Михаил Петров

Румянцев-Задунайский

Петр Александрович Румянцев-Задунайский

1725–1796

Военный энциклопедический лексикон,

т. XI. СПб., 1856

Румянцев-Задунайский Петр Александрович — граф, сын генерал-аншефа графа Александра Ивановича, генерал-фельдмаршал русских войск и кавалер орденов: Св. Андрея Первозванного, Св. Георгия I степени, Св. Александра Невского, Св. Владимира; Св. Анны и прусского Черного Орла, родился в 1725 году.

Записанный на шестом году в военную службу, он обучался сначала в деревне, под надзором родителя своего; в 1736 году был отправлен в Малороссию, а оттуда поехал, в 1739 году, в Пруссию, где был причислен к нашему посольству для приобретения нужных познаний по дипломатической части.

В следующем году, возвратившись в отечество, он поступил в Шляхетский сухопутный корпус, но пылкий юноша не мог подчиниться однообразным занятиям и по истечении четырех месяцев, выйдя из корпуса, вступил в действительную военную службу.

Быстро возвышался Румянцев: в 1743 году он был уже капитаном в привез из Або императрице Елизавете Петровне мирный трактат, прекративший войну со Швецией и доставивший России значительные приобретения. Государыня пожаловала девятнадцатилетнего капитана прямо в полковники.

В 1748 году Румянцев участвовал в походе русского вспомогательного корпуса под начальством князя Репнина во Франконию; в 1757 году, уже в чине генерал-майора, находился он в армии, действовавшей против Фридриха Великого. Отсюда начинается ряд знаменитых подвигов нашего полководца: в июле того же года Тильзит сдался ему на капитуляцию; в 1758 году его произвели в генерал-поручики и назначили командиром отдельного корпуса, о которым он побеждал неприятеля в разных стычках; в 1759 году, во время сражения при Куннерсдорфе, начальствуя центром русской армии, он содействовал поражению Фридриха Великого вместе с австрийским генералом Лаудоном и обратил в бегство неприятельскую конницу, за что награжден орденом Св. Александра Невского; после этой блистательной победы главнокомандующий, граф Салтыков, употреблял Румянцева в разных переговорах с австрийским фельдмаршалом Дауном; в 1761 году, предводительствуя отдельным двадцатичетырехтысячным корпусом, он обложил Кольберг и принудил его сдаться 5 декабря.

Петр III произвел Румянцева в 1762 году в генерал-аншефы и пожаловал кавалером ордена Св. Анны и Св. Андрея Первозванного. По прекращении войны с Пруссией Петр III решился возвратить от Дании наследственное свое достояние — Голштинию. Главнокомандующим над армией, предназначенной для исполнения сего плана, избран был Румянцев; но в то самое время, когда он готовился начать военные действия, император внезапно скончался, и на престол всероссийский восстала супруга его, Великая Екатерина; она тотчас же отменила предназначенный поход.

В 1764 году императрица вверила графу Петру Александровичу управление Малороссией, наименовав его президентом тамошней коллегии, главным командиром малороссийских и запорожских казаков и начальником Украинской дивизии.

Покоритель Кольберга оправдал доверие мудрой монархиня: Малороссия благоденствовала под его правлением; он уничтожил злоупотребления, вкравшиеся в присутственные места; строгой справедливостью истребил страх и недоверчивость, питаемые жителями того края к великорусским войскам, и доставил подвластному ему народу разные льготы и право руководствоваться в делах гражданских статутом Великого княжества Литовского.

При начале войны с Оттоманской Портой Екатерина вызвала Румянцева на предводительство 2-й действующей армией, поручив 1-ю князю Голицыну.

Лишь только Румянцев узнал об отступлении Голицына от Хотина на левый берег Днестра, он немедленно переправился за Днепр, чтобы этим движением развлечь силы многочисленного неприятеля, шедшего из-за Дуная под предводительством верховного визиря.

Императрица, недовольная медлительностью Голицына и не зная, что ему удалось между тем разбить турок и овладеть Хотином в Яссами, сменила его Румянцевым. 16 сентября 1769 года он принял начальство над 1-й армией и скоро очистил Валахию от неприятеля. Ни зима, ни моровая язва не ослабили мужества русских: в 1770 году они овладели Журжей и разбили на всех пунктах мусульман; 17 июня Румянцев обратил в бегство 20-тысячный турецкий корпус близ Рябой Могилы, а 7 июля одержал совершенную победу за рекой Ларгой. Императрица наградила его орденом Георгия I степени.

Но все эти победы была только предвестием Кагульского торжества. 21 июля грянул гром на берегу озера Кагула, и гул его раздался на всех концах Европы, вознеся Румянцева в ряд первых полководцев XVIII века. 17 тысяч россиян разбили наголову 150 тысяч неверных. Чин генерал-фельдмаршала был наградой сего знаменитого подвига.

В 1771 году победоносные орлы русские впервые, явились за Дунаем; войска наши очистили от турок оба берега этой величественной реки и заняли Измаил, Килию, Бендеры, Аккерман и Браилов.

В 1772 году открыты были переговоры о мире в Фокшанах и Бухаресте, но кончились без желанного успеха. В 1773 году Вейсман, Потемкин и Суворов сражались с неприятелем в разных местах с новой славой для русского оружия.

Между тем Румянцев осаждал Силистрию, неоднократно разбивал многочисленных врагов и рассеял стан их, но не мог овладеть крепостью, имея под ружьем только 23 тысячи человек, утомленных трудами и беспрерывными битвами. Покушение покорить Варну также не удалось, и Румянцев отвел армию на левый берег Дуная. В следующем году театр войны был снова перенесен в Болгарию. Визирь вывел более 150 тысяч человек войска против 30 тысяч русских, но, избегая генерального сражения, расположил свой лагерь на высотах у Шумлы. Кагульский герой с частью своей армии обошел турецкий стан в отрезал визирю сообщение с Адрианополем. Турки пришли в ужас, отказались повиноваться своим начальникам, и визирь, видя неминуемую гибель своего войска, согласился на мир.

Все условия, предложенные Румянцевым, были приняты по Кучук-Кайнарджийскому договору, заключенному 10 июля. Россия получила Азов с его областью, дано свободное плаванье по Черному морю и через Дарданеллы да сверх того много других выгод и 4 миллиона 500 тысяч рублей за военные издержки.

Велики были заслуги, оказанные Отечеству Румянцевым, но и награды, полученные им от справедливой государыни, были не менее блистательны. 10 июля 1775 года, в день торжества мира, императрица пожаловала графу Петру Александровичу наименование Задунайского, грамоту с описанием его побед, фельдмаршальский жезл, лавровый и масличный венки, украшенные алмазами, и такой же крест и звезду ордена Андрея Первозванного; подарила деревню в Белоруссии в 5 тысяч душ, 100 тысяч рублей из кабинета на построение дома, серебряный сервиз для стола и картины для убранства комнат.

Не ограничиваясь этими щедротами, Екатерина, желая отличить Румянцева от Голицына, стоявшего в списке фельдмаршалов выше его по старшинству, собственноручно написала перед его титулом «господин»; она желала также, чтобы граф Задунайский по примеру римских героев въехал в столицу через Триумфальные ворота в колеснице, но скромный победитель отказался от этого торжества.

Блистательно окончив войну с Портой, Румянцев снова вступил в управление Малороссией. В 1776 году его вызвали в Петербург для сопровождения в Пруссию цесаревича, ехавшего туда по случаю предназначенного бракосочетания его с принцессой Виртембергской, племянницей Фридриха Великого. Король осыпал фельдмаршала изъявлениями уважения: велел своему военному штабу явиться к нему с почтением и поздравлением; возложил на него орден Черного Орла и собрал весь гарнизон в Потсдаме, представил примерное Кагульское сражение, причем сам лично предводительствовал.

Возвратясь в отечество, граф Петр Александрович опять вступил в управление Малороссией. Государыня по-прежнему осыпала его милостями: соорудила в честь его обелиск в Царском Селе; в 1784 году пожаловала подполковником конной гвардии, а в 1787 году наименовала главнокомандующим Украинской армией, выставленной против турок.

Но тогда Задунайский представлял уже второстепенное лицо в государстве: бывший в первую турецкую войну под началом его, Потемкин был в это время всемогущим временщиком. Румянцев скрепя сердце видел торжество счастливого соперника.

Когда государыня путешествовала в Тавриду, он встретил ее на границе вверенного ему края и присоединился к ее свите; на лице его, говорит очевидец, граф Сегюль, как в зеркале, отражалась внутренняя печаль и досада на предпочтение, оказываемое Потемкину, который платил ему тем, что старался всячески вредить своему бывшему начальнику. Вражда эта, по-видимому, прекратилась перед открытием военных действий в Турции; гордый, но хитрый князь Тавриды писал даже к Румянцеву, называл его своим учителем и спрашивал его советов или, лучше сказать, повелений.

В 1788 году, между тем как Потемкин осаждал Очаков, Румянцев подвинул войска в Молдавию, но, предвидя, что соперник преградит ему путь к новой славе в ратном поле, сказался больным ногами, сдал армию Таврическому и сам, в 1789 году, удалился в мирное уединение близ Киева. Здесь Задунайский вспоминал в кругу отставных воинов про дни прошедшей славы, большую часть времени проводя за книгами, или удил рыбу. Так протекло несколько лет.

В 1791 году Румянцев узнал о смерти Потемкина и, несмотря на личную вражду с ним, оплакивал потерю славного мужа.

Во время торжества по случаю заключения мира с Турцией Екатерина не забыла кагульского героя: она прислала ему шпагу, осыпанную алмазами, в награду за занятие Молдавии в начале войны.

В 1794 году вверено Румянцеву главное начальство над войсками, расположенными между устьем Днестра и границами Минской губернии. Государыня собственноручным письмом благосклонно осведомлялась о здоровье престарелого героя и милостиво склоняла его не отказываться от вверенного ему начальствования. Оставаясь на Украине, он подвигал вперед разные корпуса своей армии, снабдил Суворова словесным наставлением, сосредоточил полки под его знамена и благоразумными распоряжениями много содействовал усмирению Польши, за что и награжден в 1795 году похвальной грамотой, деревнями, домом на Царицыном лугу с приличным убранством и памятником с надписью: «Победам графа Румянцева-Задунайского», Памятник этот стоит ныне между 1-м кадетским корпусом и Академией художеств.

Вскоре Румянцев узнал в имении своем Ташане о кончине Екатерины II; горько оплакивал он великую государыню. Преемник ее, император Павел I, обошелся с фельдмаршалом весьма милостиво, спрашивал советов его по военной части, весьма часто посылая нарочных в его поместье. Опытный полководец Екатерины смело сообщал свои мысли, но они не всегда согласовывались с видами монарха.

8 декабря параличный удар прекратил славную жизнь Румянцева. Император в память великих заслуг его велел всей армии наложить на три дня военный траур.

Прах Задунайского покоится в Киево-Печерской лавре, у левого клироса соборной церкви Успения Пресвятой Богородицы.

Задунайский имел от супруги своей, графини Екатерины Михайловны, урожденной княжны Голицыной, трех сыновей: государственного канцлера графа Николая Петровича, д.т.с. графа Сергея Петровича и обер-шенка графа Михаила Петровича. С кончиной второго из них, в 1838 году, пресеклась фамилия Румянцевых.

Из сочинения Бантыш-Каменского.

Михаил Петров

Румянцев-Задунайский

Часть первая

Глава I

Фавор ее величества

1

В этот день, 3 июля 1743 года, императрица Елизавета Петровна поднялась с постели позднее обычного. После туалета выпила кофе и тотчас послала за камергером Алексеем Григорьевичем Разумовским.

— Есть ли новости, граф? — спросила она, когда тот предстал перед ней.

— Пока никаких, матушка.

На красивом выхоленном лице ее величества выразилось разочарование.

— Мне снились ужасные сны. Боюсь, Румянцев вернется ни с чем.

Она ждала сообщений из Або[1], далекого финского городка, где велись переговоры о мире со шведами. Уже два года длится кровавая брань, надоела. Пора бы шпаги в ножны вложить, да упрямится противник, не соглашается с предложенными ему условиями.

Война началась еще при прежней правительнице, Анне Леопольдовне. Прибегнув к оружию, шведский король потребовал от нее, ни больше ни меньше, вернуть ему земли, перешедшие к России еще при Петре Первом. Пойти на такое российская сторона, конечно, не могла. Два раза противники садились за стол переговоров, но так и не достигли каких-либо результатов.

И вот предпринята третья попытка. В этот раз вести мирные переговоры императрица поручила опытному дипломату графу Александру Ивановичу Румянцеву. Благословляя его в путь, государыня просила не оставлять ее в неведении, рапортовать как можно чаще. С тех пор миновало несколько недель, а из Або пришло одно только донесение: переговоры начаты, но шведы по-прежнему стоят на своем. Изменилось ли с тех пор положение, удалось ли наконец уломать этих упрямцев?

Разумовский, понимая нетерпение императрицы и желая ее успокоить, сказал:

— Полно, матушка, кручину на сердце брать. Все гарно буде.

— Ты уверен?

— Истинный крест, матушка.

Выходец из Малороссии, из простой, далеко не знатной семьи, Разумовский был одним из тех, кто помог ей занять трон путем государственного переворота[2]. Впрочем, их связывало и нечто другое. Очарованная его красивой внешностью и прекрасным певческим голосом, Елизавета Петровна поддерживала с ним интимные связи еще задолго до переворота, поговаривали даже, что она тайным образом сочеталась с ним браком.

— Ежели истину молвишь, — ласковым взглядом одарила любимца государыня, — можно еще подождать. Бог нас не оставит.

Вошел Лесток, придворный врач. Лесток был вторым человеком после Разумовского, которому государыня разрешала входить без доклада. Ему и Разумовскому она была обязана русским престолом. Именно они подняли гвардейцев на дворцовый переворот.

— Сегодня, смею заметить, прекрасно выглядите, — сказал Лесток с непринужденностью медика, привыкшего обходиться с пациентами без церемоний. — Позвольте проверить пульс.

Разумовский решил, что в его присутствии больше никакой необходимости нет, и вышел.

Как всегда, Лесток много и непонятно говорил о кровообращении и режиме сна. Елизавета Петровна почти не слушала его ученую болтовню, уверенная, что он пришел не затем, чтобы расширить ее познания в медицине, а о чем-то просить.

— У вас ко мне дело? — спросила она напрямик.

— Сущие пустяки, ваше величество, — обрадовался вопросу Лесток. — Меня заботит судьба графа Бестужева-Рюмина, Этот человек достоин высочайших милостей.

— Как! — удивилась Елизавета Петровна. — Вы только недавно исхлопотали ему звание сенатора. Уж не канцлером ли хотите его сделать? — добавила она с усмешкой.

— Ваше величество, не сделаете ошибки, если даже назначите канцлером, — невозмутимо ответил Лесток. — Пока же я прошу для него вакантное место главного директора над почтами.

