчас не кинуться к первой попавшейся лошади, не вскочить на нее и не ускакать отсюда, Нуры все еще спрашивал Сапара о чем-то, тянул время, изображая на лице заботу о Джунаид-хане.

— Хан-ага отдыхает, — меланхолично выговорил Нуры, глядя на загон, где жевал ячмень палевый жеребец, и на вход в ханскую юрту. — Ты иди закуси с дороги… Приведи себя в порядок. Нельзя в таком виде к хану…

Едва Сапар удалился, Нуры быстро обошел юрту, раздвинул изгородь загона и торопливо оседлал жеребца. Злой осенний ветер ударил в лицо седоку, когда конь понес его мимо приземистых юрт, курящихся тамдыров, стожков клевера, вооруженных нукеров хана и случайных женщин, провожавших его испуганными глазами. Ветер хазан, который особенно яростно дует в пустыне в эту пору, перед заморозками, кружил песок, скручивая его в столбы, смерчи, встававшие перед мордой коня. Тугие струи воздуха ударялись в лицо Нуры, пронизывали его грудь. Сбиваясь с иноходи, конь будто стонал, но Нуры безжалостно обжигал его семихвостой камчой, так что на мокром крупе оставались бледные полосы. Одинокие кусты саксаула медленно неслись навстречу, словно боясь ударов копыт, стелились по земле. Набрякшее тяжелое небо застреляло первыми свинцовыми каплями дождя.

Нуры мчался не разбирая дороги. Глаза вприщур шарили по горизонту, сухие, обветренные губы едва шевелились: «Скорее! Скорее! Они догонят меня и пристрелят, как хан пристрелил свою дочь, как он приказывал расправиться с Дурды-баем и с красным разведчиком Аманли…» Однако конь уже начал спотыкаться, и если не дать ему отдыха, то можно загнать, а тогда погибнешь в этих песках. Нуры заметил остатки разгромленного кочевья; подъехав к нему, скатился на землю и, шагнув, чуть не наступил на мертвого чабанского пса. Здесь похозяйничали джунаидовские нукеры. Оскалив розовую пасть, лохматая овчарка застыла у разбитой кибитки. Нуры понял, что ее поймали пули, когда она с лаем прыгнула к вооруженным конникам, на широкой груди запеклась кровь. Сорван и откинут в сторону тяжелый войлочный полог, черной дырой зовет к себе вход в кибитку. Нуры осторожно заглянул внутрь, шагнул туда, под ногами плаксиво задребезжал железный чайник, из перевернутого пустого сундука свисало женское платье, на светлой разодранной кошме застыли бурые пятна… В углу у очага лужица загустевшей крови… Кто здесь жил? Кого не стало? Нуры сел в угол, тело его отяжелело от испытанного страха и долгой езды, он обхватил голову руками. В полумраке, словно в тумане, ему увиделось лицо брата Мовляма: «Зачем мы пошли с Джунаидом? Возвращайся в аул Конгур». «Там меня убьют», — ответил Нуры вслух. «Ты, Нуры, трус! — донесся откуда-то голос Ашира Таганова. — Задираешься первым, а дадут сдачи, бежишь жаловаться…» Этот горький упрек вывел Нуры из забытья, он напряг зрение, чтобы убедиться, что в кибитке не было ни Мовляма, ни Ашира, но уже в следующее мгновение услышал над головой ехидную, язвительную речь Джунаид-хана, который стоял в дверях кибитки: «Удрал? Хочешь унести секреты, которые я тебе доверил?» «Какие секреты?» — Нуры вжался в угол кибитки. «Не виляй, собака, ты знаешь, что мой сын Эшши убил Дурды-бая, ты сообщишь красным аскерам, как мы подстроили западню Аманли…» Нуры закричал во всю глотку и опять проснулся. В кибитке было тихо. «Я схожу с ума, — подумал он. — Надо поспать хотя бы немного, пока лошадь съест ячмень». «Разве англичане с нами, туркменами, одной веры?» — спросил Нуры у отца. Курре ответил жалобно и испуганно: «Ты меня покинул, сынок, удрал, чтобы Джунаид расстрелял меня за неверного сына». «Отвечай, англичане с нами, туркменами, одной веры?» — повторил вопрос Нуры. «В их вере сам шайтан не разберется». — «Зачем же мы воюем вместе с англичанами против своих туркмен?» — «Что ты болтаешь, сынок, мы воюем за порядок, который всегда был в Туркмении». — «Но Джунаид-хан лжец, он всех обманывает, и я, твой сын, уже обманываю тебя. Я оставляю тебя на расправу Джунаид-хану, ты долго жил, а я еще молод… Прости, отец, я поеду…»

«Куда же мне ехать?» — Нуры опять очнулся от забытья. Джунаид-хан хотел женить Нуры на Джемал. «Я бы сам женился на этой девице, да она слишком молода, а сын Эшши не хочет ссориться с Хырсланом… Но я не разрешаю Хырслану жениться на Джемал… Жени, Курре, сынка на Джемал… Калыма платить не надо!» Но с женитьбой на Джемал у Курре ничего не вышло. Боялся ее Нуры, она слишком красива и строптива… Такая задушит ночью. С большим трудом отговорились Курре и Нуры от приказа Джунаид-хана. «Твою Айгуль родители в ауле хотят отдать хромому Атда-баю… И на нее давно заглядывается Ашир Таганов, — говорил Мовлям. — Возвращайся в аул». — «Меня там расстреляют». — «Тогда на ней женится Ашир!»

Ашир? Никогда! Ревность опалила сердце Нуры. Он стремглав выбежал из кибитки, с разбегу вскочил на коня. И плеть заходила ходуном в руке наездника. Нуры не заметил, сколько он ехал по пустыне, но почувствовал, что от невидимого аула потянуло дымком. Наконец впереди на фоне Копетдага выросли ряды приземистых, округлых юрт и квадратных мазанок. Это родной Конгур. Защемило сердце, словно дымок родного очага проник в нутро. Не снижая хода, Нуры ворвался на узкую улочку. С жалобным визгом, поджав хвосты, скрывались в подворотнях собаки. Он мельком заметил испуганные лица, расслышал растерянные вскрики, проклятия. Все это, словно в бешеном калейдоскопе, пронеслось мимо.

Улица мгновенно опустела, опускались тяжелые пологи юрт, хлопали кованные железом двери, холодели сердца. Всадник, перепоясанный патронташем, с карабином поперек седла, с маузером за кушаком — басмач-душегуб. Двух мнений быть не может.

— Я его узнала, — шептала жена мужу в полутемной мазанке. — Это Нуры, сын Курре…

— Бандит…

— Опомнись, он жених нашей Айгуль.

— Был да сплыл. Не хочу отдавать свою дочь за басмача, — старый Алов-ага достал длинный нож и сорвал со стены древнюю берданку.

А всадник, не сходя с коня, осторожно стучал в дверь рукоятью камчи:

— Эй, открой, Алов-ага! Это я, Нуры.

— Ну и что?! Ты же не пророк Мухаммед… Уходи, бесстыжий! Где это видано, чтобы жених врывался в дом невесты? Одичал в песках, что про обычаи наши забыл?

— Мне надо поговорить с вами… Откройте!

— Не о чем толковать! Айгуль тебе не видать, как своих лопаток!

Алов-ага осторожно отворил окно, на подоконнике показался вздрагивающий ствол его берданки:

— Уходи, басмач, не вводи меня в грех! Пальну!

Нуры почудилось, что в глубине дома мелькнула тень Айгуль, послышался приглушенный плач. Но он зло стегнул коня и вмиг исчез в дождевой завесе.

И вновь одинокий всадник мчался по степи. На окраине Конгура его встретили выстрелы бойцов аульного отряда самоохраны. Конь, казалось, мчался быстрее пуль, шмелями жужжавших вдогонку. Одна дзинькнула о железное стремя, другая сбила тельпек, холодные струи дождя секли бритую голову. «Убьют», — промелькнуло в голове Нуры. Жеребец, почуяв опасность, дико заржал и, прибавив ходу, птицей распластался по земле. «Как волк, куда ни сунься, всюду свинцом встречают. Но зачем я удираю? И куда? Снова к Джунаид-хану?»

Нуры осадил коня с такой ярой остервенелостью, что на губах бедного животного пена окрасилась кровью. Увидев впереди что-то черное, неразличимое в предвечерних сумерках, Нуры насторожился; конь вел себя спокойно — значит, никакой опасности не было. Нуры разглядел верблюжий загон, какие нередко встречаются в пустыне на пути кочевий и караванных дорог. Скакун, словно угадав желание седока, вбежал в укрытие и, мелко дрожа телом, встал поближе к плетеному забору. Нуры сошел с коня, навесил ему на голову торбу с остатками ячменя, достал из хорджуна платок, обвязал им свою голову и, привычно присев на корточки, задумался. Порывистый ветер, налетевший из Каракумов, разогнал тучи. Чуть просветлело, но ненадолго — надвигавшаяся ночь взяла свое, окутав степь темным покрывалом. Вслушиваясь в завыванье степного ветра, Нуры забылся. В полудреме лезли в глаза, светились аккуратные круглые дырочки от пуль в войлочных стенах. В них, как в гнездышках, виднелись лица отца, Джунаид-хана, Ашира, Мовляма, даже Непеса Джелата… Они то сливались, то откуда-то всплывали, и каждый порознь говорил свое. Больше всего его смущал глубокий, укоризненный взгляд Ашира: «Бегаешь? А я люблю Айгуль и не отдам ее тебе!»

«Ты убьешь меня? — спрашивал его Нуры. — Из-за ревности?»

«Нет бога, кроме аллаха, и Мухаммед пророк его! — восклицал Джунаид-хан. — Ты забыл, Нуры, эти священные слова? А большевики, завидуя власти аллаха над людьми, сами хотят стать богами, повелевать родом человеческим… Защищать законы аллаха, обычаи предков — святой долг мусульманина… Красные на них посягнули…»

«А отец?…»

«Что отец?! — сожалеюще качал головой Ашир. — Он забыл о чести, не в пример легендарному рабу Аязу, который чудом стал владетельным ханом, отец твой предал забвению свое происхождение. Аяз-хан, чтобы не забыть о своей рабской неволе, в назидание себе и другим повесил на видном месте ханского дворца свои чарыки… Дескать, помни, кем ты был… А твой отец Курре сам ушел к басмачам, отдался их власти, избрал участь изгнанника, покрыл себя неизгладимым позором».

«Не верь ему, сынок! — жалобно вскрикнул отец. — Мир — капкан. Мы все мученики… Мы живем в нем, неся тяжкое бремя мирских сует, ибо все на этом свете — преступление, каждый твой шаг, каждое твое дыхание… Преступление наказуемо, но и слабость преступна. Ты струсил, сбежал от Джунаид-хана, и он прикажет Непесу казнить тебя. Ты должен был безропотно повиноваться хану… Жизнь твоя в его власти… А лучший мир твой за вратами аллаха, сынок…»

Трое суток мотался Нуры вокруг Конгура, ночевал в загоне верблюдов; он мог бы ускакать в какое-нибудь далекое урочище и там затаиться, переждать смутное время, но сметливый ум его, необоримое честолюбие не могли смириться, что его невеста Айгуль может оказаться женой Ашира. А чем лучше его этот Ашир? Только тем, что вовремя ушел к красным, которые сильнее отрядов Джунаид-хана? Стать тихим дайханином, разводить овец и верблюдов? В то время когда Ашир уже ходит в командирах… Если бы звезда удачи осветила сотни Джунаида, то Нуры мог бы стать баем. А теперь ему остается довольствоваться положением жалкого чабана. «Я, кажется, схожу с ума!» — кричал Нуры в темноте ночи. Он был не в силах выдержать воспоминаний и рассуждений, зависть к Аширу подавляла его ум, его волю. Безлюдье, обступившее его со всех сторон, рвало душу на куски. Решительно поднявшись, Нуры кинулся к коню. Жеребец стоял у забора, пытаясь сбросить давно опустевшую торбу. Вокруг черная пелена мрака. И даже звезд не видно. «Если Айгуль, как все замужние женщины, уже забросила косы за спину, если она стала женой Ашира, я убью ее. Пусть погибну, но убью. Прикончу и мужа. Всех вырежу! Вернусь к Джунаид-хану, что-нибудь скажу… Если Айгуль еще носит косы на груди, то ждет… Останусь в Конгуре, выжду…»

Отдохнувший жеребец шел размашистой иноходью, поматывая головой. Нуры снова мчался в Конгур.

Чем больше он думал, мерно раскачиваясь в седле, тем сильнее разгоралось его желание увидеть Айгуль, вернуться в село, жениться, осесть и вести скромную жизнь, обычную для всякого дайханина. Страх, сызмальства точивший душу, разъедавший ее, как ржа, отступил куда-то, спрятался в глубокие складки, в тайники его неисповедимой натуры. Сейчас Нуры не пугали джунаидхановцы: далеко в пустыне остались Непес Джелат, Джунаид-хан, Эшши-бай; Нуры не верил их сказкам о пытках в большевистских застенках, об этапах в страшную Сибирь… Ему хотелось в аул. И он погонял коня.

Скакун вихрем ворвался в село, проскакав по его пустынным улочкам, остановился у дома Алов-ага. В окне вспыхнул свет керосиновой лампы и тут же погас.

— Алов-ага! Открой! Это я, Нуры…

— Уходи, басмач!

— Я пришел не как басмач… Открой, добром прошу!

Пока старик во тьме разыскал берданку, почему-то оказавшуюся не на месте и разряженную, Нуры плечом выбил хлипкую дверь, вырвал из рук старика ружье и разбил его об угол.

— Зажгите свет! Не вздумайте шуметь! — Нуры прошел в угол, где обычно на полу спала Айгуль.

Старуха дрожащей рукой зажгла лампу. Девичья постель, свернутая, лежала в углу. Айгуль, высокая, стройная, с толстыми жгутами кос, лежащими на ее высокой груди, какая-то другая, незнакомая, стояла за спиной матери. Она была в новом платье, в серебряных украшениях, с брошью у шеи, словно принарядилась на свадьбу, ждала его, Нуры…

Захлебнувшись от радости, Нуры вскрикнул:

— Алов-ага! Айгуль! Я ушел от Джунаид-хана. Я больше не бандит! Пусть будет проклят Джунаид-хан!..

Девушка прикрыла лицо тыльной стороной ладони, скрывая не то смущение, не то дерзкую улыбку. Сердце ее не обмануло, она знала, что Нуры вернется, и потому уже две ночи почти не спала, сидела в темноте, не смыкая глаз. Как хорошо, что она успела вовремя снять со стены берданку отца, вытащить из нее патрон.

Алов-ага не узнавал свою молчаливую дочь, не скрывавшую от родителей неуемной радости. Ее большие темные глаза, вспыхнувшие тревожным счастьем, видели в тот миг лишь светозарное лицо Нуры.

Через месяц Нуры, поселившийся в мазанке брата Мовляма, объявил, что женится на Айгуль. И вот настал день, когда двадцать вооруженных всадников в белых мохнатых тельпеках в полдень промчались по Конгуру и, остановившись у дома Алов-ага, вывели оттуда Айгуль. Родичи девушки с шумом и гомоном ухватились за нее, не пуская ее на дорогу. Завязалась борьба. Кого-то швырнули на землю, кому-то расквасили нос. Но преимущество было на стороне молодых всадников. Они усадили Айгуль на коня и ускакали прочь. Тут же из переулка выскочила другая группа наездников и с гиканьем бросилась в погоню за похитителями.

В облике ускакавших похитителей и преследователей было что-то знакомое. «Да это же все ребята из аульной самоохраны! — говорили люди. — Сегодня той — свадьба Айгуль и Нуры…»

— Слушайте, люди! — по улочке шел горластый аульный джарчи-глашатай. — Не говорите после, что не слышали… В доме Мовляма, сына Байрама, той! Его двоюродный брат Нуры, сын Курре, женится на Айгуль, дочери Алов-ага. Слышали, люди?! Весь аул на свадьбу приглашается! Все старые и малые, женщины и мужчины…

Такой уж обычай живет в народе. Туркменскому народу издавна присущи гостеприимство и щедрость, которые помогают людям сообща бороться с трудностями, невзгодами жизни, совместно встречать радости и всем аулом делить несчастье. Если в ауле той, никто не ждет приглашения: все идут отведать угощения, несут посуду, хлеб, сладости, фрукты, ведут на поводу овцу или козленка… Любой прохожий, незнакомец — желанный гость.

На дворе стояла глубокая осень, но день выдался солнечный, по-весеннему теплый. Перед домом Мовляма, над очагами с булькающими казанами вился легкий дымок. Поодаль свое искусство показывали джигиты. Самые ловкие и сильные состязались в прыжках за платком, подвешенным на высоком шесте, и в национальной борьбе — гореше. Развлекались и поклонники других национальных игр.

На просторном дворе негде было яблоку упасть. На ярком ковре, по-туркменски подобрав под себя ноги, сидел аульный бахши — певец Кичи, всеобщий любимец. На нем красный шелковый халат, подпоясанный кумачовым платком, на голове белоснежный мохнатый тельпек.

Под нетерпеливыми взглядами собравшихся певец сбросил тельпек, под которым красовалась расшитая тюбетейка; развязав кушак, стянул рукава халата и, оставшись в белой расшитой рубашке без воротника, взял в руки дутар. Люди замерли. Бахши подтянул струны и, словно священнодействуя, провел по ним пальцами, сильными, гибкими. Сначала медленно, будто неуверенно, затем все быстрее и быстрее, так что с трудом уследишь за их виртуозными движениями. Полилась песня, гортанная и звонкая, протяжная и мелодичная. Ей вторил дутар орлиным клекотом и журчаньем арыка, посвистом стрел и завываньем степного ветра, воинственным кличем и шепотом влюбленных, плачем новорожденного и топотом конницы…

Марина, оставив Игама в компании мужчин, жадно слушавших песни бахши, пошла к невесте, сидевшей в окружении своих подруг и сверстниц. Жених тем временем, будто ни о чем не ведая, не показывался людям на глаза, скромно сидел у соседей: в «похищении» Айгуль ему участвовать не полагалось.

Невеста, кутаясь с головой в пуренджек — яркий халат-покрывало, молча сидела в углу, лишь тихо отвечая на вопросы своих товарок. Аульные женщины таращили глаза, будто бы видели Айгуль впервые, они демонстративно открывали ей лицо и, разглядывая, нарочито громко восхищались: «Ах, какая красавица! Не невеста, а фея! Вот Нуры счастье привалило!»

По обычаю сейчас должен был появиться мулла, но пришел председатель аулсовета Агали Ханлар, поверенный жениха. В присутствии гостей-свидетелей он спросил Айгуль, согласна ли она выйти замуж за Нуры, вступить с ним в брак по советским законам. Девушка, укрытая с головой в широкий халат, едва слышно ответила: «Да».

— Я не слышал, — улыбнулся Агали Ханлар, — туговат что-то на ухо стал…

— Да, согласна за Нуры! — Айгуль, нарушая все предписания адата и шариата, приоткрыла лицо и ответила ясно и громко.

Старики осуждающе покачивали головами: «Вот до чего докатились! Даже муллу не позвали. Позор!»

Судачили всякое, открыто, без обиняков.

— Не к добру свадьба… Мулла молитвой не освятил…

— А мулла-то, кто мулла? Агали… Не зря же его величают Ханлар! Дескать, родом из ханов. В насмешку прозвали, а прилипло…

— Какой он хан? У него штаны — латка латкой прикрыта, как шуба Кемине. Говорят, на шубе поэта было сто заплат, и каждая пришита рукой другой женщины…

— Нет, он и впрямь хан. Советский хан! Председатель аулсовета!

— Не робей, дочка! — весело подмигнул Агали Ханлар. — Придет время, когда жених и невеста будут на тое сидеть рядом, рука об руку… Невеста откроет лицо, станет со всеми есть, пить, ею все будут любоваться…

— Куда там! — выкрикнул Мурди Чепе, бывший секретарь «байской партячейки». — Нашел что сказать? Успокоил всех… Сначала лица приоткроют, потом остальные места… Слышали, люди? Туркменки будут ходить голоногими, как русские маруськи!

Айгуль вся сжалась. На Мурди Чепе зашикали.

— Да выбросьте вы отсюда байского прихвостня! — крикнул кто-то.

Агали Ханлар, спокойно достав толстую прошнурованную тетрадь, вписал туда фамилии молодоженов и дал расписаться Айгуль.

— Нуры после тебя распишется, — сказал председатель аулсовета. — Мы к нему сейчас пройдем… А ты, дочка, не горюй. Собака лает, а караван дальше шагает.

Гости, что побогаче и познатнее, отведав скромное свадебное угощение, расходились. Они недовольно качали головами: разве это свадьба? Им, богатым людям аула, не отвели, как бывало, отдельную комнату, не усадили их на почетное место, не подали особое угощение, собрали в один круг с голодранцами. Это было возмутительно. То, что зажиточным аульчанам не воздали подобающих почестей, они расценили за насмешку, за кровную обиду.

— Все это штучки Агали Ханлара и узбека… Как его? — зло ткнул клюшкой Атда-бай в сторону, где жили Бегматовы. — Игама и его рыжей лахудры. Смотри, наши женщины тоже засверкают голыми икрами, как русская лекарша… Ох, навели большевики порчу на наших людей! А какой был золотой народ! Как овцы. Куда вожак, туда и они.

Злобствуя, они расходились по домам и юртам. Не пойти на свадьбу, даже в бедном доме, — значит пренебречь традициями, обычаями. На такое баи и их приспешники не решались, боялись людского суда, надеялись хоть как-то сохранить свое слабое влияние в ауле. Они тешили себя надеждой: недолго осталось править голытьбе, скоро-скоро грянет из-за кордона несметная сила… И воцарятся в аулах прежние, желанные сердцу порядки. Богач, как предписано самой судьбой, будет богачом, бедный — бедняком.

А той шел своим чередом. В доме осталась одна молодежь, батрацкие и дайханские сыны. Молодые люди кличут жениха, требуют, чтобы тот поскорее шел к невесте.

— Иди к своей судьбе, — кричат наперебой гости. — Теперь у вас одна дорога, что у нитки с иголкой…

Упирающегося Нуры под веселый смех и шутки повели к Айгуль. Но прежде чем передать женщинам, окружившим невесту, жениха натуго подпоясали, затянув кушак мертвыми узлами, а в руки сунули камчу. И тотчас ликующие женщины, подхватив Нуры под руки, втолкнули в юрту невесты. Дюжие туркменки под веселый смех собравшихся раскатали тяжелый палас и накрыли им молодоженов. Женщины, кружа вокруг жениха и невесты, хором приговаривали:

— В синее, в черное ее не одевай, ячменным хлебом не корми…

— Жениха вручаем невесте…

— Невесту передаем жениху…

— Обоих вверяем аллаху…

Под паласом Нуры отыскал руку Айгуль, почувствовав в ней легкую дрожь, крепко стиснул своими сильными ладонями и в нарушение всех обычаев расцеловал невесту раз, другой…

Когда с них сбросили палас, Нуры вспомнил о своей камче и стал гоняться за женщинами по юрте, шутливо хлестать их. Они, вопя, заметались по помещению, ища выхода, а товарищи жениха, гогоча и подбадривая его, держали дверь, никого не выпуская. По обычаю жених должен во всю мочь стегать женщин, чтобы доказать не только силу и превосходство мужчины, но и устрашить домового: пускай знает злой дух, что в этом доме теперь поселился решительный мужчина, с которым шутки плохи.

Средь шумного веселья незаметно появился Ашир Таганов, приехавший домой к матери и сестренке. Узнав о свадьбе Нуры, не мог усидеть дома и, войдя в юрту, приблизился к большой группе мужчин, увлеченных игрой в «чеке-чеке» — «Колечко».

Завидев Ашира, кто-то позвал:

— Давай, Ашир, к нам! Не забыл ты еще, как играют?

В этой на редкость увлекательной игре могут участвовать все, но победителями выходят люди волевые, с крепкими нервами, умеющие повелевать собой, своими чувствами.

Игроки, а их было человек сорок, разбились по жребию на две равные группы — на кольцеобладателей и кольцеискателей. Хозяин дома Мовлям назначил эмина — судью, человека объективного, бесстрастного, и определил для победителей приз — барашка.

И вот игра началась. Предводитель кольцеобладателей с нарочито равнодушным лицом обошел сидевших на земле своих партнеров, полазил у них по карманам, засовывал руку с неприметно зажатым в ладонях кольцом им за пазухи. Он подошел к ним раз, второй, третий и незаметно для противной стороны оставил кому-то колечко — чеке. Следом за предводителем пошел судья, он заметил, у кого оно спрятано. Нередки случаи, когда во время игры кольцеобладатели ловчат и передают кольцо друг другу. А это уже не по правилам. Вот и следит зорко эмин, чтобы таких нарушений не было.

Наконец судья отошел в сторону и бесстрастным голосом подал команду начинать поиски. По одному подходят кольцеискатели к кольцеобладателям и ищут чеке по наитию, угадывая лишь по поведению своих противников; выворачивать или ощупывать карманы нельзя. Отыщут кольцо — и на тутовой палке делают зарубку в пользу команды. А если ошибутся и укажут на «пустого», то есть не на того, у кого спрятано чеке, то отметину получит другая сторона. Чтобы выйти победителем, надо набрать двенадцать зарубок на тутовой палке.

Ашир, подсевший к играющим, чувствовал у себя за пазухой приятный холодок металла. Знатоки из команды кольцеискателей по одному отсеивали «пустых».

— Выходи из игры, ты пустой!

— И ты выходи! И ты…

Когда в кругу осталось шесть человек, поисковики стали более внимательно приглядываться к сидящим. Они щупали пульс у кольцеобладателей, развязывали тесемки их воротников, смотрели, не учащеннее ли обычного бьется жилка у шеи, прикладывали ухо к сердцу… Иные для смеха даже заглядывали в рот, в уши. Играющие безропотно выполняли все, что от них требовали. Таковы условия «чеке-чеке».

Своей кульминации игра достигла, когда в кругу осталось четыре, потом три и наконец два человека — Ашир и Мовлям. У кого же кольцо? Болельщики и игроки застыли в напряженном молчании. Кольцеискатели долго и шумно советовались между собой, проницательно поглядывали на улыбающегося Ашира и внешне спокойного Мовляма. Их лица были безмятежны, хотя кольцо лежало за пазухой у кого-то из друзей. Предводитель подошел к Аширу, положил ему руку на плечо.

— Я, Ашир, положил бы чеке тебе… В знак уважения. Ты, как гость, редко дома бываешь… Но у тебя его нет! Чеке у Мовляма!

— Ошибся, оно у меня, — и Ашир, достав из-за пазухи чеке, передал его эмину.

Толпа ревела, восторгаясь выдержкой и самообладанием Ашира.

Еще не раз Аширу отдавали кольцо, и всякий раз дотошные противники, съевшие собаку в этой игре, не смогли угадать, что оно у него. Он сидел как ни в чем не бывало, на лице его не дрогнул ни один мускул.

— Вот не знал, что ты такой! — восхищался после Мовлям. — С чеке я усидеть не могу. Выдаю себя тут же… Если даже знаю, что оно у соседа, меня все равно дрожь бьет. Да что я… Забыл, что ты артист.

— Это роли не играет. В тот момент я думаю о чем-нибудь другом, — раскрывал Ашир свой секрет невозмутимости. — Просто забываю, что чеке у меня…

Ашир принес своей группе внушительную победу, посрамив отменных игроков в «чеке-чеке», считавших себя проницательными психологами. Он уже собрался было проведать жениха, но болельщики потребовали:

— Пускай Ашир сыщиком побудет! Прятать — не искать!..

Таганов согласно кивнул головой. Теперь он не спускал глаз с предводителя кольцеобладателей. Тот долго обходил своих игроков, но по напряженному выражению его лица Ашир чувствовал, что кольца он пока никому не оставил. Видно, сбивал противников с толку и раздумывал, у кого же спрятать. Предводитель аккуратно и старательно запускал руку в карманы своих товарищей, но после пожилого дайханина, пятнадцатого по счету игрока, он стал проделывать все это не столь усердно. Его движения сделались торопливыми, в них появилось что-то напускное, наигранное. Это не ускользнуло от Ашира.

Так же внимательно Ашир следил и за эмином, который чуть замешкался у пожилого дайханина. Никто не обратил на это внимания, но от острого взгляда Ашира ничто не скрылось. Когда пришел черед Таганова искать, то он молча подошел к пожилому дайханину, сел напротив него и пристально посмотрел ему в глаза. Тот часто заморгал, у виска слегка забугрилась синеватая вена, по которой едва заметными толчками заходила кровь. Дайханин весь внутренне напрягся, но огромным усилием воли старался подавить свое волнение.

— Чеке у вас, почтенный! — Ашир, как положено по правилам игры, легонько хлопнул дайханина по плечу.

Еще одиннадцать раз прятали чеке, и всякий раз Ашир безошибочно отыскивал его. Люди от удивления покачивали головами. Такого игрока, невозмутимого и проницательного, не встречали на своем веку даже видавшие виды аксакалы.

— Да что он, колдун, что ли?

— На два аршина под землей видит…

К Аширу подвели упитанного барашка, но игроки отказались от приза, отдали его для свадебного угощения.

Затем Ашир и Мовлям направились в дом, к молодежи, окружившей молчаливого жениха. Парни тормошили его, и Нуры под шутки и остроты придумывал небылицы о том, как яростно хлестал женщин и как они причитали от боли. Заметив Ашира, он вздрогнул… «Принесла тебя неладная на мою голову, шпион!» — подумал Нуры.

Тем временем женщины готовили брачную постель в отдельной юрте, куда вскоре с женихом ввалилась вся шумная ватажка.

И началось уморительное представление. Теперь пришел черед невесты доказать свое умение и силу. Айгуль, ловко и быстро развязав кушак, принялась стаскивать с Нуры сапоги. Обувь обычно стараются надеть тесноватую. Жениху не остается ничего, как соблюсти и этот обычай. Не захочешь — заставят. В свадебный день за ним глаз да глаз, не отвертишься.

Айгуль пришлось попотеть. Дружки жениха, весело гогоча, переглядывались: старались не напрасно, когда натягивали на ноги стонущего Нуры тесные сапоги. Иные озорные женихи, чтобы подольше позабавить окружающих, упирались пальцами в носок сапога. Тогда невесте приходилось совсем туго. Но Нуры пожалел Айгуль, с которой и без того пот катил в три ручья.

Невеста с большим трудом стянула один сапог, а затем легко, видно, наловчившись, и второй. Неожиданно Айгуль с размаху треснула сапогом по голове Нуры и под неистовый вопль дружков вторым запустила в смеявшегося Мовляма, заводилу и организатора тоя: вот тебе твой пай — доля за потеху над невестой.

Никто не заметил, как побледнел Нуры. Невеста, по обычаю, могла ударить сапогом жениха, но где это видано, чтобы такой знак внимания уделить другому, хотя бы и двоюродному брату… Неужели между Мовлямом и им, Нуры, она не видит никакой разницы?! Почему Айгуль так поступила? И ревность удушающим жаром заполонила сердце Нуры. «Она не любит меня! На тое она смотрела на Мовляма, на Ашира, только не на меня».

На третий день Ашир Таганов уже собрался в дорогу. Он заехал за Мовлямом, решившим податься в Ашхабад, чтобы служить во взводе Таганова. В одной из комнат Мовляма теперь поселились молодожены, в другой оставалась мать Мовляма. К приходу Ашира Мовлям уже стоял в дверях принарядившись, его озабоченная мать, опечаленная новой разлукой с сыном, горестно вздыхала; навстречу Аширу вышли задумчивый Нуры и смущенная Айгуль, чуть прикрывавшая лицо пуренджеком. Ашир на какой-то момент задержал острый взгляд на молодой жене Нуры, хотел что-то сказать, но промолчал, и она поняла его красноречивое молчание. Подружка Айгуль, сестра Ашира, не раз говорила ей: «Ашир любит тебя, очень давно… Он робеет перед тобой. Если бы он не знал, что ты любишь Нуры, он бы вел себя иначе…» И сейчас по глазам Ашира Айгуль прочитала: «Я приехал на твою свадьбу, Айгуль… Люби Нуры, хотя он и басмач…» «Не обижайся на нас, Ашир, прости Нуры», — казалось, отвечала Айгуль Аширу. Эти переглядывания не могли остаться незамеченными Нуры, который обо всем догадывался.

Неуклюже пошутив насчет медового месяца, Ашир спросил Нуры:

— Чем думаешь заниматься? Не хочешь в мой взвод?

— А Айгуль куда?

— Ее тоже пристроим…

— Спасибо, Ашир. Осяду-ка я в Конгуре… Буду пахать, сеять… Заработанное по́том отдает, говорят, медом…

— Имеешь руки — лопата найдется; значит, и деньги заведутся… Не всем воевать. Кому-то и хлеб надо растить. В аулсовете о тебе уже побеспокоились. На излучине Алтыяба есть заброшенный домик. Он принадлежал хромоногому Атда-баю. Отобрали у него. Подремонтируешь, и переселитесь туда с женой. Вам будет там неплохо… участок земли, вода рядом. Будет трудно — иди в аулсовет, к Бегматовым заглядывай. Они хорошие люди, помогут и делом, и добрым советом. В случае чего пиши мне… Я не за горами, и приехать ко мне можно. Теперь нам по одной дороге шагать…

Стали прощаться. Нуры показалось, что Ашир до неприличия долго задержал свой взгляд на Айгуль. Ревность вновь горячим ключом хлынула к сердцу, до одури застила глаза.

Когда Нуры пришел в себя, Ашир и Мовлям уже скакали берегом Алтыяба по дороге, ведущей в Ашхабад, река сверкала на солнце грудой серебра.

— Что с тобой? — Айгуль участливо посмотрела на мужа. — На тебе лица нет…

— Да так, голова! — Нуры ушел от прямого, честного ответа.

КОРАН И МАУЗЕР

…Джунаид-хан, утративший активность главаря хорезмского басмачества, в результате трений между подчиненными и недостатка продовольствия для шайки, в итоге длительных переговоров о сдаче обратился к Первому курултаю (съезду) Советов Туркменистана с просьбой о помиловании, которое ему и дано.

Однако сдача Джунаид-хана еще не определяет его лояльности по отношению к советской власти, и не исключена возможность использования им легального положения для собирания вокруг себя распылившихся антисоветских элементов Туркменистана. Подтверждением этому может служить непрекращающаяся связь Джунаида с наиболее крупными главарями Хорезма — Якши Гельды, Гулям Али и Вияз Баки. Большая численность распыленных в данное время шаек Хорезма (до 1950 вооруженных всадников) в случае устранения Джунаидом родовых трений и подчинения своему авторитету может создать угрозу развитию мирного хозяйства…

Из донесения Политического управления Туркестанского фронта командованию от 14 марта 1925 года

В урочище Пишке, в местах глухих, окруженных зыбучими песками, высокими барханами, глубокими, как колодцы, впадинами, Джунаид-хан укрылся, словно в крепости. Вокруг на сотни километров гигантским паласом раскинулось плато Устюрт. С земли к Пишке не подступишься: джунаидовские дозоры углядят всюду.

Даже в такой естественной цитадели Джунаид-хан чувствовал себя, как в клетке. Тут было немало золота. Желтый металл — вожделенная цель сильных мира сего, мутивший разум светлых голов, с некоторых пор стал для Джунаид-хана пустым звуком, потому что окружал хана повсюду: слитки золота таились в кожаных мешках, покоились в больших, крепко сбитых ящиках из-под английских винчестеров, которые стояли и под ногами в юрте, и были зарыты в песчаную утробу соседнего бархана, поросшего саксауловым лесом. А коврам, каракулевым шубам, дорогим хивинским халатам, закопанным во многих уголках пустыни, он и счета не знал. А сколько разного добра — золотых монет, ковров, серебряных украшений — предусмотрительно увозили за кордон джунаидовские сыновья Эшши-бай и Эймир-бай! Что проку? Ячмень да пшеница — золото, оказывается; золото и серебро — камень, оказывается.

Джунаид-хан тоскливо оглядел свою просторную безлюдную юрту, разбитую на новом месте. После побега Нуры, лучшего телохранителя, хан распорядился сменить лагерь, выставлять джигитов снаружи и разрешал им заходить к себе только в исключительных случаях. Много слышат — много знают… Небось Нуры, чтобы выслужиться перед Советами, унес на своем хвосте суму его, джунаидовских, секретов. Где Хырслан? Где сотники-юзбаши? Все, как вараны, расползлись по своим норам и ждут, когда жены накормят их мучными болтушками. Кто знает, как скоро нагрянут сюда красноармейские эскадроны и придется ли тогда поесть горячего? Джунаид приказал Непесу допросить Сапара-Заику, как он проболтался Нуры о смерти Тайли Сердара… Но Непес не тронет Заику: быстро тают ряды хана, чтобы убивать верных людей.

Скучный взгляд Джунаида заскользил по юрте. У дымного очага возилась молодая жена, готовя хану чай. Других жен он загодя отправил по разным колодцам, к верным людям. Аллах ведает, как еще самому приведется выбираться из Пишке. Вон в прошлый раз двое суток гнался за ним по пятам кавалерийский полк. Еле ушли. Здесь, в сердце черных песков, короткий отдых хана скрасила самая младшая жена, самая желанная, видно, его лебединая песня. Женщине скрыться не мудрено. Большевики документов у баб не спрашивают. Баба есть баба… На колодце Акгуйы никто не знает, что в отдельной юрте под видом племянницы старейшины рода вот уже с полгода живет вторая жена Джунаид-хана. Вдоль стены юрты, где обычно высились горы угощений, лежала тощая скатерть не с пышным пшеничным из тамдыра хлебом, а с полусырыми чабанскими лепешками, испеченными в золе. Они у хана в печенках сидят. От них ноет желудок, вскипает у горла изжога.

Перед ханскими юртами не свежевались, как прежде, тучные бараны, не булькали казаны с мясом, не томился плов из рассыпчатого хивинского риса.

Не славился Джунаид-хан гурманством, просто привык к многолюдью, к целому сонму услужливых, подобострастных, ловящих его взгляд, готовых из-за него хоть в огонь и воду… Конечно, он мог приказать зарезать хоть сотню овец, соорудить тамдыры, испечь хлеба… Что ему стоило? Еще не оскудела казна льва Каракумов. И овец, и верблюдов, и лошадей, и угодливых блюдолизов, сбегавшихся при одном его знаке, была тьма-тьмущая. Да недосуг пиршествовать, все в переездах и бегах… Не выдержал Хырслан, удрал со своей голубкой Джемал за границу. Трус! Предатель! Сдал свою сотню Советам, а сам скрылся…

Урочище Пишке — тьфу-тьфу, как бы не накликать беду, — оказалось местом тихим, хотя это спокойствие обходилось Джунаид-хану дорогой ценой. Со всех сторон на дальних подступах к кочевью Эшши-бай выставил бдительные дозоры и летучие разъезды из отчаянных джигитов, принимавших на себя удары красных, уводивших их подальше от басмаческого стана. Даже самых доверенных людей: и бледнолицего англичанина Кейли, и носатого Гуламхайдара, и богомольных ишанов, приезжавших из Ташаузского оазиса для связи с ним, Джунаид-хан принимал подальше от Пишке, на разных колодцах и кочевьях.

Но недостойно льву пустыни поджимать хвост при виде врага. Еще ранней весной у святого камня Кара-ишан известный в Каракумах гадальщик предсказал ему, что нынешний год Зайца будет очень удачным. Судя по всему, таким год не выдался.

Заморские друзья посулили прислать оружие и боеприпасы, они уверяли, что стоит ему выступить своими отрядами против красных, взбудоражить всех кочевников, повести их за собой, одержать хоть маломальскую победу, как из-за кордона рекой потечет оружие и придут войска… На аллаха надейся, но ишачка привязывай потуже, иначе уйдет. Уже надвинулась зима, а от англичан нет помощи, кроме двух караванов с оружием.

Давно прошел срок, назначенный ханом для всеобщего вооруженного выступления под зеленым знаменем пророка, минули три изнурительных летних месяца. В жару большевики в Каракумы не совались. Да и его джигитам, привычным к палящему зною, воевать все-таки несподручно. А теперь жди красных со дня на день.

Хан не терял времени впустую. Из Пишке по ночам во все концы пустыни уходили гонцы, нарочные… Метались как угорелые от колодца к колодцу Эшши-бай, Эймир-бай, юзбаши и ханские телохранители. Они налаживали связи с влиятельными родовыми вождями, кочевыми феодалами, сколачивали отряды из сынков баев, мулл. В оазисы ханские посланцы не заявлялись: дайхане держали сторону большевиков. Невообразимое творилось нынче на земле Туркестанской. В Самарканде сформирована узбекская дивизия, в Мерве — туркменский кавалерийский полк. Но как ни тужились английские эмиссары, поднять там мятеж не удалось. Затея лопнула как мыльный пузырь: красноармейцы арестовали смутьянов. И все же Джунаид-хану худо-бедно удалось поставить под ружье две тысячи отборных всадников, отчаянных головорезов.

Джунаид-хан ходил по юрте, чуть сутулясь. Он по-прежнему отличался высоким ростом, статью и подвижностью тридцатилетнего джигита. Он вышел из юрты. Ночь нависла над пустыней гигантским перевернутым казаном. На небе мерцали какие-то блики, создавалось впечатление, будто на верхушках соседних барханов гонялись друг за другом хвостатые звезды. Он не успел толком разглядеть необычное зрелище, как всем существом почувствовал на своей спине чей-то острый взгляд, словно кто-то хотел пронзить его. Джунаид никогда не праздновал труса, но сейчас у него по коже забегали мурашки. В тот же миг он догадался: так мог смотреть только его палач Непес Джелат — и подосадовал на себя за минутную слабость, разозлился на верного слугу, бродившего в столь поздний час. Тот бесшумной походкой барса подошел к хозяину и застыл изваянием.

Джунаид-хан молчал. Даже в непроглядной темени он не изменял своей привычке. До боли в глазницах пытался разглядеть выражение лица Непеса и, как всегда, хотел угадать, что прячется за его исполнительностью: верность или предательство. Хан знал, что Непес и сейчас щурится на него тревожными, бегающими глазками. Палач был близорук. И не только поэтому хан не поставил его в строй своих всадников: Непес Джелат отличался собачьей преданностью, был сообразителен и умел молчать. Нет, Джунаид не ошибся, назначив его еще и главой своей контрразведки.

В ближней юрте, где жил Курре, не спали. Там горел огонь. Раздавался приглушенный говор.

Джунаид-хан, неясно различая в темноте Непеса, представлял, как тот застыл в неподвижной грациозной стойке охотничьей собаки, как задвигался на его жилистой шее хищный кадык, как заводил он носом, принюхиваясь и всхлипывая, будто задыхался от притока свежего воздуха. Так жадно дышат курильщики опиума, боясь упустить понапрасну струйку дурманного дыма.

— Ты что здесь торчишь? — В голосе Джунаид-хана сквозило легкое раздражение. Говорил внятно, но тихо: вокруг ханской юрты ходила охрана. Нукеры, увидев своего предводителя, скромно отошли подальше, к ближнему бархану.

— Этот не спит, кейфует, — Непес вытянул руку в сторону юрты Курре. — Не нравится он мне в последнее время. Уж не по сынку ли тоскует? А может, у него уши… чешутся. — Непес засмеялся своим воркующим, заигрывающим смехом, намекая Джунаид-хану, не пора ли отправить Курре к праотцам: ведь его сын предатель… У ханского палача была страсть: коллекционировать уши своих жертв.

— Выбрось эти мысли из головы. Пока приманка цела, дичь никуда не денется… Разве Эшши-бай тебе ничего не говорил?

— Говорил, мой господин…

— Следи за ним, — Джунаид кивнул головой на юрту Курре. — Глаз не спускай, но рукам воли не давай… Сынком его Эшши занялся…

Утром Джунаид-хан как ни в чем не бывало принимал в юрте на подступах к Пишке англичанина Кейли и караванщика Гуламхайдара, который слишком долго задержался в лагере и начинал раздражать Джунаида. Презренный Кейли, принимая из рук джунаидовских бараний глаз, думал, что рыжий хан не заметит брезгливой мины, скорченной англичанином. Все видит и понимает хан, он по вещам и оружию определяет возраст и привычки джигитов! Когда чистоплотный Восток изобретал бани, на Западе еще ходили в медвежьих шкурах. Порох, шелк, вино и сталь знали на Востоке задолго до того, как Запад зачал свою цивилизацию. А Кейли, нечестивый пес, сидя за одной скатертью с ханом восточным, смеет морщиться от угощений! Собака шелудивая! Зато, как только Кейли вышел, слуха Джунаида коснулась вежливая речь перса Гуламхайдара. Хан не пожалел золота, чтобы закупить с потрохами этого восточного пройдоху.

— Британский лев одряхлел, — коверкая туркменские слова, говорил Гуламхайдар. — Есть у меня знакомые люди, которые почитают коричневые рубашки и понимают толк в силе… На них надо ставить, а не на англичан, дорогой Джунаид-хан…

Глаза Джунаид-хана вспыхнули лукавым блеском, длинное с рыжей бородкой лицо заострилось, лоб заблестел испариной ожидания.

— Они сильны, но хотят стать еще сильнее… Им требуются туркменские парни, недовольные большевиками… Среди туркмен, да и казахов, узбеков такие есть. Птицу ловят птицей. Понимаешь? Дичь загоняют своей же гончей, которая хорошо знает повадки зверей. Немцам нужны такие ребята, из которых можно выдрессировать гончих… Немцы сейчас живут в тисках, но они обязательно бросятся на Россию и Украину. Цену просторной обуви знает тот, кто носил тесную… Вы, туркмены, знаете…

Хан сощурил узкие глаза.

— А как же мне поступить с англичанами? — улыбнулся он неопределенно персу. — Предать их, как предают меня иные слабые людишки?

— О, дорогой, разве моя голова способна придумать что-то государственное… — пожал плечами перс. — Просто немцы тоже могут пригодиться туркменам…

Стать ханом туркмен — значит изгнать большевиков, русских, покорить Хиву, захватить Ашхабад. Союз с англичанами оказывается ненадежным. С гяуров хоть волосок — и то польза. Если немцы лучше и быстрее англичан смогут приблизить хана к заветной цели, то почему бы их не предпочесть англичанам?

— Я подумаю над вашим предложением, — многозначительно ответил Джунаид и встал, чтобы проводить перса.

Едва Кейли вернулся, чтобы продолжить беседу, хан с неменьшей обходительностью продолжал с ним разговор.

— Мы ждем от англичан более решительной помощи, — заговорил Джунаид. — Оружия нам мало… А войск ваших не видно.

Кейли нагловато рассмеялся в лицо Джунаиду:

— Вы торопите нас, тогда как должны торопить большевиков, чтобы они побыстрее убирались из ваших аулов…

Потупясь, Джунаид раздумывал, как ему вести себя с англичанином. Признаться, что большевики сильно теснят его почти во всех аулах Северного Туркменистана, засылают в его отряды своих лазутчиков, разлагают сотни и десятки, уводят их в города и разоружают там, — значит передать англичанам свою неуверенность в победе. Нет, на это хан не решался. Джунаид и не заикался, что во всей Туркмении лишь кое-какие северные аулы да далекие кочевья в Каракумах, где слыхом не слыхивали о советской власти, его последняя опора и надежда. А сейчас хана занимало, сумеет ли прижиться в Ашхабаде Шырдыкули, который при поддержке людей Джунаида пробился в стан советской контрразведки. Джунаид еще до революции по Хиве знал отца Шырдыкули, богатого русского купца, носившего за пазухой охранную грамоту с собственноручной подписью турецкого султана. Джунаид уже тогда подозревал, что он турецкий шпион, но сам турецкий султан уверил Джунаида: купец просто-напросто предан его светлости. Однако нелегко провести Джунаида, и он скоро проведал о купце, убедился, что тот работал на две руки: сотрудничал не только с турками, но и с англичанами. Когда же в России совершилась революция, купец спешно уехал в Петербург, торопился сберечь деньги от разбушевавшейся черни. Он пропал, как в воду канул, то ли погиб, то ли сбежал, оставив своего сына, родившегося от турчанки, на попечение визиря хивинского хана. Был бы Джунаид-хан круглым дураком, если бы не навел справки о сынке купца. Визирь оказался английским шпионом, а молокосос, доверившийся визирю, запроданным англичанину Кейли. После небольших колебаний Кейли передал пароль этого человека хану. Им оказался Шырдыкули, разъезжавший по Хорезму, Ташаузу, имевший связи с младохивинцами Бухары, Хивы, с националистами, пробравшимися в руководство Туркестана. Джунаид сразу же решил испытать его и послал в урочище Сувлы, чтобы следить за Аманли Белетом. И хотя Шырдыкули выполнил поручение хана, но действовал слишком нерешительно, трусливо, так и не смог войти в дружбу с ашхабадским разведчиком, долго уверял Джунаида, что Аманли Белет вовсе и не чекист, мол, ни жена, ни дети об этом не знают… Мелкая птаха этот Шырдыкули! После гибели Аманли и его сына верные люди хана отправили Шырдыкули в Ашхабад, сумели-таки протолкнуть его в советскую контрразведку. Английская кличка Шырдыкули — Хачли, то есть Крещеный. Новое имя — Платон Новокшонов.

— Хачли передает, что большевики скоро выступят против нас, — признался Джунаид. — Так что мы вынуждены будем ввязаться в открытую войну… Без вашей помощи нам не осилить их регулярную армию.

— Вы должны взять хотя бы один город и объявить себя новым правительством Туркмении, тогда и наша открытая помощь придет без промедления.

Едва Джунаид-хан возвратился в этот день в урочище Пишке, на него свалились заботы по управлению сотнями. А тут еще явился безносый юзбаш Аннамет. В одном тяжелом бою с красноармейцами сабля срубила Аннамету нос. Несколько недель ходил сотник с перевязанным лицом. Когда же снял повязку, то не походил больше на себя, под большими красивыми глазами вместо носа зияли две дыры. Лицо, некогда привлекательное, походило на раскатанную лепешку. Аннамет был женат на красавице Байрамгуль, дочери ургенчского дайханина, которую он когда-то добыл в бою. Она лихо джигитовала, метко стреляла, не раз ввязывалась в стычки с отрядами красных аскеров, выручала мужа из беды. «Мне бы тысячу таких амазонок, я бы отказался от многих нукеров», — часто шутил Джунаид-хан. Но теперь Аннамет пришел в ханскую юрту, чтобы рассказать, что жена разлюбила его…

— Что с тобой, Аннамет? — хан, откинувшись на мягкую подушку, разглядывал хмурое и отвратительное лицо смелого юзбаша. — Голова, руки, ноги целы, так что и печалиться нечего. — Аннамет исправно служил своему хану, а чтобы не смущать людей, обычно перевязывал лицо черной тряпкой.

— Всем доволен я, повелитель мой, — Аннамет опустил лицо, тяжело задышал зияющими отверстиями. — Байрамгуль не хочет со мной жить. Убить ее рука не подымается, другую жену не хочу…

— Зачем же убивать? Позови ее, Аннамет! Мы поговорим с ней… Избавим вас от злых деяний и введем вас благородным входом, — заключил свою речь Джунаид-хан словами из корана. — Поистине аллах к вам милосерден!

Статная Байрамгуль, скрывая лицо под платком, нерешительно появилась у ханской юрты. Люди, поглядывая ей вслед, расступались, пропуская к Джунаид-хану, сидевшему в окружении своих близких приспешников.

— Не шайтан ли вселился в тебя, или злые языки отравляют твою чистую душу, мой ягненочек? — На лице Джунаид-хана застыла улыбка, похожая на прищур стрелка, целящегося в мишень.

Байрамгуль в ужасе отшатнулась: улыбка хана показалась мертвым оскалом. Джунаид заметил испуг на лице молодой женщины, но скоморошничал, перевирая слова из корана:

— Мужья стоят над женами за то, что аллах дал одним преимущество перед другими… Не свершайте зло, ибо гореть вам в геенне огненной, ходить под властью сатаны… Чем плох стал мой юзбаш Аннамет, лучший из лучших? Отвечай, мой ягненочек, не смущайся людских глаз… Не бойся… Мы все годимся в отцы тебе.

— Порядочные женщины благоговейны, сохраняют тайное в том, что хранит аллах, — тихо, но ясно ответила Байрамгуль. — Так гласит коран, наш повелитель. Я чиста перед мужем и аллахом, как слеза пери… С Аннаметом, да простит меня аллах, будто и не жила… Опостылел он мне. Воротит наизнанку меня, хлеб стал отравой, вода ядом… Пусть Аннамет скажет мне: «Свободна!» и я уйду на все четыре стороны. Не надо мне ни добра, ни скота, ни мужской ласки…

— Я понял тебя, мой ягненочек, — Джунаид-хан улыбнулся сатанинской улыбкой. — Облегчу твои страдания… Эй, Непес! Возьми из хорджуна мой арабский клинок с алмазной рукоятью… Поищи там, на дне, квасцовый камень.

Непес проворно кинулся в угол и тут же вернулся. В одной руке он держал белый камень, в другой — клинок в золотых ножнах. Его драгоценная рукоять ослепительно горела тысячами солнц.

— Возьми с собой Байрамгуль, — приказал Джунаид-хан. — Сделай так, чтобы она стала похожей на своего мужа. А ты, Аннамет, посмотри за Непесом… Если он прихватит чуть больше или ненароком поранит ей губы, застрели Непеса. Я разрешаю…

Непес Джелат легонько толкнул женщину к выходу и тут же сильным, но расчетливым ударом оглушил Байрамгуль; подхватив тело на правую руку, он вынес его за ограду. Пока Байрамгуль была в беспамятстве, Непес мастерски отсек ей нос. Когда молодая женщина, лежа на кошме, очнулась, то Непеса уже не было, а на лице своем она нащупала мокрую от крови тряпку.

Малодушных басмачей, которые наблюдали операцию, она потрясла.

Поздно лег в эту ночь Джунаид-хан. Утром его разбудил конский топот, раздававшийся будто над самым ухом. За войлочными стенами всхрапнула лошадь, звякнули стремена. Хан проснулся с легким сердцем, обрадовался, думая — вернулись сыновья.

В юрту без стука ввалился низкорослый Сапар, ходивший теперь у хана в новой роли — юзбаша. За его спиной вырос безмолвный Непес Джелат.

По заданию хана Сапар-Заика, вырядившись в убогого нищего, подался в Хиву, оттуда — в Бедиркент, Ташауз, Ильялы, Куня-Ургенч. Он побывал у верных людей, готовых поддержать деньгами и людьми вооруженное выступление Джунаида, встретился с ханскими соглядатаями, разбросанными по всему оазису, устроил проверку нукерам, ждавшим из Каракумов условного сигнала. Конечно, новоиспеченный юзбаш выполнил задание не так, как хотелось бы привередливому Джунаид-хану, но зато на Сапара можно было положиться: предан, его внешность не вызывала ни у кого подозрений. Он быстро обернулся, не попав в руки чекистов.

Даже человек с богатой фантазией не мог бы подумать, что этот кривоногий, низкорослый молчун с непомерно большим носом и длинными, оттопыренными ушами, придававшими ему шутовской вид, — юзбаш самого льва Каракумов, его доверенное лицо. Сапар был извечной мишенью для насмешек в отряде Хырслана. То, что он слегка заикался в минуты сильного волнения, что с виду казался простоватым и уродливым, не мешало ему быть хитрым. Джунаид-хан, имевший тонкий нюх на преданных ему людей, доверял ему не меньше, чем Непесу и своим сыновьям. Такие, как Сапар, потерявшие при Советах землю, воду, отары, верны хану до последнего вздоха, пойдут с ним на смерть. Сапар недавно похоронил старого, дряхлого отца и винил в его смерти новую власть.

— Волк или лиса? — пошутил Джунаид-хан, вкладывая в свои слова понятный его нукерам смысл: быть жестоким и добычливым, как волк, пронырливым и увертливым, как лиса.

— И волк и лиса, мой господин, — ответил в тон хану Сапар.

— Всех повидал?

— Только троих не удалось… Гаип продался Советам. Какыша и Дедебая че-че-чекисты схватили…

Джунаид-хан укоризненно покачал головой:

— Троих? Разве это мало, когда каждый стоит десятерых!.. Что Хачли говорил про Какыша и Дедебая? Ты видел его?

— Нет, мой господин, Хачли перевели в Ашхабад… Известно мне, Хачли обвел вокруг пальца чекистов… Я вышел на че-е-е-ловека Хачли… Его тоже почему-то пе-е-ре-ве-ли… из ОГПУ в этот самый… о-о-кружком. Там он над транспортом хозяин. Увидел меня, ша-а-а-кал, затрясся… Зуб на зуб не попадет. Трус! Сказал: «У-уходи! Вы меня не знаете, я вас». Ночами не сплю, говорит, покоя не знаю. Вот-вот схватят. А у меня дети, мал мала меньше. Мне удалось из него вытрясти, что Хачли нащупал пути к Нуры, сыну Курре…

— Значит, Хачли врос в советскую власть? — довольно хмыкнул Джунаид-хан.

Сапар мотнул головой.

— А что про Ибрагим-бека слышно? — вздохнул Джунаид-хан.

— В бухарском ханстве о нем уже стали забывать… Летом прошлого года Ибрагим-бек бежал в Кабул. Сам афганский падишах Аманулла устроил ему пышный прием… Аманулла подписал с большевистской Россией договор…

— Договор?! Так он уже лет шесть тому назад подписывал один договор!

— Тот на дружбу, а этот — чтобы не нападать друг на друга…

— Двурушник, — Джунаид-хан зло блеснул глазами, понимая, что теперь в Афганистан ему пути заказаны. — Падишах хочет два арбуза в одной руке удержать… У англичан по нему веревка плачет.

— Среди афганских туркмен объявились новые вожаки, вот их имена… — Сапар-Заика протянул хану листок бумаги. — Они не дают Советам покоя, нападают на пограничников, убивают туркмен, продавшихся большевикам.

— А как Халта-ших? Он все еще в крепости Ильялы?

— Да. Но скупердяй он, мой тагсыр. Даже не накормил по-человечески. Богат, открыл лавку, торгует… Меньше, говорит, подозрений. Поди разберись, зачем к нему люди ходят, за товаром или за оружием…

— Сколько он может выставить всадников?

— Обещал семьдесят.

— Скряга! Боится мошну растрясти, мог бы двести… — Джунаид-хан, взглянув на Непеса, продолжил: — Пошли к нему кого-нибудь, требуй денег, будет ерепениться — коню за хвост, и галопом…

— Он добро свое хранит… — Непес прищурил мышиные глазки, ревниво оглядывая Сапара, — у Балта Батыра.

— Два чарыка пара, — бросил Джунаид-хан. — Вода любит низину, низкий — низкого… Такого же гнусного, как сам. У этого что за душой?

— Тридцать всадников да караван золота, — зашептал Сапар, почему-то озираясь по сторонам, хотя в юрте, кроме хана и Непеса, не было ни души. — Вот кого потрясти, мой повелитель. С него не людей надо требовать, а оружие, патроны, снаряжение, продукты.

— Знаю без тебя, — Джунаид-хан, обычно сдержанный, сейчас все больше раздражался. — Люди, люди нам сегодня нужны. Без них не выстрелит ни одна винтовка…

Хан умолк, теребя рыжий клинышек бороды, невидящим взором уставился на догорающий в юрте костер.

Сапар и Непес сидели на ковре против него тихо, не шелохнувшись, боясь потревожить задумавшегося властелина.

— А вот умру я, все прахом пойдет, — задумчиво продолжал Джунаид. — Прахом…

— У вас достойные сыновья, мой повелитель, — вставил Сапар. — Все мы под аллахом ходим, но о смерти думать вам не время…

— Ты думаешь, Эшши сможет быть таким, как я? — Джунаид-хан вскинул рыжеватые брови, красиво нависшие над глазами. — Думаешь, он сможет повести за собой народ?! Жидковатая кровь! Больше материнской, чем моей… Эймир готов смыться за кордон, как Хырслан, да страшится, что я и там смогу его достать… Родные сыновья скрытничают…

Джунаид-хан, словно спохватившись, что разоткровенничался, замолчал, поглаживая жидкую бороденку.

— Что еще у тебя, Сапар?

— Хивинцы Халта-ших, Балта Батыр и другие баи снарядили сюда четыре каравана риса, пшеницы, ха-а-латов, седел, кошм…

— А людей?

— Обещают подослать попозже. Когда мы выйдем из песков… Советуют всадников на-а-брать из кочевников…

— Я сам знаю, где мне на-а-брать, — передразнил Джунаид-хан Сапара и, нахмурившись, неожиданно помягчел. — В Бедиркенте был? Хутор мой цел?

— Я п-п-проехал его стороной, — Сапар отвел глаза. — Не ра-а-зглядел… Там народ толпился. Не решился туда за-а-а-глянуть…

— Чего-то ты петляешь, как лиса… Хутор громадный не разглядел, а людей увидел…

Верный юзбаш не хотел огорчать своего хозяина: дайхане Бедиркента распахали ханские земли, а его хутор, высившийся на отшибе мрачной крепостью, отвели под конюшню и коровник коммуны. У бывшей крепости Сапар видел буйные разливы хлебов, веселых дайхан, занятых прополкой, чумазого русского тракториста, обучавшего бедиркентцев водить «шайтан-арбу». Сапар увидел краешек новой жизни: в аулах дайхане ходили в ликбезы, выступали на митингах, собраниях… Юзбаш остолбенел, когда в Ташаузе на базарной площади перед его глазами возникла кощунственная картина: при многолюдье туркменки и узбечки бросали в костер яшмаки — платки молчания и паранджу. Эти женщины, будь они прокляты, оголили свои бесстыжие лица и обращались к своим безмолвным подругам: «Сбросьте и вы!»

У Сапара не повернулся язык сказать Джунаид-хану, что дайхане в аулах не столь покладисты, как прежде: не почитают родовых вождей, старейшин родов. Поди попробуй поговори со вчерашними голодранцами, когда им дали байскую воду, землю, лошадей, плуги, семена… А для их детей открывают школы, больницы…

Сапар протянул Джунаид-хану старую, потрепанную листовку Ибрагим-бека, привезенную им из Хивы.

Тот попытался прочесть без очков, но не смог, а искать их поленился и вернул листовку Сапару — дескать, прочти ее сам.