Государыня долго молчала, прежде чем ответить.

— Хлопоча об этом господине, — наконец сказала она, — вы не думаете о последствиях. Вы этим связываете для себя же пук розг.

Елизавета Петровна знала Бестужева-Рюмина с того времени, когда тот служил у Бирона[3], знала его властолюбивый нрав и потому не хотела видеть рядом со своими приближенными. В то же время ей было трудно отказать своему врачу, которому доверяла во всем.

— Хорошо, — согласилась она, — скажите, чтобы написали указ. Но помяните мое слово: придет время, и вы раскаетесь в содеянном.

Лейб-медик стал молча откланиваться. Едва он ушел, как дверь отворилась снова, и на пороге появился Разумовский — на этот раз с сияющим лицом.

— Курьер из Або, капитан граф Петр Румянцев! — доложил он торжественным голосом.

Наконец-то! Елизавета Петровна даже поднялась со стула, забыв, что царствующим особам полагается принимать курьеров только сидя. Округлые щеки ее залились румянцем. Глядя на нее, Разумовский только сейчас по-настоящему осознал, с каким волнением ждала она этой минуты.

Румянцев вошел четким военным шагом, держа в левой руке форменную шляпу, в правой — пакет с сургучными печатями, отрапортовав, он подал пакет Разумовскому.

Государыня села на свое место, Разумовский вскрыл пакет, извлек из него бумагу.

— Виват, ваше величество! — вскрикнул он. — Победа! Шведы приняли наши условия, они уступили больше, чем мы ожидали.

— Читайте, — приказала государыня.

Разумовский стал читать вслух. То был текст согласованного мирного договора. В договор вошло почти все, что намечалось перед отправкой министров в Або, — пункт за пунктом: России отходила часть Финляндии, граница со Швецией устанавливалась по реке Кюмени…

Пока Разумовский читал договор, Елизавета Петровна не отрывала взгляда от вытянувшегося в струнку курьера, и чем дольше смотрела на него, тем больше он нравился ей. В этом высоком красивом юноше все дышало отвагой, силой, здоровьем. Широкий плоский лоб, глубоко сидящие спокойные глаза говорили к тому же о быстром уме, сочетающемся с рассудком.

Елизавете Петровне вспомнились дворцовые сплетни, по которым выходило, что сей юноша царских кровей, якобы рожден от великого государя Петра, а не от графа Румянцева. Знает ли он сам об этих разговорах и, если знает, верит ли им? Если и в самом деле все обстоит так, как поговаривают тайком придворные, то он, этот юноша, доводится ей братом.

Елизавета Петровна мысленно представила рядом с Румянцевым покойного родителя, но не смогла уловить между ними сходства. Черты лица молодого офицера были иными, чем у великого государя. И все же он был чем-то на него похож…

— Если не ошибаюсь, граф, — обратилась она к нему после того, как Разумовский кончил чтение, — вы назвали себя капитаном?

— Точно так, ваше величество, — ответил курьер. — Капитан граф Петр Румянцев.

— О нет, вы уже не капитан, — весело возразила государыня, — с сего часа вы полковник.

Румянцеву показалось, что он ослышался. Провожая его с пакетом в Петербург, отец что-то говорил о доброте государыни, но он не ожидал, что ее милость будет столь великой.

— Подойдите ближе, мой друг, — позвала государыня и, когда он подошел, с ласковой улыбкой протянула ему руку. — Я рада, что первая поздравляю вас с новым чином, — сказала она и, чтобы дать ему оправиться от волнения, обратилась к Разумовскому: — Алексей Григорьевич, прикажите послать яхту за графом Ласси. Я хочу лично поздравить его с победой. И еще, — продолжала она после паузы, — на сегодня отменяются всякие дела. Сегодня будет пир. В честь славной победы нашей!

От государыни Румянцев вышел вместе с Разумовским. В коридоре камергер дружески обнял его:

— Примите и мои поздравления. Думаю, полковничий мундир будет вам больше к лицу, нежели капитанский.

— Весьма вам признателен, — в смущении отвечал Румянцев. Он терялся от неожиданного счастья, и ему не хватало слов, чтобы выразить это счастье.

2

Пир по случаю мира со Швецией не был таким торжественным и пышным, каким виделся поначалу императрице. Разумовскому и Лестоку удалось убедить ее величество отложить главные торжества до возвращения из Або министров, так блистательно завершивших переговоры, а также фельдмаршала Ласси и его генералов-победителей. Сказать точнее, это был куртаг, какие обычно устраивались по праздникам, — с музыкой, танцами, фейерверками, горячительными напитками в трапезном зале.

Румянцев явился на собрание в новеньком полковничьем мундире. Об этом позаботился сам Разумовский. Сразу же после аудиенции у ее величества он повел обласканного офицера к придворному портному, который подогнал по его росту и плечам отличнейшее платье.

В жизни Румянцева это был первый бал. Правда, до сегодняшнего вечера у него были товарищеские пирушки. Но разве можно сравнить те шумные попойки с этим великолепным собранием! Сияние дамских глаз, напудренные парики, разноцветные ленты, ордена на мундирах, блеск золота и бриллиантов и, наконец, музыка — все это поражало зрение и слух, и сам дворец казался Румянцеву чем-то вроде рая.

В окружении свиты государыня находилась на противоположной стороне зала. Румянцев наблюдал за ней издали, не смея подойти ближе: он боялся произвести на нее невыгодное впечатление. Ему почему-то казалось, что в новом мундире есть какой-то изъян, который не заметил ни портной, ни он сам, но который может обнаружиться сейчас…

Музыканты настраивали инструменты. Стоя спиной к стене, Румянцев ждал: вот-вот на середину зала выйдет распорядитель и объявит очередной танец. И тогда кавалеры расшаркаются перед дамами, перетянутыми корсетами, те плавно выплывут в своих изящных платьях и в такт музыке, словно лебеди, начнут чарующие движения.

Вдруг Румянцев почувствовал на себе чей-то взгляд. Он повернулся наугад и почувствовал, как по телу прокатилась теплая волна: на него смотрела княжна Екатерина Голицына, «тетя Катя», как когда-то он называл ее. Семь лет прошло с тех пор, как впервые увиделись они в доме князя Дмитрия Михайловича — был он тогда совсем мальчишкой, — а вот, видно, не забыла его. Сама же княжна совсем не изменилась. Такая же русоволосая, нежнолицая, красивая.

Румянцев поклонился, давая понять, что узнал ее. Княжна тотчас решительно направилась к нему.

— Граф Румянцев, вы ли это? — воскликнула она с той же непринужденностью, с какой когда-то разговаривала с ним в доме своего дяди. — Я так рада за вас! Вы уже полковник! А я все та же старая дева, — со вздохом добавила она. — Пойдемте, я представлю вас своим. — И, взяв его под руку, повела к фельдмаршалу и полной даме, которых только что оставила. Дама оказалась ее сестрой, фельдмаршал — мужем сестры, графом Александром Борисовичем Бутурлиным.

Имя фельдмаршала Румянцев слышал давно. В армии о нем поговаривали без особого почтения. Это был человек средних лет, в свое время окончивший морскую академию и служивший у Петра Первого денщиком. Таланта военного офицеры в нем не признавали, но на службе он был усерден и деятелен. Званием генерал-фельдмаршала Елизавета Петровна удостоила его в день своего коронования 25 апреля 1743 года.

Представляя Румянцева своей сестре и деверю, княжна не сводила с него восхищенных глаз. От фельдмаршала это не ускользнуло. Обменявшись с юным полковником несколькими фразами относительно войны и мира со Швецией, он сказал, что желал бы продолжить разговор в трапезной, после чего повел супругу в смежную комнату, предоставив молодым возможность поговорить без свидетелей.

— Вы живете в Петербурге? — спросил Румянцев княжну, когда они остались одни.

— О нет, — отвечала княжна с напускной веселостью. — Мы живем в Москве. Я приехала просить у государыни милости. А вы прямо из Або? — переменила она разговор. — Своей вестью вы так всех обрадовали! Среди фрейлин только и разговоров, что про вас, — добавила она с некоторым кокетством.

Румянцев не знал, что отвечать, и только смущенно пожимал плечами.

— Нет, это правда, — настаивала княжна с такой пылкостью, словно с его стороны имелись возражения. — Обратите внимание на чернобровую фрейлину в зеленоватом платье, что стоит лицом к нам, рядом с государыней. Я давно заметила: она не сводит с вас глаз. А, знаете, кто это? Это дочь знаменитого Волынского, одна из богатейших невест Петербурга. Говорят, государыня души в ней не чает.

В это время зал пришел в движение. В сопровождении камер-фрейлин Елизавета Петровна направилась к выходу. Когда она проходила мимо Румянцева, в ушах у него зазвенело. Забыв про княжну, он любовался императрицей. В эту минуту государыня казалась ему божеством. Красивая. Беспорочная. Святая.

— Не правда ли, сегодня государыня очень хороша, — ревниво сказала княжна, заметив, какими глазами смотрел на императрицу молодой граф.

Румянцев промолчал.

— Может быть, возьмете на себя труд проводить меня в трапезную? — обиделась на его молчание княжна и, не дожидаясь согласия, сама взяла его под руку.

В трапезной было полно народу. Не выпуская руки графа, княжна отыскала своих, сидевших за отдельным столиком. Граф Бутурлин пил из хрустального бокала красное вино.

— Присаживайтесь, — пригласил он Румянцева и налил ему такой же бокал вина. — За здоровье всемилостивейшей государыни!

Румянцев выпил до дна. После этого фельдмаршал предложил выпить за победу над шведами, и они снова пригубили бокалы. Княжна уговорила сестру присоединиться к обществу дам. С их уходом фельдмаршал воодушевился еще больше. Он пил бокал за бокалом, принуждая делать то же самое и Румянцева.

— Вам повезло, — говорил он ему. — Восемнадцать лет, и уже полковник. В ваши годы я не был даже капитаном. А вообще-то вы этого заслуживаете. Вы хороший, храбрый человек, и за это давайте выпьем.

Пьянея, фельдмаршал обнаруживал в новоиспеченном полковнике все больше и больше достоинств. В заключение он объявил, что любит его сильнее, чем кого-либо, и в доказательство полез целоваться. Румянцев уже раскаивался, что подсел к нему. К счастью, появился адъютант фельдмаршала, и им вдвоем удалось уговорить захмелевшего графа уехать домой.

Румянцев, выпивший лишь немногим меньше Бутурлина, вышел в сад отдохнуть, освежиться.

Занималось утро. На северо-восточном небосклоне белели мелкие рябые облака. Ночь растворялась, над садом разливался свет наступающего дня. В саду было тихо. Трава и цветы на клумбах блестели от росы. С яблонь свисали зеленые, еще не успевшие налиться сладким соком яблоки.

Румянцев выбрал скамейку шагах в пятнадцати от увитой хмелем беседки и сел, с наслаждением вдыхая настоянный зеленью воздух. Рядом не было ни души. Лишь в глубине сада прогуливались несколько пар.

Вдруг из беседки показался молодой человек в мундире армейского капитана. Заметив Румянцева, офицер решительно направился к нему.

— Разрешите сесть.

О Боже, да это же сама императрица! Румянцев мгновенно вскочил, сорвав с головы шляпу.

— Напрасно, — сказала ему государыня. — Для меня вы сейчас старший по чину.

Они сели рядом. От ее близости Румянцев словно окаменел. Он боялся пошевельнуться.

— Расскажите, как воевали с неприятелем, — попросила государыня. — Много убили шведов?

— Ни одного, — признался Румянцев. — Я находился при генералах и употребляем был в разные курьерские посылки.

— Вот как!.. — разочарованно промолвила императрица. — А я слышала о вас как об отважном и решительном воине.

Вдруг Елизавета Петровна зябко поежилась:

— Мне холодно. Кажется, подул ветер.

Румянцев с недоумением посмотрел вокруг. Деревья в саду стояли словно завороженные. Хоть бы листок шевельнулся.

— Вам показалось, ваше величество. Никакого ветра.

— Нет, дует, — возразила государыня, и в глазах ее появился испуг. — Я чувствую. — Она доверчиво оперлась о его руку, но вдруг, испустив слабый крик, повалилась на спину. Румянцев успел подхватить ее и положить на скамейку. Гибкое тело ее задергалось в судорогах. Лицо посинело, дыхание пропало.

Румянцев был так потрясен случившимся, что не догадался позвать кого-либо на помощь. К счастью, рядом, каким-то образом оказался Разумовский. Отстранив полковника, он опустился перед императрицей на колени и приложил ухо к ее груди. Румянцев стоял в сторонке, не зная, чем помочь.

Постепенно государыня стала дышать ровнее, лицо чуточку порозовело. Она открыла глаза и непонимающе уставилась на камергера.

— Алеша, милый!.. — промолвила она слабо.

— Я здесь, моя родная, — коснулся губами ее щеки Разумовский. — Все хорошо.

Тут он вспомнил о присутствии третьего человека и метнул в его сторону обеспокоенный взгляд. Румянцев отвернулся, делая вид, что ничего не замечает.

Елизавета Петровна села на скамейку.

— Кажется, со мною было дурно.

— Мы так за вас испугались! — поднялся с колен Разумовский.

Она подала ему руку, и они тихо пошли по аллее. Румянцев последовал за ними на некотором расстоянии, на случай, если вдруг понадобится его помощь. До него только теперь стал доходить смысл случившегося. Государыня была больна падучей болезнью. Она уже не представлялась ему посланницей неба. Она была обыкновенной смертной, может быть, даже несчастнее многих своих подданных.

Румянцев не стал больше оставаться во дворце и поехал к Еропкину, у которого остановился. Еропкин спал.

— Как веселье? — проснувшись, спросил он.

— Ничего особенного, — ответил Румянцев, подсаживаясь к нему на кровать. — Прикажи принести что-нибудь выпить.

Лакей принес водки. Румянцев выпил немного и, помолчав, спросил:

— Слушай, ты не заметил в отношениях государыни и Разумовского чего-нибудь особенного?

— Ха, заметил… — усмехнулся Еропкин. — Я не придворный, чтобы следить, чем занимается государыня. Государыню я видел один только раз, и то издали. Что касается ее отношений с Разумовским, то ходят разные слухи. Впрочем, ложись-ка лучше спать, оставим разговор на завтра.

— Нет, спать я не желаю, — упрямо мотнул головой Румянцев. — Собирайся, куда-нибудь поедем. У меня такое настроение, что я должен сегодня либо напиться до чертиков, либо кого-нибудь проткнуть шпагой.

— Что ж, кутить так кутить! — стал одеваться приятель.

Глава II

Родительский наказ

1

Из Швеции Александр Иванович Румянцев вернулся спустя шесть недель после доставки императрице сообщения о заключении мира. Дорога была длинной, тряской и утомительной. Он чувствовал себя усталым, снедаемый смутным предчувствием чего-то недоброго, ожидавшего его дома. «Это все старость, проклятая старость!.. — отгонял грустные мысли Румянцев. — Старость и мнительность что родные сестры».