— «Мусульманский народ! — начал бодрым голосом юзбаш. — Помогайте защищающей вас а-армии, представляя в ее распоряжение снаряжение, продовольствие, фураж и лошадей. Не давайте большевикам людей в а-а-рмию, в милицию, не оказывайте Советам… никакой поддержки».

Листовка была двухгодичной давности, Джунаид-хан сразу смекнул.

— Это бумажка, — задумчиво обронил он, видно, взяв себя в руки, — пустые слова. Тот, кто ее писал, сам бежал…

Не утешил хана ходок, а наоборот, вселил в его сердце смутную тревогу. И эта проклятая листовка подлила масла… Может, Непесу и Сапару невдомек, а ему, Джунаид-хану, она сказала о многом… Лет пять тому назад он, как Ибрагим-бек и другие вожди-националисты, клялся, что свергнет новую власть, изгонит большевиков…

Данью в двенадцать патронов обложил Джунаид-хан каждого женатого мужчину, живущего в округах Акдепе, Куня-Ургенча, Ильялы. Дань невысока, и если бы те, кто божился хану в преданности, исправно собирали ее, то его нукеры не испытывали бы нехватки в боеприпасах. Но баи боятся не только собирать патроны, они с перебоями снабжают его отряды продуктами. Джунаид-хан для острастки угонял даже у баев отары. Не у всех, конечно, а у тех, кто кормил его пустыми словами. И то не очень-то помогло… Непес уже докладывал, что баи присылали к крепости Топракгала десятерых ишанов, хотели умолить хана не покушаться на байское добро, вернуть хотя бы часть отар, остальные же пусть оставит себе, своим нукерам.

Не успел Джунаид-хан завершить беседу с Сапаром-Заикой, как в юрту вошел ишан Ханоу. Служитель аллаха был в белой чалме, держал голову высоко, но он заметно постарел за последнее время. Ханоу привела как раз просьба ишанов, которые томились сейчас у крепости в ожидании решения хана, — они надеялись, что наставник Джунаида замолвит за них словечко… Джунаид давно уже решил для себя, что он вернет отары баям и священнослужителям, но взамен хотел выторговать у них людей для отрядов, боеприпасы и продукты. В ближайшее время столкновение с большевиками станет неизбежным, промедление с военными действиями расхолаживает джигитов, дайхане в аулах все больше склоняются на сторону тех, кто им дает воду и землю… Без массового восстания туркмен в городах и аулах победы не одержать. Захватить несколько городов, объявить новое правительство… И тогда уже обратиться за открытой помощью англичан: не зря же они присылают оружие, боеприпасы, эмиссаров… Должны поддержать!..

— Знаю, знаю, зачем ты пожаловал, — ехидно ухмыльнулся хан, показывая ладонью туда, где следовало ишану занять почетное место. — Возьми с полсотни джигитов, поезжай в Топракгала и поговори с братьями по вере. Попекись о чести зеленого знамени ислама, восславь хвалой господа твоего аллаха. Скажи, что я возвращаю отары, но мои джигиты не должны голодать…

Ханоу улыбнулся тихой улыбкой: он был рад, что повезет ишанам приятную весть. Ишан уже повернулся было спиной к хану, чтобы уйти из юрты, как Джунаид окликнул его:

— Возьми с собой Непеса, он освободит тебя от суетных забот, ишан-ага, ему знакома дорога на Топракгала…

Ханоу вздрогнул, плечи его опустились. Хан приставлял к нему шпиона и палача… Громила Непес вырос перед священнослужителем и уставился своими подслеповатыми глазами на испуганное лицо ишана. Ухмылкой проводив за двери Ханоу и Непеса, хан погрузился в раздумья. На какой-то миг он уже вообразил себя правителем всего туркменского народа, ему представилось, что только что ушедшие от него люди — это его министры… Но, вспомнив, что его сыновья Эшши и Эймир уехали за кордон, где через Кейли они должны были договориться хотя бы о приблизительных сроках выступления англичан в защиту правительства Джунаид-хана, он вернулся к реальности. На всякий случай надо разослать разъезды нукеров по разным дорогам до самой Дарвазы, чтобы встретили сыновей… Не приведи аллах, чтобы Эшши и Эймир попали в лапы большевикам. Джунаиду плохо спалось последние ночи, он становился раздражительным, одна только вера в слова прорицателя, который предсказал ему год Зайца удачным, в тайниках души поддерживала волю Джунаида, успокаивала его…

НОЧНЫЕ ТЕНИ

Глубокой осенью сыновья Джунаид-хана, дважды наткнувшись на пограничников, отступая за кордон, прячась и пережидая в холодных каменных ущельях гор, проскочили-таки на Туркменскую землю. Большевики все плотнее запирали ворота границы. Проскакав на взмыленных конях по вьюжной пустыне немало мензилей, Эшши и Эймир наконец-то бросились в объятия суровому отцу. Сидя за праздничным дестарханом, расстеленным по случаю возвращения наследников, хан не испытал восторга: сыновья не привезли никакой надежды, что англичане вышлют свои войска к границам Туркмении. Зимний мятеж против большевиков обрекался на провал. Джунаид, подломив под себя ноги, терпеливо выслушивал подробности переговоров Эшши с Кейли в иранской гостинице; хитрый англичанин подначивал: надо, мол, подымать мятеж в городах и аулах, формировать правительство и просить помощи… В разгоряченной голове хана мелькали басмаческие сотни, скачущие на Ташауз, на Мерв, вламывающиеся в аулы… И холодный пот выступал на лбу, когда он представлял, как где-нибудь под Хивой или под Ашхабадом красные конники врубятся в его сотни… Разгром… Нет, нет! Только не это! Дождаться весны… После беседы с сыновьями хан плохо спал, вскакивал от шорохов ветра, кружился по юрте, вытаскивал свиток карты и лихорадочно шарил по ней глазами… Хан приказал юзбашам, ишанам, онбашам и всем нукерам вербовать в сотни молодых дайхан, крепких, смышленых кочевников. Две тысячи всадников — капля в море. Иметь бы армию в сорок тысяч — хан проскакал бы на белом коне по площадям Ашхабада и Хивы…

«Осенью или никогда!» — решил для себя Джунаид. К началу вооруженного мятежа хан надеялся иметь не менее пятнадцати тысяч сабель.

Жарким полднем, когда все живое замирает, два всадника, Эшши и Эймир, подъезжали к дальним подступам Конгура.

Осторожный Эшши-бай, подобно коршуну, долго кружил вокруг аула, выбирая безопасное место дневки. Когда-то у горной реки Алтыяб он облюбовал укромный уголок, скрытый густыми зарослями тала и камыша, там, где с одной стороны нависали горы, с другой змеей извивалась река, вокруг была топь от весенних паводковых разливов, не просыхавшая даже в зной. Сюда не заходили люди, не забредал даже скот: если удастся проскочить в это убежище незаметно, то век живи — ни одна душа не увидит.

Всадники медленно пробирались вниз по реке, умные кони вывели их из болота на сушь и встали как вкопанные: дальше дороги нет. Братья беспокойно огляделись — логово действительно надежное. Здесь можно переночевать, чтобы завтра, в пятницу, в условленное время, неподалеку от одинокого карагача в овраге свидеться со связным из аула. Перед отъездом Джунаид наставлял сыновей: «В любую пятницу, с сумерек до полуночи, вас будут ждать свои люди».

Эймир-бай, разительно похожий на отца, что-то бурча себе под нос, расседлал коней, развел костер. Эшши-бай, раздеваясь, уловил слова брата: «Не будь у туркмена собакой и младшим. Собаку всюду прогоняют, младшим вечно помыкают». Усталый Эймир возмущался нахальством Эшши, злился, что ему всегда достается черновая работа — уход за конями, приготовление еды, чая, а брат чувствует себя ханом, словно отца нет уже в живых.

— Ты что гнусавишь, как иудей над библией, — издевался Эшши-бай. Обычно Джунаид-хан печалился, что его Эшши непохож на него, но он ошибался: сын был под стать своему отцу.

Эймир, набрав воды в узкогорлое продолговатое тунче, собрался поставить его в огонь, как услышал на реке какие-то всплески, словно кто-то купался или шел к ним по журчащему потоку. Вот так укромное местечко! Эшши, успевший голышом залезть по пояс в воду, настороженно замер. Он мелкими шажками выбрался на берег, и пока, застряв ногой в штанине, торопливо одевался, Эймир-бай, усмехаясь над братом: «Так тебе и надо! За шкуру дрожишь, отцовский любимчик?!» — выхватил маузер и приготовился прострочить любую тень. Эшши-бай хладнокровно взглянул на побледневшее лицо младшего брата, заметил, как у того вздрагивает подбородок, как мелко трясется палец на спусковом крючке, пригрозив кулаком, прошипел:

— Сними палец со спуска!.. Может, это такая же скотина, как ты! Шуму только наделаешь…

Приказав брату прикрывать его со спины, Эшши осторожно залез в воду, раздвинул кусты, посмотрел в ту сторону, откуда донесся шум; он не поверил своим глазам: в воде, у противоположного берега, купалась девушка. Ее белое тело поблескивало на солнце. Высокая, стройная и гибкая… У Эшши-бая хищно вздулись ноздри: девушка, казалось, источала аромат душистого базилика.

Эшши-бай сделал брату нетерпеливый знак, и тот проворно подал ему тяжелый бинокль. Эймир стоял на берегу позади Эшши, изнывая от жажды, дожидаясь, пока брат разглядывал в мощные цейссовские стекла неведомо откуда взявшуюся красавицу. Будто чувствуя невидимые глаза, девушка стыдливо озиралась по сторонам, шумно плескалась в хрустальной воде. Маленькие капельки на ее упругой белой коже переливались радужными блестками, словно вся она была увешана алмазами. Осторожно ступая по острой гальке, она грациозно вышла на берег и повернулась лицом к Эшши-баю. Ее распущенные по плечам густые волосы, отяжелевшие от воды, казалось, чуть оттягивали голову назад, придавая всей фигуре гордую, царственную осанку. Темные соски тугой груди, гибкий стан, крутые бедра будто были высечены из белого мрамора. Выше колена виднелась большая родинка, поросшая нежным светлым пушком.

Эшши-бай долгим похотливым взглядом вперился в эту родинку. В нем просыпался зверь: на шее заходил хищный кадык, у горла комом застряла сладострастная спазма. Он зажал себе рот, боясь вскрикнуть. Ему неотвратимо хотелось броситься к девушке — до нее рукой подать! — схватить ее, уволочь в кусты, в горы и всем своим существом почувствовать трепет ее гибкого тела, слиться с ней в одном жарком дыхании… Она не успела бы и опомниться, как затрепыхалась бы в его сильных руках беспомощной горной куропаткой… О, после она была бы даже счастлива, узнав, что разделила ложе с Эшши-баем, сыном самого льва Каракумов. Но цепкий глаз Эшши заметил-таки несколько выдававшийся живот… Да она беременна!..

Благоразумие все же взяло верх над дикими чувствами, охватившими Эшши. Не может быть, чтобы молодая туркменка одна решилась прийти купаться в такую глухомань, думал он. И, еще раз ощупав глазами противоположный берег, увидел наконец за кустами мужчину. Глаза не обманывали Эшши — перед ним стоял Нуры. Сын Курре наблюдал, держа в руках винчестер, и, видно, сам любовался купальщицей. На ловца и зверь бежит. Отчаянным братьям ничего не стоило полонить в безлюдье Нуры, увезти в Каракумы. Но вспомнились отцовские слова: «Этот сам приползет рано или поздно. Без таких нам не обойтись, и ему без нас не житье».

Эшши-бай тут же отказался от своего намерения схватить Нуры: гвалт поднимется, придется удирать, а отец наказывал еще непременно повидаться с Атда-баем, с его людьми. Басмаческая фортуна изменчива. Братья уже давно забыли, когда ветер в спину дул, все в лицо да в лицо… Стоило ли сейчас рисковать? Прихватить сына этого Курре, который, кстати, давно перерос в ишака, никогда не поздно…

Нуры выбрался из кустов, неторопливо подошел к одевавшейся молодухе. Она улыбнулась и доверчиво прижалась к нему полуголым телом. Он гладил ее белые покатые плечи, целовал влажные щеки, наматывая на руки жгуты ее волос, заглядывал в глаза… Но вдруг веки его сузились, и он стал оглядываться по сторонам; заметив это, она шутливо оттолкнула его от себя и, отбежав к реке, оплеснула Нуры пригоршнями холодной воды, игриво вскрикнула:

— На тебе!.. Остынь, остынь!.. И дома намилуешься…

Эшши-бай завистливо облизал губы. Так это была Айгуль, жена Нуры Курреева! И оголтелый басмач, взирая на счастливую картину, впервые в жизни пожалел, что неприкаянным рыщет по горам и долам, позабыв о сладости женской ласки, о неге спокойной человеческой жизни. Сердце его заполнилось черной завистью к Нуры, которого он в душе всегда презирал. Вон почему он убежал от хана, бросил отары, богатство и сломя голову прискакал в Конгур. Айгуль — как симург, диковинная птица из сказки. Говорят, она уже родила ему сына, а прелестна, как только что народившаяся луна… Да за такою можно пойти хоть на край света. Эшши-бай знал одну красавицу — Джемал… Он мог отнять ее у Хырслана, а с ним разделаться, как с Дурды-баем, да отец не захотел ссориться с Хырслан-баем. И упорхнула теперь Джемал с разбогатевшим от разбоя Хырсланом за границу… К такой никогда не иссякнет желание, к ней припадешь, как к светлому роднику в жаркий день, будешь пить — не напьешься.

Эймир грубо ткнул брата, который, позабыв об осторожности, чуть не выдал себя хрустом валежника под подошвами. Нервный Нуры, видно, почувствовавший на себе взгляд, настороженно озирался по сторонам, взял винчестер на изготовку. Братья присели в воду, замерли, слились с камышами.

Когда Нуры с Айгуль ушли, когда погас костер, остыли в нем уголья, стоявший в дозоре Эймир-бай спрятал в хорджун прокопченное, пахнущее чаем тунче, остатки зачерствевших лепешек, осмотрел оружие, на всякий случай оседлал коней. Рядом, под кустом лоха, посапывая, спал Эшши-бай. С гор медленно наползли прохладные тени. Эймир-бай, растолкав брата, сам занял его место.

Южная ночь быстротечно сменяет вечерние сумерки. Вдали подслеповатыми светлячками замигал Конгур. Но вскоре он погрузился в темень. Где-то лениво брехали волкодавы, истошно взревел ишак, и все замерло. Затихло до рассвета.

Над берегом Алтыяба бесшумно мелькнули две тени. Ханские сыновья, оставив коней в зарослях, пересекли реку, добрались до ближнего от карагача оврага и затаились. Ждать им пришлось недолго. Сверху раздался осторожный шорох шагов, посыпались комья сухой глины — прямо на них спускался человек. Эшши поднялся ему навстречу, а Эймир, лежа неподалеку, держал пришельца на прицеле маузера.

— Уж не кишмиров ли, этих насекомых, ослепляющих змей, вы ищете в такой час? — произнес Эшши-бай пароль.

— Они вывелись, а мир заполонили дьяволы, — отозвался связной.

Им оказался Мурди Чепе. Незадачливый секретарь «байской партячейки» почтительно поздоровался с Эшши-баем двумя руками.

— Где Атда-бай? — Эшши-бай пытался в темноте разглядеть лицо связного.

— В ауле, у себя дома…

— Веди меня к нему!

— Что вы?! — взмолился Мурди Чепе. — Опасно в аул идти… Там эти, ну, самоохрана. Да и за домом Атда-бая, сдается мне, следят.

— А как же ты сам выбрался из аула? Пойдем! Кто встретится, скажешь, я твой гость из Ашхабада… Документы у меня надежные. Дом Атда-бая минуем.

Настойчивость Эшши-бая возымела действие. Мурди Чепе нерешительно повел ночного гостя по оврагу, не заметив затаившегося тут же Эймир-бая. Они долго шли крадучись — связной впереди, а Эшши-бай позади, на расстоянии видимости, пока не добрались до кепбе, черневшей на окраине села.

В мазанку сразу не вошли. Залегли. Мурди Чепе чуть дотронулся пальцами до плеча Эшши-бая:

— Я пойду за Атда-баем… Ждите меня здесь. Кто вы? Что ему о вас сказать? — зашептал он.

— Иди… Хватит ему и пароля.

Связной бесшумно растворился в ночной тьме.

Долго ждал Эшши-бай возвращения Мурди Чепе. Когда уже иссякло терпение, раздался тихий говор, захлопала дверь дома, послышалось приглушенное всхлипыванье детей. Перед Эшши-баем возникла колченогая фигура Атда-бая, опиравшегося на клюшку. Он, пытаясь разглядеть ночного гостя, молча поздоровался с ним за руку. Ханский сын ухмыльнулся и погладил пальцами лицо, будто пытаясь остаться пока неузнанным.

В просторной комнате, освещенной семилинейной керосиновой лампой, пахло кислой овчиной и затхлостью. На кошмах — одеяла, подушки, хранившие еще тепло только что спавших здесь взрослых и детей. Это их голоса слышал Эшши-бай, ради встречи с которым Мурди Чепе по приказу Атда-бая освободил на ночь дом какого-то байского прислужника.

Вид у Атда-бая был заспанный, но, увидев ханского отпрыска Эшши, хозяин засветился угодливой улыбкой.

— Вот радость-то какая! Отец ваш беспокоится, присылал человека… Благодарение аллаху, что вы живы! А как братец ваш? Где он?

— Жив тоже, слава аллаху. Он тут недалеко с джигитами, — приврал Эшши-бай на всякий случай.

— Ваш отец мужественный человек, — льстил Атда-бай, — что посылает сыновей-красавцев в опасные рейды. Истинный мусульманин!..

«Действительно, почему отец отправил нас вдвоем, — подумал Эшши-бай. — Мог бы кого-то оставить… Вдруг нас обоих убьют?! Неужели ему ни о чем не напоминает голова Тайли Сердара, увезенная Мовлямом…»

— Ваш отец приказал мне разыскать Хачли…

— Хачли?! А где… — Эшши-бай осекся и недоверчиво взглянул на стоявшего у дверей Мурди Чепе.

— Мурди, выйди посторожи снаружи, — Атда-бай пытался исправить допущенную оплошность. — Если что, дай знать! Смотри не усни!

— Что с Хачли? Где он? — Эшши-бай решительно шагнул к двери, резко толкнул ее от себя: не подслушивает ли за ней Мурди Чепе. За дверью никого не было. — Надо быть поосмотрительнее. Лишние уши — лишний шанс угодить чекистам в петлю.

— Он в Ашхабаде, в самом ОГПУ работает, — смущенно ответил Атда-бай. — Просит, дайте, мол, срок выслужиться перед новым начальством… Парень что надо. Я навел о нем и его отце справки. Отец его, не то турок, не то грек, торговал, родился от русской матери, в детстве его крестили, а под тридцать лет в Стамбуле он сам добровольно сделал обрезание, обратился в нашу веру… Русское имя его Андрей, мусульман он просил называть себя Батыром. Все твердил, что смысл этих имен един — мужественный, храбрый. Вот такой был отец у Хачли. А сыночек?… У сыночка бог один — золото… Играет по-крупному…

— Я что-то еще не встречал человека, который бы золотом брезговал, — перебил Эшши-бай не в меру разболтавшегося собеседника. — Все мы одинаковы. Хорошее и плохое в нас от аллаха. Что еще сказал Хачли?

— Он ставит капкан на змею, уползшую из Кирпили…

— На Ашира?

— Да. И мои люди ему помогут.

— Как настроение дайхан? Сколько будет джигитов…

— Десятка два, — быстро отозвался Атда-бай.

— Да… — задумчиво протянул Эшши-бай. — Маловато… А что, если одним разом убить двух зайцев: Нуры, этого предателя, к нам вернуть и дайхан взбудоражить?

Эшши-бай изложил аульному баю свой хитроумный план, родившийся еще в полдень, на реке, когда он любовался купающейся Айгуль. Атда-бай, выслушав Эшши, не скрывал своего восхищения замыслом.

Начать операцию в Конгуре было решено с матери Ашира Таганова.

В ту ночь Огульгерек проснулась не от конского топота, ее разбудил осторожный, едва слышный стук в дверь. Не спросив, кто там, она отбросила щеколду, и в дом бесшумно вошли гости. Затем они, представившись друзьями Ашира, внесли тяжелую поклажу. Разговаривали полушепотом, сразу же привернули фитиль керосиновой лампы, стараясь держаться в полумраке мазанки. Когда старуха, пригласив их сесть на кошму, попыталась вглядеться в лица, один отвернулся, другой пригнул голову. Третий и не садился, столбом торчал в дверях, прислонившись к косяку. От чая отказались, к чуреку не прикоснулись. Сердце екнуло: берегись того, кто смотрит вниз, остерегайся того, кто отказывается вкусить твоей соли. Но вели себя они смирно, предупредительно, ушли с миром, оставив кучу добра.

Друзья Ашира — люди честные, думала Огульгерек, но почему держались как воры, будто от кого-то таились… Даже имен своих не назвали. От Ашира и раньше приезжали товарищи, передавали приветы, привозили гостинцы. То были общительные, шумливые ребята. Кое-кого она даже знала по имени… Обычно Ашир присылал из города конфеты, печенье, пачки зеленого чая, не забывал купить ее любимые белоснежные булочки, а сестре — леденцы в коробочках-сундучках, баранки… Этот же подарок не похож ни на какие другие. Разве только ханам такие дарят…

В темных, загрубевших от тамдырного дыма руках Огульгерек золотые десятирублевки царской чеканки еще ярче отливали холодным желтым блеском. Таких денег она не видела отродясь. Она достала из мешка расшитый золотом хивинский халат, хромовые сапоги, теплый шерстяной платок, отрез ярко-красного домотканого шелка и дубленую каракулевую шубу. Все с иголочки. А у стены еще тугой шерстяной чувал тедженской пшеницы, крупной и белой, как виноград. Вах-вах… На сухоньких ладонях взвешивала Огульгерек тяжелые монеты и, словно дитя, радовалась им, но тут же червь сомнения вползал в сердце, омрачая старушку. Будто к пиале душистого янтарного гок-чая примешивался вкус горчака.

В углу под одеялом завозилась дочь Бостан и, не поднимаясь с постели, полусонным голосом спросила:

— Что это за полуночники наведывались?

— Поди сюда, доченька!

Бостан, позевывая, подошла к матери и, увидев разложенные на полу вещи, присела на корточки.

— Откуда это, мама? Чье?

— Ашир прислал, доченька… Он стал большим начальником, советская власть платит ему золотом… Вот, смотри!

— Ашир сам приехал?

— Нет, доченька, говорю же — прислал. Ночью приходили трое… Ты спала. Впотьмах да и сослепу не разобрала, кто. Сказали — друзья Ашира из Ашхабада, проездом в Бахарден, торопились больно… Я вначале засомневалась… Да червонцы вот в платок Ашира завязаны. Это ж твой узор, Бостан?

— Да, мама, — раздумчиво произнесла девушка. — Как не узнать? Сама вышивала… Но с чего Ашир дорогих вещей накупил, когда у нас простых-то нету… На Ашира не похоже. Тут что-то не так, мама!

— Богатство нам и не снилось, — Огульгерек кротко улыбнулась и стала чем-то похожа на сына. Ее морщинистое лицо разгладилось, помолодело. — С таким добром и не уснешь… Вон почему баям-то не спится: за деньги, за отары, за ковры дрожат.

Собрав шелковую ткань, бусы, платья, Огульгерек запихала их в порожний мешок, запрятала туда же деньги и, вцепившись костлявыми пальцами в поклажу, отволокла ее в дальний угол мазанки, прикрыла старой кошмой. Приедет Ашир, пускай сам разбирается. Не прикоснулась она и к чувалу с зерном, хотя в доме не набралось бы и наперстка пшеничной муки. Дай, аллах, здоровья Аширджану, не перевелся пока ячменный чурек, мать с дочерью с голоду не помрут.

А темные тени уже кружили в эту ночь вблизи новой мазанки, где поселился Нуры Курреев с женой Айгуль и с маленьким сынишкой. Не прошло и года, а молодое семейство обзавелось хозяйством, у Нуры есть уже овцы, участок поливной земли. Зная особое расположение к Нуры ашхабадского командира взвода Ашира, а также его друга Мовляма, секретарь партийной организации Игам Бегматов здорово помог молодоженам, когда те строили себе мазанку; Бегматов сам месил глину, ставил столбы, помогал накрывать крышу… А Марина готовила мужчинам еду, ходила за водой, стараясь освободить от забот Айгуль, которая была на сносях.

Нуры, получив надел хорошей земли, пай воды, подрабатывал еще на бывшей байской водяной мельнице, принадлежавшей теперь коммуне. Жизнь шла своим чередом — поле, мельница, дом, семья. Басмаческие скитания казались тяжелым сном, и Нуры стал постепенно забывать о них. Вечерами его встречала Айгуль; сынишка был такой крохотный и прелестный, что Нуры души в нем не чаял. Худо-бедно, но в доме не переводился хлеб, сахар, чай, почти каждый день Айгуль готовила то мясной суп, то густо наперченную лапшу с кислым молоком. Нуры втягивался в работу, в нем гасла зависть к Хырслану, или ему так казалось, что она гасла… Нуры стал уже спокойно спать по ночам, не подозревая, что вокруг его жилья бродят какие-то призраки. Он почти забыл о своей службе телохранителем хана, голоса сердитых юзбашей, крики разъяренного Джунаида… Но не забыли о Нуры сыновья хана.

Пригасив лампу, вслушиваясь в сладкое посапывание жены и сына, спавших в передней комнате, Нуры хотел лечь и вдруг услышал: за стеной что-то завозилось. Приподняв голову, он прислушался. Все стихло. Однако беспокойство уже разбередило душу… Нуры попытался сомкнуть глаза, а в голову лезли мысли… Слава аллаху, Айгуль спит спокойно, как мышонок. Бедняжке доставалось каждый день: она вставала чуть свет, пекла чуреки, кипятила чай, хлопотала по дому, возилась с малышом, кормила Нуры… А когда муж уходил в поле, она, оставив сынишку на попечение матери Мовляма, бежала следом, трудилась наравне с Нуры. Возвращались они иногда вместе, и жена разжигала огонь в очаге, готовила ужин. Ох, каторга, думал Нуры. Ради чего он столько лет мыкался по Каракумам в отряде Джунаид-хана? Чтобы опять возиться жуком в навозе, ходить, как предки, за сохой, глотать пыль, давясь потом, чтобы убиваться самому и требовать того же от любимой жены? И все за кусок хлеба, за ложку чорбы-супа? Нуры было жалко оставленных в пустыне овец… Удирая от Джунаид-хана, он не мог их гнать в аул. Если бы отары были здесь, то теперь не обойтись бы без батрака. А что Хырслан? Он же не семи пядей во лбу! Но Нуры помнит ту далекую ночь у колодца Палчыклы, где ханский юзбаш с десятком нукеров захватил караван с коврами, каракулем из Хивы. Нет, Хырслан не отправил богатство в лагерь Джунаид-хана, а переправил за кордон, в Кумушгалу… Поэтому, говорят, он и отгрохал себе в городе дворец, окружил себя слугами, торгует с Афганистаном, открыл духаны… И жену Джемал уволок с собой. А он, Нуры, первый телохранитель самого Джунаид-хана, заглядывает в глаза какому-то недоноску Агали Ханлару, стелется перед Аширом, который получил власть и ходит у большевиков в командирах. «Почему Хырслан, а не я?» Почему Ашир, а не он, не Нуры? Живут, умея ловчить, для себя живут… Неужели он, Нуры, такой уж балбес… И, сравнивая себя с Хырсланом и Аширом, с сыновьями хана, он кипел бессильной злобой… Вспомнились беседы, рассуждения Джунаида; Нуры часто видел, как мелочен и труслив хан, как он трясется перед каждой стычкой с большевиками… Почему? Не на того коня ставит Джунаид-хан! На англичан… Это же вчерашний день… Германия — вот сила! Недаром Гуламхайдар, этот хитрый торговец, день и ночь бредит немцами. Неужели Джунаид-хан не понимает, что надо быстро переметываться к немцам?! Трус… Не ханом он родился, а хитростью пробился в ханы. Разве не может он, Нуры, управлять так, как Джунаид? Ха-ха… Лучше хана! Курреев знал, что сыновья хана завидуют ему, его отчаянной смелости, изворотливости, сметливости… Сам Джунаид-хан говорил: «Ты, Нуры, бестия, умен, быть тебе моим министром. Только грамоты не хватает. Подучился бы малость у ишана…» И сейчас Курреев почти ежедневно ходит в ликбез. Никто не знает, с каким остервенением постигает он азы письменности. А Нуры задыхается от ярости, когда чувствует в себе какую-то ущербность. О, если бы он мог убить, растерзать в себе одного из двух людей, которые поселились в его теле, он прикончил бы того, который родился дайханином (пусть будет проклят тот час!) и не может вырваться из заколдованного круга… Ох, тяжело… «Уснуть, поскорее уснуть и забыться», — приказывал себе Нуры, пряча голову под одеяло, но ему вспоминалась беседа с Аширом Тагановым… Они оба увидели на стене мазанки паука, который полз, расставляя клешни. Гадкий членистоногий каракурт. Заметив приближение Ашира, он выставил вперед хвост, как бы занял оборонительную позу, готовый нанести жалом смертоносный укол. Ашир смахнул его волосяной веревкой на пол. «Ты знаешь, Нуры, сколько лет существует на земле этот черный паучок? Триста миллионов лет». Ашир явно хвалился перед Нуры своей ученостью. Нуры и без него было известно, что каракурт убивает верблюда, не всегда после его укуса выживает человек… «Он кичился передо мной своими знаниями», — думал Нуры. Триста миллионов лет… Человека, мол, еще не существовало. Даже обезьяны еще не бегали по земле и не лазали по веткам, а каракурт уже жил и был таким, какой сейчас. Он обладает особой способностью выживать в любых условиях. Человек встал на землю, в мозгу у него забились мысли… А каракурт обходится без них. Неужели он глупый? Если он способен выжить в любых условиях, то он не дурак. Вот бы так и Нуры приспособиться к жизни, никого не бояться, а чтоб тебя все страшились!..

Нуры опять вздрогнул: кто-то ходил за стенами мазанки. Кому вздумалось тут разгуливать? Приподняв голову, Нуры долго, затаив дыхание, ждал повторных шагов… Их не было. Жалея Айгуль, Нуры, несмотря на издевки аульных обывателей, ходил по воду к Алтыябу, носил тяжелые ведра с водой на виду всего Конгура. Это приспособление к условиям? Аульчане привыкли к утренним походам Нуры, перестали насмехаться, что он занимается бабьим делом.

Сон затягивал пленкой сознание Нуры, когда в овчарне беспокойно заметались овцы. Сдурели! Может, шакал приблудился! Рассерженный, что ему не дают уснуть, Нуры встал с постели. На овец у зверя силенок не хватит, думал он, да напугает их до смерти, разнесут они загородку и умчатся в ночь, ищи их потом… Накинув старый чекмен на исподнюю рубаху, Нуры вышел во двор, заглянул в овчарню, обошел ее вокруг — никого. У высокого стога колючки, приваленного к овчарне, мелькнула тень. Нуры пожалел, что вышел без оружия. Может, померещилось? Не успел подумать, даже напугаться, как его окружили трое. Нуры почувствовал на спине дуло револьвера. Тот, кто стоял перед ним, приложил палец к губам.

— Одно слово — и ты умрешь… Молчанием можешь сохранить себе жизнь. Иди за мной! — приказала тень, стоявшая позади.

Страх сковал ноги, отдался свербящей резью в животе — Нуры был ни жив ни мертв. Его грубо подтолкнули сзади; шагнув, он чуть не растянулся — колени одеревенели. Незваные визитеры подхватили его под руки, потащили, как чувал с золой. Вскоре Нуры зашагал сам и, опомнившись, стал озираться по сторонам. Властный голос предупредил его:

— Без глупостей! Крикнешь — ответа не услышишь, сразу шлепнем. Да ты не бойся, мы побеседуем и отпустим.

Шли долго. Наконец добрались до глубокой лощины, спускавшейся к реке. Рядом журчал Алтыяб, заглушавший своим говором людские голоса. Пристрелят как собаку, думал Нуры, и до самого утра никто не хватится. Разве только Айгуль? Куда она ночью кинется?

— Забыл о Джунаид-хане? О родном отце? — попытался шутить один из троих, ткнувший Нуры дулом револьвера. Он был коренастым, в тельпеке, надвинутом почти на самые глаза. Судя по властному тону, старший. — Думаешь, наступил час расплаты за трусость… Нет, ты будешь жить. Постарайся понять, что я тебе скажу… Мы родичи Тайли Сердара. По закону кровной мести мы должны снять голову брату твоему Мовляму Байрамову. Его нет — ты в ответе… Так гласит закон чести предков! Не пугайся, с твоей головы и волоса не упадет. Нам нужна голова Мовляма. Рано или поздно мы ее добудем… Не мы сами, так наш повелитель Джунаид-хан, которого ты предал.

Коренастый попал в цель: при имени Джунаид-хана Нуры охватил озноб. Его ум, взбудораженный страхом, стал мыслить яснее, четче. В ту минуту он был готов на все, лишь бы остаться в живых.

— Мы пришли к тебе как друзья, — голос коренастого звучал строго и убедительно. — Мовлям — и твой враг. Да, не брат, а враг. Слушай… Как это ни больно, слушай… Айгуль блудит с Мовлямом. Да-да! А сводник их — Ашир, который сам за ней увивается. Чей у тебя родился сын? Едва прошло девять месяцев, и ты уже с наследником… Ха-ха-ха… Тебе нужны доказательства? Кто, кроме тебя, мужа, знает, что у твоей жены выше колена есть родинка? Мовлям хвастался своим друзьям: «Тело Айгуль белое-белое, как молоко, и источает запах душистого базилика. А пушочек на родинке мягонький-мягонький!» Это его слова…

Нуры застонал и бросился на коренастого, схватил его за грудки. Тот не сопротивлялся, не сдвинулись с места и его товарищи. Нуры обессиленно опустился на землю, долго молчал. Мысли об Айгуль, дикая ревность, опалившая все нутро, постепенно сменились беспокойством о себе: скорей бы уж отпустили… Неужели вот так по-доброму поговорят и уедут? А вдруг передумают…

— Сейчас ты уйдешь домой, — глухо произнес коренастый. Нуры тут же вскочил на ноги и в темноте, конечно, не видел, как тот презрительно улыбнулся. — Не вздумай устраивать жене сцену ревности. Ни сегодня, ни завтра… Дойдет это до Мовляма, и он договорится с Аширом, придумают что-нибудь, сделают так, что ты сгинешь с белого света. Сейчас все можно свалить на басмачей. Скоро Мовлям и Ашир приедут в Конгур… Вот тогда и поговори с женой, сведи ее с Мовлямом лицом к лицу — не отвертятся. Поступи так, как тебе подсказывает мужская гордость.

Нуры без приключений добрался домой. Бесшумно открыл дверь — Айгуль даже не пошевелилась, юркнул в постель и, благодаря аллаха за милосердие, все-таки уснул.

Нуры терпеливо ждал Мовляма, ходил на работу сумрачный. По ночам не сразу засыпал, долго ворочаясь с боку на бок, вздыхая. Тревожно спала и Айгуль, казалось ей, что Нуры плакал, то ли во сне, то ли наяву. На расспросы жены отмалчивался, и, когда она особенно настаивала, Нуры прятал свое лицо на ее груди, до хруста косточек стискивал в своих объятиях ее тело и ласкал, страстно, горячо, как в медовый месяц, словно боялся, что ее отнимут, разлучат с нею навеки.

Два человека спорили в нем. Один говорил: «Айгуль чиста и непорочна, как стеклышко. Душа у нее светлая. Когда ей блудить-то?! Сам посуди: днем и ночью с тобой, с сыном, с матерью Мовляма. Айгуль предана тебе. Аллах ей судья…» Другой человек неотступно ходил за Нуры по пятам и твердил: «Если женщина захочет изменить мужу — ничто ее не сдержит. Даже смерть! Где твоя мужская честь? Ты туркмен… Тогда поменяй свою папаху на платок жены. Айгуль пусть щеголяет в твоем тельпеке, а тебя больше красит бабий платок. Ты, глупец, полагаешься на благоразумие и честность жены? Разве ты не замечал, как она переглядывалась с Аширом? Ты забыл, что она в день свадьбы шутила с Мовлямом? Забыл, как она ударила его сапогом? Давно известно, что женщина — это клубок всех страстей, клубок пороков и бед земных… Бойся ее!..»

На четвертый день, когда Айгуль собралась отвести малыша к матери Мовляма, Нуры пошел с нею вместе. Он с нескрываемой ненавистью смотрел на приветливо улыбающуюся старуху: старая сводница! Еще и улыбается… Наверное, насмехается. В день пять раз правоверной мусульманкой молится, а сын, наведываясь сюда, на глазах прелюбодействует с чужой женой. Видно, в молодости сама была не лучше… Недаром муж у нее умер, аллах наказал.

Мовлям еще не приезжал. Старуха, судя по всему, о предстоящем приезде сына и не подозревала. Айгуль и Нуры, оставив сына, ушли в поле.

В полдень, когда супруги возвращались домой, соседка, возившаяся у тамдыра, крикнула им издали:

— Мовлям к вам заходил… Сказал, что хочет тебя видеть.

Нуры подозрительно взглянул на Айгуль. Ему показалось, что она покраснела и, чтобы не выдавать своего волнения, отвернулась.

— Дождалась-таки своего… любовника! — зло бросил Нуры, пропуская жену вперед, в мазанку.

— Что ты сказал?! — переспросила Айгуль, думая, что ослышалась.

— Любовника, говорю, дождалась! — злорадно повторил Нуры.

— Ты в своем уме?! — Айгуль вся вспыхнула от гнева и обиды. — Ты…

— Думала, я не узнаю? Давно замечал… Ты продажная тварь! Сука! Переглядывалась с Аширом…

— Как у тебя язык поворачивается! — У Айгуль на глазах навернулись слезы. — Только вчера ты ласкал меня… Как ты мог, если знал, что я… Что твоя жена… — Она не договорила страшных слов, проглотила слезы, горечь обиды и, огромным усилием воли взяв себя в руки, гневно бросила мужу: — Ты сам продажный… Трус! И я докажу, что ты трус.

Слова Айгуль хлестали его! Было почему-то обидно, но не больно. Нуры больше всего в своей жизни страшился боли. Сызмальства, еще тогда, когда дрался мальчишкой.

— Ты знаешь, наш покойный старейшина рода Аннамурат-ага, да будет ему земля пухом, в молодости был аламаном, — возбужденно продолжала Айгуль. — Не ради наживы, а чтобы аул прокормить. Все его звали сердаром — вождем… Однажды со своими джигитами возвращался он из набега и решил заночевать неподалеку от родного аула. До аула рукой было подать, но вождю так захотелось испытать джигитов. Воля вождя закон. Укладываясь спать, он сочувственно, а может быть, полушутливо сказал своим товарищам: «Всем вам домой хочется, знаю!.. Ребята вы молодые. Давненько дома не были, у многих жены. Соскучились, поди… И все же переночуем здесь, в степи, а утречком двинемся в аул». И лег спать. Как ни был строг приказ, трое джигитов все-таки ослушались, в полночь тайком подались в аул, побывали у своих жен и спозаранку вернулись. Их отсутствие заметили, но никто их не выдал. Утром Аннамурат-ага выстроил воинов и стал спрашивать: «Сознайтесь честно, кто уходил ночью…» Из строя вышел один, за ним второй и, чуть помедлив, третий. «Ну и как, домой сходили?» «Пришел я домой, — начал первый джигит, — застал жену с любовником. Убил обоих и вернулся». «Я тоже застал жену на месте преступления, — горестно признался второй джигит. — Хотел убить обоих, да сбежали они, не поймал». «У моей жены тоже любовник ночевал, — рассмеялся третий. — Я выгнал его, побранился с женой да и забрался к ней под одеяло… А что?»

Айгуль помолчала, словно раздумывая, досказать ли быль? Она понимала, что концовка рассказа больно ранит Нуры. Да он уже незаслуженно оскорбил ее. Айгуль продолжала:

— Аннамурат-ага гневно посмотрел на третьего джигита: «Ты спал с женщиной, предавшей тебя… В тебе нет ни совести, ни чести! Такие люди обычно становятся предателями». И он приказал расстрелять малодушного человека за то, что тот ласкал жену, которая еще хранила тепло чужого тела, за то, что в нем не хватило мужества отвергнуть изменницу… Животная страсть в нем оказалась сильнее разума. Аламаны выполнили приказ вождя — расстреляли того, третьего…

Нуры, вперив глаза в Айгуль, лишь сопел, поношенный тельпек, глубоко сидевший на голове, подчеркивал мощную силу его квадратных челюстей. В эту минуту он был поразительно похож на своего отца.

— Я все сказала, — у пухлых, красиво очерченных губ Айгуль легла упрямая складка. Она повернулась к мужу спиной. — Теперь я ничего не боюсь… Можешь убить меня, не боюсь тебя, не боюсь! Не боюсь!..

Большие глаза Нуры наливались кровью. Он остервенело сорвал со стены винчестер, щелкнул затвором, с шумом загоняя патрон в патронник.

ПРИКАЗ ОБ АРЕСТЕ

Афганский подданный Мамет Умар Хан под видом торговца часто ездил в 1926—1927 годах из Кабула через Герат на станции Кушка, Тахта-Базар и в Мерв (Мары). Из Мерва он выезжал в Ново-Ургенч. Было установлено, что «торговец» в сопровождении двух турецких подданных связывался с Джунаид-ханом.

В начале июня 1927 года в Ново-Ургенч прибыл афганский разведчик Мир Аллалам Хан Мир Афгани и его спутник индус Нияльсинг Хукуен Синг. Проживая отдельно друг от друга, они встречались с лицами, связанными с Джунаид-ханом.

Историческая справка

— Расскажите, Таганов, как вы веселились на свадьбе этого басмача… телохранителя самого Джунаид-хана! Вы отдаете отчет своим поступкам?! Помните слова Дзержинского? У чекиста должны быть холодная голова, горячее сердце и чистые руки… Вы же запачкали их, пожимали руку бандиту.

Ашир порывался прервать гневную речь Новокшонова, нового оперативного уполномоченного ОГПУ. Но не тут-то было. Войдя в раж, Новокшонов словно не замечал, что хотел ему возразить Таганов.

С полгода как Ашир сдал свой взвод Мовляму Байрамову и перешел на оперативную работу под начало Касьянова. Но случилось непредвиденное: Ивана Васильевича вскоре отправили на учебу в Москву, на Высшие чекистские курсы, а вместо него назначили Новокшонова, человека скромного, но инициативного, числившегося у командования не на плохом счету.

Когда Таганову предстояло сделать выбор — идти ли на оперативную работу, он заколебался. А Касьянов настаивал. Ашир посоветовался с Розенфельдом, тоже перешедшим на работу в аппарат ОГПУ, тот, не раздумывая, сказал: «Иди. Голова у тебя светлая».

И вот теперь новый уполномоченный, сменивший Касьянова, распекал своего молодого помощника.

— Классовое чутье теряете, товарищ Таганов! С врагом надо обходиться по-вражески… Пожалели разбойника с большой дороги, потому что он ваш аульчанин… Отец у него ходит в басмачах, это же известно! Вам придется ответить за нарушение революционной законности. А пока езжайте в Конгур, доставьте Курреева ко мне!

— Арестовать? Курреева?! Он же амнистирован…

— Не устраивать дискуссий, Таганов. Выполняйте!

— А ордер на арест?

— Ордер будет… Выезжайте завтра утром. Все!

— Арестовать без ордера? Нас так не учили, товарищ Новокшонов…

— Кто это вас «так» не учил? — саркастически улыбнулся Новокшонов, досадуя на себя, что ошибся в этом с виду чуть неуклюжем парне, производившем впечатление покладистого. — А вас учили приказы выполнять?

— Учили, — вытянулся в струнку Таганов. — Чары Назаров предупреждал о нарушении революционной законности…

Новокшонов достал из кармана папиросы и нервно закурил.

Таганов сморщился: он не переносил табачного дыма. Будучи человеком некурящим, Ашир с какой-то предвзятостью относился к курильщикам, считая их закоренелыми неряхами, расхлябанными людьми. Им ничего не стоит задымить в многолюдье, даже не испросив разрешения у женщин, бросить на видном месте окурок, стряхнуть пепел на ковер, а Новокшонов опровергал тагановское предубеждение, являя собой пример аккуратности и подтянутости. Он тут же потушил папиросу, раздавив ее в пепельнице, и снова подосадовал на себя, чувствуя, что между ним и его помощником встала незримая стена отчуждения, даже неприязни. Новокшонов решил изменить тактику, напролом тут не возьмешь. Таганов оказался не простачком, каким он вначале показался.

— Напрасно вы волнуетесь, товарищ Таганов, — Новокшонов клял себя за то, что никак не отучится по-барски взирать на людей, что, забываясь, переоценивает себя и свои возможности. — Санкция на арест есть. Я договорился с прокурором, но он выехал по одному делу. Скоро вернется в Ашхабад, к середине недели. В крайнем случае в конце недели ордер будет у меня на столе… Так что езжайте спокойно. Я беспокоюсь, что Курреев сбежит. По агентурным данным, в Конгур наведывались люди из песков. Зачем, спрашивается? Может, парня оговаривают. Привезешь Курреева, вместе и выясним… Тебе я не угрожаю, но ты сам задумайся, к лицу ли тебе было гулять на свадьбе басмача?

Новокшонов сел на место, достал из стола ножницы, маленькую пилку и стал обтачивать на большом мизинце отращенный ноготь.

Таганов задумался. Не поймешь нового уполномоченного: то труслив, то рассудителен… И впрямь, не следовало ему ходить на свадьбу Нуры. Обычай нарушить — люди уважать перестанут, а гулять у басмача в доме — революцию предавать… Крупное продолговатое лицо Новокшонова с маленьким носом и с раздутыми ноздрями было спокойно. А высокий лоб и большие выразительные глаза придавали ему обаяние.

В дверях Таганов чуть не столкнулся с Чары Назаровым, начальником отдела по борьбе с басмачеством. Ашир уступил дорогу и, поприветствовав Назарова, вышел в коридор.

— Чего это он такой кислый? — спросил Назаров, когда за Аширом закрылась дверь.

— Мне стало известно, что Таганов гулял на свадьбе у басмача Нуры Курреева. — Новокшонов стоял перед Назаровым навытяжку. — Сейчас из Конгура поступили сведения, что Нуры поддерживает связи с басмачами, встречается с ними ночью. Я приказал Таганову арестовать Курреева, а у него сомнения…

— Насколько надежны ваши сведения о связях Нуры с басмачами? — быстро спросил Назаров.

— Абсолютно… Видели аульчане. Отец Нуры все еще болтается где-то в банде Джунаид-хана…

— В чем же сомневается Ашир Таганов?

— Нет, говорит, ордера на арест Курреева.

Назаров задумался, покачал головой — мол, это нехорошо.

— Упускать басмача к хану не хочется, — заискивающе добавил Новокшонов.

— Ладно. Действуйте! — одобрил Чары. — Еще что у вас?

Новокшонов переступил с ноги на ногу, озабоченно добавил:

— ЧП… Карта служебная исчезла… На ней контрабандные и басмаческие тропы.

Брови над глазами Назарова сошлись и разлетелись.

— Вы не шутите?

Пальцы Назарова нервно забарабанили по спинке стула. Новокшонов испуганно и виновато развел руками — мол, истинная правда.

— Кого подозреваете?

— Кого? — Новокшонов прикусил тонкие губы. — Себя, конвоиров, Таганова и двух арестованных… Может, подшутил кто?

— Ну какие же тут шутки?! — воскликнул Назаров. — Не балаган же здесь! Я отдам распоряжение о расследовании.

Новокшонов хотел было рассказать какую-то невероятную байку, чтобы смягчить суровость начальника, но тот оборвал его:

— Ищите карту!

Обескураженный Таганов, выйдя из кабинета Новокшонова, не находил себе места. Не выполнить приказ уполномоченного? Нельзя… А где ордер?! За что арестовывать Нуры? Ведь он прощен… Ни Агали Ханлар, ни Игам Бегматов не замечали, что он связан с басмачами. Неужели Нуры не забыл о своем прошлом?… Обзавелся семьей. Любит Айгуль… И кто мог оговорить Нуры? Почему Новокшонов посылает арестовывать Нуры именно его, Ашира Таганова? Быть может, проведал о его чувствах к Айгуль? Но эти чувства Ашир давно вырвал из сердца… Да, да, вырвал. Он не хочет мстить Нуры за Айгуль… Что ж, кого уж выбрала… С кем бы посоветоваться? Сергей Щербаков в Ташаузе. Разве что пойти прямо к Чары Назарову? Он скажет: «Почему не исполняешь приказ?!» Новокшонов, конечно, доложил ему о своем приказе арестовать Нуры… Если что не так, то начальник отдела отменит распоряжение уполномоченного…

Таганов не заметил, как ноги сами понесли его к дому Розенфельда. Но в ограду он не вступил, вспомнил, что комиссар болен. Побродив по городу, пошел к себе домой, где, наверное, его заждался Мовлям, снимавший с Аширом одну квартиру, что неподалеку от чекистской части.

Мовлям заметил, как сумрачно было лицо друга, но с расспросами не полез: если можно, Ашир сам расскажет. Таганов же мучительно раздумывал: поделиться ли с Мовлямом своими сомнениями? Человек дисциплинированный, он знал, что обсуждать приказ Новокшонова — значит разглашать служебную тайну. Это преступление. Тем более что Нуры доводится Мовляму двоюродным братом.

Поколебавшись, Ашир наконец заговорил о самом Новокшонове. Ему припомнилось, что Новокшонов иногда бравировал своим прошлым. Я, мол, чужд новому строю, по происхождению дворянин. Но по убеждениям честный революционер. Сын богатого человека, который сделал все, чтобы его единственное чадо получило образование в Петербурге, Новокшонов окончил офицерское училище, дослужился до поручика царской армии… Если бы не революция, носить бы ему золотые эполеты и по сей день…

Советская власть доверяла даже царским генералам. Кто в Гражданскую войну крепость Кушку отстоял? Белым ее не сдал? Целый арсенал оружия для Красной армии спас?… Гарнизон во главе с бывшим генерал-лейтенантом Востросаблиным! Его превосходительство! В прошлом, конечно!.. В Гражданскую войну Новокшонов как будто бы не отсиживался в тылу. А мог бы! Образованных людей в Закаспии по пальцам перечтешь. Под Чарджуем в восемнадцатом году с речниками Амударьи он сдерживал белых конников, под Каахка командовал эскадроном… Трижды по белогвардейским штыкам врывался в Каахка и трижды англичане отбрасывали наших. Многих красноармейцев скосили пулеметы. Новокшонов уцелел чудом… В конце девятнадцатого его бросили в низовье Амударьи на разгром белоказаков. С отрядом он освобождал Хиву от банд Джунаид-хана. Был дважды ранен. Скалов, уполномоченный Реввоенсовета Туркестанского фронта, по указанию самого Куйбышева вручил Новокшонову за храбрость серебряное оружие.

Все это Ашир знал… Частью по рассказам самого Новокшонова, частью по документам, которые попали ему в руки. Но чувство настороженности к своему начальнику, дремавшее в Таганове, с получением приказа об аресте мужа Айгуль, с которым он, Ашир, в детстве играл, а бывало, что и дрался, теперь перерастало в глухую вражду к Новокшонову. Мовлям выслушал сбивчивую, резкую речь Ашира, но с ответом медлил. Что он мог сказать Аширу? Ему некогда разбираться в Новокшонове. Сейчас под Ашхабадом появились басмаческие шайки, ему, Мовляму Байрамову, поручено со своим взводом выследить этих бандитов, петляющих вокруг города, и изловить. Никаких подозрительных действий со стороны Новокшонова Мовлям не замечал…

Мовлям сел на кровать, снял сапоги, сказав Аширу, что ему перед выездом следует хорошенько выспаться, так что пусть Ашир не будет на него в обиде. Вскоре Мовлям уже спал. А Ашир вновь и вновь возвращался к своему приказу об аресте Нуры… Басмач… Конечно, басмач… Но бывший… Айгуль бы заметила, что Нуры хитрит. Она из семьи бедного дайханина, никогда не одобряла участия Нуры в джунаидхановском разбое… Аширу вспомнилось, как Новокшонов недавно напился до чертиков в русском селе молокан. Красноармейцев там встретили радушно, крестьяне вынесли им на дорогу каравай хлеба, потом на дворе накрыли стол и выставили причудливые штофы петровских времен, наполненные тутовым первачом. Сами молокане ни к самогону, ни к свинине не прикоснулись, а вот Новокшонов нализался… И Аширу припомнилось пьяное откровение Новокшонова. Сперва он зачем-то вспоминал Аманли Белета… Хитрый, мол, был разведчик, а провалился… Потом заговорил о любви. «Я любил девушку, училась она на Бестужевских курсах… Мы познакомились с Оленькой на одном благотворительном вечере. И я представил ее там штабс-капитану Фортунатову… Будь он трижды проклят! Мне надо было отшить этого нахала, который открыто признавался, что ему Оленька понравилась. А я медлил… Однажды, играя в карты, спьяну в шутку сказал ему: «Если сейчас выиграешь, то я откажусь от Оли в твою пользу…» И он выиграл! Если бы я не сдержал слово, то он бы мне испортил всю карьеру… Штабс-капитана Оля, конечно, прогнала. А мою подлость мне не простила». Утром Ашир слышал уже извинения Новокшонова, тот уверял, что наплел какую-то чепуху, но рассказ этот врезался Аширу в память. И Таганов невзлюбил своего начальника.

«Нет, нет, я не могу арестовать Нуры, — говорил себе Ашир. — Пойду и скажу Новокшонову или Назарову, пусть это сделает кто-нибудь другой».

— Сегодня вечером я уже буду в Конгуре, — прощался улыбающийся Мовлям. — Навещу твоих…

— Я сам завтра буду там, — сказал Ашир.

— Что-нибудь случилось?

Ашир колебался. Наконец он признался Мовляму:

— Я имею приказ на арест Нуры Курреева… Я уверен, что это ошибка… Скажи ему, пусть куда-нибудь скроется на неделю-другую до выяснения обстановки…

В глазах Ашира стояла глубокая тоска.

— Я тебе верю, Ашир, — Мовлям даже растерялся. — Но приказ…

— Предупреди его, — упрямо повторил Ашир. — Прошу тебя…

— Хорошо…

Мовлям впервые с недоумением посмотрел на друга, выскочил на улицу и размашистыми шагами направился в гарнизон.

Мовлям Байрамов выехал в Конгур ночью и только утром оказался в ауле. Дома его встретила мать. Она была встревожена рассказом старой Огульгерек о ночных визитерах. Не мешкая, Мовлям пошел к Тагановым. Огульгерек повела его к яме за стеной дома, показала золотые монеты, вещи, оставленные ночными гостями. Мовлям, живший с ее сыном на одной квартире, не мог не знать о подарках Ашира. Он недоуменно пожимал плечами: Ашир бы не скрыл от него, что отослал домой подарки и золотые монеты.

— Отвези, сынок, эти вещи в Ашхабад, — просила старая Огульгерек. — Нет мне от них покоя… На рукаве халата я заметила пятна… Сдается мне, людская это кровь. Кто же в таком халате скотину режет?

— К Аширу их увезти не могу, — Мовлям разглядывал забуревшие на халате пятна. — Ашир сам обещал здесь быть, а у меня задание… Но о вещах больше никому ни гу-гу…

Мовлям вытащил из мешка богатый халат, тряхнул его, ощупал. Между подкладкой и дорогой материей что-то зашелестело. На глазах изумленной Огульгерек Мовлям с треском распорол подкладку, вытащил оттуда кусок сложенной вчетверо плотной бумаги. Развернул. Это была оперативная карта. Внимательно рассмотрев ее, словно запоминая на ней все обозначения, вложил обратно. Озадаченный Мовлям перевез вещи к себе домой, закопал их в овчарне, а мешок с пшеницей закинул на крышу, замаскировал снопами сухого клевера.

Мимоходом он заехал в аулсовет, где встретил Агали Ханлара, Игама Бегматова. В ауле все тихо. Люди вступают в кооператив, учатся в ликбезе.

— Прошел слух, что кто-то ночью наведывался к Нуры, — осторожно сказал Агали. — Но мы этому не верим. Другие жен пускают в ликбез с боем, он сам с Айгуль ходил на занятия.

Мовлям терпеливо дожидался Нуры у его мазанки. Сначала прибежала Айгуль, то ли смущенно, то ли испуганно кивнула ему головой и, зайдя в дом, загромыхала посудой. Вскоре подошел Нуры, поздоровался сдержанно, окинул брата недобрым взглядом. Мовлям, обескураженный таким приемом, нерешительно топтался у порога. Нуры наконец сквозь зубы пригласил Мовляма в мазанку. Айгуль, тихо притворив дверь, вышла.

— С чем пришел… брат?! — В голосе Нуры сквозили сарказм и ненависть. Сейчас он чем-то напоминал Джунаид-хана.

— Весть у меня не очень добрая. — Сердце Мовляма захолонуло от ледяного тона Нуры. — Для тебя и для меня она худая…

— У нас с тобой все общее… Даже дурные вести! А ты знаешь, в старину рубили головы гонцам с недобрыми вестями?

— Не время сейчас старину вспоминать… Тебя арестовать хотят… Но ты не должен винить в том власти. Потому что власть не тот один человек, отдавший приказ схватить тебя. Озлившись на блох, не спали все одеяло… Тут какая-то ошибка. Пока все прояснится, мы с Аширом решили проводить тебя в Бахарден, к одному человеку… Переждешь у него недельку…

— Ты вернешься обратно в Конгур?

— Да. А что? Ашир завтра приедет сюда, чтобы тебя арестовать. Тебя же тут не окажется… Так надо. Понимаешь?

— Я давно разгадал вашу игру. — В голосе Нуры задрожали нотки угрозы. Он, пятясь задом, вышел вон.

Мовлям, теряясь в догадках, сидел спиной к двери, он дожидался, пока вернется Нуры, который, вероятно, хотел поторопить Айгуль или помочь ей, чтобы та поскорее накрыла дестархан для гостя. Что с Нуры? Какая оса его ужалила? Может, он еще раньше узнал о своем аресте и скопил обиду, чтобы излить ее Мовляму? Откуда он мог узнать? Нет, его кто-то обидел, и он, бедняга, не знает, кому довериться.

Дверь с шумом распахнулась. Нуры не вошел, ворвался, словно его сюда не пускали. Если бы в тот миг Мовлям обернулся, то заметил бы, какой мертвенной бледностью покрылось лицо брата, державшего правую руку за спиной.

— Так ты говорил, что самая сладкая дыня шакалу достается? — злорадно спросил Нуры.

Мовлям невольно вздрогнул. Он даже не успел удивиться словам брата, некстати вспомнившего пословицу, и тем более не успел заметить зловещий блеск топора, занесенного над его головой… Миг — и Мовлям повалился на спину.

Нуры затравленно обернулся на безумный крик Айгуль, заставшей мужа за страшным занятием. Топором он остервенело отделял от туловища голову Мовляма.

— Ты трус! — кричала Айгуль. — Ты без чести и сердца… Зверь!

Нуры сорвал со стены винчестер, щелкнул затвором и навел на Айгуль. Она бесстрашно смотрела в его налитые кровью глаза.

— Стреляй, убийца! Чего дрожишь?… Невинную душу загубил… И убил-то как трус. В своем доме… Такому человеку, как ты, надо было изменить… Дура я, дура!.. Ашир! Ашир, где ты?!

Глаза Айгуль были ясные, чистые, и Нуры в тот миг ужаснулся своей роковой ошибке. Но почему она звала Ашира?! Он отбросил в сторону винтовку, протянул руки, пытаясь обнять жену. Она, словно завороженная, не сводила глаз с его окровавленных ладоней, отпрянула, как от зачумленного, и в припадке, подергивая плечами, головой, медленно повалилась на бок. Он поднял ее, бесчувственную, и, потоптавшись на месте, не зная, что делать, положил на пол.

Сев на кошму, словно раздумывая, что предпринять дальше, Нуры вскочил, засуетился, отыскал спрятанные патроны, хорджун, уложил туда голову Мовляма, прихватил винчестер, нож и, переступив через Айгуль, еще не пришедшую в себя, выбежал вон.

Одинокий всадник, не разбирая дороги, мчался по унылой, опаленной солнцем степи. Быстрый конь нес Нуры Курреева от людей, от человеческого жилья в безлюдье, в черные пески, туда, где из голубого марева вставали призрачные сады и дворцы.

Из-за кордона поступило указание англичанина Кейли Джунаид-хану: «Не медлить! Выступать против большевиков!»

— Действовать надо, отец! — резче обычного говорил на совете Эшши. — Время идет, а мы мешкаем. Людей теряем, еще год — и джигиты разбегутся из наших сотен! Одержим в бою победу, и туркмены поднимутся в аулах, легче станет набирать отряды… Гонцы видели за кордоном английских солдат!

— Врут! — закричал Джунаид-хан. — Там их нет. Тебя обманули, сынок! Врут, врут… Мы должны сменить ставку… Только немцы могут нас поддержать.

— Ожиданием мы проигрываем победу! — горячился Эшши. — Нас поддержат, когда мы вступим в борьбу с большевиками!

Теперь, когда заходила речь о борьбе с Советской властью, Джунаид больше не раздваивался: да, осенью! Как только родовые вожди дадут знать о готовности, сразу поднимать вооруженный мятеж. Но не одними стратегическими планами была занята голова Джунаида. Его радовало и то, что сыновья переманили Нуры, облапошили Курре, хан ерзал на подушках от удовольствия, как они славно надули сына ишачка! А вот провал с дискредитацией Ашира Таганова ему не нравился.

— Сын голодранца Тагана, прохвост, оказался не таким уж простофилей, — сердито говорил Эшши-бай. — Ашир-то смекнул, что его обкладывают… Или наши болваны нечисто сработали… Ни вещей, ни золота, ни карты в доме Таганова не нашли. Как в воду канули. Хачли сам обыскивал, допрашивал мать и сестру Ашира. Озлился, чуть не убил старуху, толкнул, ушиб ей руку… Ашир начальству пожаловался. Потаскали Хачли малость… В немилости он сейчас. Хорошо, если не подозревают… На последние две встречи я не пошел. Опасался, что за Хачли могут следить. Связной говорил, что Хачли психовал, из себя выходил, будто бросили мы его на произвол судьбы… Интересовался, когда выступим…

— Это зачем ему? — У Джунаид-хана подозрительно сузились глаза.