Александру Ивановичу шел седьмой десяток. Много познал он на своем веку — и плохого и хорошего. Воспоминания о хорошем обычно увязывались с личностью Петра I. Именно благодаря ему, великому государю, обрел он, сын обедневшего дворянина, знатное положение. Денщик его величества, офицер по особым поручениям, крупный дипломат — такой карьеры удостаивался далеко не каждый.

Что и говорить, великий государь его ценил, уважал, и он, Румянцев, государево уважение оправдывал усердием своим, верной службой отечеству. Не было такого случая, чтобы он не справился с каким-либо заданием. Взять хотя бы дело царевича Алексея[4]. Когда царевич скрылся за границей, государь приказал ему, Румянцеву, и графу Толстому найти его тайное убежище и вернуть домой. Трудное задание, а все ж было выполнено. А сколько важных поручений приходилось исполнять ему при сношениях с другими государствами! Не измерить изъезженных дорог, не вспомнить городов, в которых бывал по службе.

В 1724 году Петр Первый назначил его чрезвычайным посланником в Оттоманскую империю. Из Константинополя он смог вернуться только через шесть лет.

Со слезами радости встретила его истосковавшаяся супруга Мария Андреевна. Столько лет жить порознь, и вот наконец-то сбылась надежда: судьбе стало угодно, чтобы они вновь были вместе. Несказанно доволен был и сам Румянцев. Однако радость встречи омрачилась невеселыми переменами, происшедшими за эти шесть лет. Не было в живых Петра Великого, скончалась его преемница Екатерина, умер скоропостижно несовершеннолетний Петр Второй. На троне восседала Анна Ивановна, дочь царя Ивана Алексеевича, вдова Курляндского герцога, приглашенная на русский престол Верховным тайным советом[5].

Среди приближенных новой императрицы Румянцев не нашел старых друзей: кто умер, кто в отставке, а кто в изгнании… Двор был полон иностранцами. Остерман, Бирон, Левенвольд, Миних… Именно они, эти люди с нерусскими фамилиями, решали судьбы России.

Москва была наводнена слухами. Говорили, будто бы Долгорукие и Голицыны затевали заговор против новой императрицы, собирались сами управлять государством. Румянцеву, человеку опытному, искушенному в государственных делах, нетрудно было разобраться, где правда, а где ложь. Свергать императрицу никто, конечно, не собирался. Верховный тайный совет, где решающее слово было за Долгорукими и Голицыными, хотел только ограничить ее власть. Анна Ивановна была приглашена на трон на определенных условиях, или «Кондициях», как их тогда называли, написанных рукою князя Дмитрия Михайловича Голицына, перед умом и начитанностью которого преклонялись все «верховники».

Вначале ничто не предвещало осложнений. Предложения «верховников» государыня приняла без всякого торга. Но, как показали дальнейшие события, с ее стороны это было только уловкой: 15 февраля она торжественно въехала в Москву, а 25 февраля не менее торжественно разорвала подписанные ею же «Кондиции».

Не имей Анна Ивановна поддержки, вряд ли решилась бы на такой шаг. Но она была не одна. Рядом находился верный «друг и советчик» Бирон, приехавший с ней из Курляндии. На ее стороне были немцы, успевшие пустить в России глубокие корни. Она нашла поддержку и в лице русских сановников — тех, кто на дворцовой арене битвы за власть до этого терпел постоянные неудачи и теперь спешил воспользоваться воцарением новой государыни для сведения счетов со своими соперниками. В сей компании оказались граф Головкин, князь Черкасский, граф Ягужинский и другие.

Румянцев не участвовал в дворцовых схватках. В Москву он приехал, когда победители и побежденные уже определились. Наслышанная о нем как о человеке даровитом и весьма честном, императрица надеялась вовлечь его в свое окружение. Сразу по прибытии из Константинополя он был произведен в генерал-адъютанты, пожалован полковником гвардии Преображенского полка. А однажды императрица вызвала его к себе и предложила пост президента камер-коллегии. Она ждала, что он повалится перед ней на колени и станет благодарить за высочайшую милость, как это делали другие, но Румянцев заметно смутился и стал говорить слова донельзя дерзостные. Он сказал, что, будучи с ранних лет солдатом, ничего не смыслит в финансах и вряд ли сумеет «выдумать» средства для удовлетворения прихотей иноземных друзей ее императорского величества.

Анна Ивановна была поражена.

— Да вы бунтовщик, сударь! — зловеще промолвила она. — Извольте выйти вон!

Румянцев ушел, а на следующий день им занялся сенатский суд. Его лишили графского звания, всех чинов и под строгим караулом сослали в вотчинную деревню Чеберчино, что в далеком присурском крае, заселенном главным образом мордвою, черемисами да татарами.

Пять лет томился Румянцев с семьей в изгнании, мог бы до окончания своего века там остаться, да в ту пору случилась война с Оттоманской империей, придворные и вспомнили о нем. Сподвижник Петра Великого был известен как большой знаток «туретчины», умевший вершить дела, в которых другие сановники не очень-то разбирались. Государыня соизволила дать ему «всемилостивейшее прощение».

После снятия опалы Румянцева некоторое время подержали в должности губернатора в Казани, а затем направили в Глухов возглавить Малороссийскую коллегию и заодно быть «правой рукой» генерал-фельдмаршала Миниха, командовавшего русской армией в войне против турок. А потом, уже после войны, его снова послали в Константинополь в качестве чрезвычайного посланника с наказом удержать Порту от нарушения заключенного с нею мирного договора. Румянцев и в этот раз оправдал возлагавшиеся на него надежды. Он добился от Порты признания Российского государства империей, сумел отвлечь ее от новых враждебных действий…

Когда карета остановилась у подъезда родного дома и Румянцев с помощью слуги сошел на землю, первой навстречу ему кинулась супруга Мария Андреевна, невесть как оказавшаяся на крыльце.

— Сударь наш любезный!.. Ждали, ждали и дождались-таки. С приездом, сударь наш!..

Едва они успели расцеловаться, как на шее у него повисла Параша, самая младшая из дочерей: ей не было еще и шестнадцати.

— Доченька!.. — обрадовался ей Румянцев. — Какая же ты, право!.. Настоящая невеста.

На дворе уже сказывались вечерние сумерки. Мария Андреевна вдруг заторопилась:

— Что ж стоим у всех на виду, пожалуйте в дом. Кстати, в столовой стол к ужину накрывают.

— А где Петруша? — спросил Румянцев. — В полк отправлен?

— Еще не отправлен. Должен подойти, хотя и запоздать может. Без него поужинаем.

— Я устал и не хочу есть, — как-то сразу сник Румянцев. — Прикажи принести в кабинет чаю, мне будет этого довольно.

Чай принесла сама Мария Андреевна. Она не хотела оставлять его одного.

— Как дорога, очень устал?

— Не очень… А вы как тут? Новостей много?

— Сразу не вспомнишь… Главная новость — Бестужев-Рюмин сделался вице-канцлером.

— Неужели? Его же государыня терпеть не может.

— Говорят, Лесток за него просил. Сначала выпросил для него место главного директора над почтами, а потом в вице-канцлеры продвинул.

— Чудеса!.. — с усмешкой промолвил Румянцев, принимаясь за чай.

— Я забыла лимон принести, — вдруг вспомнила Мария Андреевна. — Я сейчас… Лимон снимет усталость.

С этими словами она быстро направилась к выходу и скрылась за дверью, не дав себя остановить.

Румянцев любил жену. Восхищаясь ее красотой и добрым нравом, он всегда с благодарностью вспоминал Петра I. Если бы не государь, не быть бы ему ее супругом.

Интересно получилось. Когда Румянцеву исполнилось тридцать восемь, один вельможа предложил ему в супруги дочь с неслыханно богатым приданым. По случаю сговора в доме невесты назначили бал.

Перед тем как ехать на бал, Румянцев рассказал обо всем государю. Петр выслушал его внимательно, а потом спросил, видел ли он невесту.

— Нет еще, — ответил Румянцев, — но, по разговорам, девушка достойная.

— Послушай, Румянцев, — сказал государь, — бал разрешается, но сговор советую отложить. Я сам посмотрю, что за невеста: если тебя стоит, быть тогда свадьбе.

Узнав, что в гости к нему собирается сам царь, вельможа постарался приготовить все самым наилучшим образом. Залы блестели серебром и златом, на хорах усадили лучших музыкантов. А про вина, закуски и говорить нечего — столы ломились от заморских яств.

Царь приехал, когда его уже не ждала. Приехал мрачный. Взглянув на невесту, подозвал к себе Румянцева и сказал на ухо, что свадьбе не бывать. После этого выпил бокал вина и уехал, оставив хозяина и гостей в полном замешательстве.

Румянцев не знал, что и подумать: так надеялся на близкое счастье, и вот все разом рухнуло.

На следующий день он пришел на службу расстроенный. Заметив это, государь сказал:

— Я не дозволил сговор потому, что невеста тебя не стоит. — И, подмигнув, дружески добавил: — Не унывай. Приходи вечером — что-нибудь придумаем.

В назначенный час Румянцев явился, как было велено, в лучшем своем наряде. Государь усадил его с собой в карету, и они поехали во дворец графа Матвеева.

— Граф, — сказал он Матвееву, — у тебя невеста, у меня жених. Посмотри, какой молодец!

Предложение государя смутило хозяина. Да, у него была дочь, но не такой пары желал он для нее. Румянцев хоть и близок к царю, а все ж рода незнатного, дочка же его была внучкой известного всей России боярина Артамона Сергеевича Матвеева, наместника разных городов, царской печати и государственных посольских дел сберегателя, первого советника и друга царя Алексея Михайловича[6].

— Вижу, опечалило тебя мое слово, — заметил государь, насупившись. — Не то думаешь, граф. Да знаешь ли ты, что я люблю Румянцева и от меня зависит сравнить его со знатнейшими родами?

Граф наконец согласился. А вскоре сыграли свадьбу.

…Мария Андреевна вернулась в сопровождении слуги, принесшего на подносе кроме нарезанного кружочками лимона графинчик водки и несколько тарелок с холодной закуской. Как бы оправдываясь, сказала:

— Я решила, батюшка, что тебе надобно все-таки закусить. Может статься, Петруша надолго задержится, а то и вовсе не приедет, у приятелей заночует.

— Да, да, — машинально промолвил Румянцев, ожидая, когда слуга расставит тарелки и покинет кабинет, и только после того, как тот наконец ушел, заговорил серьезно: — Ты сказала, Петруша может заночевать где-то в другом месте. Разве с ним такое случалось?

— Ах, батюшка, не хотела тебя расстраивать, да, видно, от разговора не уйти. За Петрушей водятся худые поступки. Кутежи, скандалы… Думается мне, полковничий чин, который ему государыня пожаловала, не в пользу пошел.

Румянцев тяжело поднялся и озабоченно заходил по комнате. Вот оно то, что томило в дороге! Предчувствие не обмануло его. Сын, на благополучную карьеру которого он так рассчитывал, сбился с пути, и это может обернуться для него бедой. И не только для него одного, а для всей румянцевской фамилии.

Увидев, что Мария Андреевна платочком осушает заслезившиеся глаза, принялся ее утешать:

— Не печалься, все уладится. Я сам с ним поговорю. По-мужски. Появится, и поговорю.

Мария Андреевна лбом прижалась к его груди.

— Женить бы его надо. В народе говорят: пока человек не женат, какой с него спрос? Женится — переменится.

— Рановато ему семьей обзаводиться.

— И совсем не рановато. На то сама государыня намекала. У нее на примете и невеста есть — дочь покойного Артемия Волынского.

Александр Иванович встретился с сыном только на другой день, когда вернулся от государыни, к которой ездил с докладом. Сын, войдя к нему, шагнул было за родительским благословением, но остановился, почуяв неминуемое тяжелое объяснение.

— Прежде доложи мне, — строго заговорил отец, — почему не ночевал в родительском доме и что за скандалы чинишь, которыми всю нашу фамилию в стыд вгоняешь?

— Я ночевал у товарища, — со сдерживаемым достоинством отвечал сын. — Думается, я уже в таком возрасте, что мне не обязательно спрашивать на то дозволения старших. Что до остального… — Тут он умолк и выразительно пожал плечами, как бы признавая, что ему трудно что-либо сказать в свое оправдание.

Румянцев-отец позвонил в колокольчик, и когда на звонок явился слуга, приказал ему позвать конюха с пучком розг. Сын побагровел. Он понял, для кого предназначались эти розги.

— Вы не посмеете, я полковник, — воспротивился он, когда слуга оставил их одних.

— Знаю, — отвечал на это отец. — Я уважаю мундир твой, и ему ничего не сделается: я буду наказывать не полковника, а сына.

Перечить было бесполезно. Сын молча принял наказание, после чего уселся на оттоманку против отца, готовый к примирению.

— Сегодня уже поздно, — погасив гнев, заговорил отец, — но завтра ты непременно должен зайти в военную коллегию и взять ордер, тебе предназначенный. Поедешь в Коломну командовать Воронежским полком. Выедешь не мешкая. Ты меня понял?

— Понял.

— И помни о моем родительском наказе: коль собрался государству служить, отдавай ему себя без остатка. Рыбам море, птицам воздух, а человеку отчизна — вселенный круг. Понял меня?

— Понял.

— Коль понял, ступай. Встретимся за ужином.

Встреча за ужином, однако, не состоялась. Как бы в отместку за учиненное ему наказание, Румянцев-сын и в этот раз ночевал у товарища. Что до Коломны, то он выехал туда только через три дня, устроив для друзей шумную прощальную пирушку.

2

Из писем Петру Румянцеву от его отца

«Мой сын! Вы, должно быть, еще не забыли моего к вам письма, которое я в предосторожность вашу писал, ради ваших худых поступков. Но, знать, то мое отеческое наставление вам противно, и вы им последовать не хотите. То уж я перед Богом в том ответа дать не должен и перед честным светом не постыжусь, что вы сами себя своими худыми поступками сыновства моего лишаете: знать, оно вам не надобно. Знай же, что я уже в ваши дела вступаться не буду, живи как хочешь, хоть до каторги себя доведи, слова никому не молвлю — столько стыда от тебя натерпелся.

А бедную мать приводишь худыми своими поступками в крайнее сокрушение. Нам остается только либо уши зажать, чтобы худых дел ваших не слышать, либо отречься от вас.

Пора перестать, сын мой! Ежели впредь услышу про новые ваши худые поступки, Бога в свидетели поставлю, что от вас отрекусь…

Ваш отец».

«Мой любезный сын!

Последнее письмо я от вас получил при отправлении вашем для следствия в Орел, а ныне с нетерпеливостью ожидаю, что у вас происходит. Бога ради, в следствии осторожно поступай, по совести и силе указов, чтоб чего не упустить.

Как того желали, полку Воронежскому велено в Коломне стоять. Ежели вскоре от следствия возвратишься, не худо, чтобы хоть на небольшое время к нам приехал, ибо более года не виделись, да и нужда в том есть.