Эшши-бай пожал плечами:

— Хачли наш, ему можно верить, отец. Такой большевикам не продастся! Он так им насолил… Разве что к другим переметнется?

— Карту, говоришь, не нашли? А старуха Тагана что?

— Карта как сквозь землю провалилась. Старуха и дочь твердили одно и то же: «Никто не приходил. Ничего не знаем». Я же сам за дверью стоял, когда люди Атда-бая занесли в дом два мешка, один с пшеницей, другой с барахлом… Хачли даже старый платок у Ашира выкрал, золотишко в него завязали.

— Не иначе как перепрятали…

— Хачли всюду обрыскал. Каждую пядь обнюхал, не нашел. Отыскали бы, Аширу — каюк. За решеткой бы он насиделся или к нам бы переметнулся. Тут бы уж ему помогли… Ну ничего, попадется еще Ашир в наш капкан.

Джунаид-хан довольно ухмыльнулся:

— С Нуры у вас складненько получилось. Славно, славно! Маленькая родинка, говоришь, чуть пушком поросшая? Ха-ха-ха… Какую махину взбудоражила. Теперь аул даст нам не десять, а сто всадников!..

От Эшши-бая не ускользнула насмешливая улыбка и младшего брата. Тот на миг представил обнаженную Айгуль, вытянувшееся от похоти лицо Эшши, чуть не ринувшегося на купальщицу, но промолчал. Джунаид-хан по-своему понял скрестившиеся взгляды братьев: пора женить Эймира. Поди, гложет сына по ночам тоска по женской ласке. Да разве в такой сумятице оженишь? Проклятая жизнь! Все на конях да по пескам… А так — лишь бы женить, привести в юрту самку — Джунаид-хан не хотел. Ведь Эймир-бай не сын какого-нибудь новоиспеченного юзбаша без роду и племени, а отпрыск самого хана! Ему пристало и свадьбу достойную сыграть, и невесту голубых кровей сыскать.

В последние дни Джунаид-хан редко показывался на людях, старался действовать через сыновей и юзбашей…

Чем ближе становился день вооруженного мятежа, тем большая тревога охватывала хана. Порой ему казалось, что вся эта затея, на которую его подбивали англичане, которая брала свое начало еще с тех бесед со спесивым главой британской военной миссии Маллесоном, с начальником контрразведки Тиг Джонсом, которых сменил Лоуренс, объявившийся нежданно в Кабуле, — вся эта сложная возня обречена… Но Джунаид-хан понимал и то, что он уже был не волен что-либо изменить в ходе событий. У него есть два выхода: сложить оружие и сдаться большевикам, на что он никогда не пойдет, или кинуться на большевиков всеми наличными саблями… А там что будет… Минуло три с лишним года, как он тщательно, втайне вел подготовку к мятежу, не терял время даром. Беда только в том, что и большевики не зевали.

На этот раз английская разведка послала Гуламхайдара с особым поручением, суть которого сводилась к тому, чтобы перс помог Джунаид-хану реализовать давно задуманный стратегический план вооруженного выступления против большевиков. В Лондоне было небезразлично, в чьих руках Каспий, кто открывает или закрывает ворота в Центральную Азию — портовый город Красноводск, через который вывозятся хлопок, каракуль, нефть, соли Туркестана. Если Джунаид-хан станет хозяином положения в Туркмении, то солдатам ее королевского высочества нетрудно проделать двухдневный марш от иранского Мешхеда до Ашхабада. Но Лоуренс не спешил посылать солдат, не обнаружив реальной силы Джунаид-хана… Перс Гуламхайдар должен был убедиться, что конники хана будут сметать на своем пути красные отряды, занимать аул за аулом, город за городом… Прежде чем поверить Джунаиду, Лоуренс хочет проверить его… Хоть сто раз кричи «халва», во рту слаще не станет. Ты, хан, покажи, как сражаются твои джигиты!..

…На смену изнурительной дневной жаре пришла долгожданная прохладная ночь. Джунаид-хана, уснувшего с вечера, осторожно разбудил Эшши-бай. За его спиной, в полумраке юрты, чуть освещенной догоравшими в очаге головешками саксаула, застыли Эймир-бай, Непес Джелат, ишан Ханоу, юзбаши. Чуть ближе к дверям стояли Нуры, облаченный в новый халат Курре и Сапар-Заика. У изголовья хана, словно в своем доме, восседал перс Гуламхайдар. Эшши-бай не сводил с него глаз. Тот, поводив хищным носом, будто принюхиваясь, кивнул Эшши-баю, позволяя начать заготовленные фразы.

— Мой господин! — торжественно произнес Эшши-бай. — Созвездие Гончих Псов уже догорело, но оно своим жаром воспламенило наши сердца! Две тысячи лучших джигитов ждут ваших повелений. Тысячи сынов Туркестана готовы подхватить ваш священный клич.

Хан откинул в сторону легкую каракулевую дубленку, сел, подобрав под себя ноги, обутые в мягкие ичиги. Увидев сидящего рядом перса, поздоровался с ним за руку, удивился, но не подал виду. «Прислали своего надсмотрщика, — мелькнуло в голове Джунаид-хана, не верят… Или так опекают, заботятся? Боятся, что и я переметнусь к большевикам?» Он повел рукой, приглашая всех сесть на ковер. Стоявшие стали чинно рассаживаться. Только Эшши выбежал в дверь, чтобы отдать какие-то распоряжения, да Нуры подбросил в очаг саксаулины. Войлочные стены озарились кровавым отблеском огня. В юрте воцарилась тишина.

Первым нарушил молчание хан. Он справился, как Гуламхайдар добрался до Пишке, спокойно ли на границе, не учуяли ли большевики о готовящемся вооруженном восстании. Тот успокоил хана: пограничники дремлют. И в свою очередь поинтересовался драгоценным здоровьем хана.

Дверь с шумом распахнулась — вернулся Эшши-бай, молча сел рядом с отцом. В юрте снова воцарилась тишина. Джунаид-хан из-под нависших густых бровей оглядел сидевших. Он заговорил о предстоявшем мятеже. Ишан Ханоу сидел, опустив голову, уткнувшись носом в кончики ичигов, не поймешь — слушает, или улыбается, или думает о чем-то другом? Кто смотрит всегда в землю, того боится сама земля… Прохвост! Бойся мужчины, говорящего с улыбкой…

Когда все уселись на ковре, когда наступила торжественная минута для речи хана, он в обычной своей манере, не отрывая локтя от подушек, заговорил:

— Завтра утром… с рассветом мы выступаем. — Голос его сперва был спокоен, не выдавал волнения. — Этот день войдет в историю нашего народа! У меня две тысячи джигитов! В одну ночь мы разобьем красноармейский гарнизон под аулом Акдепе и в Ильялы… Красных аскеров там нет и сотни. Но нам нужна эта маленькая победа, чтобы собрать джигитов со всей округи. К стенам Ташауза я приведу уже десять тысяч всадников, и мы опрокинем кавалерийскую бригаду. Там моя армия вырастет до пятнадцати тысяч… Оттуда мы ринемся на Хиву, Хорезм… Повсюду мои люди готовят джигитов, которые встанут под мое знамя… Тридцать тысяч… Они будут у меня через десять, пятнадцать дней… С этой силой я заставлю трепетать всех мусульман, и перед нами падут Мерв, Чарджуй, Ашхабад… Если англичане пришлют своих солдат, я овладею Красноводском, объявлю Туркмению самостоятельным ханством, а со временем султанатом… Вы, мои верные юзбаши, давно знаете о моих планах и целях борьбы… Ваши сабли должны рубить головы большевикам, где бы их ни встречали, разгоняя все организации, которые наплодила советская власть… Отмена земельно-водной реформы, возвращение земли, арыков, каналов, отар тем, кто ими владел прежде… Всех, кто продался Советам, я запрягу в плуги вместо ишаков и лошадей. Мое ханство будет называться Туркменским, оно установит дружеские отношения со всеми государствами, исповедующими ислам… Вы, близкие мои сподвижники, войдете в мое правительство, я наделю вас правами моих советников… Я надеюсь, что почтенный Гуламхайдар будет первым человеком, который засвидетельствует правительству Англии мои самые искренние чувства преданности… Мы будем счастливы, если вся Туркмения, от Амударьи до Каспия, окажется под протекторатом Великобритании…

Перс вежливо кивнул хану, потупил взор, как бы давая понять Джунаиду, что он все понял, что непременно передаст заявление хана кому следует… Польщенные приближенные юзбаши, которых хан пообещал превратить в членов правительства, боялись шелохнуться, замерли в ожидании дальнейших слов повелителя.

— Наступает решающий час, — заключил хан громко. — Мы победим или погибнем…

Ишан на мгновение поднял голову. Джунаид-хану показалось, что в глазах Ханоу мелькнула усмешка. Старая лиса смеялась над ханом. Колючка считает себя садом, уксус — медом. Ишан не верит ему, Джунаиду?! Хан внутренне кипел злобой, но проговорил ясно:

— На рассвете!.. Мы верим в победу!

Ишан оглядел всех собравшихся, чуть кивая каждому головой, словно благословляя их, воздел руки к небу, готовясь к молитве.

— Сражайся же на пути аллаха! — воскликнул он. — Вменяется это только тебе. И побуждай верующих. Может быть, аллах удержит ярость неверующих: ведь аллах сильнее в ярости и сильнее в наказании! Пусть же сражаются на пути аллаха те, которые покупают за ближайшую жизнь будущую! И если кто сражается на пути аллаха и будет убит или победит, мы дадим ему великую награду… Омин!

— Омин! — повторили все и подобострастно воззрились на своего повелителя. Кровь горячей волной прилила к голове Джунаид-хана: верят ли все они в победу? Верят ли ему? Сам он почти не верил ни в себя, ни в успех предстоящих сражений.

На рассвете из Пишке и соседних колодцев двинулись колонны всадников. Над их головами реяли зеленые знамена. Еще издали, завидев клубы пыли, с дороги торопливо сворачивали караваны, отары, пугливо шарахались люди. Ничего доброго не сулила честному человеку встреча с нукерами хана. Воинство Джунаида двигалось на север, к селению Акдепе, оставляя за собой пожарища, истерзанные поля. Защитники ислама сеяли смерть и разорение, они предавали огню и мечу непокорные кочевья.

Впереди на светлом в яблоках жеребце скакал Джунаид-хан, по правую и левую руку стремя в стремя шли кони Гуламхайдара, ишана Ханоу. Следом за ними ехали ханские сыновья.

Басмаческий предводитель рассказывал о предсказаниях проницательного, известного во всем Туркестане гадальщика. Вещун сулил победу.

— Всемогущий аллах справедлив, — передавал Джунаид-хан слова прорицателя. — Нынче все напасти на большевистские головы. И зима суровая, невиданная доселе. Сады, виноградники вымерзли. И землетрясение — гнев всевышнего — дало о себе знать… В самом Ашхабаде, говорят, дома безбожников рухнули, а банк, в который большевики свезли золото ханов, баев, родовых вождей, дал трещину… Вот-вот развалится. Шайтан не скроет от всевидящего ока аллаха своих постылых проделок… Родовые вожди, их дайхане, кочевники поддержат нас. С нами аллах — с нами победа!

Так начался мятеж Джунаид-хана осенью 1927 года. Двухтысячное войско хана мчалось от урочища Пишке в направлении селения Акдепе, откуда конница должна была ударить по крепости Ильялы.

Хан до последнего дня колебался в своем выступлении. Предсказания гадальщика как-то все-таки успокаивали его. По словам прорицателя, год этот, проходящий под знаком Зайца, не сулил большевикам ничего хорошего, обещая победу войску хана. Беда была только в том, что в гостях у вещуна, который жил в богатом доме узбекского бая Абдуллы Тогалака, часто ночевал перс Гуламхайдар, а этот хитрый заграничный торговец щедро платил гадальщику за нужное толкование небесных происшествий.

ПРИЗРАКИ ТАЮТ С РАССВЕТОМ

Неоднократно битый туркменскими добровольческими отрядами и частями Красной армии Джунаид-хан, опираясь на сочувствующие ему байско-кулацкие группы населения, пользуясь малоопытностью и малочисленностью партийной организации Хорезмского оазиса, пятьсоткилометровой оторванностью района от железной дороги и культурно-политических центров, в сентябре 1927 года открыто выступил против молодой Советской Туркмении. Басмаческая банда насчитывала две тысячи человек. Правительство Туркменской ССР, учитывая, что контрреволюционная деятельность Джунаид-хана грозит срывом проводящейся советизации Ташаузского округа, а также и то, что джигиты Джунаид-хана могут явиться кадрами для развития басмачества, возбудило ходатайство перед Реввоенсоветом СССР о необходимости немедленной ликвидации Джунаид-хана и его группировок. Командование войсками округа для борьбы с басмачеством на территории Туркменской ССР выделило ряд частей и подразделений, из которых были созданы две группы войск: Северная и Южная.

Первый удар Джунаид-хану был нанесен подразделениями красной конницы в бою в районе колодца Акдепе.

Подразделения красной конницы, несмотря на безводье, песчаные бури, на палящий днем зной и резкие холодные ночи, совершая форсированные переходы, доходящие до ста километров в сутки, продолжали преследовать противника и, настигнув его в районе колодца Ата-Кую, нанесли решительное поражение…

Историческая справка

Караван гигантской раненой змеей бесшумно извивался по пустыне. Не было слышно привычного звона колокольцев, истошных окриков погонщиков. Усталые верблюды, измотанные кони, словно чувствуя людской страх, медленно двигались по сыпучим барханам, таща тяжелые поклажи, снося жестокие удары седоков. Измученные боями и долгим переходом всадники вымещали злобу за поражение на бедных животных, торопили, погоняя их без роздыха денно и нощно. Пески, еще недавно желанные и родные, теперь жгли ноги. Прочь из ада, скорее под спасительную сень гор, туда, где можно скрыться от красных аскеров, не слышать звона их клинков, частой дроби пулеметов и проклятого «ура!», наводящего панический ужас даже на самых отчаянных нукеров.

Джунаид-хан ехал на своем светлом иноходце впереди маленького отряда. Он был молчалив, хмур, раздражителен, не похож на того уверенного в себе предводителя, с достоинством разговаривавшего со всеми. Теперь хан чаще обычного выходил из себя. Последние события, развязавшиеся разгромом его отрядов, вовсе выбили Джунаида из равновесия. Он постоянно срывался, в гневе хватался за маузер и, не дожидаясь помощи Непеса Джелата, сам разделывался с ослушниками. Даже сыновья стали его остерегаться. Хану никто не докучал, ему старались не попадаться на глаза.

Умный конь с такими же зеленоватыми и налитыми кровью глазами, как у хозяина, шел ровной, красивой иноходью. Чуть приподымаясь в такт его бега, Джунаид-хан, словно влитый, сидел в кожаном английском седле. Он потерял счет дням, боям. Какой сейчас месяц? Неужели осень уж на исходе? Сколько людей осталось? Жалкая горстка — с самим ханом четыре десятка, не больше.

Один бой, второй, третий… красные аскеры не дали джунаидовским всадникам дойти до Ташауза, вцепились мертвой хваткой, терзая его отряды. Телами его лучших нукеров устилались Каракумы…

Ветер доносил сладковатый смрад трупов, над которыми уже громоздились вороны и грифы. Зловоние преследовало всюду. Навязчивый запах вызывал у Джунаид-хана тошноту, учащал дыхание, и хан мчался на коне за барханы, чтобы никто не видел его жалким и беспомощным, как зачавшую бабу, исходящую рвотой. В ушах стояли звонкие русские команды: «Шашки к бою, галопом марш!», затем: «В атаку марш!»

Перед глазами Джунаид-хана возникала картина недавнего боя с красными кавалеристами. В яростной круговерти, будто в огромном кипящем котле, кишащем людскими телами, бились нукеры и красноармейцы. Но откуда-то справа, словно джинны, выпущенные из бездонного сосуда, ринулись в атаку красные конники, опрокинули, смяли нукеров… Это был кошмар. Джунаид-хан, его сыновья, приближенные еле вырвались из самого пекла боя и пустились наутек.

«Позор, позор!» — в бессильной ярости шептали губы Джунаида. Какой просчет!.. Подлые людишки аулов и кочевий не пополнили сотни хана. Они в панике разбегались перед его конницей, вместо того чтобы садиться на лошадей и скакать, размахивая саблями… «Кто-то меня предал… — хватался за голову хан. — Почему двухтысячному войску не удалось пробиться до Ташауза? Красные отряды обложили меня в песках, не дав даже пробиться к стенам Ташауза… Подлый английский наблюдатель Гуламхайдар почуял неладное уже после стычки с отрядом красноармейцев под Акдепе, кровавая схватка на Ата-Кую перепугала его, ночью перс тайно оставил лагерь… Сбежал, трус! Англия больше и пальцем не пошевельнет для моей поддержки. Для нее очевидна несостоятельность операции…»

В возбужденной голове хана металось: оторваться от погони красных аскеров, перейти границу, а там все обдумать… Англичане не та сила, на которую следовало надеяться… Немцы! Вот с кем ему надо было держать связь против большевиков!..

«Подлецы! Все они хотят загребать жар чужими руками!» — кричал хан, но на самом деле он ехал на коне, плотно сжав губы, держась одной рукой за повод. Перед его глазами расстилалось раскаленное волнистое пространство пустыни с редкими колючими кустами саксаула и кандыма. Джунаид не чувствовал ни жары, ни жажды — казалось, тело его, туго перетянутое поясом, высохло, как ветка саксаула, и почти перестало требовать пищи и влаги. «Басмач — истинный мусульманин, защитник правоверных от неверных», — льстили английские эмиссары. «Поднимайтесь, туркмены, вас поддержат в священной войне все единоверцы — турки, афганцы, арабы, персы…» Чушь! Верующие туркмены не обрадовались джунаидхановскому мятежу! А что говорить о каких-то иранцах или афганцах!.. Неужели он, туркменский хан, не понимает свой народ? О аллах! Ужасные мысли пригибали тело к седлу.

Ночами, ложась головой на снятое с коня седло, хан не смыкал глаз, проводя время в какой-то полудреме. В кромешной тьме пустыни, в завывании ветра, в дуновении полуденного зноя ему мерещилось грозное дыхание смерти. С горсткой соратников он чувствовал себя совершенно беззащитным, ему казалось, что сейчас против него все: и солнце, и ветер, и пустыня… Закрывая глаза, Джунаид бормотал себе под нос: «И это пройдет!» Известное на Востоке философское изречение почему-то вспоминают все неудачники, тщетно тужащиеся идти против течения. Эту фразу часто произносил Джунаид-хан, ухватившись за нее, как за спасительную соломинку. И, о чудо!.. Она умиротворяла. «Ты зауряден, ты, хан, соринка в пене эпохи, не более того, — говорил он себе, — угомонись…» — «Нет, я великий!» — кричал он со сжатыми губами. «Тогда доведи себя до подобающего великим людям великолепного бесстрастия… И все пройдет. О чем тебе горевать? Ты богат, как султан, дети свершат то, что не удалось тебе. Ты правильно поступил, что ввязался в бой с красноармейцами! Что бы ты делал там, за кордоном, с двумя тысячами нукеров? Их надо кормить, одевать… Аллах сам послал спасение, призвав их в свои священные чертоги. Ты исполнил долг!» И Джунаид-хан почувствовал необычную легкость, будто гора свалилась с плеч. Он исполнил долг!

— Отец, пора о ночлеге подумать, — голос Эшши-бая вывел хана из забытья. — Мы оторвались от красных аскеров. Теперь нас не догнать.

— А ты не думал о тех, кто может нас встретить у границы?

— Думал, отец. У нас для выбора тысяча и одна дорога, а у пограничников одна, по которой мы и просочимся туда…

— Не все так просто, сынок, как ты говоришь, — Джунаид-хан остановил коня у самой кромки песчаных барханов. Завернул иноходца, повертелся на месте, будто подсчитывая, сколько осталось людей, верблюдов. Позади в клубах пыли медленно двигались отары, погоняемые нукерами. Впереди, без конца и края, простиралась степь. Синяя предвечерняя дымка скрывала силуэты гор.

На скорую руку поставили три юрты. Все одно на рассвете сниматься, их можно спалить: не оставлять же в подарок большевикам! С громоздким грузом за кордон не прорвешься. Не опасаясь чужих глаз, в юрте можно развести огонь, сготовить еду, укрыться от холодных ноябрьских ночей, сеявших то дождем, то мокрым снегом.

Проворные нукеры собрали охапки саксаула, развели в ханской юрте костер и молча удалились. Вскоре сюда собрались сыновья Джунаид-хана, ишан Ханоу, Непес, Сапар-Заика, Нуры, Курре, Аннамет…

Задумчивый Джунаид, заслонившись ладонью от костра, посмотрел на Сапара. Тот молча достал из-за пазухи помятую бумагу, развернул перед ханом. Это была переснятая от руки карта, как две капли схожая с той, что висела в кабинете Новокшонова. Только по полям виднелись приписки, сделанные на туркменском языке латинскими буквами. Они объясняли систему пограничной охраны на небольшом участке границы Туркменской ССР.

Джунаид-хан, водрузив на нос очки, спросил:

— Чьей рукой тут выписано?

— Хачли…

— Смотри, ни одной ошибочки… Будто на своем родном языке пишет, гяур… Но разве можно так, собственноручно? Если карта попадет в руки чекистов? И понесет тогда Хачли свой поганый крест… Неосторожные люди глупы, как бараны.

— Хачли старается, мой господин, — ответил Сапар. — Ему очень хотелось вам угодить…

— Имей одного такого услужливого друга — и врагов не надо, — перебил Джунаид-хан. — Неосторожный друг опаснее врага… Давайте к делу. Мы разобьемся на три группы. Границу будем переходить врозь. Скопом нас пограничники перещелкают, как куропаток. Маршрут первой группы, — Джунаид-хан, уткнувшись в карту, немного помолчал, — западнее ущелья Душах. Здесь пограничный пост не выставляют, а днем ни души… Передайте этой… Она десятерых джигитов стоит. Как ее?

— Байрамгуль, — подсказал Эшши-бай.

— Эшши и ты, Аннамет, объясни своей красавице, пусть забирает с собой половину всех отар, верблюдов. Когда они не понадобятся, убьет. Тихо, без шума. Лучше в пропасть сбросить…

Чуть набычившись, Джунаид-хан взглянул поверх очков на ишана Ханоу.

— Вторую группу поведет наш уважаемый ишан-ага… Вы, ишан-ага, отберете лучших нукеров и погоните с собой вторую половину отар. Ваш путь совсем безопасен, перевал у Барсовой скалы, восточнее Душаха. Если верить карте Хачли, там пограничники вовсе не ждут…

— Это точно, отец, — подтвердил Эшши-бай. — В прошлый раз я сам уходил по Барсовому перевалу… Я объясню ишан-ага, как это лучше сделать.

— Сам буду с третьей группой. — Джунаид-хан снова взглянул на карту и, поводив по ней пальцем, добавил: — Со мной все, кто сидит здесь. За исключением ишан-ага и Байрамгуль. Пойдем налегке, на одних конях. Прорвемся, если аллаху будет угодно, вблизи Конгура, по берегу Алтыяба, у трех черных валунов, что возле Куланового ущелья.

— Там же погранзастава, отец, — вырвалось у Эшши-бая. — Дорога ведет прямо к пограничникам…

— Что делать? Кому-то надо умирать… Мы воины, отобьемся. Не посылать же на гибель уважаемого ишан-ага!

Эшши-бай осекся, смекнул: скот свяжет обе группы по рукам и ногам. А третья группа вольна как птица, ее ничто не обременит. Не иначе отец что-то замыслил. Не будет же он ради этого ханжи в чалме и паршивых овец жертвовать собою, рисковать жизнью сыновей. На первый случай в хорджунах запасных коней есть кое-какое золотишко… Но это толика того, что хан загодя успел переправить за кордон…

— Мой господин! — взмолился Курре. Сидевшие не сразу узнали его голос — так жалобно он прозвучал. — Позвольте мне пойти с ишан-ага…

За всю долгую, верную службу хану Курре впервые осмелился выразить свое желание, поднял глаза на своего хозяина. Мохнатая лисья шапка, такая же рыжая, как и борода басмаческого предводителя, подчеркивала его широкие скулы.

— Ты что, Курре, трусишь? — Джунаид-хан прекрасно знал, что сейчас юзбаш дрожал не за жизнь, а за своих овец в отаре. — Ишан-ага не хуже твоего приглядит за отарой. Там его овец немало… Он дорожит ими не меньше твоего. Не жадничай, Курре! Выберемся из пекла живыми, даст аллах, я вознагражу тебя! Всех озолочу. Золота у меня и на ваших правнуков хватит.

Мягко стелил Джунаид-хан. От этих людей сейчас зависела его жизнь, его спасение. А Курре был особенно нужен — силен, вынослив, меткий стрелок и, главное, предан как собака.

— Послушай моего доброго совета, Курре, — голос Джунаид-хана задребезжал расстроенной струной дутара. — Или ты к чекистам задумал переметнуться? То-то на колодце Кырк Гулач ты с Таганом и его сыном Аширом миловался… О чем ты тогда шептался? Помилование зарабатывал?!

— Я не шептался с ним, мой господин. — Душа Курре ушла в пятки: «Донесли, змеи! Ведь убьет, не моргнет… Вот Непес зенки вылупил, ждет знака». — Встретились мы случайно. Я все отворачивался от него, держался подальше, а он признал меня, заговорил… Люди наши разговор весь слышали…

— Да, люди слышали!

— Моя совесть перед вами чиста, мой тагсыр, — Курре сник, голос его дрожал. — Я пойду с вами… Готов хоть на край света.

— Так-то оно лучше, Курре, — Джунаид-хан устало прикрыл веки. Голос его звучал вкрадчиво, даже ласково. Нуры, переживавший за отца, облегченно вздохнул.

Джунаид-хан оставался верным себе до конца. Всем своим существом был убежден, что миром правят лишь сила и страх. Только они повелевают поступками людей, меняют судьбы народов… Чувство долга? Перед кем? Джунаид-хан никому не должен, наоборот, воины обязаны ему… Он их повел за собой, дал им власть над толпой, обогатил… Долг? Джунаид-хан признавал лишь чувство долга перед самим собою, своими наследниками. Сохранить свою жизнь, своих детей, выжить любой ценой, пускай даже придется шагать по чужим трупам. На то они чужие. Совесть? Это такой же товар — продается и покупается.

Державший в страхе всех, кто соприкасался с ним, Джунаид в порыве откровенности иногда говорил своим приближенным: «Над туркменом надо стоять с семижильной камчой или с маузером. Чванливого хлестать, а непокорного стрелять. Хочешь видеть его покладистым — держи полуголодным… Насытится — ожиреет. Разжиревший ишак бесится — хозяина лягает. В аду, говорят, над всеми котлами, в которых кипят грешники, стоят шайтаны с вилами, они не дают выбраться наружу никому, спихивают обратно… Над котлом, где варятся туркмены, шайтана не увидишь. Как только один из несчастных уцепится за край казана, чтобы выкарабкаться оттуда, его за ноги свои же братья тащат вниз… Нет, мол, не уйдешь! Нам плохо, пускай и тебе будет плохо! Зная мерзкую натуру туркмен, аллах у котла охраны не выставил. Туркмены — бараны. Да-да, стадо баранов! Им нужен вожак, сильный вожак. Они боятся сильного, признают только силу. Если туркмен не боится, не уважит… Ни один народ не кричит о себе: туркмен! Я — турок! Отчего это? От скудоумия и чванливости… Жаль, что я родился туркменом. Жаль!»

От острого взгляда Джунаид-хана не ускользнула тень беспокойства на лице ишана.

— Не подобает в моем сане за отарой бегать, — ишан от волнения стал поправлять и без того аккуратно уложенную чалму. — Лучше, если я буду с вами, Джунаид-хан…

— Вам, ишан-ага, овцам курдюки крутить не придется. — Джунаид-хан по привычке вглядывался в холеное лицо Ханоу. — У вас под рукой будут десять лучших, как огонь, джигитов. Мало — я пошлю с вами моего Непеса…

Ишан заерзал на месте, словно сидел на горячем тамдыре. Почему Джунаид-хан не берет с собой служителя аллаха? Паук каракурт, чувствуя свою гибель, жалит смертельно… Хан посылает ишана на верную смерть. Какая в том ему выгода? Ведь Кейли еще жив, и если они удачно перейдут границу, то Джунаиду придется держать ответ перед бледнолицым англичанином за гибель духовника… Ишан, хорошо знавший хищную натуру басмаческого главаря, смутно подозревал, что план перехода границы, предлагаемый ханом, для одних означал смерть, а для самого Джунаида должен быть спасением. Джунаид без корысти и пальцем не пошевельнет. Но зачем хан по доброй воле лезет в зубы самому шайтану? Разве жить надоело?

Хитрый Джунаид, назначая ишана главой группы, рассчитывал избавиться от лишней обузы, от обленившегося служителя аллаха, не умевшего даже стрелять… О втором замысле никто, кроме самого хана, пока еще не знал.

— Спасибо, Джунаид-хан, — торопливо проговорил ишан. — Я обойдусь без Непеса. Не хочу лишать тебя незаменимого слуги…

Хан довольно улыбнулся, медленно обвел всех взглядом. Увидев, что с губ Нуры был готов сорваться вопрос, ласково спросил:

— Ты, Нуры, что-то хочешь сказать?

— Простите мою дерзость, мой господин. — Нуры смущенно шмыгнул носом. — Позвольте мне съездить в Конгур. Обстановку разведаю и, если будет на то ваше благословение, жену прихвачу. Связывать вашу группу не буду — если позволите, пройду в другом месте…

— Еще что вздумал?! — возмутился Эшши-бай и вопросительно взглянул на отца. Тот загадочно улыбался. Эшши-бай, вскочивший с места, сел.

— Коза — о своей шкуре, а мясник — о ее сале, — бесстрастным тоном заметил Джунаид-хан, уже решивший, что не стоит отказывать в просьбе Нуры. Не время настраивать против себя отца и сына. Нуры сжег за собой все мосты, и отступать ему некуда… А хану и его сыновьям он еще сослужит верную службу. — Каждому свое. Дело молодое… Пускай возьмет жену, Айгуль нашим коням ноги не свяжет.

Поздней ночью Нуры проснулся от легкого толчка в плечо. Над ним, прижав палец к губам, склонился Эшши-бай. Он кивал головой, показывая на дверь.

Нуры сел, бестолково уставился на Эшши сонными глазами, огляделся вокруг. Место, где лежал Сапар, пустовало. Не было и Непеса. Сбоку посапывал отец. Нуры встал, крадучись по-кошачьи, перешагнул через разметавшегося во сне ишана, бесшумно вышел и следом за Эшши-баем юркнул в ханскую юрту.

Джунаид-хан не спал — окруженный сыновьями, Непесом и Сапаром, он сидел на ковре, задумчиво взирая на догорающие в очаге уголья саксаула. Увидев Нуры, улыбнулся.

— Поедешь к Атда-баю в Конгур. Сейчас же! Не вздумай сломя голову к жене броситься. Успеешь. Оглядись. Попадешь в руки красных — стенки не миновать… Пронюхай, все ли спокойно на границе. Что о нас говорят… Пусть Атда-бай в ауле шепнет: дескать, Джунаид-хан ушел куда-то в пески, там отсиживается. Он знает, как это делается… Чтобы Атда-бай тебе поверил, скажешь… — и Джунаид-хан произнес пароль. — Тебя с Айгуль будем ждать на четвертый день у входа Куланового ущелья… Аллах с тобой, иди!

Нуры мчался к Конгуру как на крыльях, с твердой решимостью выполнить приказ своего хозяина, а после увезти Айгуль за кордон, раз и навсегда отсечь прошлое, уйти от этой проклятой жизни, в которой он пока не обрел ни покоя, ни пристанища.

Курреев не знал, что несколько часов погодя следом за ним к Конгуру ринутся два всадника — Эшши-бай и Сапар-Заика. Они поедут на встречу со связным Хачли утрясти последние детали перехода границы.

— Всех карт не раскрывай, — наставлял Джунаид-хан сына. — Если Хачли будет красными разоблачен, то, боюсь, сломается. Чекисты не таких разговаривают. Укажи точно, где переходят эти… Байрамгуль и ишан Ханоу… У Хачли есть повод выслужиться перед большевиками и грозу от себя отвести… Его похвалят, что басмаческий замысел «разгадан». Но не в том суть. Пусть он бросит туда всю заставу, всех аскеров до единого… А мы в то время спокойненько проскользнем через заставу. Там, где нас не ждут… Понял? Вот этого Хачли знать не должен. Скажи, что я еще в песках с караваном золота, что мы хотим переправить кое-каких нужных людей. Скажи, хан хочет проверить его преданность и узнать, прочны ли запоры на границе… Посули ему что угодно, язык у тебя не отвалится, я, мол, собираюсь щедро вознаградить его и замолвить за него словечко перед Кейли.

Поскрипывая новой кожаной портупеей, Новокшонов, багровый от натуги, уже битых полчаса кричал в трубку, разговаривая с заставой, что неподалеку от Конгура. Хоть связь была своя, внутренняя, но на линии стояли сплошные помехи, голос начальника заставы доносился словно из подземелья. Новокшонову все же удалось втолковать молодому командиру, что ночью западнее ущелья Душах ожидается переход группы отборных джунаидовских головорезов. Сам басмаческий предводитель, разбитый частями Красной армии, скрылся в песках, копит силы для нового вооруженного восстания.

Вдруг слышимость улучшилась, голос начальника заставы зазвучал как бы рядом.

— Вы говорите, банда большая и опасная? Может, привлечь отряд самоохраны Конгура? Он не раз нам помогал…

— Кого? — переспросил Новокшонов. — Эти самоохранники сами без пяти минут басмачи! Забыли историю с Курреевым? Он тоже был в отряде самоохраны. Вы, помню, его хвалили. А если кто из них примкнет к басмачам, кому за это отвечать? Я, братец, умываю руки… Коли вам надоела карьера начальника заставы — привлекайте самоохранников. Я на вашем месте не стал бы. Опасно! Материал сырой…

— Понимаю, — неуверенно отозвался начальник заставы.

— Отправляйте людей со своим заместителем к ущелью Душах, — приказал Новокшонов. — Пусть скрытно займут все подступы к ущелью… Побольше посылайте. Я сейчас же выезжаю к вам.

Еще засветло Новокшонов добрался до Конгура. В аул заезжать не стал, найдя окольную дорогу. Завидев заставу, свернул с пути в заросли камыша у Алтыяба, огляделся по сторонам, достал из кармана маленький пакетик с нюхательным табаком. Взяв оттуда щепотку ядовито-зеленого порошка, всыпал в один глаз, затем во второй и растер. Острая боль резанула веки, глазницы, отдалась в голову. Чуть не воя от боли, Новокшонов смыл с лица табачные пылинки.

Начальник заставы молодой лейтенант Лучко, веселый и подвижный полтавчанин, встретил Новокшонова у самых ворот; увидев его слезящиеся, с опухшими веками глаза, сострадательно спросил:

— Что с вами, товарищ уполномоченный?

— Да не знаю… Утром, когда выезжал, все было нормально. По дороге веки стали зудеть. Я их потер… Никак трахома или какая другая зараза. Здоров как бык, но на белый свет глядеть не могу… Слепой и слепой… Хоть ложись и караул кричи.

Лучко распорядился позвать лекпома, который промыл Новокшонову глаза, долго разглядывал воспаленные веки, но так и не смог определить загадочную болезнь приехавшего из Ашхабада уполномоченного ОГПУ.

— Я сюда не отдыхать прибыл! — притворно вздыхал уполномоченный. — Вот угораздило!.. Ох, напасть… что скажет мое начальство…

Новокшонов не хотел ехать к ущелью Душах, на место, где действительно ожидалось нарушение границы. Стоит ли сломя голову бросаться под басмаческие пули? Чего доброго укокошат. Кому из этих дикарей, идущих в петлю, ведомо, что он и есть Хачли — свой человек Джунаид-хана… Если он бросится в Душах, кто же доведет до конца игру, затеянную ханом? Кто обеспечит переброску людей, которых ждут заграничные хозяева?

Ночью горы огласились далеким стрекотом пулемета, частыми винтовочными выстрелами, доносившимися со стороны Душаха. Пограничники, устроившие засаду, вели горячий бой с группой фанатичной Байрамгуль. Никто из банды не ушел из окружения — одни полегли под меткими пулями красноармейцев, другие, побросав оружие и подняв руки, сдались в плен.

Едва стих шум боя, как к воротам заставы подскакал всадник. Он кое-как объяснил часовому по-туркменски, что хочет срочно видеть начальника из Ашхабада.

Новокшонов, не ложившийся спать, выбежал во двор, распорядился пропустить гонца в канцелярию начальника заставы.

— Кто это? — Лучко, знавший в лицо многих туркмен в округе, конного гостя не признал.

— Это один из многих негласных сотрудников, — ответил Новокшонов и стал переводить слова туркмена. — Он уверяет, что к Барсовому перевалу басмачи гонят большую отару… Впереди и по бокам по два нукера, сзади еще семь человек и среди них Джунаид-хан. Сам Джунаид-хан!

— И вы ему верите? — Лучко подозрительно оглядел сидящего перед ним туркмена, взглянул в слезящиеся, заплывшие опухолью глаза Новокшонова.

— Конечно! — Уполномоченный прикрыл глаза платком. — Он же и пронюхал о переходе басмачей к ущелью Душах.

— Что будем предпринимать? — Лучко, взволнованный необычной новостью, достал из кармана часы. — Сейчас два часа ночи. Когда, по его расчетам, Джунаид-хан подойдет к скале Барса?

— На рассвете, — ответил Новокшонов. — Надо торопиться…

— Я со всеми людьми поеду к перевалу и огоньком встречу Джунаид-хана. А вы оставайтесь на заставе…

— Да здесь оставаться не с кем, товарищ уполномоченный! Один постовой у заставы да повар… Потом, куда вам с такими глазами?! Нет-нет, вы побудьте на заставе, свяжитесь с отрядом, Ашхабадом, я — к скале Барса.

Спустя несколько минут пятнадцать пограничников во главе с лейтенантом Лучко поскакали к скале Барса, чтобы встретить басмаческую банду.

Чуть забрезжил рассвет, когда вблизи заставы раздался цокот конских копыт. Часовой, думая, что это вернулись свои, близко подпустил всадников. С изумлением заметил он мохнатые тельпеки, перекинутые поперек седла короткие винчестеры, торопливо вскинул винтовку. Выстрел гулким эхом разнесся по Кулановому ущелью…

Конгурцев разбудили выстрелы, доносившиеся с Барсового перевала. Проснувшись, Ашир Таганов бросился к аулсовету. Отстраненный по доносу Новокшонова от исполнения своих обязанностей, Таганов уже с месяц жил то в ауле, то уезжал в Ашхабад, наведываясь к друзьям. Работники ОГПУ тщательно вели дознание, искали пропавшую карту, докапывались до истины. Дело оборачивалось против самого же Новокшонова.

Вернулся с учебы Касьянов, выздоровел Розенфельд. Друзья, уверенные в невиновности Ашира, ободряли его, Таганов не падал духом, верил — справедливость восторжествует, но непонятная история с картой, трагедия с Мовлямом оставили в его душе заметный след. Как все честные люди, в случившемся он винил прежде всего себя, казнился, что умолчал о своих подозрениях, о поведении нового уполномоченного. Сомнения и догадки Ашир выложил приезжавшему проведать его Касьянову.

Временами Ашир подумывал: а не податься ли учиться? В Москву, в Ташкент — куда угодно. Отец мечтал видеть его ученым человеком… Но Ашир отбрасывал эти заманчивые мысли: сначала надо внести ясность в причины гибели Мовляма, снять с себя обвинения, которые предъявлены ему… Все свободное время Ашир отдавал книгам, усидчиво изучал немецкий язык и делал в нем заметные успехи.

В аулсовете, напоминавшем встревоженный муравейник, собрались Агали Ханлар, Игам Бегматов, коммунисты, почти весь отряд самоохраны. Председатель аулсовета, вооружившись наганом, отдал свою винтовку Аширу. Одетая по-походному Марина возмущалась непонятным поведением начальника заставы: почему он не присылает никого за отрядом?! Обычно при тревоге Лучко с помощью конгурцев и других дайхан соседних аулов перекрывал границу, а сейчас от него ни слуху ни духу.

Выстрелы на перевале не утихали. Встревоженные аульчане, не дождавшись от пограничников никаких вестей, поскакали к заставе.

Над горами занимался рассвет. Ашир, ехавший в правофланговом охранении, заметил, как сбоку по направлению к заставе шла группа конников. Он насчитал десять мужчин и одну женщину. Что за наваждение? В одном из всадников Таганов узнал Нуры… Нет, он не ошибся: это был Нуры, знакомый характерной посадкой; на другом коне возвышалась погрузневшая, массивная фигура Курре. Между ними скакала женщина с каким-то большим свертком в руках. Да ведь это же Айгуль!.. Неужели она? Ашир еще не успел осознать все увиденное, как у ворот заставы раздался выстрел.

По команде Агали Ханлара отряд разбился на две группы, охватывая с флангов заставу, чтобы перекрыть басмачам дорогу. Те, отстреливаясь, бросились врассыпную к границе. Таганов заметил, как три всадника вырвались вперед, остальные, будто опомнившись, чуть замедлили бег своих коней, спешились и залегли за камнями. Другого выхода у них не оставалось. Спасая Джунаид-хана, ускакавшего вместе с Эймиром и безносым Аннаметом, они во главе с Эшши-баем приняли бой, отвлекая на себя неожиданно появившийся отряд самоохраны.

Увлеченный погоней Таганов оторвался от своих и оказался ближе всех к басмачам. Они его не замечали и, громко переговариваясь, готовились к бою. Ашир, спешившись, укрыл за скалой коня, выбрал удобную позицию, спрятался среди обломков валунов, прикрытых шапками иглистой арчи. Теперь басмачи и вовсе не могли его разглядеть.

Донесся хрипловатый голос Агали Ханлара.

— Эй вы! — обратился он к басмачам. — Сдавайтесь! Сопротивление бесполезно. Вас мало, нас много… Складывайте оружие и переходите к нам.

В ответ раздался дружный залп. Одна пуля пробила тельпек на голове Агали Ханлара, другие, попав в камни, отрикошетили с визгом.

— Ошалели, шакалы! — возмущался Агали Ханлар, разглядывая свой новый тельпек. — Хорошо, что голова была чуть пониже. — Он лег рядом с Бегматовым и, посерьезнев, дал команду: — Отряд, огонь! Стреляйте, пока не запросят пощады…

Председатель аулсовета, еще не разглядевший за камнями ни Нуры, ни его отца, даже не подозревал, что против них залегли остатки джунаидовской банды, не догадывался, что в это время сам Джунаид-хан на виду всего отряда уезжает за кордон.

После Ашир будет вспоминать, зримо представлять, как видел рыжую бороду, лисью шапку Джунаид-хана, что-то говорившего на скаку своим приближенным. Таганов, со свойственной ему чертой быть всегда недовольным собою, станет упрекать себя, что проворонил этого беркута пустыни. Такую крупную птицу упустил!..

Напрасно терзался молодой чекист: Джунаид-хан со своими вооруженными до зубов головорезами был практически недосягаем. Что мог поделать с ним небольшой отряд мирных дайхан, у которых, кроме двух винтовок, четырех допотопных берданок, одного револьвера, огнестрельного оружия не было!

Из укрытия Ашир видел басмачей как на ладони. Не спеша он взял на мушку крайнего бандита и, затаив дыхание, собрался нажать спусковой крючок, но в прорезь винтовочного прицела распознал лицо Нуры. Тот держал в руках ребенка, а рядом с ним лежала Айгуль. У Ашира захолонуло сердце: неужели это Айгуль? Ведь он мог убить ее… Ашир отвел ствол чуть правее, там Сапар целился с улыбкой в ползущего Игама, который с берданкой подбирался к басмачам ближе, на расстояние выстрела. Таганов мягко нажал на крючок, и звонкий щелчок смахнул улыбку с лица Сапара-Заики.

Перестрелка длилась недолго, но вот уже среди конгурцев было двое убитых. Раненый Игам, бледный как полотно, лежал на «нейтральной полосе», яростно обстреливаемый басмачами. Плачущая Марина с санитарной сумкой на боку рвалась к мужу, но Агали Ханлар приказал двум дайханам увести ее в укрытие.

Басмачи еще не замечали Ашира, зато он из своего укрытия видел, как Нуры, положив рядом сына, палит теперь в своих аульчан. Ожесточенно отстреливался и Эшши-бай. Он властно покрикивал на нукеров, что-то показывал на пальцах Курре, который лежал чуть левее ханского сына. Таганов мог подстрелить Эшши-бая и Нуры, но опасался угодить в Айгуль или ее сына. Безостановочно палил Курре, укрывшийся за большими валунами. За ним, поодаль, за хаотическим нагромождением камней, как в крепости, залегли два остальных нукера, они отстреливались от окружавших их конгурцев. Таганову их не достать — далеко. Он хотел срезать Курре, но для этого надо было чуть выдвинуться влево, обнаружить себя. Вот он увидел, как к Курре подполз один из нукеров. Теперь Аширу хватило считанных секунд, чтобы уложить басмача. Это решало исход схватки. Оставшийся в живых нукер перестал стрелять, смолкли винчестеры Нуры, Курре, и, расслышав плач ребенка, удивленные конгурцы прекратили пальбу.

Ашир видел, как Нуры, выскочив из укрытия, взвалив на седло коня обвисшее тело отца, поскакал с ним прочь. Отстреливаясь из маузера, следом за Нуры помчались Эшши-бай и нукер.

— Нуры! Остановись! Нуры, назад! — голос Таганова звенел натянутой тетивой. — Ты же забыл жену и сына!..

Эхо еще долго раскатывалось в горах, словно пытаясь догнать скачущих беглецов.

Таганов первым добежал до Айгуль, до ее копошившегося среди камней малыша. Сама она, бледная, испуганная, поднялась с земли и задумчиво смотрела вслед умчавшимся конникам. Ашир ревниво следил за ее взглядом… Он заметил ее выдававшийся живот, она была беременна…

Неподалеку от Айгуль с раскрытым ртом лежал мертвый Сапар-Заика. На губах его запеклась кровь, из-под серого чекмена виднелся краешек белой плотной бумаги. Ашир машинально вытащил ее, развернул. Это была копия пропавшей в ОГПУ карты. Поля ее были испещрены карандашными и чернильными пометками. До чего знакомый почерк!

Со стороны заставы раздался топот конских копыт. Таганов повернул голову — к нему во весь опор неслась знакомая белая кобыла, на которой с оголенным маузером восседал Новокшонов. Поворачиваясь спиной, Ашир быстро спрятал карту за пазуху.

За кордоном, где горы, обрываясь, переходят холмистые взгорья, Нуры остановил коня, осторожно опустил с колен на землю стонавшего отца и, спрыгнув с седла, уложил обмякшее тело на траву. Пули прострелили Курре грудь, шею. Он умирал.

Нуры блуждающим тоскливым взглядом осмотрелся. Все вокруг чужое: и горы, и холмы, и виднеющееся вдали селение, похожее на воронье гнездо, и синяя муха уже ползала по мертвенно-бледным губам отца. В суматохе куда-то исчезли Эшши-бай и второй оставшийся в живых нукер…

Курре истекал кровью, просил пить; Нуры сидел не двигаясь, будто парализованный, не сводя глаз с умирающего отца. Не было сил даже шевельнуть рукой. Где Джунаид-хан? Где его нукеры? О, жалкий лев с опаленными усами! Козел с колокольцем на шее! «Всех озолочу!» Где ты?… Куда девался ишан Ханоу? Где отцовская отара?

Нуры в смятении оглянулся назад, на узкую, извивавшуюся змеей тропинку. Он стоял на ней, перед ним умирал его отец. В ту минуту его обуял страх. Неужели не перейти границу? Хырслан вовремя удрал…

Лихорадочно зашарив по карманам, Нуры достал черный жгутик опиума, отломил кусочек, положил в рот, пожевал, смакуя, проглотил… Страх не отпускал. Сладостные минуты, которые наступают от действия опиума, не приходили. Дурман наркотика был бессилен перед леденящим сердце чувством одиночества. Страх, вселившийся во все поры существа Нуры, сковал рассудок и тело его. Он как бы оцепенел. Теперь Нуры превратился в зверя, в котором остался лишь животный инстинкт самосохранения, выживания.

Вдруг ему померещилась погоня. Эхо раскатов голоса Ашира: «Нуры, назад!» В безотчетном страхе Нуры вскинул свое легкое тело в седло и, яростно хлеща плетью бедного коня, помчался, не разбирая дороги, не видя перед собой ничего. Он остановился, только когда вспомнил, что оставил отца. И опять погнал лошадь к месту, где умирал его отец. Курре еле дышал, его потрескавшиеся губы что-то горячо шептали. Нуры почти не слышал последних слов отца, но после, опомнившись, он восстановит в памяти все, что говорил отец на предсмертном одре.

Когда конь понюхал неожиданно порозовевшее лицо Курре, словно прощаясь с ним, Нуры снова оглянулся назад, на дорогу. Там, вдали, у Копетдага, она была прямой и ровной, пойдешь по ней — придешь домой в родной Конгур. Здесь, где он стоял, — петлистой, кривой… Она уводила вниз, к пыльным и серым зарослям травы и кустарников, туда, туда, за кордон… Не знал тогда Нуры Курреев, что спустя четыре с лишним десятилетия эта кривая дорога еще раз приведет его на родину. Его, бывшего фашистского шпиона по кличке Каракурт, бывшего агента западногерманской и американской разведок. Бывшего человека.

К Чары Назарову Новокшонов вошел неуверенно, бочком. Обычно в кабинете начальника он вел себя чуть развязно, садился без приглашения, закуривал. В этот раз он застыл навытяжку по стойке «смирно». Позади Новокшонова в углу сидел Касьянов, назначенный недавно заместителем начальника отдела.

Новокшонов, заметив на столе знакомую карту, не поверил своим глазам, чуть покачнулся, лоб его покрылся испариной. Это не ускользнуло от острого взгляда Назарова.

— Ваш почерк? — Назаров издали показал карту.

— Нет! Да…

— Нет или да?!

— Нет!

— Вот акт экспертизы, доказывающий, что карта, найденная у басмачей, переснята вашей рукой… Там ваши приписки, заметки. Вы арестованы, Новокшонов. Вот ордер на ваш арест… Отпираться бесполезно. Мы располагаем и еще кое-чем…

Новокшонов рванул грудной карман, достал оттуда беленькие таблетки. Касьянов ловким приемом закрутил ему руки за спину, отобрал яд. Новокшонов сразу обмяк и грохнулся на пол.

Касьянов низко склонился над ним.

— Шкодил — не боялся, — сердито приговаривал Назаров. — А ответ держать — в обморок упал, как институтка… Ишь ты, какое ваше благородие… Такие вот секли и топтали нашего брата и до революции, и в Гражданскую.

Зубы Ивана Касьянова были плотно сжаты, на скулах играли желваки. В ту минуту он был похож на того далекого матроса в бушлате, стоявшего перед напряженно молчащей толпой кочевников и дайхан.

— А мы еще на Ашира Таганова грешили, — не то укоряя Назарова, не то досадуя на себя, выдохнул Иван Касьянов.

ЗОЛОТАЯ КЛЕТКА

В Кумушгала, который не назовешь ни городом, ни аулом, каждый знал друг друга в лицо. А богачей в городишке, имевшем большой красочный базар, многолюдный караван-сарай, банк, торговые, ремесленные ряды и одну-единственную улицу, мощенную булыжником, знали и подавно. Упаси аллах замужней женщине, особенно молодой и красивой, одной появиться на улице: пересудов не оберешься.

Хотя шикарный дом Хырслан-бая с просторным двором, большим фруктовым садом, купленным у одного богатого ювелира, стоял на окраине Кумушгала, вблизи горной реки, Джемал появляться на берегу одна не решалась. На реку она приходила, как на свидание с домом, родными… Там, вдали, за Копетдагом, нависшим своими кряжами над рекой, была ее родина, Конгур, мать, сестра Бостан и брат Ашир. Присаживаясь на корточки, Джемал тоскливо следила за стайками птиц, гулявшими по обледенелому берегу. Они тщетно искали себе корм, их тонкие клювы и слабые лапки не могли пробить плотный, слежавшийся снег… Птицы приподымались на слабых, гнущихся ногах, пытаясь взлететь, но бились лишь крыльями об лед — силы изменяли им. Они взъерошивали перья, чтобы подольше сохранить при себе остатки тепла маленького тельца, и печально взирали на небо, простиравшееся и над теплыми краями, где, наверное, ярко светит солнце и нет треклятого стылого снега, похоронившего под собой их собратьев.

Их участь была подобна участи Джемал, уставшей бороться с жизнью, выбивающейся из сил. Больше всего она жалела лысух, глупеньких и слабых, неподвижно сидевших на снегу. Они выбирали местечко на солнцепеке и замирали от блаженства. Днем под ними чуть подтаивало, а ночью птицы примерзали ко льду и, сколько ни махали, разбивая в кровь крылья, взлететь уже не могли. Так погибали стаи.

Каждое утро Хырслан выходил на берег без ружья, голыми руками ловил беспомощных птиц, надрезал им горло и с глуповатой усмешкой бросал их в большой мешок. Дома он сам готовил из них жаркое, пек в тамдыре; Джемал никогда не прикасалась к этой еде. Хырслан, сделавший Джемал своей женой, когда ей было еще четырнадцать лет, давно привык сам ощипывать птиц, обычно он при этом дурашливо улыбался:

— И Черкез не ест это шахское блюдо… Сговорились, что ли? Не забывай, Джемал, что ты моя жена… Хочу — казню, хочу — милую, — долго хихикал.

Необычный смех никак не вязался с его массивным телосложением, толстой, как у быка, шеей, крупными руками, удар которых мог свалить даже верблюда. Хырслан был человеком до странности неуравновешенным, без царя в голове. То он ласков и рассудителен, а через мгновение — мрачнее тучи, в порыве гнева может кого угодно искалечить или даже убить. Но был он привязан к Джемал непонятной любовью. И хотя знал, что его чувства вызывают у нее брезгливость и отвращение, все же не остывал к жене, веря, что капля камень долбит.

Какая туркменка в ту пору выходила замуж по любви! Любовь жила только в сказаниях, в творениях шахиров да в песнях бахши — певцов. Джемал с омерзением вспоминала первую брачную ночь, липкое, волосатое тело Хырслана, как колеса арбы — руки, чуть не задушившие ее в порыве сладострастия. Он терзал ее до самого рассвета, а она, еще почти ребенок, чувствовала лишь боль и гадливость. Утром она хотела подняться с постели, но не смогла. Опустошенная, она лежала день, другой, третий, без еды и воды, намереваясь умереть с голоду, а Хырслан, как привязанный, не отходил от нее и как-то смешно, неумело ласкал ее, гладил по голове, щекам. От его потных рук Джемал вся содрогалась, тошнота подступала к горлу.

Через несколько месяцев она почувствовала, как внутри ее что-то зашевелилось, заворочалось. Но роды были преждевременными. Она, глупенькая, нагнулась над плодом, со страхом и любопытством поковыряла палочкой красный комочек, пока не разглядела маленького, с детский кулачок, человечка. Он был мертв…

Теперь Джемал шел семнадцатый год, ей казалось, что ее постылые, страшные дни с Хырсланом длятся целую вечность. Как в кошмарном сновидении, она помнила ночной аул, разоренный Джунаид-ханом, смерть старейшины рода Аннамурат-ага, родную юрту, охваченную огнем, убитое горем лицо матери, озабоченного отца, босоногого Ашира, плен, басмаческие станы, скитания по пустыне… Самое страшное — трупы на пожарищах, убитых басмачей, красных аскеров, дайхан, детей…

По ночам, когда к ней приходил Хырслан, тискал потными от чувственности руками, ей казалось, что ладони его влажны от крови замученных жертв. В темноте его тупое лицо, искаженное похотью, озарялось огнем пожарищ… Джемал давно заметила, что Хырслан при виде пожара преображался. Всепожирающее пламя ласкало его взор, тешило мстительное, жестокое сердце басмача. Иной, даже дремучий бандит, услышав предсмертное мычание объятых огнем обреченных животных, дрогнет, бросится, чтобы выпустить их на волю. А Хырслан с сатанинской улыбкой будет взирать на разрушительную работу огня и пальцем не пошевельнет, чтобы спасти горящих в загоне овец. Так мстил людям Хырслан, юзбаш Джунаид-хана, разбогатевший разбойным промыслом на огненных дорогах родины…

Хырслан, награбивший за годы басмачества огромное состояние, окружил Джемал роскошью, богатством, многочисленной прислугой. Дорогие кольца, алмазные браслеты в золотой оправе, звенящие на платье украшения из динаров, кулон с горящим рубином — все эти шахские подарки Хырслан приносил в дом словно безделушки. Но насколько был щедр, настолько необузданно дик, ревнив, безрассуден в гневе.

Однажды, когда Хырслан уехал на той в город Гумбет Хауз, к Джемал забежала соседская девушка Рабия. Они дружили. В их судьбах было что-то общее. Полусирота Рабия после смерти отца ютилась с матерью у сводных братьев, детей второй жены отца, людей жестоких и злых. Она терпеливо сносила их попреки и побои.

— Джемал! — бросила с порога Рабия, моргая длинными красивыми ресницами. — Мои ненаглядные братушки тоже на той укатили… Ни дна им ни покрышки!.. Сходим к караван-сараю… Говорят, купец из Тегерана приехал. У него, сказали, есть мумие. Мама у меня со сломанной рукой лежит. Одна не решусь, а с тобой пойду.

И Джемал вышла из дому. Пока добежали до караван-сарая, Рабия рассказала о беде, стрясшейся с ее родной матерью. После похорон отца прошло сорок дней. В его гибели Рабия подозревала алчных братцев, мечтавших поскорее завладеть богатством своего неродного отца. Незадолго до смерти он ездил в Мешхед к Осман-хану, родному брату второй жены. Вернулся оттуда хворым, обессилевшим. Сыновья, притворно вздыхая, привели знахаря, напоившего больного отваром каких-то трав.

Рабия, ухаживавшая за отцом, вскоре увидела, как у него на животе, на боку появились глубокие раны, сочившиеся гноем и сукровицей. Отец умер в страшных муках, проклиная старшего сына Аббаса, алчного и жестокого, не скрывавшего своей вожделенной цели — завладеть наследством.

В день похорон за городом странствующие каландары — нищие — наткнулись в овраге на обезображенный труп человека. Несчастного пришлось на всякий случай похоронить на кладбище шехитов — погибших за веру, за правое дело. Не отводить же бездомным, безвестным бродягам отдельное кладбище? Лишь братья знали, что этим неизвестным, неопознанным был ишан Ханоу, знахарь, поивший их отца смертельным снадобьем.

На сорок первый день после смерти отца Рабия и ее младший братишка выгнали попасти овец с ягнятами. Откуда ни возьмись разъяренные братья: «Кто позволил? Мы хозяева! Ты и твоя мать теперь в нашем доме никто». На глазах девушки они зарезали нескольких ягнят, сняли с них шкурки, а тощие тушки пнули: «Отдай их своей ведьме. Пускай тебя и своих щенят кормит!»

Возмущенная изуверством братьев мать бросила им в лицо: «В милости не нуждаюсь. Детей своих сама прокормлю!..» Озверевшие братья с кулаками набросились на беззащитную женщину, сломали ей руку.

Джемал и Рабия отлучились ненадолго, посмотрели товары заезжего торговца, кое-что купили. Джемал облюбовала цветастый платок, напоминавший ей о доме, о родине. Нашлось там и мумие.

Вскоре вернулся Хырслан. Увидев на голове жены обнову, взбеленился, дал волю языку, и, обозленный тем, что Джемал отвечает ему лишь молчаливым презрением, Хырслан схватил большие стригали и с силой запустил их в нее. Не появись в тот момент Черкез, не быть бы Джемал в живых. Юноша дернул за рукав Хырслана, и овечьи ножницы воткнулись в стену. Лишь ноготок отделял молодую женщину от смерти.

— Парень, не суйся не в свое дело! — Хырслан кинулся к Черкезу. — Я убью тебя!..

Юноша пристально смотрел на взбесившегося Хырслана, обезоруживая его взглядом ясных глаз.

— Ну за что ты меня убьешь? Что я сделал тебе худого?

Слова Черкеза действовали на ревнивца гипнотически, Хырслан переставал буянить, сменяя гнев на милость.

— Не будь тебя, джигит, лежать бы Джемал мертвой! — хватался за голову Хырслан. — Ты приходишь вовремя. — И он начинал благодарить Черкеза, называя его и другом, и братом.

Черкез, прямой и честный, хотя и принимавший Хырслана в полусерьез, все же в душе был благодарен ему за то, что тот не оставил его в чужом краю на произвол судьбы, доверил ему ведение большого хозяйства — отары, две мельницы, рисорушку… Легковерный Черкез, не знавший правды о трагической гибели своих родных, был даже признателен Хырслану и его друзьям за то, что они будто бы спасли его от верной гибели, от большевиков. И все же сомнения точили душу юноши. Цепкая детская память восстанавливала картины давно минувших дней. Всплывало вечно усталое, озабоченное лицо отца, озарявшееся ясной улыбкой, когда к ним приезжали красные аскеры. Даже мама, молчаливая, сдержанная, становилась веселой, разговорчивой, выставляла на дестархан все свои скудные запасы. Но когда появлялись в доме басмачи, отец мрачнел, делался замкнутым, а мать, отвернувшись к стене, прятала свое лицо в платок и, не повышая голоса, но так, чтобы слышали незваные гости, говорила мужу: «В доме ни крошки… Детям нечего есть. Чай только…» Отцу стоило больших мучений делать вид, что он рад басмачам.