Я от вас скрыть не могу… Ее императорское величество, наша всемилостивейшая государыня, милосердуя о вас, матери изволила говорить, что уже приспело время вам жениться, и изволила представить вам невесту, жалуя как меня, так и мать и всю нашу фамилию, — дочь покойного Артемия Волынского. Вы ее знаете: она не красавица и не дурна, перед прочими же всеми невеста весьма богата.

…Хотя, по благодати Божьей, достаток малый и имеем, да однакож, что более, то лучше. Я и мать, сестра и зять весьма тому рады. И вы усмотрите из письма зятя, что и он советует. Пожалуй, послушай нашего родительского совета, повинуйся также соизволению ее императорского величества. Истинно, она из одной своей высочайшей милости представила и изволила при том сказать: «Лучше сей добрый кусок хлеба вам хочу отдать, нежели другому». Ежели ваше желание к тому будет, то немедленно ответствуй ко мне.

Я вам, мой любезный сын, посылаю свое благословение, також и мать. Пожалуй, послушай совета нашего. Я час от часу слабее становлюсь, хочется ту радость при себе совершить. А без меня, может быть, и не такие случаи будут.

Ваш отец и граф Румянцев».

Глава III

Власть над собой

Осенью 1747 года, в Михайлов день, генерал-фельдмаршал Бутурлин давал в московском дворце своем праздничный обед. Гостей собралось немного: его шурин, генерал-поручик князь Александр Михайлович Голицын, генерал-фельдцейхмейстер князь Василий Аникитич Репнин с сыном Николаем, имевшим звание сержанта, зять графа Румянцева генерал-майор Николай Михайлович Леонтьев, граф Александр Семенович Брюс, задержавшийся в Москве по случаю инспекционного смотра расквартированных здесь полков. Приглашение было послано еще полковнику графу Петру Александровичу Румянцеву, но тот в назначенный час не явился, и обед начали без него.

— Думаю, господа, — после первой рюмки начал князь Репнин голосом, в котором угадывалось намерение позабавить публику, — думается мне, молодой полковник, которого мы так терпеливо ждали, резвится сейчас в обществе куртизанок. Говорят; по этой части он соловей-разбойник.

— Ошибаетесь, князь, — заступился за Румянцева Бутурлин. — Я наслышан о нем как о весьма порядочном человеке и превосходном офицере.

— Уж не хотите ли сказать, граф, что анекдоты о приключениях этого господина чистейший вздор?

— Именно это самое.

Репнин недоверчиво пожал плечами:

— Мне говорили даже, будто родители от него отреклись.

— Я уже имел честь представить вам генерала Леонтьева, — оставался невозмутимым Бутурлин. — Николай Михайлович доводится Румянцеву зятем и может дать о нем более достоверные сведения, чем те, которыми мы располагаем.

Генерал Леонтьев, человек застенчивый, мешковатый, при упоминании его имени посмотрел на жену, как бы спрашивая ее разрешения говорить. Наконец сказал:

— Граф Петр Александрович давно отказался от того образа жизни, за который его осуждали. И родители от него не отрекались. Граф только сегодня получил письмо от отца.

Князь Репнин снова пожал плечами:

— Я не имел чести лично знать вашего шурина. Возможно, он и в самом деле не такой, каким его представляют в анекдотах.

Бутурлин победно заулыбался:

— Хочешь не хочешь, а придется, князь, изменить мнение о Румянцеве. Тем более, я собираюсь просить ваше сиятельство взять его с собой в поход на Рейн.

— Румянцева в мой корпус? — удивился Репнин.

— А разве вы против?

— Нет, почему же… Если прикажете…

— Вы еще будете говорить спасибо за такого командира, — не дал ему закончить Бутурлин. Тут он озабоченно посмотрел на наполненные рюмки. — Господа, что же получается: мы спорим, а рюмки стоят? Прошу, господа! Выпьем за поход русской армии в сердце Европы. Виват, господа!

— Виват! — отозвались гости.

Поход в Европу, о котором говорил Бутурлин, был назначен на лето будущего года. Бестужеву-Рюмину, ставшему недавно великим канцлером, пришлось проявить много упорства и хитрости, чтобы взять верх над своими противниками в избрании курса во внешней политике. По его настоянию Россия втянулась-таки в спор о так называемом австрийском наследстве[7], заключила оборонительный договор с Австрией и Англией, обязавшись послать им в помощь на театр действий тридцать тысяч вспомогательного войска. На званом обеде генерал-фельдцейхмейстер князь Репнин представлял сей корпус особой своей, как командующий.

Опорожнив рюмки, гости заговорили о перспективах заграничного похода.

— Не кажется ли вам, господа, что прусский король с каждым днем все более наглеет? — говорил князь Репнин. — Австрия согласилась отдать Силезию, а ему теперь и этого мало, домогается новых уступок. Победы над австрийцами, видимо, вскружили королю голову, и он, думается мне, сейчас не против проглотить всю Европу.

— Если пруссаков не остановить, они могут потом угрожать и нашей империи, — в тон ему заметил Леонтьев.

— Положение Австрии быстро ухудшается, — вмешался в разговор граф Брюс. — Поддержка, которую ей оказывает Англия, не способна что-либо изменить. У Марии Терезии теперь надежда только на нас.

— Сдается мне, — снова заговорил Репнин, — длительная война уже истощила силы противников. Возможно, они согласятся на мир еще до выступления нашего корпуса.

— А как думают на сей счет послы? — обратился Бутурлин к шурину.

Все посмотрели на князя Голицына. До последнего времени князь был полномочным министром в Саксонии и имел о политике государей европейских держав широкие сведения.

Князь отвечал спокойно, с уверенностью человека, знающего предмет спора больше, чем другие. Он считал, что примирить враждующие стороны не так просто, как кажется на первый взгляд. Франция и Испания упорно не признают Прагматическую санкцию[8] Карла Шестого, и изменить их позицию смогут только уступки со стороны Австрии. Так или иначе, Марии Терезии придется расстаться с итальянскими герцогствами.

— Ни в коем случае, — горячо возразил князь Репнин. — Мы заставим испанцев и французов подписать мир без всяких условий. У Марии Терезии великие силы. На ее стороне Англия, Нидерланды, Сардиния, а теперь и мы идем ей на помощь. Испания и Франция ничего не получат.

— Посмотрим, — уклончиво ответил Голицын.

Когда обед подходил к концу и гости, оставив политику, говорили уже обо всем, что взбредет в голову, лакей объявил о прибытии графа Румянцева. Хозяин дома, порядком захмелевший, но еще крепко стоявший на ногах, сам пошел встречать опоздавшего. Он привел его под руку — высокого, со здоровым румянцем на щеках, внесшего с собой запах снега и солнца.

— Вот, господа, тот самый человек, о котором спорили. Прошу любить и жаловать.

Первым был представлен князь Репнин. Подавая полковнику руку, генерал-фельдцейхмейстер уточнил: Воронежского пехотного полка командир?

— Истинно, Воронежского, — ответил за Румянцева Бутурлин. — Того самого, где готовы ружья обменять на копья, чтобы ловчее было с противником драться.

— Мы учимся не только колоть, но и стрелять тоже, — возразил Румянцев.

— Колоть — дело прошлое, — сказал Репнин, уставившись ему в лицо. — Сейчас, когда есть ружья и пушки, поражать врага лучше на расстоянии.

— Я позволю себе не согласиться с вашим сиятельством, — выдержал его взгляд Румянцев. — При Петре Великом тоже были ружья и пушки, а все ж холодное оружие оставалось в почете. Без холодного оружия нет атаки, а без атаки нет победы.

Князь Репнин с разочарованным видом повернулся к фельдмаршалу: мол, ничего себе, хорошего офицера навязали, когда уже сейчас позволяет себе такое!.. Вслух сказал:

— Я не против штыка. Штык нужен, когда того требует обстановка. Но, смею заметить, граф, сейчас все европейские армии делают ставку на огневой бой. Не научившись тактике огневого боя, мы никогда не сможем побеждать равного по силе противника. Так внушал мне мой учитель принц Евгений. Думаю, такое же мнение и у Александра Борисовича. Не правда ли, граф? — обратился князь к фельдмаршалу.

Бутурлин не был силен в военном деле и, боясь попасть впросак, увильнул от ответа.

— Чем спорить, лучше выпьем, господа.

За столом подхватили:

— Румянцеву штрафного!

После обеда гости уселись за карты. Захмелевший хозяин не играл. Он вис на Румянцеве, видимо, уверенный в том, что этим доставляет ему удовольствие. Таким уж был этот человек — вино делало его добрым до наивности, он забывал о своем высоком положении, как-то весь размягчался, становился болтливым. В состоянии опьянения фельдмаршал чувствовал себя счастливейшим человеком и хотел, чтобы такими же счастливыми были все его окружавшие.

— Я еще не успел представить молодежь, — говорил он Румянцеву. — Такие милейшие люди!.. — Он подвел его к юноше, одиноко стоявшему в сторонке. — Знакомьтесь, отменный юноша! Будущий генерал!

— Князь Николай Репнин, — с достоинством поклонился молодой человек.

— Именно, Николай, — подхватил Бутурлин. — Генерал-фельдцейхмейстера сын. Собирается с отцом на Рейн против пруссаков.

— Я наслышан о вас и буду надеяться на вашу дружбу, — сказал Румянцеву князь Николай с учтивостью хорошо воспитанного кадета. — Знакомство с вами тем более приятно, что вы, как я понял, тоже собираетесь в поход.

Румянцев вопросительно посмотрел на фельдмаршала.

— Да, да, вы тоже… — подтвердил тот. — Генералу угодно взять вас с собой. Извините, — вдруг спохватился он, — я на минуту…

Бутурлин направился к гостям, игравшим в карты, но у столиков остановился, забыв, зачем, собственно, шел сюда. Так и не вспомнив, он вернулся обратно. Румянцева на месте уже не оказалось.

— Ушел?

— Ушел, — вытянулся перед ним молодой князь.

— Даже не простился… — обиженно вздохнул Бутурлин. — А ведь милейший человек!.. Что же теперь прикажете делать? — И он снова пошел к игральным столикам.

Между тем Румянцев и не думал уходить. В то время как хозяин искал, чем себя занять, он находился на втором этаже в обществе княжны Екатерины Михайловны и предлагал ей свою руку и сердце.

Расположившись с полком в Москве, Румянцев уже дважды приезжал в этот гостеприимный дом и каждый раз находил случай побыть с княжной наедине. После смерти матери (она умерла в 1744 году) княжна осталась круглой сиротой и жила теперь у деверя. Ей было приятно проводить время с умным, общительным полковником, которого знала еще мальчишкой, но ей и в голову не приходило, что интересное, ни к чему не обязывающее времяпрепровождение может привести к такой развязке.

Предложение молодого полковника привело княжну, в смущение.

— Не понимаю вас, граф, — лепетала она. — Шутить изволите… Я старше вас на одиннадцать лет. Помните, вы еще меня тетей звали…

— Прекрасно помню. Но что из этого следует? — наступал Румянцев. — Разве кем-то доказано, что брачный союз одногодок счастливей брака с разницей в возрасте?

— Брачные союзы бывают счастливыми при взаимной любви. Подумали ли вы об этом граф?

— Делая предложение, я рассчитываю на доброту ваших чувств.

— Нет, нет, речь совсем не обо мне… — перебила она его. — Я ничего вам сейчас не скажу. Я должна подумать.

— Я и не настаиваю на немедленном ответе. Подумайте. Я приеду к вам через три дня.

Румянцев поцеловал ей руку и спустился вниз.

— Вы еще здесь, граф? — обрадовался хозяин. — А я-то думал!.. Не угодно ли занять место за столиком?

— Прошу прощения, мне сейчас не до карт…

Румянцев квартировал у зятя. Домой они поехали в одной карете, он ничего не сказал о своем объяснении с княжной — ни ему, ни сестре. Зачем трезвонить раньше времени? Через три дня княжна даст ответ, и тогда… Тогда он сам объедет друзей, чтобы объявить о своей помолвке. И родителям напишет. Старики, несомненно, посердятся за то, что не посоветовался в выборе невесты, но беда в том невелика, придется им смириться. Да и какие могут быть с их стороны возражения? Княжна красива, умна, с добрым характером. И роду знатного. Войти в родство с Голицыными — большая честь для любой фамилии.

На другой день Румянцев с утра поехал в полк. Он пробыл там до двух часов пополудни, а когда вернулся на обед, увидел у крыльца роскошный экипаж. Он был несказанно удивлен, когда узнал, что экипаж принадлежит фельдмаршалу Бутурлину, изволившему приехать в гости.

Высокого гостя принимали в гостиной. До прихода Румянцева он уже успел изрядно выпить, был весел и, как всегда, любвеобилен. Увидев Румянцева, тотчас полез к нему целоваться.

— Поздравляю, шельмец ты эдакий!.. Катенька все рассказала. Утром захожу в столовую, а она стоит ни жива ни мертва, в глазах слезы. Так-то вот, милейший! Зачем ждать три дня? Катенька согласна. И дай я тебя поцелую. Как будущего свояка, как новую родню?..

Едва Румянцев освободился из объятий Бутурлина, как к нему бросилась сестра. Три раза чмокнула в лицо и отошла в сторонку, прикрывая глаза платочком. Зять, поздравляя, пожал руку.

Бутурлин между тем развивал план дальнейших действий:

— За стариками в Петербург следует послать сегодня же. Пусть едут. Пока пост не начался, надо поспешить со свадьбой. Свадьбу закатим такую, что вся Москва запляшет. И давайте за это выпьем!

Свадьбу сыграли не сразу, как хотелось Бутурлину, а лишь после Рождества. Прошла она весело и шумно.

Глава IV

Отец

1

Рано заявила о себе весна 1749 года. До середины февраля в Петербурге стояли такие морозы, что лед трещал на Неве, а потом холод неожиданно спал, с моря повеяло теплым ветром, сугробы осели. К началу марта ветер иссосал снег до того, что появились проталины, на Неве крупной рябью зачернела полая вода.

Мальчишки, радуясь теплу, устраивали запруды, кидались снежками. Гомон не стихал до позднего часа. Да что мальчишки! Теплу радовались все. Кучера давно уже избавились от тулупов, восседали на козлах повозок налегке, аккуратно подпоясанные, с шапками, сдвинутыми на затылок, — лихие, веселые, голосистые…

Наступление весны, казалось, не замечали только в кирпичном двухэтажном доме на Мойке. В этом доме умирал современник Петра Великого, генерал-аншеф, кавалер многих орденов, граф Российской империи Александр Иванович Румянцев.

До самого Крещения Александр Иванович чувствовал себя хорошо: ездил в сенат, в коллегии, бывал на приемах у государыни. И вот, на тебе, — свернуло за несколько недель. В салонах богатых вельмож, знавших заслуженного человека, гадали: уж не сын ли довел его до этого?

Супружеский союз молодого Румянцева с княжной Голицыной вызвал в Петербурге немало толков. Многие выражали удивление; что заставило такого богатого, красивого и вроде бы неглупого полковника предложить руку перезрелой девице? Расчет? Конечно, без расчета не обходится ни один брак. Но много ли Румянцев выгадал? Приданое княжны Голицыной не шло ни в какое сравнение с тем, что он мог получить, женившись на дочери покойного Волынского. Может быть, его толкнуло на такой шаг желание упрочить положение в свете? Род Голицыных древний, знатный, войти с ним в родственные отношения — значит на всю жизнь обрести надежную опору. Но если у Румянцева имелись такие расчеты, то ему опять-таки выгоднее было жениться на Волынской, которая по крови, хотя и отдаленно, имела отношение к самой царской фамилии. Недаром судьбой этой невесты занималась государыня Елизавета Петровна.

Царедворцы пожимали плечами: странный, непонятный человек этот молодой Румянцев! Все у него не как у других; и офицерскую службу несет не так, как положено, и порядки в полку заводит какие-то особые. И вот теперь этот непостижимый уму брак!..

Старый граф не придавал значения дворцовым пересудам. Сам он не возражал против выбора сына. Конечно, если бы в тот раз Петруша послушался родительского совета и женился на Волынской, оно бы покойней было. Но коли так случилось, он согласен и с этим выбором. Невеста как невеста. И ничего, что старше Петруши. Зато умна, сердце доброе имеет, да и по красоте — любая девка померкнет с нею рядом. К тому же — из семьи хорошей. Хоть отец, хоть дядя — лучшими помощниками государя были. С отцом ее он, Александр Иванович, имел даже дружбу. Сколько раз в одной компании с государем пировали! Добрый был полководец. Под стать самому Шереметьеву[9].

После свадьбы молодые пожили вместе чуть больше двух месяцев, потом Петр Александрович отбыл в свой полк и больше не вернулся: с наступлением лета отправился в составе корпуса Репнина в заграничный поход.

С того момента как русские полки вступили в Европу, событие это стало в Петербурге главной темой разговоров. От Репнина ждали победных реляций. Великий канцлер Бестужев-Рюмин был уверен в успехе. На обеде, устроенном ее величеством, он заявил, что появление на Рейне нашего войска заставит противников Марии Терезии согласиться на мир еще до того, как с нашей стороны загремят пушки.

Опытный дипломат не ошибся в своем предвидении. Вступление русских во Франконию вызвало замешательство в стане противника. Армиям Пруссии, Испании и Франции, смертельно уставшим от затянувшейся войны, не очень-то улыбалась перспектива сражения со свежими силами. При создавшемся положении для них разумнее было попытаться выйти из войны с почетом пусть не победителями, но и не побежденными.

Переговоры начались в городке Ахен. Они продолжались до 18 октября 1748 года и закончились подписанием мирного договора. Противники Марии Терезии признали наконец за ней право на австрийский престол, выторговав взамен для себя кое-что из ее владений. Австрия вынуждена была уступить Испании итальянские герцогства Парму, Пьяченцу и Гуасталлу. Силезия почти целиком отошла Пруссии. Таким образом, австрийское наследство, стоившее государям моря крови их верноподданных, было поделено «по чести и совести». В Европе воцарилась тишина.

Когда весть о заключении Ахенского мира дошла до Петербурга, старый граф Румянцев был еще на ногах, он даже участвовал на пиру, устроенном двором в честь этого события. А потом случилось то, о чем он боялся думать, что с некоторых пор сидело в нем смутным ожиданием. Однажды утром он собрался ехать в военную коллегию, но вдруг почувствовал себя плохо. В голову словно ударило чем-то. С трудом вернулся он в свою комнату и прилег на оттоманку. Думал, полежит немного и пройдет. Но боль в голове не проходила. К полудню ему стало еще хуже.

Напуганная Мария Андреевна вызвала лекаря. Тот пустил больному кровь и ушел, заверив, что опасность позади и больной скоро снова станет на ноги. После пускания крови графу и в самом деле стало лучше. Он даже заснул и проспал несколько часов кряду. Однако на другой день состояние его снова ухудшилось.

Мария Андреевна не отходила от мужа.

— Что, матушка, — сказал ей Александр Иванович, тщетно стараясь изобразить на лице своем выражение беззаботности, — видно, пришло мое время?..

Мария Андреевна не сдержала слез:

— Не говорите так, батюшка!

— Петрушу бы дождаться… — не слушая ее, тихо промолвил граф.

Снова вызвали лекаря — толстого, оплывшего жиром немца. На этот раз он не стал пускать кровь, пощупал пульс, проверил, есть ли жар, и оставил больного в покое.

— Плох граф? — с надеждой услышать успокоение, спросила графиня лекаря, когда вышли от больного в переднюю.

Лекарь отвечал, что состояние графа опасное, с ним в любой момент может случиться новый удар, да и вообще… надо быть готовыми ко всему. Мария Андреевна поняла, что дни супруга сочтены, и послала к зятю, генералу Леонтьеву, человека, чтобы тот похлопотал об отзыве из Франконии Петра Александровича: пусть едет скорее, Бог даст, еще успеет застать отца в живых…

Новый удар, о котором предупреждал немец-лекарь, случился с графом в Великий пост. У больного отнялся язык, отнялась вся левая сторона. Теперь он уже совсем не мог говорить, не мог шевелиться и лежал пластом — беспомощный, посеревший, по виду настоящий покойник.

Когда кто-то умирает, в доме умирающего всегда объявляется добрая душа, знающая, как быть в таких скорбных случаях, берущая на себя главную тяжесть Неминуемых в связи с этим хлопот. В доме Румянцевых таким человеком оказалась графиня Анна Карловна Воронцова, супруга вице-канцлера.

Анна Карловна подоспела в такой момент, что казалось, опоздай она на час, все в доме зашло бы в тупик и никто бы уже не знал, что делать дальше. Хозяйка дома кинулась к ней как к спасительнице — со слезами горя и облегчения. Она теперь не одна в эти страшные минуты, рядом с нею будет опытная в житейских делах подруга.

— Полно, матушка, — успокаивала ее Анна Карловна. — Слезами ему, сердешному, не поможешь. Себя поберегите. Ступайте-ка в опочивальню да прилягте — на вас лица нету. А мы тут как-нибудь и без вас…

Сопровождаемая дочерьми, графиня послушно удалилась в свою комнату, и с этой минуты все распоряжения по дому стали исходить от Анны Карловны. От нее и от ее добровольной помощницы, снохи Румянцевых — графини Екатерины Михайловны, которая с первых же дней пребывания в доме свекра показала в себе твердость и рассудительность.

Появление в доме новой распорядительницы в лице Анны Карловны как бы перечеркнуло надежды на благополучный исход болезни старого графа. Дом наполнился обстановкой скорбного ожидания. Спокойный, привычный ритм жизни был окончательно нарушен, на смену ему пришла тихая и зачастую бестолковая суета. В доме появились духовные лица, запахло ладаном. Приемная комната, откуда шли двери в комнату умиравшего, с утра наполнялась людьми — пожилыми и молодыми, мужчинами и женщинами, — о существовании которых хозяйка дома раньше не имела ни малейшего понятия, а теперь выяснялось, что это либо родственники умиравшего, либо бывшие сослуживцы.

Анна Карловна распорядилась никого не пускать к больному. Никаких родственников — ни близких, ни дальних. Доступ в опочивальню был разрешен только домашним. Да лекарям. Да лицам духовного сана.

Больному было не хуже, но и не лучше. Он оставался в прежнем положении, отказываясь принимать пищу, — безголосый, выражавший свои желания одним только взглядом поблекших, глубоко ввалившихся глаз. Чаще всего взгляд его останавливался на двери, и в этом взгляде графиня каждый раз улавливала ожидание: граф ждал сына…

Мария Андреевна сама сгорала от нетерпения. С тех пор как послали во Франконию курьера, казалось, прошла целая вечность, а Петруша все не ехал.

— Что это может значить? — искала графиня объяснения у Анны Карловны. — Давно бы должен приехать, а нет…

— Приедет, матушка, куда денется, — успокаивала ее Анна Карловна. — Сказывают, у них свое несчастье — генерал Репнин скончался, командующий ихний.

Неожиданная смерть командующего русским экспедиционным корпусом была главной темой разговоров в приемной. Говорили полушепотом и с таким выражением, словно смерть того генерала, что скончался в походе, оправдывала недалекую смерть другого генерала, от которого говоривших отделяли только двери. «На то Божья воля, — крестились старушки. — Все там будем». Говорили еще про арест Лестока, личного лекаря ее императорского величества. Судьбу ему поломал не кто иной, как Бестужев-Рюмин, которого лекарь считал близким другом и для которого он лично выхлопотал у государыни высокие чины. Ошельмованный лейб-медик был заключен в крепость, где им теперь занимался начальник тайной канцелярии Александр Шувалов. Несчастного Лестока уже пытали, добиваясь от него признания в том, что он тайно служил интересам Франции в ущерб России.

— Где же он сейчас, этот несчастный? — спрашивали наиболее сердобольные, слушая рассказы о мучениях Лестока.

— Все там же, в крепости, следствие-то не закончено.

В начале марта навестить больного приехал граф Алексей Григорьевич Разумовский. Появление в доме близкого к императрице вельможи вызвало среди собравшихся в приемной большое волнение. Все почтительно встали и не осмеливались садиться даже тогда, когда высокий посетитель в сопровождении Анны Карловны зашел в комнату к больному и оставался там в течение получаса.

От больного Разумовский вышел вместе с Анной Карловной. Красивое лицо его было подернуто печалью. Не замечая поклонов, он тихо прошел через приемную комнату и направился по лестнице вниз. Анна Карловна сопровождала его до самой кареты. Когда она вернулась, ее окружили с вопросами.

— Ну что кормилец наш? Хуже ему или лучше?

— Соборовать надо, — сказала в ответ Анна Карловна.

Все стали креститься.

2

Петр Александрович Румянцев, которого все так ждали, приехал спустя несколько дней после похорон отца. О случившемся он узнал еще в дороге и последние двое суток ехал, не позволяя себе ни часа отдыха.

Подъехав к дому, он увидел жену, стоявшую на крыльце. Графиня побежала навстречу, готовая соединиться с ним в объятиях, но Румянцев холодным, усталым взглядом остановил ее.

— Как матушка, здорова ли? — спросил он, подымаясь на крыльцо.

— Матушка у себя… — ответила графиня, озадаченная его неласковостью.

Румянцев на ходу снял плащ, бросил на руки подбежавшему лакею и направился в комнату матери с такой поспешностью, что супруга, сопровождавшая его, еле поспевала за ним.

Мария Андреевна давала какие-то распоряжения повару, Увидев сына, заголосила:

— Петруша! Родной мой!..

Он как-то неловко заключил ее в объятия, от избытка чувств не зная, что говорить. Мария Андреевна плакала, приговаривая:

— Он так тебя ждал!.. Так ждал!..

Когда волнение немного улеглось, Мария Андреевна, осушая платком глаза, сообщила, что сегодня устраивается поминальный обед, добавив при этом, что он, Петруша, приехал кстати — опоздал на похороны, так хоть на поминках побудет…

На поминальный обед кроме родственников съехалось много высших чинов, знавших покойного графа по совместной службе. Почтить память покойного приехал и фельдмаршал граф Апраксин, блиставший золотом и бриллиантами, да и вообще одетый не по случаю. Апраксину довелось вместе с Александром Ивановичем воевать против турок под началом фельдмаршала Миниха. Разгоряченный винами, он, не давая говорить другим, с упоением рассказывал, как это было, и рассказывал не столько о заслугах покойного, сколько о себе, своих подвигах, за которые был пожалован орденом Святого Александра Невского.

Румянцев сидел насупившись. Ему не нравился разговор, затеянный за поминальным столом. Все эти чины, и Апраксин в том числе, по-настоящему не знали отца, никогда не были его друзьями. Они приписывали ему те черты, которых в нем не было, хвалили то, что было слабостью его характера.

Стараясь не привлекать к себе внимания, Румянцев тихонько вышел из-за стола и направился в родительский кабинет — ту самую комнату, где отец провел последние дни свои. Он испытывал желание побыть наедине с самим собой.

В комнате было прибрано и уже ничто не напоминало о недавних похоронах. В простенке висел портрет в широкой раме, увитой черным бархатом. Подняв к портрету свечу, Румянцев вздрогнул от неожиданности: ему показалось, что он увидел в нем самого себя. И только присмотревшись внимательней, понял, что это портрет отца.

Отец был изображен в генеральском мундире, при орденах, и имел вид строгий, озабоченный. Глаза его смотрели в упор, и было в них что-то трогательно-укоризненное. «Что ж ты опоздал, сын мой?» — как бы спрашивал этот взгляд.

У Румянцева закололо в горле. Он поставил свечу на подоконник, сел на стул и прикрыл лицо руками, ожидая, когда пройдет болезненно-неприятное ощущение. Так сидел минут десять. Потом снова посмотрел на портрет. И опять немой вопрошающий взгляд: «Что ж ты опоздал, сын мой?»

Неведомая сила заставила его опуститься перед портретом на колени. «Прости меня, батюшка! За прежние сомнения… За то, что опоздал… За все, за все…»

Часть вторая

Глава I

Опасный противник

1

— Как вы уже изволили слышать, господа, прусский король Фридрих Второй пошел войной на Австрию и ее верную союзницу Францию. Сим вероломным действом король бросил вызов и Российской империи, у которой с названными государствами великая дружба имеется… Долг повелевает нам принять сей вызов. Ежели не сделаем этого, король возомнит в себе опасные намерения; усилившись в Европе, он будет потом угрожать Курляндии, землям российским… — Так говорил канцлер Бестужев-Рюмин на конференции высших сановников, учрежденной по повелению ее величества императрицы Елизаветы Петровны. Говорил веско, убедительно, то наклоняя голову в сторону великого князя Петра Федоровича, как бы желай заручиться его одобрением, то, когда это было нужно, эффектно вскидывая руки перед прочими участниками столь высокого собрания с таким выражением на лице, которое говорило: знаю, войны вам не хочется, а воевать все ж придется… Он умел говорить, этот великий хитрец!

Прошло около восьми лет с тех пор, как между европейскими монархами разрешился спор об австрийском наследстве. Фридрих Второй отвоевал тогда себе довольно жирный кусок. Уж кому-кому, а ему следовало бы успокоиться. Ан нет, большего захотел…

О новых захватнических намерениях короля в Европе поняли еще в январе 1756 года, когда между Пруссией и Англией была заключена Вестминстерская конвенция. В ответ на эту сделку Австрия заключила договор с Францией. Идя на такой шаг, австрийская Императрица Мария Терезия как бы предупреждала прусского монарха: сохрани благоразумие, если нападешь, я буду не одна… Фридриха Второго это не остановило. Его войска вошли в Саксонию, армия которой сдалась ему на милость.