Просыпаясь по ночам, Черкез сквозь сон видел отца в окружении русоволосых парней, смешливого усатого армянина в кожанке, коренастого человека в бушлате, накинутом поверх тельняшки. На дворе стояла непроглядная темень, завывал холодный северный ветер, а в мазанке допоздна горел тусклый жировой светильник… Чуткий слух Черкеза улавливал будоражившие душу слова: «Джунаид-хан», «красные аскеры», «Советы», «Иван», «Мелькумов»… Этого курчавого армянина с копной черных волос, подарившего отцу кортик в золотых ножнах, Черкез запомнил на всю жизнь.

— Это тебе, Аманли, за верную службу, — говорил он. — Оружие золотое! Его я в бою еще в Гражданскую добыл… Бери, бери.

Эшши-бай напевал Черкезу, что его отец — басмаческий агент, верой и правдой служивший Джунаид-хану, убивший Дурды-бая, пытавшегося переметнуться на сторону советской власти.

— А почему же Хырслан приютил меня и не мстит мне за убитого брата? — спрашивал юноша. — Я же кровник его…

— Хырслан — кретин, — отвечал Эшши-бай, — но не настолько безмозглый, чтобы ослушаться Джунаид-хана. Пусть попробует, если ему надоела голова на плечах…

Противоречивые рассказы Эшши-бая, Хырслана о гибели родных сеяли в сердце юноши все больше сомнений. Бегающие глазки Шырдыкули, его сбивчивая речь, чрезмерная услужливость — все всплывало в памяти Черкеза. Отец недолюбливал этого пронырливого невесть откуда взявшегося аульчанина, умолкал при его появлении и как-то сказал матери:

— Не человек, а шакал… Чего он тут вынюхивает? Змея не любит мяты, а она вырастает у ее норы…

Доверчивый Черкез, от природы мягкий и лиричный, как и все бахши-певцы, видя доброе отношение к нему Хырслана, отгонял подозрения, исправно выполняя свои обязанности управляющего хозяйством. Хырслан не скупился тратиться на Черкеза, подарил ему дом по соседству, поговаривал сосватать за него одну из дочерей местных баев. Но юноша все отнекивался: не нравились ему девушки Кумушгала, несмотря на их стать и богатство.

Еще не отдавая себе ясного отчета в возникшей любви и боясь признаться в этом даже самому себе, он искал девушку, чем-то похожую на Джемал. В своих поездках по Туркменской степи по делам хозяйства Черкез видел и нежных туркменок, и жгучих курдянок, и чернооких персиянок, но ни одна из них не могла сравниться с Джемал. Он, когда это удавалось, украдкой любовался молодой хозяйкой, ее легкой походкой, грустными глазами, густыми бровями, сросшимися у переносья. Черкез слушал ее ровный, сочный голос, чтобы потом прийти домой, взять в руки дутар и ему одному поведать о своей первой любви. Если ему не удавалось почему-то повидать Джемал, в тот день Черкез ходил неприкаянным.

Воспитанный в строгих моральных устоях туркменской семьи, Черкез укорял себя в бесстыдстве, бесчестии, терзался сомнениями: как можно ее любить? Она же замужняя. Жена благодетеля! Глаза ее всегда полны слез или ненависти… Но ведь она не любит мужа? А тебе какое до того дело? Она жена Хырслана!

Когда муки становились невыносимыми, Черкез шел на базар, в караван-сарай, чтобы затеряться в многолюдье, послушать бродячих певцов, музыкантов, сказителей. Его губы невольно повторяли вслед за певцом бессмертные слова Омара Хайяма:

— О небо, ты души не чаешь в подлецах!

Дворцы, и мельницы, и бани — в их руках;

А честный просит в долг кусок лепешки черствой…

О небо, на тебя я плюнул бы в сердцах!

Под одобрительный гул толпы бахши продолжал:

В наш подлый век неверен друг любой.

Держись подальше от толпы людской.

Тот, на кого ты в жизни положился, —

Всмотрись-ка лучше — враг перед тобой.

Чьи только песни не звучали на импровизированном поэтическом ристалище — газели Фирдоуси и Хафиза, едкие притчи Руми и Рудаки, любовная лирика Махтумкули и Молланепеса.

Черкез возвращался домой и, наверное, в десятый раз под аккомпанемент дутара пел о своей любви бессмертными строками великого Махтумкули, услышанными из уст бродячего певца:

— Горящее сердце, смертельный ожог — есть у меня;

Базар опустевший, разбитый чертог — есть у меня;

Огонь беспокойства и пламя тревог — есть у меня;

О двух опаленных крылах мотылек — есть у меня;

Зато Хиндостан за туманом дорог — есть у меня.

Бледнеет луна — ты восходишь, свой лик открывая,

И пеплом в саду рассыпается роза живая;

Для мира твой гнев — меч судьбы, водоверть роковая.

Стою пред тобою, арабскую речь забывая;

Остывшая плоть и могильный песок — есть у меня…

Пространство и время любви подчинились могучей;

Соскучась по светлому лику и речи певучей,

На землю слетает звезда за звездою падучей;

С блаженными розами ветер играет летучий…

Красавица нежная, как лепесток, — есть у меня.

Но в клетке моей покидает меня сновиденье.

Пою, соловей, ненавижу свое заточенье.

Смертельную скорбь мне сулит одинокое бденье.

На что мне эдем, если путь мой — любовь и мученье,

И рай — у возлюбленной в прахе у ног — есть у меня.

Встречавший — блажен, повстречавший тебя — истомится,

Я дымом истаю — позволь пред тобою склониться.

Я гибну от жажды — откройся в пустыне, криница!

Струится коса твоя — как Зеравшан не струится!

Коса твоя — море, волна — завиток — есть у меня.

На след нападет — не упустит охотник марала.

Тяжелой косою ты руки мне туго связала.

Когда бы ты речи услышать мои пожелала,

Ужели меня устрашило бы зависти жало?

Рыданья и вечная жалоба: «Я одинок!» — есть у меня[1].

Джемал часто ловила на себе смущенные взгляды Черкеза. Раздумчивый и нежный, похожий на переодетую девушку, он не был таким, как все. Разве сравнишь его с Хырсланом, со злыми братьями Рабии, исполнительным и подобострастным молодым садовником Исмаилом, красивым самовлюбленным Мовдутом, сыном местного ростовщика?… Или с другими мужчинами, приходившими к Хырслану по делам. Черкез, как добрый дух, всегда приходил ей на помощь, умел утихомирить буйного Хырслана, повиновавшегося своему управляющему, как послушник. Ей казалось, что юноша никогда не уходит к себе домой, денно и нощно бдит за дверью, охраняя ее сон, покой.

Неунывающая Рабия, часто прибегавшая к ней, любуясь красивым лицом Джемал, ее новыми нарядами, присланными из Тегерана, Кабула, Герата, восхищенно вздыхала:

— Счастливая ты, Джемал!

— Разве в этом счастье, глупышка?!

— А в чем? — Рабия, шаловливо грозя пальчиком, теребила длинные, шелковистые косы подруги. — Я о том и говорю… Думаешь, слепая? В нашей тюрьме любовь — единственный светильник.

И Рабия, смешливая и непосредственная, рассказывала о матери, гордой курдянке, родившейся в местечке с поэтическим названием Чиль духтар — Сорок девушек. Джемал и раньше слышала об этом ауле легенду, похожую на быль, волновавшую ее воображение.

Говорят, некогда в здешней округе жил старый хан, имевший тридцать девять жен и сорок наложниц. Сороковой женой он пожелал девушку, вспоенную верблюжьим чалом, вскормленную белым пшеничным хлебом, выращенным на землях Туркестана. Нукеры хана пошли в набег за Копетдаг, исполнили волю своего повелителя — дворец тирана вскоре украсила новая звезда — белолицая, как четырнадцатидневная луна, туркменка Айгозель. Но свободолюбивая дочь степей отказалась разделить супружеское ложе со старым ханом. Ему она предпочла молодого чабана, привозившего по весне к ханскому столу овечий сыр. Во дворце поселилась смута. Все ханские жены и наложницы вышли из повиновения. Тиран приказал своим слугам закопать непокорных женщин живьем. Когда стали рыть могилу, земля разверзлась, поглотив палачей, а к обреченным пришел добрый дух и увел их с собой в пещеру, спустился с ними в подземелье… Там женщины построили город свободных людей, без ханов, баев, палачей, злых мужей.

Если верить легенде, то под землей и поныне процветает тот славный город, которым правят свободолюбивые женщины. Только вход туда отыскать очень трудно — века, землетрясения завалили пещеру, и никто не знает дороги в этот вечный город свободы и счастья, населенный прекрасными горожанками.

— Не будь у меня матери и маленьких братьев, — говорила Рабия, — я бы ушла искать город счастья… Хоть на край света… Хоть день, да мой!

— Что ты хочешь сказать, Рабия? — у Джемал от смутной радости захватывало дух.

— То, что ты думаешь… Тебе нравится жизнь… в золотой клетке?! Ты любишь Хырслана?! Нет! Ты же туркменка… Как та, из легенды!

— Я бы на крыльях улетела, да я не знаю дороги…

— У тебя под рукой добрый дух. Прикажи ему — он с тобой пойдет на край света.

— Ты так думаешь?

— А ты не так? Слепой, и тот увидит, как вы сохнете…

Джемал вскрикивала, зажимала рот рукой, приказывая подруге молчать, показывая глазами на стены, окна… Но любовь сильнее рассудка. Опасаясь этих будораживших душу разговоров, Джемал, не то забываясь, не то умышленно, вновь заводила беседу о Черкезе, о своей любви, проснувшейся в ней разом и не дававшей ей покоя.

В свою восемнадцатую весну Джемал почувствовала, как в ее жизнь впервые врывается счастье. Оно переполняло все ее существо, стоило ей заслышать шаги Черкеза — она трепетала, она ждала его, чтобы внимать его мягкому грудному голосу, идущему откуда-то изнутри, из самого сердца…

Хырслан, ставший к тому времени известным богачом округи, дабы не прослыть профаном, подражал меценатствующим феодалам, собирал у себя дома местных поэтов, певцов, острословов. Они приходили с женами, дочерьми, которые усаживались особнячком в гостиной или собирались на женской половине дома, откуда слушали и смотрели все, что происходило у мужчин.

Обычно этими сборищами заправлял Черкез, а Хырслан, обзаведясь еще двумя большими духанами, торговавшими коврами и дубленками из каракуля, ударился в коммерцию, и ему, человеку далекому от поэзии, беседы местных поэтов и музыкантов казались суетой, а отнюдь не мужским занятием. Но под влиянием Джемал у него хватало ума не мешать Черкезу, с жаром отдававшемуся организации этих вечеров. Хырслану не хотелось выглядеть среди персов, боготворивших поэзию, музыку, белой вороной. Ведь это могло повредить его торговым комбинациям, сказаться на доходах.

Когда молодой управляющий приходил к хозяину выяснить какой-то вопрос, связанный с предстоящим вечером, приглашением гостей, Хырслан, отмахиваясь от него, говорил:

— Иди с Джемал советуйся, она ждет не дождется этих сопливцев… Сам шайтан не поймет этих пучеглазых шиитов.

Шел март, месяц весеннего равноденствия, сменивший суровую зиму теплыми дождями и бело-розовым половодьем садов. На полях растаял снег, и темно-серая земля, вдоволь насытившись влагой, источала белесые клубочки пара. Только на дальних макушках Копетдага еще виднелись белоснежные тельпеки. Юг веял теплыми ветрами. В небе повис звенящий журавлиный клин, устремившийся за горы, туда, где алыми маками пламенели Каракумы.

Джемал, запрокинув голову, долго, пока стая не скрывалась из глаз, следила за птицами и с неизбывной тоской и болью думала о доме… Но стоило увидеть Черкеза, боль становилась глуше, только кровь сильнее стучала в висках и какая-то теплая, нежная волна сладкой истомой разливалась в груди.

На вечере, созванном в честь отъезда Хырслана в Тегеран, Черкез допоздна пел свои любимые песни, читал стихи. Джемал тоже любила их, будто сложенные о ее неутоленной жажде, о недосягаемых чертогах любви, сотворенных, чтобы доставлять людям лишь одни страдания. Черкез пел на людях, но пел лишь для одной Джемал.

Ненадолго уезжал Хырслан. Однако эти дни промелькнут быстро. Они, как мимолетные облака, прольются дождем, не успеешь оглянуться — исчезнут, так и не утолив жажду земли. А потом? Чего она ждет? Ждет, когда стерпится — слюбится… Того, чего ждет Хырслан. Уйдут долгие, как вечность, годы, и она смирится, будет просто терпеть Хырслана рядом, даже со временем станет укорять себя: «Молодо-зелено… Ветер гулял в голове — вот и влюбилась в Черкеза». Нет! Нет! Лучше умереть, чем жить с Хырсланом! Придет старость — все пойдет прахом. Что станет с Черкезом? Он женится. На ком?… Кольнуло в груди, свело дыхание…

Джемал целый день не видела Черкеза. Он готовил в дорогу Хырслана, провожал его. Лишь к вечеру она услышала во дворе его мягкий голос, напоминавший садовнику, что перед окнами госпожи, то есть ее, Джемал, надо разбить еще одну клумбу с розами.

Появлялся Черкез по утрам озабоченный. Отдавал по хозяйству кое-какие распоряжения, советовался с молодой хозяйкой, писал деловые письма Хырслану.

Однажды Джемал, засидевшись с говорливой Рабией до позднего вечера, прилегла на тахту не раздеваясь. Ей чудился шорох чьих-то шагов. Проснулась, сама не зная отчего. Странно, что не испугалась вовсе. С вечера забыли закрыть окна. Теплый весенний ветер пузырился в легких ковровых портьерах. В сумраке просторной комнаты, напротив тахты, у белой стены четко вырисовывался силуэт Черкеза. Радость заполнила все ее существо. Она поднялась с тахты и, закинув косы за спину, бездумно вытянула вперед руки, пошла навстречу Черкезу. Юноша обнял ее, прильнул щекой к ее горячим губам…

В углу мерцал светильник. Ветер, гулявший по комнате, не мог задуть его огонек. Черкез терся щеками о ее лицо, грудь, руки. Они пахли материнским молоком, весенней степью, журчащей арычной водой… Ему хотелось выпить ее всю, без остатка…

Вернувшись из Тегерана, Хырслан не заметил или не хотел замечать перемен в молодой жене, сказавшейся больной в день его приезда. Хлопот у новоявленного коммерсанта был полон рот, его больше заботили доходы, проценты, чем непонятные причуды Джемал. Хырслану недосуг было уделять ей внимание, ибо в жизни придерживался лишь одного: обогащайся, а слава, признание, любовь женщины — все само придет.

В погоне за наживой он сам не знал покоя, не давал житья и Черкезу, часто посылая его по приграничным селам, чтобы скупать у населения шерсть, каракуль, кожу. Дороги Черкеза пролегали вдоль границы, и юноша волей-неволей подумывал, что запросто можно перебраться через реку, пройти незамеченным всего несколько километров и очутиться на той, родной стороне.

Во многих местах река так круто изгибалась, что уже на этом ее берегу была Родина — Туркмения. Но кто его там ждал? Разве Шаммы-ага, родной брат отца… Он, кажись, служил у большевиков. Еще друзья отца? Усатый армянин, коренастый русский человек в полосатой рубашке… Это его отец называл, кажется, Иваном… А фамилия армянина в кожанке?… Что, если поискать этих людей? Ничего худого не причинил Черкез людям, советской власти. Почему же сломя голову подался он сюда, в чужие края?… Сам не знает… Не поехал — судьба не свела бы его с Джемал… А ведь можно уйти вдвоем…

С затаенными думками возвращался Черкез в Кумушгала, и новые заботы по хозяйству заслоняли мысли о побеге… Вскоре случилось такое, что ускорило события, даже нарушило покой сонного городка.

Это произошло на третий день новруза — восточного нового года. Хырслан, подражая местным обычаям, в новруз, начинающийся в день весеннего равноденствия, 21 марта, по случаю нового года, как правило, устраивал богатый прием.

Гости уже разошлись. Одни укатили на своих шикарных фаэтонах, сработанных тегеранскими мастерами, другие, что помоложе, отказавшись от хозяйского экипажа, побрели пешком, радуясь теплому весеннему вечеру, прошедшему дождю, прибившему пыль на дорогах.

На Востоке новруз — прекрасная пора года. Недаром говорят: «После новруза зимы не бывает, после мизана (то есть в сентябре и до середины октября) — стужи». Обычно аксакалы год определяют по новрузу. Если дождливый и слякотный, то быть тучным хлебам, громоздящимся к небу хлопковым харманам, необозримым разливам бахчей с крутобокими дынями и арбузами, изумрудному раздолью пастбищ, радующих сердце пахаря и скотовода.

Черкез, проводив гостей, остался, чтобы повидать Хырслана. Молодой управляющий, пройдя анфиладу комнат, устеленных дорогими туркменскими и персидскими коврами, зашел в кабинет хозяина, стоя записал в кожаный блокнот его указания и, собираясь распрощаться, заметил на тахте небрежно брошенный кортик в золотых ножнах. Видно, Хырслан показывал его гостям или же брал в недавнюю поездку и не успел спрятать.

Хырслан перехватил взгляд Черкеза и, пытаясь его отвлечь, сказал:

— Кабульский купец Ахмед Вайс должен мне двадцать тысяч фунтов стерлингов… Да проценты с мерлушки — две тысячи. Выколотишь наш долг, отвалю с процентов десятую долю. Пока будем судиться-рядиться, больше истратимся. Говорят, он в городе Гумбет Хаузе появился…

За спиной Черкеза раздались легкие шаги Джемал, шорох ее роскошного вечернего платья, сшитого тегеранскими портными.

— Откуда у тебя этот нож, Хырслан-ага? — Юноша пропустил мимо ушей слова хозяина.

Смущенный Хырслан молча подошел к тахте, взял в руки кортик, попытался отшутиться:

— Это вора так спрашивают: «Откуда взял?»

— Все-таки… Мне он показался знакомым.

— Эшши-бай подарил…

— Раньше ты говорил другое, — Джемал стояла напротив Хырслана и не подозревала, что случайно брошенные ею слова приоткрыли завесу страшной тайны. — Говорил, что в бою его добыл…

От злости и растерянности Хырслан выронил кортик из рук. Набычившись, он поднял его с ковра и с силой запустил в Джемал. Черкез едва успел толкнуть Джемал на тахту — кортик, со свистом рассекая воздух, пролетел рядом, шлепнулся плашмя об изразцовую печь.

— Изверг! — крикнула Джемал, поднявшись с тахты, и с плачем бросилась вон.

В ту ночь Черкез не сомкнул глаз. Кортик в золотых ножнах, картины давно минувших дней вновь взбудоражили память, не давали покоя… Своими сомнениями он поделился с Джемал. В голову назойливо лезли ее слова: «Там, где смерть, ищи следы Джунаид-хана… А Эшши-бай, Хырслан — его тени. На их руках так много крови — весь век смывай, не отмоешь…»

Через день-другой управляющий сам напомнил о себе хозяину. Будто ничего не произошло, Черкез завел разговор о поездке в Гумбет-Хауз, о долгах кабульского купца. Там и других дел было невпроворот. Хырслан, видно, почуяв что-то, неожиданно изменил свое решение, приказав Черкезу ехать в дальнее пограничное село Чардере. Пути туда на мулах, по горным тропам, через бурные, разлившиеся в весеннее половодье реки было на добрую неделю.

Получив сбивчивые наставления хозяина, управляющий заторопился к себе. По дороге, у самой калитки, его нагнала взволнованная Рабия.

— Непременно повидайте госпожу Джемал, — девушка озиралась по сторонам, хотя на тихой улице не было ни души. — В Чардере не смейте и шага делать. Вам грозит опасность… В полдень хозяин поедет в банк, задержится в городе… Госпожа вас ждет.

Джемал ждала Черкеза в гостиной. На ней не было лица. Она нервно теребила в руках расшитый шелковый платок, в глазах ее затаился испуг.

— Когда? — бескровные губы ее едва шевелились. — В Чардере…

— Завтра, утром…

— Тебя задумали убить… По дороге к Чардере, — и Джемал сбивчиво рассказала, как Рабия случайно подслушала разговор братьев, договорившихся подкараулить Черкеза в горах. — Хырслан посулил ее брату Аббасу за твою голову много золота… Ты должен бежать.

Почему бежать одному, без Джемал? Решение созрело неожиданно: они уйдут вместе. Только там, на Родине, спасение. Они договорились бежать не мешкая, этой же ночью. Джемал сама выйдет в полночь к воротам. Черкез будет ждать ее в кустах, напротив дома. Ночь переждут в горах, а на рассвете перейдут границу.

— Болван! Бездельник! — Хырслан, сверкая белками глаз, тряс садовника Исмаила за грудки. — Ты еще в полночь видел, как уходила хозяйка, а говоришь только сейчас, утром!.. За что я тебе плачу?…

— Простите, милостивый господин! — перепуганный садовник твердил одно и то же. — Я спутал ее с Рабией… Простите, милостивый господин!

Хырслан поднял тревогу. Вмешался даже губернатор провинции, отдавший строгий приказ найти беглецов живыми или мертвыми. Где это видано — уводить жену правоверного! Да еще из богатого дома!

С тремя всадниками — сводными братьями Рабии — Хырслан ринулся к границе на знакомые тропы, ведущие за кордон. По пути встретились пастухи. Они подтвердили, что еще утром видели юношу и девушку, направлявшихся по ущелью. Но сколько Хырслан ни рыскал по горам, бежавшие как в воду канули.

Шли вторые сутки поисков. Мартовское небо то густо сеяло дождем, то проглядывало ярким весенним солнцем. Во время ливня в горах лавиной грязи и камня хлынул селевой поток, сметая все на своем пути; он нагнал преследователей, закружив их с конями в гигантских воронках. Хырслан благодаря своей могучей физической силе выплыл из клокочущего водоворота, помог выбраться и товарищам. Но бушующая лавина поглотила коней, оружие. У Хырслана чудом сохранился маузер. На всех четверых было страшно глядеть — грязные, оборванные, израненные.

Вскоре братья отказались продолжать поиски, решили вернуться. Но Хырслан стоял на своем — искать. Отделившись от товарищей, он углубился в горы, долго шел без роздыха, пока смертельная усталость не свалила его с ног. Заночевал в какой-то пещере, без огня и еды, подстелив ветки колючей арчи и укрывшись ими же.

Утром, проснувшись от холода и голода, Хырслан брел по ущелью, пытаясь определить свое местонахождение, и вскоре понял, что заблудился. Он не предполагал, что перешел пограничную черту. Видя безуспешность поисков, стал возвращаться и, думая, что свернул на юго-запад, на самом деле пошел на северо-восток, углубляясь на советскую территорию.

Нарушителя границы сразу же заметили со сторожевых постов, ему наперерез уже спешил конный наряд из пограничников.

Хырслан, заслышав блеянье овец, лай чабанских овчарок, обрадовался, заспешил к чабанам, настороженно разглядывавшим путника, бредущего с той стороны. Один из них, что постарше, стоял, опершись на увесистую чабанскую палку, второй, помоложе, держал в руках винтовку.

Чувствуя за пазухой холодок оголенного маузера, Хырслан уверенно шел прямо к чабанам. Молодой, завидев чужого, перехватил винтовку, взял ее на изготовку. Подойдя ближе, Хырслан поздоровался и осекся. Перед ним, удивленно вскинув брови, стоял Халлы Меле, живой и невредимый. Тот самый Халлы, которого он расстрелял в присутствии Эшши-бая… О аллах! Неужели мертвые воскресают? Хырслан побелел и пустился бежать куда глаза глядят. Ноги его подкашивались, вот-вот упадет.

— Эй, Хырслан-бай, куда ты? — улыбнулся Халлы Меле. — Стой! Да не съем я тебя…

Хырслан остановился, хотел произнести молитву, но у него отвисла челюсть. Из-за поворота ущелья показались конные пограничники.

Хырслан поднял голову, сверкнул белками обезумевших глаз и грохнулся оземь. Потом приподнялся на локтях, прополз с полметра по острым камням и, опрокинувшись навзничь, захрипел, будто задыхаясь. У ног его валялся облепленный грязью маузер.

Пограничники спешились. Один из них наклонился над Хырсланом, приложил ладонь к его волосатой груди.

— Сердца не слышно, товарищ старший наряда… Помер.

По маленькому Кумушгала поползли пересуды, ласкавшие слух местных феодалов, тешившие их мстительное воображение.

— Бесстыдников-то поймали! В зиндан заточили.

— Мало! Их бы в клетку к тиграм…

— А я бы их четвертовал, как при Недир-шахе.

— Я слышал, их сель унес. Захлебнулись…

— А говорят, их пограничная стража подстрелила, выловить из потока не смогли…

— И поделом! Аллах всевидящ, его карающая десница не минует грешников…

Вилли Мадер, эмиссар германской разведки, приехавший в Кумушгала после встречи с Джунаид-ханом, сделал все для того, чтобы распространить о беглецах небылицы. Ему было на руку, чтобы люди как можно скорее забыли о Джемал и Черкезе, сочли их погибшими.

На самом деле молодых людей по дороге захватил сель, но они не погибли. Бурлящий поток спутал их планы, преградил дорогу. Переждав стихию, они двинулись дальше. Когда до спасения оставались считанные километры, Джемал подвернула ногу. Лодыжка посинела, вздулась, каждый шаг давался с мучительной болью. Вскоре Джемал и вовсе не могла ступить на ногу.

Время шло. Черкез нес Джемал на себе. Погоня тоже не дремала. Измученных молодых людей нагнала конная стража, она связала их и доставила пограничному комиссару, усатому разжиревшему персу, не преминувшему еще днями слупить с Хырслана щедрую взятку за организацию поисков.

Комиссар, надеясь на новое вознаграждение, запер Джемал и Черкеза порознь в каменном подвале и терпеливо дожидался появления Хырслана. Но тот с гор не возвращался.

Через полмесяца к пограничному комиссару пожаловал Вилли Мадер. Пройдоха, смекнув, зачем пожаловал этот высокий худощавый европеец с острым лицом, с аккуратной щеткой черных усиков, чертами, характерными для немецкого юга, повел себя спесиво, чтобы набить цену на «товар». Мадер тоже был не простак, протянул толстому персу письмо известного тегеранского богача, вхожего в высокие аристократические круги, и тот расплылся в угодливой улыбке, залебезил. Комиссар и тут не продешевил, расканючился — дескать, беглецы вконец разорили его, а на их содержание казна не выделяет ни гроша. Немец достал из портфеля целую пачку новеньких банкнот. Это была плата за Черкеза и Джемал.

На прощание германский эмиссар, видя ненасытные глаза перса, небрежно бросил на обшарпанный стол еще одну пачку кредитных билетов. Это — за молчание.

Перед отъездом Мадер взял у пограничного комиссара расписку за полученные банкноты, помог составить акт о гибели двух беглецов. Один экземпляр акта немец положил себе в карман — на всякий случай.

Мадер немедля увез своих пленников в Тегеран, где нанял лучшего врача, выхаживал Джемал, пока у нее не зажила нога, пока молодые люди не пришли в себя, не привыкли к нему, не освоились со своим новым положением. Матерый разведчик умел расположить к себе людей. Где не помогал пряник, он не гнушался и кнута. С первого же дня он поставил перед Черкезом и Джемал условие: или отдает их в руки Хырслана, или же они поедут с ним туда, куда он прикажет. Не подозревая о смерти Хырслана, молодые люди согласились поехать куда угодно — лишь бы не разлучаться, лишь бы вместе.

От тегеранского вокзала, тихого и сумрачного, отошел пассажирский поезд. В классном вагоне сидела молодая чета, в соседнем купе — Вилли Мадер. Путь их лежал к Персидскому заливу, оттуда через океан в Гамбург и Берлин. Честолюбивый Мадер, уплативший за молодых людей Джунаид-хану золотом, увозил их в шпионскую школу, лелеял свою голубую мечту — выпестовать из диких азиатов первоклассных шпионов. Он сумел убедить свое начальство, что туркмены — джигиты отчаянные, преданные, врожденные разведчики, которые очень пригодятся германскому империализму, простиравшему свой вожделенный взор и на земли Средней Азии и Казахстана.

Спустя четыре года, когда в Германии к власти придет бесноватый фюрер, Мадер вернется в Иран резидентом абвера — военной разведки. Отсюда он будет забрасывать на территорию Средней Азии шпионов, диверсантов.

Поезд, увозя молодых людей все дальше от родины, мчался по чужой земле. Черкез, лежа на полке, притворялся, что подремывает. Джемал стояла рядом и сквозь зарешеченные окна спального вагона тоскливо взирала на проносившиеся мимо поля, селения… Тоскливый паровозный гудок, взревевший затравленным джейраном, болью отдался в сердце Джемал, напомнил ей о доме.

КОНЕЦ ПУТИ

Старый мохнатый паук каракурт полз к своей норе и наткнулся на большую лужу, разлившуюся после ливня. Переплыть он ее не мог — сил не хватит, утонет. Увидев поблизости неповоротливую черепаху, каракурт взмолился:

— Голубушка! Перенеси меня на тот берег… Чем хочешь одарю!..

— Какая там награда за добро?! — черепаха степенно высунула голову из панциря. — Да ты убьешь меня, недаром тебя прозвали черным пауком…

— Аллах с тобой, любушка черепаха! — рассыпался каракурт. — Да неужто я такой! Клянусь, не причиню тебе зла… Спаси только меня!

Черепаха переправила каракурта к самой его норе. Выбравшись на сушу, черный паук все же не утерпел, запустил смертоносное жало в доверчивую черепаху.

— Какой же ты, каракурт, коварный, — пролепетала перед смертью бедная черепаха. — Слово-то свое не сдержал…

— Не обессудь, подружка, характер уж у меня такой! — вздохнул паук. — Ты же не сразу согласилась меня перевезти…

Туркменская притча

Светлая «Волга» с зашторенными окнами стремительно мчалась по улице Ашхабада. Впереди, рядом с шофером, сидел сержант госбезопасности с пистолетом на поясе. Сзади — двое мужчин в штатском. Один из них был смугл, лет пятидесяти пяти, горбоносый, с массивным подбородком… Другой — высокий, плечистый туркмен с заметной проседью в густых, слегка вьющихся волосах, с волевыми, умными глазами на скуластом, как говорят туркмены — цвета пшеницы лице, был в сером европейском костюме.

Вскоре последние дома остались позади, и машина, вырвавшись на загородное шоссе, увеличила скорость. За окнами мелькали сады в весеннем цвету, холмы, покрытые гигантским паласом изумрудного разнотравья, захлестнутые половодьем пламенеющих маков, проплывали мимо поля с безукоризненными строчками посевов, корпуса каких-то строек, чуть дальше аэродром, на который опускался тяжелый многомоторный самолет…

Горбоносый с отрешенным видом смотрел прямо перед собой, в спину сержанта-конвоира, лишь иногда отвечая на редкие вопросы человека в сером костюме.

Машина остановилась на окраине большого поселка, раскинувшегося у подножия Копетдага. Широкие бесконечные улицы, окаймленные чинарами и тополями, одним концом упирались в покатые холмы, переходящие в ноздреватые горы, другим — в бело-розовые острова садов, из-за которых чуть просвечивали желтые гряды песков, смыкавшиеся с безоблачным небом. Шофер выключил мотор у старого карагача, распростершего свои заскорузлые ветви над горной рекой, берущей начало неподалеку, в буйных кустах ежевики, будто охраняющей своими шипами хрустальные истоки родника. В тишине было слышно, как по серой гальке звенела вода. Шальной ветерок, изредка налетавший с гор, запутавшись в засохших ветках карагача, издавал дрожащие трели старого гопуза — туркменского инструмента, напоминающего губную гармошку.