— По нашим сведениям, — продолжал канцлер, четко выговаривая каждое слово, — Фридрих Второй собирается обменять захваченную Саксонию на Чехию. Кроме того, он рассчитывает посадить герцогом на курляндский престол своего брата Генриха. Но и это не все. Главная цель короля — превратить Польшу в вассала Пруссии, завладеть прибалтийскими землями.

Слушали его сановники и дивились: до чего же поднялся человек! А давно ли, изгнанный из двора вместе со своими ставленниками немцами-«временщиками», он лебезил перед всеми, искал новых покровителей? Многие тогда посмеивались, говорили, что прежней власти ему больше не видать. Зря посмеивались. Он снова у власти. Императрица, которая раньше и слышать о нем не хотела, теперь без него шагу не делает. Что касается тех, у кого он когда-то искал покровительства, теперь они сами ищут пути в его кабинет.

— Итак, господа, жребий брошен, — говорил Бестужев-Рюмин, обводя взглядом присутствующих. — Долг повелевает нам взяться за оружие.

Сановники не возражали. Да что возражать? Нельзя же давать в обиду приятельницу российского двора Марию Терезию! Конечно, война — дело разорительное. Потребуется много денег, а казна почти пуста. Но ведь может случиться и так, что война кончится сразу. Увидит король, какая несметная сила идет против него, и запросит мира. Пошел же он на согласие восемь лет назад! И сейчас пойдет. С такими великими державами, как Австрия, Франция, Россия, ему не справиться. А тут еще Швеция против него подымается. Всех ему не одолеть.

Вот только кто возглавит русское войско? Были в России славные полководцы, да не стало их. Ни одной знаменитости под рукой. Фельдмаршал Ласси, победитель шведов, умер несколько лет тому назад. Из старых фельдмаршалов в живых оставался Миних, но он прозябал в ссылке… Нет, с Минихом счеты кончены, главнокомандующего придется выдвигать из молодых. Но кого? По милости императрицы фельдмаршальское достоинство носили сейчас четверо — Трубецкой, Бутурлин, Апраксин и ее любимец Разумовский. Из них и выбирать нужно…

Как бы отвечая на вопрос сановников, канцлер объявил, что ее величество всемилостивейшая императрица удостоила чести быть главнокомандующим графа Степана Федоровича Апраксина.

Когда канцлер сделал это сообщение, в зале зашушукались… Все знали: Апраксин никакими военными талантами не обладал, к полководческому делу рвения не имел, хотя и воевал в турецкую войну под начальством Миниха. В Петербурге он известен больше как царедворец, а не генерал. Но коль принято такое решение, разве против что скажешь? А если и скажешь, канцлер на другую кандидатуру не согласится. Апраксин ему самый близкий и преданный друг, вот он его и выдвигает. А впрочем, если не Апраксина, кого же еще? Графа Бутурлина? Так тот не лучше…

Державшийся на конференции особняком, великий князь Петр Федорович, казалось, не принимал во внимание ни одного сказанного слова. «Вы можете говорить все, что угодно, но я останусь при своем мнении», — говорил его вид. Только один раз, когда канцлер выразил уверенность, что прусский король будет непременно разбит, лицо его вспыхнуло, и он посмотрел на него таким взглядом, каким удостаивают друг друга злейшие враги. В зале это заметили, и вновь началось шушуканье. Ни для кого не было секретом, что его высочество ревностно почитал прусского короля. Все знали также, что он ненавидел Бестужева-Рюмина и не считая нужным это скрывать. Канцлер отвечал ему тем же, хотя внешне старался быть учтивым.

Когда конференция кончилась и все стали выходить из зала, Бестужев-Рюмин вновь уловил на себе взгляд великого князя. Петр Федорович оставался на своем месте, нервно дергая плечом. Бестужев-Рюмин понял; что его высочество желает с ним поговорить, и, подойдя к нему, предупредительно поклонился.

— Итак, граф, война? — в упор глядя на него, спросил великий князь по-немецки.

— Видит Бог, противник сам принуждает нас браться за оружие, — с надеждой склонить его на свою сторону ответил Бестужев-Рюмин.

— А как тогда прикажете поступить с Англией?

— При чем тут Англия?

— Но вы же сами сейчас говорили, что Англия заодно с великим Фридрихом. А с Англией у нас договор.

— Вы имеете в виду субсидную конвенцию? — Канцлер многозначительно помолчал и тоном человека, уверенного в своем превосходстве над собеседником, продолжал: — Настоящая война вряд ли существенно отразится на наших отношениях с Англией. Англичане народ торговый, и торговые связи с Россией для них не менее важны, чем для нас. В этой войне у нас один открытый враг — Пруссия, и мы будем сражаться только с этим врагом. Прусский король будет разгромлен, — закончил он с желанием поставить собеседника на место.

— Или он разгромит вас! — поднялся великий князь.

И ушел, ничего более не сказав.

2

Весть о решении русского правительства начать военные действия против Пруссии застала Румянцева в Риге. Сюда он прибыл по ордеру генерал-аншефа, сенатора и разных орденов кавалера графа Петра Ивановича Шувалова, который до назначения главнокомандующим Апраксина начальствовал над всеми войсками, предназначавшимися к походу в Пруссию.

Более семи лет прошло с тех пор, как Румянцев остался без отца, своего строгого наставника. Недруги предсказывали, что без родительского глаза в высоких чинах ему не удержаться. А он удержался. Мало того, поднялся выше: в прошлом году ему было присвоено звание генерал-майора.

Румянцев был уже не тот кутила и забияка, о котором недоброжелатели сочиняли всякие непристойные анекдоты. Годы остепенили его. Он стал отцом семейства. В Москве у него росли три сына: Николай, Сергей и Михаил.

Что до связей с высшим светом, то после кончины Александра Ивановича они не ослабли. Самая младшая сестра Прасковья Александровна вышла замуж за графа Якова Александровича Брюса. Хорошо устроились и другие сестры. Родительница Мария Андреевна, как и прежде, была при дворе статс-дамою, находилась в добрых отношениях с великой княгиней Екатериной Алексеевной. Нет, румянцевская фамилия оставалась в почете.

В Риге Румянцев с утра до вечера находился на ногах. Он знал: война с Пруссией затевается всерьез, и чтобы не быть в этой войне битым, надо подготовить полки к баталиям не хуже, чем подготовил срою армию Фридрих Второй. Шурин Румянцева, князь Дмитрий Голицын, будучи послом в Вене, писал ему, что у прусского короля армия хотя и наемная, но вымуштрована знатно и победить ее будет трудно.

Встреча Румянцева с главнокомандующим состоялась при необычных обстоятельствах. Однажды во время тактических учений на диком поле, что в десяти верстах от Риги, он обратил внимание на появившуюся из-за перелеска необычную войсковую колонну; впереди правильным строем скакал отряд кирасир, следом за кирасирами катилась большая карета, впряженная в шестерку богато убранных лошадей, затем с небольшим интервалом следовал еще один конный отряд. В хвосте колонны тащился обоз из войсковых повозок — такой длинный, что конец его терялся где-то за перелеском.

— Уж не Апраксин ли пожаловал? — высказал предположение адъютант.

— Похоже. Поскачем поближе к дороге, узнаем.

Их, должно быть, заметили. Карета сбавила ход, из эскорта отделился всадник с белым галуном и галопом направился им навстречу. Румянцев еще издали узнал в нем графа Петра Ивановича Панина, недавно произведенного в генерал-майоры.

Карета и в самом деле оказалась апраксинской. Панин доложил, что его высокопревосходительство едет в своем экипаже из самого Петербурга и весьма рад встретить на пути полки, предназначенные для похода в Пруссию. Все это он выразил с таким вдохновением, словно собирался ошеломить командира бригады. Румянцев, однако, не проявил особого ликования.

— Все это с главнокомандующим? — показал он на спускавшуюся с пригорка вереницу повозок.

— Личный обоз его высокографского сиятельства, — подтвердил Панин. — Более пятисот лошадей, не считая пятидесяти заводных[10], которые со всем убранством следуют за подводами.

Румянцев был достаточно наслышан о сластолюбивом нраве главнокомандующего, о его хвастливой страсти поражать всех своим богатством. Апраксин давал в Петербурге чуть ли не самые богатые обеды, удивляя гостей редкостными заморскими винами и кушаньями, гардероб его состоял из многих сот богатых кафтанов. И все же, зная обо всем этом, Румянцев не мог остаться равнодушным при виде пышности, с какой фельдмаршал ехал воевать против прусского короля. Ему, командиру бригады, каждый день сталкивающемуся с солдатскими лохмотьями, худым снаряжением и прочими недостатками, стало как-то неловко от всего этого блеска.

Карета остановилась. Молоденький адъютант, ехавший верхом рядом с коренными, соскочил с лошади и с лакейской расторопностью открыл дверцу кареты. Из кареты вышел молодой граф Репнин, сын покойного генерал-фельдцейхмейстера, затем показалась белая голова самого фельдмаршала — он был без шляпы, в одном парике.

— Рад вас видеть, граф, — протянул он Румянцеву руку.

Он представил своих спутников, в том числе и Репнина, как волонтера произведенного в чин полковника. Румянцев отвечал, что знает молодого графа по походу на Рейн и весьма ценит его за храбрость.

Лакей подал главнокомандующему шляпу, тот надел ее, после чего прошелся немного, разминая ноги.

— Как находите мой обоз? — неожиданно обратился он к Румянцеву.

— Если Фридрих увидит его, он умрет от зависти, и нам не с кем будет сражаться.

Румянцев сказал это небрежно-шутливым тоном, но Апраксин не мог не уловить в его голосе сарказма. Ох уж эти Румянцевы! Отец страдал из-за языка своего, и этот его же тропкой норовит!..

Нахмурившись, Апраксин стал расспрашивать Панина о лагере, который был хорошо виден от дороги.

— Осмелюсь доложить, ваше сиятельство, — вмешался Румянцев, — перед нами первый гренадерский полк из вверенной мне бригады.

Апраксин бросил на него быстрый взгляд и приказал адъютанту подать верховую лошадь.

— Хочу посмотреть, какие у графа солдаты, — сказал он, обращаясь к Панину.

Несмотря на свои пятьдесят с лишним лет, Апраксин довольно проворно влез в седло и в сопровождении немногочисленной свиты рысью поскакал к лагерю.

Гренадеры приветствовали главнокомандующего криками «ура». Приняв рапорт, фельдмаршал пожелал посмотреть, как солдаты владеют ружейными приемами, быстро ли развертываются для огневого боя. Все это было исполнено превосходно. В заключение батальоны четким строем прошли перед лицом главнокомандующего и его свиты, огласив воздух новыми дружными криками «ура».

Фельдмаршал остался доволен.

— Молодцы, ей-богу, молодцы! — то и дело повторял он.

Граф Панин, желая рассеять холодок, возникший между главнокомандующим и командиром бригады из-за шутки последнего, заметил, что гренадерский полк сформирован сравнительно недавно и стал таким благодаря стараниям графа Румянцева.

— Хвалю усердие ваше, хвалю, — сказал Апраксин Румянцеву с фамильярностью начальника, желающего поддерживать с подчиненным дружеские отношения. Он даже похлопал его по плечу, как бы говоря: вот видишь, другой бы за недавнюю дерзостную шутку твою обиделся, а я вот не сержусь, и ты должен это понять, а ежели ты все это как следует уразумеешь, не станешь заноситься умом, а будешь мне как истинный друг и слуга, то не отвергнутся от тебя щедрости мои.

Апраксин приказал выдать солдатам по чарке водки, чтобы знали, какой у них добрый главнокомандующий, затем попрощался с Румянцевым и поспешил к своей карете.

Появление в войсках главнокомандующего долго оставалось темой солдатских разговоров. Поговаривали:

— Коль начальство приехало, значит, скоро будем воевать.

Как и предполагалось, армия двинулась на запад вскоре после приезда главнокомандующего. Однако стоило ей вступить на неприятельскую территорию, как Апраксин отдал приказ остановиться, расположившись лагерем между рекой Прегель и Большим Норкитинским лесом. Ему пришло в голову учинить новое расписание войск.

Передача полков и батальонов из одних бригад в другие продолжалась до середины августа. Только 18 числа упомянутого месяца дежурный генерал граф Панин от имени главнокомандующего огласил приказ о возобновлении похода. Но тут случилось неожиданное…

…В четыре часа утра барабанщики пробили генеральной марш, и полки авангарда стали выстраиваться в походный порядок. Хмурые, недоспавшие солдаты молча выполняли команды командиров. Те поторапливали: живей, живей. Наконец построение закончилось. Головная рота тронулась в путь. За ней вторая, третья… Заскрипели колесами повозки. Поход начался.

Светало. Густой холодный туман застилал все вокруг, впереди ничего не было видно. Саженей двадцать ходу, и вот уже нет колонны, пропала, исчезла из глаз…

Из главной квартиры проводить авангард приехал дежурный генерал Панин. Он стоял вместе с Сибельским и, зябко кутаясь в плащ, ждал, когда уйдут в туман последние полки. Вдруг Панин обратил внимание, что хвост последней колонны, врезавшейся в туман, больше не двигается. Это заметил и генерал Сибельский. Он подумал, что возникла пробка, и уже собирался послать адъютанта узнать, в чем дело. В этот момент из тумана выскочил всадник. Увидев генералов, он спешился и доложил, что впереди обнаружен противник: авангарду двигаться больше нельзя.

Всадником оказался волонтер, полковник Репнин, с которым у Панина, несмотря на разницу в годах, были дружеские отношения.

— Вы уверены, что это главные силы Левальда? — спросил Панин.

— Абсолютно уверен, — твердо ответил волонтер.

Вскоре подъехал командир отряда казаков, следовавшего в голове авангарда, и подтвердил достоверность сведений Репнина. По его словам, неприятель вышел со стороны Норкитенского леса тремя колоннами, занял деревушки у леса и под прикрытием тумана почти вплотную приблизился к нашим форпостам.

Панин посоветовал Сибельскому отдать авангарду приказ развернуться против неприятеля фронтом, занять оборону, а сам поскакал к фельдмаршалу, доложить обстановку.

Фельдмаршал в этот ранний час еще спал в своей палатке-опочивальне. Весть о неприятеле сильно встревожила его. Он приказал созвать генералов, после чего стал одеваться.

Вся армия была уже поднята по тревоге. Командиры дивизий, собравшись, ждали фельдмаршала в «рабочей» палатке. Апраксин явился через полчаса после тревоги. Он успел напудриться и выглядел, как всегда, нарядным и благодушным.

— Кажется, господа, противник решил помериться с нами силами? — весело сказал он, желая приободрить генералов.

Генералы вежливо промолчали. Панин развернул на столе карту, показал, в каких местах замечен противник. Апраксин долго смотрел на карту, обдумывая диспозицию. Это был первый случай, когда ему самому предстояло руководить крупным сражением. Сейчас от него, только от его полководческого таланта зависело быть или не быть победе в сражении.

Не подымая головы от карты, Апраксин стал излагать диспозицию: авангарду построиться фронтом против неприятельского фланга, дивизии генерала Лопухина, сомкнувшись с авангардом, развернуться вдоль прилеска, первой дивизии занять позиции правее между прилеском и обозом, бригаду Румянцева, расположившуюся за прилеском, не трогать, оставить в резерве…

— Дозвольте заметить, ваше сиятельство, — заступился за Румянцева Лопухин, который давно уже заметил неприязнь фельдмаршала к молодому генералу, — благоразумно ли оставлять без дела такую боевую единицу, как бригада графа Румянцева?

— Я уже сказал: граф Румянцев будет в резерве, — выпрямился фельдмаршал, недовольный тем, что его прервали.

— Но позиция для резерва крайне неудобна. Резервы надо иметь под рукой, а Румянцев с бригадой далеко за лесом.

— Пусть вас это не волнует, — охладевшим взглядом смерил генерала Апраксин. — Резервы могут и не понадобиться. Не забывайте, противник втрое слабее нас.

В это время воздух сотрясся от пушечной канонады: то открыла огонь по нашим позициям артиллерия противника. Прусский командующий Левальд не стал ждать, когда его высокографское сиятельство закончит диспозицию и пойдет на него атакой. Он сам пошел в наступление.

Апраксий поспешил закончить совещание.

— Прошу вернуться к своим войскам и начать действия. С Богом, господа! Жду победных реляций.

3

Главный удар неприятеля пришелся по дивизии Лопухина, развернувшейся на левом фланге по соседству с авангардом генерала Сибельского. Прусский фельдмаршал Левальд рассчитывал создать здесь многократный перевес сил, чтобы прорваться в тыл русской армии, охватить левое ее крыло, парализовать действие батарей, захватать обозы, создав угрозу полного уничтожения нашей пехоты и конницы.

Генерал Лопухин, вернувшийся в дивизию от главнокомандующего, заметил, что неприятельские батареи палили с опушки леса. Но подавить их огонь было нечем: бригады тяжелой артиллерии находились в расположении первой и третьей дивизий и ничем не могли помочь. Там же стояли и секретные шуваловские гаубицы, на которые возлагались большие надежды. Единственное, на что мог рассчитывать командир второй дивизии, — это батареи полковой артиллерии. Однако эти батареи где-то замешкались, еще не подоспели на позиции.

На поле уже слышались стоны раненых. И убитых было много. Ряды заметно редели.

— Где ж батареи? — нетерпеливо спрашивал Лопухин генерал-поручика Зыбина, остававшегося за него в дивизии, пока он совещался у главнокомандующего.

— Послал офицеров разыскать и доставить. Должны вот-вот быть.

— Прикажите раненых унести в тыл.

Взяв у адъютанта подзорную трубу, Лопухин стал еще раз осматривать неприятельские позиции. Пруссаки, рассыпавшись цепью, медленно продвигались вперед. Их пули, однако, едва достигали цели и не причиняли вреда. Русские повели ответную пальбу. И с тем же успехом: противник не понес никакого урона.

Лопухин приказал прекратить огонь, подпустить противника поближе, ударить по нему залпами, после чего пойти в штыковую атаку.

Прекращение огня со стороны русских приободрило пруссаков. За первой шеренгой следовала вторая, за второй — третья. Вот уже все поле запестрело от прусских мундиров.

Наши заволновались. Откуда у неприятеля взялось столько солдат? Хорошо бы шрапнелью по ним, да пушек нет. А мушкетами разве остановишь?..

Не обращая внимания на неприятельские пули, Лопухин прошелся перед солдатами.

— Не робей, ребята, — подбадривал он их. — Подойдут поближе, мы им покажем! Отведают русского штыка!

А пруссаки все ближе и ближе. Уже хорошо видны их застывшие в суровости лица. Они больше не стреляли: не было времени перезаряжать ружья. Они шли в штыковую атаку.

Прозвучала команда, и русские дали дружный залп. Передний ряд противника поредел почти наполовину, но это не остановило его. Наоборот, залп словно подхлестнул пруссаков, и они устремились вперед быстрее прежнего.

— Дети мои! — крикнул Лопухин солдатам, с обнаженной шпагой бросаясь вперед. — Штык на штык! Умрем за матушку-императрицу! Ура!

Пример генерала оказался сильнее команды. Солдаты бросились за своим командиром, обогнали его и, сотрясая воздух криками «ура», столкнулись с пруссаками. Залязгало железо. И еще пуще прежнего зазвучали голоса. Но теперь уже кричали не «ура», а сами не знали что. Кричали русские, кричали пруссаки — кричали все, словно криком своим хотели напугать друг друга. А потом голоса смолкли, слышна была только работа штыков да пистолей.

Пруссаки оказались сильнее, и русские мало-помалу стали отходить. Тщетно призывали генералы и офицеры, сражавшиеся бок о бок с солдатами, не уступать пруссакам, колоть их, пока есть силы. Пруссаки владели штыком не хуже русских.

Толстомордый прусский офицер, заметив генерала Лопухина, бросился к нему со шпагой, но тут один из наших, рослый, рябой гренадер, штыком выбил из рук врага оружие. Офицер, однако, не растерялся, достал пистолет и, прежде чем гренадер успел заколоть его, выстрелил в русского генерала почти в упор. Лопухин упал. Увидев это, солдат закричал, сбил офицера с ног, пригвоздил штыком к земле и, не вытаскивая штыка, стал бить противника ногами, словно боялся, что тот без этого не умрет.

— Вот тебе! Вот тебе! — в беспамятстве приговаривал он.

Его стукнули прикладом сзади, и он упал рядом с неприятельским офицером.

Русским приходилось все труднее. В штыковой схватке был убит генерал-поручик Иван Ефимович Зыбин. Не слышался более голос и самого командира дивизии. Бригадир Петр Григорьевич Племянников, боясь, что остатки полков, не выдержав, подадутся в паническое бегство, приказал организованно отходить.

Пруссаки не стали преследовать отступавших. Раненые взывали о помощи. Надо было вынести их с поля боя, восстановить прежний боевой порядок.

С новых позиций, занятых отступившими полками, хорошо было видно оставленное поле сражения. Среди сраженных, усеявших поле, солдаты узнали славного генерала Лопухина. Командир дивизии был еще жив, он даже пытался подняться. Увидев, что он только ранен, неприятельские санитары подхватили его под руки и поволокли к себе в тыл, к лесу.

— Братцы! — вскричал Племянников. — Неужели позволим пруссакам пленить любимого генерала? Ударим в штыки. За мной! Ура!

Солдаты дружно подхватили его возглас, не соблюдая строя, плотной толпой ринулись на противника. Дерзновенная контратака оказалась для пруссаков столь неожиданной, что они дрогнули, попятились, а потом и вовсе побежали, хотя и превосходили наших числом.

Неприятельские санитары бросили Лопухина на полдороге. Племянников и два его адъютанта взяли генерала на руки и понесли в тыл. Дело было сделано, и теперь можно было возвращаться на свои позиции.

Рубаха и мундир раненого пропитались кровью. Но он оставался в сознании.

— Как пушки? — спросил он.

— Ставят на позицию, Василий Абрамович, — отвечал Племянников. — Теперь к нам не сунутся…

— Спасибо вам, дети мои, — растроганно сказал Лопухин окружившим его солдатам. — Спасибо!..

4

В окружении многочисленной свиты главнокомандующий Апраксин ждал исхода сражения возле палаточного городка. Все, были на конях, готовые по первому сигналу помчаться на поле сражения. Вместе с русскими генералами и офицерами в свите находились чужестранные волонтеры, в том числе римско-императорский генерал-фельдмаршал-лейтенант Сент-Андре. Присутствие чужестранцев сковывало главнокомандующего, и он не спешил вмешиваться в ход баталии.

Уже более часа прошло в ожидании, а из дивизий не поступило пока ни одной реляции. Что-то затянулось сражение. Главнокомандующий рассчитывал покончить с пруссаками одним махом, но не получилось. Должно быть, у Левальда сил больше, чем думали.

Шумнее было на левом фланге. Артиллерийская канонада гремела настолько сильно, что казалось, Левальд нацелил сюда все свои пушки.

— Ваше сиятельство, — обратился к фельдмаршалу Репнин, — дозвольте узнать, в чем там дело: палят одни неприятельские пушки, а наши не отвечают.

Апраксин махнул рукой:

— Слетайте, голубчик, посмотрите.

Репнин пришпорил коня и вскоре скрылся за бугром.

Шум сражений на левом фланге усиливался. Генерал-майор Панин высказал предположение, что противник направил туда основные свои силы, и посоветовал заблаговременно позаботиться о подкреплении этого фланга за счет первой и третьей дивизий. Однако главнокомандующий решил неприличным делать поспешные шаги, поскольку он еще не располагал точными сведениями.

— Если бы Лопухину было трудно, он сам бы запросил помощи, — сказал Апраксин и, похлопав лошадь, чтобы стояла спокойно, добавил: — Подождем.

Время тянулось медленно.

Из-за бугра, куда ускакал князь Репнин, показались раненые. Их было много, человек пятьдесят. Без ружей, перевязанные белым тряпьем, они имели ужасный вид.

Увидев палаточный городок, раненые повернули было туда, но их остановил посланный Паниным офицер. Раненым было запрещено приближаться к палаткам главной квартиры и приказано продолжать идти в тыл до ближайшего вагенбурга[11].

Вид раненых вызвал у Апраксина смутную тревогу. Он впервые усомнился в правильности того, что было предпринято им сегодняшним утром…

Наконец-то показался князь Репнин. Скачет галопом. Цел, не ранен. Но что-то слишком уж торопится…

Осадив лошадь так, что та поднялась на дыбы, Репнин отрапортовал:

— Ваше сиятельство, худые вести. Противник ввел вторую дивизию в сильную конфузию, превосходящими силами принуждает к ретираде. Генерал-поручик Зыбин убит, генерал Лопухин тяжело ранен. Командование дивизией принял генерал-поручик фон Вертен… Генерал-поручик просит подкреплений, без свежих резервов позиций ему не удержать.

Апраксин побледнел. Не думал он, что так повернется дело!

— Похоже, неприятель хочет подмять левый фланг, выйти к нашим обозам и ударить по дивизии Фермера с тыла, — сказал Панин, заметив перемену на лице главнокомандующего.

Апраксин озабоченно оглянулся на палатки, затем посмотрел на Сент-Андре, как бы ища у него совета, и, поскольку чужестранец с советом не спешил, обратился к Репнину:

— Вот что, голубчик, скачи обратно и скажи, чтоб держались. А вы, Петр Иванович, — повернулся он к Панину, — пошлите курьера к господину Фермору — пусть перебросит на левый фланг артиллерийскую бригаду и три полка пехоты.

После того как курьеры с приказами были отправлены, Панин, намекнув на сложность положения, спросил главнокомандующего: не погрузить ли в целях предосторожности палатки в обоз? Апраксин не ответил, побагровел только, Панин истолковал его молчание как согласие и приказал вагенмейстеру[12] готовиться к ретираде.

Шум боя приближался. Из-за пригорка, куда выезжал понаблюдать за боем главнокомандующий и где так глупо убило гвардейского сержанта, выскочила кучка солдат. Не останавливаясь, солдаты побежали к пролеску. Можно было подумать, что их преследовал неприятель.

— Узнайте, в чем дело, почему убегают? — приказал Апраксин дежурному генералу.

Панин взял из свиты несколько человек и поскакал на пригорок. Заметив его, убегавшие солдаты в нерешительности остановились. Выхватив пистолет, Панин стал что-то кричать, должно быть, приказывал вернуться на покинутые позиции. Повинуясь, солдаты повернули обратно к пригорку и залегли лицом к противнику. Едва они успели это сделать, как вокруг стали рваться снаряды. Это место было хорошо пристреляно, и снаряды ложились точно. Удивляло только, как среди этих взрывов оставался невредим Панин. Он метался на своем горячем коне по пригорку, как бы бросая неприятелю вызов: вот, мол, я, стреляйте, только попадете ли?..

— Герой, чистый герой! — не удержался от восхищения Апраксин и оглянулся назад, желая убедиться, готовят ли обоз к ретираде. Многочисленная прислуга на сей раз усердствовала как никогда. Многие палатки были уже свернуты и уложены в повозки.

Обстрел пригорка неожиданно прекратился. Панин перестал скакать с места на место, привстал на стременах и стал внимательно смотреть в противную сторону. Потом он что-то крикнул солдатам, те дружно поднялись и побежали вниз с ружьями наперевес.

Панин поскакал к стоянке фельдмаршала. Красная епанча его развевалась на ветру, и от всего его вида исходило торжество, Еще не зная, что, собственно, произошло, почему отступавшие доселе солдаты смело пошли на противника, Апраксин понял, что на поле боя случилось что-то важное, радостное для русской армии.

— Ваше сиятельство, — рапортовал Панин, — противник атакован с фланга и тыла полками Румянцева.

— Румянцева? — не поверил Апраксин. — Вы не ошиблись, генерал? Румянцев за лесом, и мы не видели, чтобы он его обходил.

— Румянцев провел полки через лес и поспел вовремя. Левальд отступает, его солдаты в панике.

Апраксин снял шляпу и набожно перекрестился:

— Слава тебе, Господи, услышал ты наши молитвы!

5

Шесть дней и шесть ночей мчался в российскую столицу граф Панин с реляцией о сражении при Гросс-Егерсдорфе. В Петербург он прибыл субботним утром и, как было велено фельдмаршалом, сразу же направился к Бестужеву-Рюмину. Для великого канцлера у него был особый пакет, о содержании которого он мог только догадываться. Как он полагал, то было письмо личного характера. Апраксин был близким другом канцлера, и об этом знали все.

Встреча канцлера с молодым графом была теплой, дружеской.

— Как наш фельдмаршал, здоров ли? — спрашивал канцлер, принимая пакеты. — Я не успел позавтракать, — вдруг вспомнил он. — Не соблаговолите ли откушать со мною кофею?

Панин соблаговолил, и им принесли кофе в кабинет.

Пока камердинер разливал кофе, канцлер занялся пакетами. Тот, что предназначался императрице, он положил перед собой на стол, другой, адресованный ему лично, разрезал ножом и, найдя в нем два исписанных листа, углубился в чтение.

Попивая кофе, Панин незаметно следил за выражением лица хозяина. Ему было интересно узнать, о чем мог столько написать главе правительства главнокомандующий. Лицо канцлера оставалось непроницаемым — пока читал, ни один мускул не дрогнул.

— Что ж, — заговорил канцлер, кончив чтение, — буду счастлив поехать с вами во дворец. Доставленное вами известие вызовет у государыни великую радость.