Сержант вышел из машины первым. Он открыл заднюю дверцу и кивнул горбоносому. Тот нехотя выбрался из машины, оглядываясь по сторонам.

— Ты зачем привез меня сюда, Ашир, сын Тагана? — хрипло спросил он, обращаясь к человеку в сером костюме. В глазах горбоносого мелькнул испуг, тут же сменившийся равнодушием. — Я никогда не был здесь…

— Эти горы тебе незнакомы, Нуры! — Ашир Таганов усмехнулся.

— Горы, горы… — горбоносый сутулился. — Клянусь горой, и книгой, начертанной на свитке развернутом, и домом посещаемым, и кровлей вознесенной, и морем вздутым, поистине наказанье твое, господи, падет в тот день, когда небо заколеблется и горы двинутся…

— А пока горы на месте, — вставил Таганов.

Тоскливый взгляд арестованного заскользил по застывшей громаде гор, уходящих в поднебесье, задержался на шиферных крышах кирпичных домов и замер на моложавом, задумчивом лице Таганова, как бы говоря: «Ну чего ты от меня хочешь?» Они стояли рядом, но невидимая полоса отчуждения разделяла их… Они росли в этом ауле, от которого осталось одно название, ибо все дома в нем новые или перестроены; они шли разными дорогами — один стал сотрудником госбезопасности Советского государства, другой — пойман как шпион… Были в их жизни моменты, когда они встречались, виделись вблизи и издали — через прорезь винтовочного прицела. Сейчас на какое-то время каждый из них, глядя на крыши родного аула и разлапистые, заматеревшие карагачи, отдался своим воспоминаниям. Но скоро Ашир Таганов повернулся к арестованному.

— Я жду от тебя чистосердечного признания, Каракурт, — проговорил он.

Набычившись, Курреев глядел куда-то вдаль — казалось, он не слышал вопроса, заданного ему Тагановым.

— Скажи, Ашир, меня расстреляют? — он как бы нехотя разжал губы. — Скажи правду… Если я заговорю, быть может, укорочу себе жизнь. С коротким языком жизнь длиннее.

— Сев на верблюда, за седло не прячься. — Таганов посмотрел на Курреева сурово, так, что тот опустил голову. — Не могу ничего обещать. Все решит суд, советский суд, который учитывает чистосердечное признание.

— А ты не хочешь мне помочь? — голос Курреева глухо дребезжал. — Твое одно слово, Ашир, — и мне сохранят жизнь. Ты ведь никак генерал или полковник, с тобой посчитаются…

— Я уже сказал, — Таганов тоже любовался горами, со стороны могло показаться, что два приятеля беседуют о прекрасных видах, которые открылись их глазам.

— Хочу видеть мою Айгуль, моего сына, дочь, внуков, — вдруг страстно выдохнул Нуры. — Не откажи мне, Ашир?! Я расскажу, расскажу… Я расскажу о твоей сестре Джемал, о ее муже Черкезе, которых Мадер увез задолго до войны в Германию.

— Поздно спохватился, — рассмеялся Таганов. — Не могу тебе обещать встречу с Айгуль и детьми, надо сперва узнать, захотят ли они тебя видеть. Они не твои дети…

— А чьи? Мовляма? Твои?

— Не дури, Нуры! Они дети Советской республики, ты их бросил, не кормил, не учил, не воспитывал…

— Не запугивай меня, Ашир! Чего ты хочешь?

— Сперва вспомни, как ты после выучки в разведывательной школе нацистов дважды спускался в Каракумах на вражеском парашюте с немецким пистолетом и взрывчаткой…

— Джунаид-хан был подкуплен английской разведкой, — глухо проговорил Нуры. — Разве тебе это не известно? А я служил Джунаиду… Живя в Герате, хан владел многими домами, магазинами, караван-сараями, бесчисленными отарами овец… Его окружали толпы льстецов… Умер он стариком, оставил старшему сыну Эшши сказочное наследство. Джунаид вершил судьбами таких, как я…

— Эк, куда хватил! — поморщился Таганов, отступая на шаг от Курреева, как бы разглядывая его со стороны. — Ты переметнулся к фашистам, был сотрудником берлинского СД, штурмфюрером СС, награжден фашистскими крестами. По поручению отдела Н главного управления безопасности ездил в Испанию, Швейцарию — отвозил в банки документы нацистских бонз, тебя забрасывали в Югославию на выучку эсэсовским карателям, орудовавшим под видом партизанского отряда. Это ты не скроешь?

— Если тебе все известно, Ашир, то нечего спрашивать! — деланно засмеялся Нуры, лицо его просияло доверием. — Я был тем ишаком, которого учили писать и читать. Помнишь притчу об ишаке? Насреддин взялся обучить его грамоте за двадцать лет, не побоявшись ханской угрозы казнить учителя, если ишак не постигнет грамоту, но мудрый Насреддин смекнул, что за двадцать лет кто-нибудь да сдохнет — не ишак, так хан. А я был ишаком, который ничего не понимал в грамоте разведчиков, только делал вид, что учусь…

— Довольно, Нуры! — махнул рукой Таганов. — Вижу, ты не склонен отвечать на мои вопросы, я подожду… Сам усугубляешь свою вину перед родиной. Поехали назад…

Они сели в машину, и «Волга» понесла их по полированному асфальту обратно.

По утрам конвоир вводил Каракурта в кабинет Таганова, где на небольшом треножнике, приставленном к столу чекиста, арестованного ждал прикрытый салфеткой пузатый чайник с крепко заваренным зеленым чаем. Курреев кивком головы здоровался с Тагановым, привычно садился на стул, молча наливал в пиалу янтарный напиток и, сделав несколько шумных глотков, ждал разговора.

Ашир поправил по краям чистые листки бумаги, потер седоватые виски, не сводя пристального взгляда с Каракурта.

— Итак, советские войска громили Берлин. А вы, сотрудник абвера, в это время уже перебирались в Туркестанский национальный комитет… Так?

— Нет, — покачал головой Каракурт.

…Война закончилась разгромом гитлеровской Германии, но еще до ее поражения лагерь среднеазиатской эмиграции, лелеявший голубую мечту о «свободном» Туркестане, то бишь — без большевиков и без Советов, заметно поредел. Крысы, почуяв гибель фашистского корабля, бежали с него — кто сдавался англичанам, некоторые советским войскам… 2 мая 1945 года на совещании в Мариенбаде Вели Каюм-хан, президент так называемого Туркестанского национального комитета, приказал подчиненным переходить только на сторону американских войск, выполнять все их задания, какой бы характер они ни носили. Комитет пытался смыть с себя коричневый цвет и перекрашивался на американский манер… Каракурт сперва оказался в американском лагере перемещенных лиц, откуда его скоро вызволил все тот же «президент» Туркестанского комитета.

Куррееву предоставили отдельный кабинет в комитете, назначили приличную зарплату. Вели Каюм-хан в беседе с ним сказал, что жену и детей Нуры из аула Конгур большевики выслали в Сибирь, что советская разведка знает о работе Каракурта на фашистов, а потому в Советском Союзе ему грозит смертная казнь… Запугав Нуры, Каюм-хан продал его за звонкую монету американской разведке. «Неприметный служащий» Туркестанского комитета «делал» переводы статей с туркменского языка на английский, с английского на русский или немецкий, а между делом еще подглядывал за сослуживцами, сообщая о них американцам. От зоркого взгляда и чуткого уха Курреева не по себе становилось даже самому благодетелю Вели Каюм-хану. С помощью свидетельств Каракурта американцы отлично разобрались в деятельности хана, они увидели бесперспективность этого отщепенца, погрязшего в интрижках, заботившегося лишь о собственном кармане, а также о карьере. Чаша терпения Центрального разведывательного управления США переполнилась, когда там узнали, что секретная служба ФРГ во главе с Геленом уверенно запустила руку в хозяйство беглых туркестанцев, а после того, как из комитета сбежал казначей, ограбивший кассу, унесший с собой огромную сумму денег, выделенную комитету американцами, судьба конторы Вели Каюм-хана была окончательно решена — комитет разогнали… Разумеется, американцы позаботились о Каракурте, он служил в качестве специалиста по русским вопросам. Его статьи и доклады использовались комитетом радио «Свободная Европа», Институтом по изучению СССР, обосновавшимся в Мюнхене. В целях заработка Курреев рыскал по всей Западной Германии, бывал в Австрии, в Дании, в Западном Берлине, отыскивал в трущобах морально сломленных, опустившихся «азиатов», готовых за небольшую плату убить из-за угла «указанного типа», что значит — человека прогрессивных убеждений, — выступить в суде лжесвидетелем, прочитать перед микрофоном любую ложь… Холодная война вскоре потребовала «знатоков» Средней Азии и Казахстана, Туркестанский национальный комитет был возрожден как старый, давно забытый водевиль, возглавил его иной человек — не Вели Каюм-хан. Каракурт туда уже не возвратился, он выполнял иную миссию…

— Нам известно, Каракурт, что вы были в очень близких отношениях с Вели Каюм-ханом, — проговорил Таганов. — Предположительно, хан воспитал вашу родную дочь…

— О, — засмеялся Нуры, как видно, Ашир затронул очень сложную струну его воспоминаний. — Я этого не скрываю…

Однажды в Дюссельдорфе Нуры разыскала прилично одетая увядающая блондинка. Было видно, что она побывала у косметолога, искусно затушевав следы бурно проведенной молодости. Это была Маргарита, любовница Вели Каюм-хана. Самым близким она позволяла называть себя просто Рит… На страданиях военнопленных туркестанцев Рит и Вели Каюм-хан нажили немалое состояние. О Рит после войны писали как об изощренной садистке… Теперь неудавшаяся «мать Туркестана» (Вели Каюм-хан величал себя «отцом Туркестана») тяжело опустилась на стул перед Каракуртом. Она явно кокетничала. Дело в том, что после войны Рит родила дочь, и маленькая Лорхен очень походила на Курреева. Как-то Нуры, повидав девочку, воскликнул, что она как две капли воды похожа на него, напомнила ему дочь Гульшат, что осталась в Конгуре. С тех пор Лорхен выросла в красивую женщину, стала женой сына бывшего оберштурмфюрера Фюрста, возглавлявшего в войну службу гестапо в «Ост-мусульманской дивизии СС». Муж ее, процветающий бизнесмен Ральф, баловал жену деньгами, но она все-таки увлеклась неким американским миллионером Кларком и уехала с ним в «свадебное путешествие». Печальный скандал, который мог разразиться вокруг семейства, угрожал репутации госпожи Маргарит…

— Она твоя дочь, — чуть не плача, говорила Маргарит, — поезжай, привези ее. Я тебе заплачу…

Спустя неделю Каракурт доставил в дом Маргариты полузадушенную Лорхен. Молодая женщина последними словами проклинала грубого горбоносого похитителя с волосатыми руками, она не подозревала, что дикому обращению с собой обязана родному отцу.

— Занятно, Каракурт… Хотя это не самое важное из твоей биографии, что меня интересует, — улыбнулся Таганов, сжимая свои пальцы. — Как ты оказался на средиземноморском островке?

— Меня нашел какой-то американец и предложил туда поехать.

— Зачем?

— Он обещал, что там я могу жениться на единоверке и хорошо зарабатывать…

— И где ты работал?

— На радиостанции… «Поход за свободу» комитета «Свободная Европа». Там был огромный парк, запущенный, перерытый канавами, залитый водой…

— Что это была за радиостанция?

— Под вывеской ее орудовал шпионский центр ЦРУ, перехватывались чужие секреты…

— Много работало там народу?

— Переводчики, редакторы, инженеры, телетайписты, шифровальщики… Выуживали сведения о местонахождении заводов, нефтепромыслов, электростанций, аэродромов, воинских частей… Часть сведений переправлялась радиостанциям «Голос Америки» и «Свободная Европа».

— Кто работал на радиостанции?

— Русские, украинцы, поляки, болгары, албанцы, турки, арабы, те, кто по разным причинам эмигрировал из своих стран.

— Чем ты там занимался?

— Сперва меня проверили, умею ли стрелять. Я поразил мишень прекрасно. Из пистолета.

— Что дальше?

— Полковник Джеймс предупредил меня: тот, кто пришел сюда однажды, остается здесь навсегда; с радиостанции уходят лишь по их воле… Я стал боевиком… Как-то мне из окна показали смуглого мужчину средних лет с толстой самшитовой тростью. Он работал дешифровальщиком пятнадцать лет, но задумал убежать. Я выследил, что у дешифровальщика в трости вмонтирован острый автоматический штык. Тенью ходил за смуглым, пока однажды ночью полиция не подобрала его труп… Он закололся своим штыком…

Таганов хмыкнул. Нуры опустил голову.

— Утром радио сообщило, что агенты Москвы убили честного человека…

— А потом?

— Потом я завалил одну операцию… Неудачно стрелял, и раненый субъект, который должен был умереть, попал в больницу, он кое-что рассказал. Кстати, при погоне полицейский тоже прошил мне пулей плечо… Дело замяли, я был спешно послан в Канаду знакомиться с членами делегации советских республик, которая прибыла туда на международную выставку. Я имел деньги и фотоаппарат. — Каракурт вдруг оживился. — У меня была инструкция: «Хвастовство — это слабость, свойственная в большей или меньшей степени каждому человеку… ищите хвастунов. Они попадут в тщательно подготовленную ловушку…» Но там я сам попал в советскую ловушку…

— Продолжайте, продолжайте, — кивнул Таганов.

В канадском городе Курреев неожиданно встретился со своим односельчанином, молодым агрономом, который рассказывал ему о Конгуре, и Нуры забыл об инструкциях… Он, представлявший Конгур убогим, с жалкими карагачами и изнывающим от жары, вспоминал единственный колодец на такыре, мейдан, место сборищ старейшин, детские игры… А агроном вдруг обрисовал ему благоустроенный поселок с густой зеленью. Самое поразительное для Нуры было то, что его любимая Айгуль не выходила больше замуж, она воспитала сына, который окончил институт и стал инженером, выучила дочь, окончившую аспирантуру в Новосибирске, при отделении Академии наук. Гульшат живет в Москве, стала кандидатом наук. Сам не осознавая того, Нуры позволял молодому агроному вербовать себя в «агенты» Москвы. Он слушал и слушал туркмена. И, наверное, агроном еще долго говорил бы с Нуры, если бы у того не вырвалось признание, что он, Нуры, сын Курреева, предал Родину… Ошарашенный агроном, выскочив из-за стола, плюнул себе под ноги и ушел из номера гостиницы…

По просьбе Каракурта один турок написал в Конгур письмо и получил оттуда конверт с фотокарточкой от Айгуль. В селе еще жива была мать Нуры. Курреев долго разглядывал карточку со своим семейством. Айгуль была одета по-европейски — в платье, а Нуры помнил ее в яшмаке — платке молчания, с большим ведрообразным бориком на голове… Ему вспоминались минуты, когда он скакал на жеребце под свист пуль вместе с Эшши-баем и с отцом, оставляя беременную жену и сына…

После Канады, возвратившись на остров, Нуры искал дня и часа для побега. Однажды он вышел из парка в город, гуляя по улицам вечернего города, проходя мимо магазинов с яркими витринами, забылся и оказался на окраине. Не зная зачем, он шел и шел по равнине, представляя аул с предутренними петухами, с криком пастуха, с запахом хлеба… Потом Нуры вернулся и на безлюдной улице встретил приземистого толстяка — не то немца, не то австрийца. Однако тот заговорил с ним на английском.

— У вас не найдется огня? — спросил толстяк.

Нуры достал зажигалку. Незнакомец смачно затянулся, явно напрашиваясь на знакомство.

— Вы случайно не азиат?

Нуры приберег грубость, пожал неопределенно плечами. Но толстяк сказал:

— Вас интересует история сельджуков?

Это был пароль. Нуры насторожился. Прошло двадцать с лишним лет, как он расстался с подполковником Вилли Мадером, когда тот обменялся с Курреевым услышанным паролем. В ту пору Гитлер уже покончил с собой. Нуры вспомнил живописные Баварские Альпы, неподалеку от горного озера старинный замок средневековых рыцарей, где проныра Мадер собрал остатки агентов. «Придет время, и мы призовем вас!» Там Нуры заметил молодого немца в генеральском кителе и пенсне. То был будущий шеф федеральной разведки Западной Германии Рейнгард Гелен. С тех пор Курреев и хранил в памяти пароль гитлеровской разведки.

— Да, но меня больше влечет пора великих завоеваний султана Санджара, — отозвался Нуры незнакомцу.

— Мадер передал, что пора возвращаться… Он ждет тебя, Каракурт, — услышал Нуры срочный приказ.

Испугавшись такого оборота дела, Курреев возразил:

— Американцы добром не отпустят…

— Не твоя забота! — резко оборвал его толстяк. — Вылет завтра, самолетом Анкара — Мюнхен… Назовешься Супановым…

На другой день вечером Каракурт уже был в Мюнхене, отыскал парк на левом берегу реки Изара, покружил на всякий случай у зеркального озера, как бы любуясь белыми лебедями, и приблизился к серой двухэтажной постройке, похожей на казарму. Документ, который был передан ему еще в аэропорту связным Мадера, давал право на беспрепятственный вход в здание. Охранник в серой форме с нашитыми на груди буквами «Радио «Свободная Европа» остановил Курреева:

— У вас в левом кармане оружие. Подайте сюда!

За вытаскиванием из кармана пистолета и застал Курреева долговязый Мадер.

— О, мой эфенди! Салам алейкум! — воскликнул он, сверкая на ходу стеклами очков.

Мадер шепнул Каракурту о встрече в саду картинной галереи Шака, на третьей скамейке южнее Швабского фонтана. Там должен был появиться человек. А сейчас Каракурт проследовал вместе с Мадером в просторный кабинет, уставленный массивными стальными шкафами. В углу у окна Нуры увидел лысого мужчину неопределенного возраста, который, сидя за массивным столом, попыхивал толстой сигарой. Он еле ответил на приветствие, словно торговец, приценивающийся к очередной партии товара. Это был американец Ричард Кук, заместитель директора радиостанции.

— Он тебе дал имена агентов, с которыми ты должен был поддерживать связь, спустившись на территорию Средней Азии? — вдруг перебил рассказ Курреева Ашир.

Смуглое, тяжелое лицо Каракурта странно просияло, словно бы какая-то догадка осенила этого запутавшегося в своей судьбе человека.

— Да, конечно… — твердые губы Нуры дрогнули в улыбке. И, не дожидаясь вопроса, Каракурт стал рассказывать дальше.

Альянс двух военных разведок — США и издыхающего гитлеровского абвера — возник двадцать с лишним лет назад. В самом начале апреля 1945 года Вилли Мадера, уже приготовившегося бежать в Испанию, спешно доставили в курортный отель Бад-Эльстера, что в Саксонии. Разведчик предстал перед грозными очами генерал-лейтенанта Гелена. «Нам известно, подполковник, что вы как специалист по Средней Азии знаете многих наших агентов — азиатов, заброшенных в Советский Союз». Генерал говорил тихо, едва шевеля губами: «Вам придется всех их вспомнить по памяти… Всех без исключения…» «Осмелюсь доложить, герр генерал, — вкрадчиво ответил Мадер. — На всю агентуру есть где-то картотека и даже… дубликаты…» — «Неужели, подполковник? Вы полагаете, что мы об этом не осведомлены?» — резко бросил Гелен и, поднявшись с места, подошел к Мадеру пружинистой походкой барса. Этот худощавый, среднего роста, но с телосложением легкоатлета человек выглядел аристократом. Генерал был элегантен, но под широким лбом, под лысеющим черепом бродили изысканно жестокие мысли. Мадер понимал, что он находится в цепких руках Гелена, однако лихорадочно соображал, как ему выжить… Если он сейчас назовет по памяти список среднеазиатских агентов, то Гелен тотчас может отделаться от него, выбросит на свалку… Нет, Мадер не такой уж простачок! Война фашистской Германией проиграна, дошлые шефы многих служб и подразделений абвера лихорадочно снимают фотокопии с докладов, отчетов, исследований о Советском Союзе в надежде подороже продать их американцам… Почему же Гелен спрашивает о среднеазиатской агентуре? Ему она неизвестна или известна неполностью?

— Мадер сумел вспомнить лишь немногих, — вкрадчиво сказал Каракурт.

— А тебе они известны все? — улыбнулся Таганов, пододвигая Нуры чайник. Тот тоже улыбнулся скрытой, одному ему понятной улыбкой, налил пиалу янтарного горячего отвара, откусил кусочек сахару.

— Мадер ответил Гелену: «В спешке трудно сосредоточиться», — продолжал рассказ Курреев. — Мне тоже нужно время, чтобы собраться с мыслями.

…Гелен окончил академию после прихода к власти Гитлера. Он случайно попался на глаза генералу Манштейну, будущему генерал-фельдмаршалу, стал его фаворитом. Вскоре тридцатичетырехлетний капитан Гелен был назначен помощником начальника фортификаций армейского корпуса, затем адъютантом начальника генерального штаба сухопутных войск Германии. Он участвовал в разработке пресловутого «плана Барбаросса» — плана нападения на Советский Союз. В 1942 году подполковник Гелен, имевший весьма смутное представление о разведывательной службе, стал начальником ведущего отдела абвера «Иностранные армии Востока». Дальнейшая карьера Гелена хорошо известна. Летом 1944 года начальник отдела стал собирать все ценные материалы о Советском Союзе в отдельные папки и прятать их в Баварских Альпах — в горах, в озерах, каменоломнях. На секретных совещаниях своих сотрудников и агентов он призывал свертывать шпионскую деятельность, готовиться к «консервации», чтобы активизироваться после войны. Гелен глядел далеко вперед… Семьи его сотрудников получали похоронки, кого-то он снабдил фальшивыми документами, кого-то сдавал в плен американцам… Дело в том, что Гелен не спешил сдаваться американским властям: создав трехмесячный запас продовольствия, он укрывал свою команду в укромном уголке Баварии, неподалеку от озера Шпитдициг, там же пряча ящики с микрофильмами документов абвера. Однажды пастух, заметив в лесном домике гитлеровцев, сообщил о них командованию союзных войск. Геленовскую группу арестовали и доставили в расположение американской части. Сам он тоже угодил в лагерь военнопленных. Однако Гелен не ошибся в своих расчетах, он располагал такими сведениями, которые не могли не заинтриговать крупных американских разведчиков. Летом 1945 года американский генерал Зиберт привез Гелена с четырьмя его подручными в Вашингтон, где фашистский пройдоха предстал перед элитой разведки США.

«Если мне поручат создать секретную службу для американцев, то эта служба будет создана из немцев. Я должен иметь возможность сам подбирать себе сотрудников», — говорил Гелен.

— Наглость Гелена пришлась по душе американцам. И он получил такое поручение.

— Что ты хочешь сказать этим, Нуры Курреев? — возмутился Ашир. — Неужели мы без тебя не знаем карьеры Гелена?! Зачем ты все время отвлекаешься?

И опять Нуры улыбнулся в глубине коварной души, а на лице проглянула лишь угодливая маска.

— Я маленький человек, Ашир, — заговорил он торопливо. — Ты же помнишь меня с детства… Я всегда был непоследователен в поступках, я слабее тебя, но, как видишь, дожил до твоих лет.

— О чем с тобой говорили Мадер и Ричард Кук?

— О чем? Я прибыл в Мюнхен по распоряжению Мадера и Кука, то есть я хочу сказать, что на деньги разведывательной службы США.

— Мадер вызвал тебя со средиземноморского острова по приказу американца Кука? Так?

— Да… Они, немец и американец, не скрывали своих тесных контактов.

— Что же тебе сказал Кук?

— Он объяснил, что ловкие боевики с ножом, отравой и пистолетом выходят из моды… Нужно, мол, действовать по-другому, острым словом, взрывным фактом, ну там, клеветой или хитростью…

— Что он тебе предложил конкретно?

— Ехать в Туркмению для психологической войны…

— Еще конкретнее! — потребовал Таганов.

— Проникнуть в Туркмению, вжиться в обстановку, для начала завести знакомство в мире каких-нибудь хвастунов, скептиков, нигилистов, болтунов, у которых плохо держится за зубами государственная тайна, искать для знакомства богемствующих юнцов, из которых можно выкормить шпионов и предателей… Разумеется, их регистрировать, изучать…

— И все-таки тебя берегли и для каких-то других дел.

— Не знаю…

— Тебе дали имена и явочные квартиры… Чтобы ты связался с агентами, заброшенными в Среднюю Азию в войну и после войны?…

— Мне сказали, что связь по радио каждую пятницу, сеанс в последние пять минут каждого шестого часа, в любое время суток. Отсчет времени после двенадцати часов. Вот и все.

— Погоди, Каракурт! Ты же сказал, что в коридоре Мадер с тобой успел перекинуться словечком тайно от Кука. Он считал тебя не столько американским, сколько немецким шпионом.

— Да, — кивнул Нуры. — Это так. Но это оказалось ерундой.

— Какой ерундой?

К условленному времени Курреев пришел в тенистую аллею сада картинной галереи Шака. Он сидел на скамье, листал журнал. Устав ждать, Курреев забеспокоился, что никто не придет, как вдруг заметил чью-то фигуру и стал следить за ней. В это время какая-то молодая женщина приблизилась к нему, ее дорожная сумка была набита свертками, но по неосторожности женщина выронила ее, и свертки рассыпались. Нуры заторопился помочь ей, чтобы избавиться от непрошеной свидетельницы, ведь он следил за проходящим мимо человеком, тогда как женщина, нагнувшись, шепнула ему пароль и, услышав ответ, назвала адрес: «Гогенцоллернштрассе, станция по обслуживанию автомобилей, принадлежащая Отто Коссаку. Ровно к восьми часам вечера в воскресенье».

Со станции Курреева в сторону букового леса отвез на машине некий господин, высадил у небольшого трехэтажного дома в стиле модерн. В одной из комнат Каракурт встретился с Мадером. Тот выставил на стол бутылку бренди. В кабинете немецкого шпиона не было ни ковров, ни часов, ни картин. Над письменным столом висела лишь гипсовая копия посмертной маски Фридриха Великого.

— Я уважаю тебя, мой эфенди! — горячо зашептал Мадер, перегибаясь через стол. — И не забыл того смелого подвига, когда ты во Франкфурте-на-Майне прикончил американского офицера…

Каракурт вздрогнул. Это было правдой. По заданию Вилли Мадера на второй день после подписания акта о капитуляции Курреев убил американца…

— Плюнь на Кука! — хмелея, говорил Мадер. — Он мало верит в тебя. Человеку даны два уха и один язык, лучше молчать и слушать, чем плохо слушать и много говорить. Ты старый немецкий агент… Не пора ли нам работать не на янки, а на себя?

— А если я не соглашусь?

— Мой эфенди, — в голосе Мадера звучал металл. — Мы достаточно самостоятельны, чтобы избавиться от одного непослушного туркмена…

— Если я скажу обо всем американцам? Куку?

— Двойной игры они тебе не простят! — заключил Мадер. — По крайней мере усомнятся в твоей преданности.

Каракурту ничего не оставалось, как принять предложение Мадера. И он стал ждать от него задания…

— Ты будешь заброшен американской разведкой в Среднюю Азию, — продолжал Вилли Мадер. — Я назову тебе имена и пароли среднеазиатских агентов, разумеется, не для того, чтобы ты использовал их на пользу янки… Исключительно в целях содействия разведке ФРГ…

За несколько дней допроса, который вел Ашир Таганов, Каракурт уже привык к роли рассказчика, он старательно вспоминал множество существенных и малосущественных подробностей из своей жизни; Ашир вел допрос ровным, даже несколько меланхоличным голосом. Но за внешним спокойствием скрывалась упругая, как тетива, мысль. Опытный разведчик заданным будто невзначай вопросом заглядывал в тайники души допрашиваемого, вынуждал разговориться, толкал на объяснения сложных проблем, и тогда Каракурту неизбежно приходилось называть имена, даты, годы, подробности… Ашир понимал, что Нуры кое-что скрывает, прячет в тайниках памяти… Двусмысленные вопросы застигали Курреева врасплох, и он терялся либо слишком явно отказывался о чем-то сказать в открытую… Сейчас Таганов ждал, что Каракурт назовет имена среднеазиатских агентов, которые передал Каракурту Вилли Мадер. Однако Нуры продолжал рассказ уже о другом…

— Погоди, Нуры, — мягко остановил его Таганов. — Ты вспомни фамилии, что перечислил тебе Мадер…

Каракурт пожал плечами:

— Эти пароли и явки хорошо знают американцы, — он попытался увильнуть от ответа.

— Что ж, тогда изложи, как узнали американцы тайну Мадера, которую он доверил лишь одному тебе, — равнодушно заметил Таганов. Он смекнул, что Нуры точно рассчитал, чем может вызвать горячий интерес.

— Дело в том, что, выйдя из кабинета Мадера, я на второй же день был снова приглашен на встречу с Куком, — продолжал Нуры. — Он встретил меня злобно… Долго кричал, что я продался старому ослу Мадеру, топал ногами и обещал расстрелять… А потом включил магнитофон, который точно воспроизвел всю нашу беседу с Мадером в его кабинете. Я слышал даже звук плотно закрываемой двери, звон рюмок… Но американец, поиздевавшись надо мной, остыл, усадил меня в кресло и заговорил ровным голосом. «Тебе, Каракурт, показалось, что уже наступило время, когда ты можешь спеться с немцами против американцев? Ошибаешься!» Далее Кук строго приказал мне держать язык за зубами и преданно выполнять поручения Мадера, разумеется, ставя обо всем в известность самого Кука… На всякий случай Кук взял с меня письменное обязательство все секреты федеральной разведывательной службы Западной Германии, которые будут мне известны, передавать американской разведке. Кук обещал платить больше, чем Мадер… Он заверил, что мне будет обеспечена беззаботная старость.

— Беззаботная старость? — усмехнулся Таганов. — Уж не имел ли он в виду пенсионное обеспечение в Туркмении? Ведь он посылал тебя в нашу республику…

— Я сильно виноват перед Родиной, — пробормотал Курреев. — За одного Мовляма меня можно расстрелять… Но ведь тогда я был молод…

— Да, да, — кивнул Таганов. — А имена среднеазиатских агентов и их пароли все-таки надо вспомнить, Нуры… Ты ведь еще их не назвал мне…

Каракурт уставился ожидающими глазами на Таганова:

— Ты же меня не торопишь, Ашир? Мадер не назвал эти имена даже Гелену… Он их так долго берег в памяти, чтобы передать мне… Я вспомню… Обязательно вспомню…

КОНЕЦ ПЕРВОЙ КНИГИ

Примечания

1

Перевод с туркменского А. Тарковского.

Content

Предрассветные призраки пустыни

НАЧАЛО ПУТИ

ДВОЙНАЯ ИГРА

ЗАПАДНЯ

ДОРОГОЙ ЧЕСТИ

ОСОБОЕ ЗАДАНИЕ

ПОБЕГ

КОРАН И МАУЗЕР

НОЧНЫЕ ТЕНИ

ПРИКАЗ ОБ АРЕСТЕ

ПРИЗРАКИ ТАЮТ С РАССВЕТОМ

ЗОЛОТАЯ КЛЕТКА

КОНЕЦ ПУТИ

Примечания