Панин полагал, что канцлер повезет его сразу к государыне, но вместо этого они поехали в Сенат. Здесь Бестужев-Рюмин встретился с вице-канцлером графом Воронцовым и некоторое время совещался с ним в отдельной комнате. Затем они втроем спустились к парадному подъезду, сели в поджидавшую их карету, и кучер погнал в Царское Село.

Дорогой Бестужев-Рюмин и особенно Воронцов расспрашивали о сражении с прусской армией, о знакомых им генералах, участвовавших в баталии.

— А вы, граф, не брат ли Никите Ивановичу[13], нашему посланнику в Стокгольме? — неожиданно переменил разговор Воронцов.

— Брат, ваше сиятельство, — подтвердил Панин. — Младший.

— Замечательный человек! — сказал Воронцов. — Вы-то его, кажется, хорошо знаете? — обратился он к Бестужеву-Рюмину.

Канцлер молча кивнул головой. Да, он хорошо знал графа Никиту Ивановича. В свое время изысканными манерами и красивой внешностью граф сводил с ума придворных дам. На него обратила внимание даже сама императрица. Елизавета Петровна вообще была изменчива в своих симпатиях и антипатиях к людям. Внешне оставаясь верной Разумовскому, она влюблялась то в одного, то в другого. В свое время предметом ее увлечения был и Никита Панин. В 1747 году его соперничество Разумовскому стало настолько опасным, что Бестужев-Рюмин вынужден был принять решительные меры. Под благовидным предлогом он удалил двадцатидевятилетнего красавца от двора, направив его посланником в Копенгаген, а затем в Стокгольм. Разумовский до сих пор благодарен ему за ту услугу.

— Ваш брат умный человек, — сказал канцлер Панину, — и я думаю, вскоре ему найдется дело при дворе ее императорского величества.

Государыня принимала в тронном зале, в присутствии членов конференции, придворных дам. Войдя в зал, Панин как-то оробел и в первую минуту ничего не видел перед собой, кроме белого сарафана в каменьях да позолоте, живых блестящих глаз на слегка подрумяненном лице, несколько оплывшем жиром, но все еще красивом… Государыня позволила поцеловать руку. Сделав это, он отступил на несколько шагов назад и застыл в позе солдата — ни живой ни мертвый.

По знаку государыни граф Воронцов извлек из пакета реляцию и стал нараспев читать:

— «Божиею споспешествовавшею милостью, управлением всемогущая Его десницы и счастьем вашего императорского величества вчера совершенная и главная над гордым неприятелем одержана победа»…

В зале стояла церковная тишина. Панин не сводил взора с государыни. Реляция писалась при его участии. Ему казалось тогда, что он запомнил каждое слово, а вот теперь она звучала для него как-то иначе, смысл ее доходил с трудом, словно вице-канцлер читал не тот документ, который сотворили там, в главной квартире.

Воронцов все так же нараспев продолжал:

— «Я дерзаю с сею Богом дарованного победоносному оружию вашему милостью ваше императорское величество со всеглубочайшим к стопам повержением всеподданейше поздравить, всеусердно желая, да Всемогущий благоволит и впредь оружие ваше в целости сохранить и равными победами благословить для приращения неувядаемой славы вашего величества и устрашения всех зломыслящих врагов.

В сей между местечком Наркитином, деревнями Гросс-Егерсдорф и Амельсгофом жестокой акции, какой, по признанию чужестранных волонтеров, особливо же Римско-императорского генерал-фельдмаршала-лейтенанта барона Сент-Андре, еще в Европе не бывало…»

Государыня поманила пальцем Ивана Ивановича Шувалова и, когда тот к ней нагнулся, шепнула ему что-то на ухо. Шувалов в знак согласия с ее величеством закивал головой, затем вернулся на свое место.

Между тем чтение продолжалось. Апраксин доносил:

— «Что до меня принадлежит, всемилостивейшая государыня, то я так, как перед самим Богом вашему величеству признаюсь, что я в такой грусти сперва находился, когда, как выше упомянуто, с такою фуриею и порядком неприятель нас в марше атаковал, что я за обозами вдруг не с тою пользою везде действовать мог, как расположено было, что я в такой огонь себя отважил, где около меня гвардии сержант Курсель убит и гренадеров два человека ранено, вахмейстер гусарский убит, и несколько человек офицеров и гусар ранено ж, також и подо мною лошадь, чего уже после баталии усмотрено. Одним словом, в такой был опасности, что одна только Божья десница меня сохранила, ибо я хотел лучше своею кровью верность свою запечатать, чем неудачу какую видеть»…

Тут до слуха Панина дошел шумок — в зале зашушукались. На лице императрицы появилась ироническая улыбка. Заметив ее улыбку, заулыбались остальные. Один только Бестужев-Рюмин оставался серьезным, даже немного хмурым. Должно быть, сердился на своего друга за его неумеренное хвастовство. Во дворе всем была известна слабость Апраксина порисоваться перед прочими, приписать себе качества, которых не имел, но при писании реляции он превзошел всякую меру. Фельдмаршал желал, чтобы государыня признала в нем великого героя и оказала такому герою достойные почести.

— В реляции Апраксина почти ничего не сказано о заслугах его генералов, — заметила Елизавета Петровна, обращаясь к Панину с покровительственной улыбкой. — В нашем обществе находится родительница графа Румянцева. Графине и нам интересно услышать, как вел себя в сражении сей генерал.

На какую-то минуту Панин пришел в замешательство. Ему было что рассказать о Румянцеве. Если откровенно, Румянцев был главным героем сражения. Он да генерал Лопухин. Но, рассказав правду, курьер мог бы этим подвести фельдмаршала, благодетеля своего…

Подавляя в себе смущение, Панин отвечал, что при сем сражении все подданные ее величества, в том числе и генерал Румянцев, каждый по своему званию, так себя вели, как должность того требовала…

Из Царского Села Панин возвращался вместе с Бестужевым-Рюминым. Канцлер был задумчив.

— Вы намерены ехать домой? — спросил он.

— Да, я еще не видел своей семьи, — как бы оправдываясь, ответил Панин.

Глядя в окошечко кареты, канцлер сказал:

— В армию можете не спешить. Отдохните немного. Я скажу, когда ехать. Кстати, — добавил он, — в Летнем дворце сегодня куртаг. Советую непременно быть, вместе с женой, разумеется. На куртаге будет великая княгиня[14].

— Постараюсь воспользоваться вашим советом, — ответил Панин и подумал: «На куртаге будет великая княгиня. Что граф хотел этим сказать?».

Он ждал, что канцлер пояснит свою мысль, но тот не был склонен к продолжению разговора. Откинувшись на спинку сиденья, канцлер закрыл глаза, давая понять, что желает отдохнуть. До самого дома он не произнес больше ни слова.

Глава II

Заговор

1

Граф Панин задержался в Петербурге значительно дольше, чем предполагал. Причиной тому была неожиданная болезнь императрицы.

Панин еще от Апраксина слышал, что государыня страдает припадками. Правда, бывали они редко и проходили бесследно. На сей раз, однако, судьба была к ней неумолима.

Это случилось 8 сентября, в день Рождества Богородицы. Елизавета Петровна, не пропускавшая богослужений, направилась из царскосельского дворца в местную приходскую церковь на обедню. Все утро чувствовала себя хорошо, но, едва началась обедня, ей стало дурно. Она вышла из церкви, повернула за угол и упала без чувств. Из свиты никого рядом не оказалось. Богомольцы, пришедшие на праздник из окрестных деревень, со страхом смотрели на распростертое тело государыни, не решаясь подойти близко.

Наконец из дворца прибежали придворные дамы, два лекаря. Больной пустили кровь, но это не привело ее в чувство. Почти два часа лежала она в беспамятстве. Потом ее взяли на руки и понесли во дворец.

Обо всем этом Панин узнал от канцлера, к которому шел сообщить о своем намерении вернуться в армию. Канцлер просил его повременить с отъездом и рекомендовал нанести визит великой княгине, у которой могли быть письма и поручения для Апраксина.

— Зайдите ко мне послезавтра, и тогда мы окончательно решим, когда вам лучше ехать, — сказал канцлер на прощание.

Выходя из кабинета, Панин увидел в приемной молодого человека приятной наружности, в котором легко угадывался чужестранный вельможа. Незнакомец поприветствовал русского генерала изысканным полупоклоном и с достоинством европейского короля проследовал в кабинет канцлера.

— Кто это? — спросил Панин секретаря.

— Польский уполномоченный граф Понятовский, — ответили ему.

«Не тот ли самый Понятовский, которого злые языки называют любовником великой княгини? — подумал Панин. — И если тот самый, то какое ему дело до великого канцлера?» Эти вопросы не оставляли Панина всю дорогу от Петербурга до Петергофа, места пребывания великой княгини. Пока он жил в Петербурге, ему много рассказывали о странностях ее жизни, рассказывали с сочувствием. Говорили, будто супруг ее, великий князь, не способен дать ей полного счастья, поэтому она вынуждена принимать ухаживания других мужчин. Некоторые утверждали даже, что сын ее Павел[15] рожден не от законного супруга Петра Федоровича, а от первого ее любовника, графа Салтыкова, человека очень красивого, но недалекого умом. И еще говорили, будто бы к сей любовной истории руку приложил сам великий канцлер, который считал, что престолу российскому обязательно должен быть еще один наследник… После того как Салтыков сделал свое дело, канцлер услал его за границу. Великую княгиню это не расстроило: ее сердцем вскоре завладел другой человек — граф Понятовский.

Панин верил и не верил этим салонным разговорам. В голове не укладывалось, чтобы такая умная, начитанная и в высшей степени порядочная женщина могла с такой легкостью вступать в связь с мужчинами. В то же время он помнил, как она вела себя на его свадьбе, будучи посаженой матерью, какими глазами взглядывала на молодых гостей, это были взгляды женщины страстной и чувственной.

В Петергофском дворце Панину неожиданно встретился сам великий князь, который шел по коридору вместе с архиепископом Новгородским Дмитрием Сеченовым.

— Ах, Петр Иванович! — обрадовался встрече великий князь. — Очень кстати приехали. Известно ли вам о болезни государыни? Говорят, она при смерти.

Панин отвечал, что слышал об этом, но не считает болезнь опасной и, как все россияне, надеется на милость Божью.

— Все мы любим свою государыню, — сказал великий князь, — но ведь и она не бессмертна. А враги наши того только и ждут…

— Враги хотят лишить тебя законных прав, — с отеческим внушением заметил архиепископ, — а ты этому не хочешь верить. Вчера великий канцлер весь день находился в Царском Селе, хотел пройти к императрице. Ждут там его и сегодня. Канцлер что-то замышляет. Может статься, не ты, а цесаревич получит наследные права.

— Этому не бывать! — вскричал великий князь.

— Государыня так больна, что может подписать любую бумагу, какую ей подложат, — резонно промолвил архиепископ. — Мой совет: немедля ехать в Царское Село и не покидать одра больной.

Великий князь помолчал, раздумывая.

— Что ж, я уже решил, поедем. Извините, граф, — добавил он, обращаясь к Панину. — Жаль, что не удалось поговорить. Если желаете, можете провести время у великой княгини. Она сегодня не так зла и охотно вас примет. — С этими словами великий князь, смешно выбрасывая вперед негнущиеся ноги, направился к выходу. Старец-архиепископ засеменил за ним, правой рукой опираясь на посох, а левой разглаживая серебрившуюся бороду.

Некоторое время Панин оставался в коридоре один. До него наконец стал доходить смысл того, что творилось вокруг. Болезнь императрицы дала кое-кому повод для интриги против законного наследника престола Петра Федоровича и, что самое страшное, его, графа Панина, тоже пытаются втянуть в эту интригу.

Панин собрался было к своему экипажу, но в последнюю минуту заколебался. Решил, что все-таки неудобно уезжать, не навестив великую княгиню. К тому же, поразмыслив немного, нашел невозможным в настоящий момент становиться в позу, противную канцлеру. Если бы он это сделал, то непременно лишился бы доверия главнокомандующего. А потом еще неизвестно, кому после смерти государыни достанется русский трон. Великий князь хотя и законный наследник, а все ж не тот человек, каким должен быть император.

Порассуждав таким образом и окончательно успокоившись, Панин пошел к великой княгине.

Екатерина Алексеевна приняла его в простом домашнем платье. Никогда еще не видел он ее такой привлекательной. В ней все было прекрасно — и широкий открытый лоб, и тонкий с горбинкой нос, и мягкие каштановые волосы, и тонкие красные губы, и белая шея — решительно все. А глаза! Карие, с голубым отливом, они смотрят на тебя так, что невольно стушуешься…

Почему-то думалось, что великая княгиня заведет разговор о болезни императрицы, но она неожиданно заговорила о Гросс-Егерсдорфском сражении, стала расспрашивать, как все это произошло. Утолив любопытство, занялась рассуждениями о случайностях во время сражений, которые не всегда принимаются в расчет иными полководцами, в результате чего они нередко терпят поражения. При этом великая княгиня обнаружила такие познания в военном деле, что Панину, генералу русской армии, оставалось только удивляться. «А ведь она смогла бы лучше управлять государством, чем ее супруг», — подумал он.

Вдруг, прервав себя на полуслове, Екатерина Алексеевна испытывающе посмотрела ему в лицо:

— Скажите, граф, как вы относитесь к таким генералам, как князь Голицын и граф Румянцев?

Панин сделал вид, что затрудняется ответить.

— Графу Апраксину следовало бы приблизить их к себе, — сказала великая княгиня.

— Это невозможно, — ответил Панин. — Отношения фельдмаршала с Румянцевым, особенно после баталии, стали почти враждебными.

— Вот как! — удивилась великая княгиня. — Впрочем, я это поняла, когда читала реляцию. Бьюсь об заклад, что в сражении при Гросс-Егерсдорфе Румянцев сыграл далеко не последнюю роль.

— Совершенно верно, ваше высочество, — неожиданно для себя признался Панин. — Если бы не бригада Румянцева, нам бы не пришлось писать реляцию о победе.

— Постарайтесь, чтобы такие генералы стали нашими друзьями.

Панин склонил голову, выражая покорность, а сам подумал: «Говорит так, будто я уже принадлежу к кругу ее друзей».

Пора было возвращаться домой, и он стал откланиваться.

— Днями отъезжаю в армию, — сказал он, — и если у вашего высочества будут поручения, я с радостью их исполню.

— Поручения? — с некоторым удивлением переспросила великая княгиня. — Вряд ли найдутся для вас поручения. А впрочем, — помедлила она, — у меня есть письмо графу Апраксину, и если вас не затруднит…

— Я буду счастлив служить вашему высочеству, — поклонился Панин.

От встречи с великой княгиней Панин ожидал большего: он думал, что она прольет свет на положение, сложившееся при дворе в связи с болезнью императрицы, но все ограничилось ни к чему не обязывающей беседой. Великая княгиня либо не доверяла ему, либо считала его еще неподготовленным для большего.

При выезде из Петергофа Панину встретилась карета Понятовского. Он узнал польского посла сразу же, хотя тот и сидел в глубине кареты, стараясь не показывать лица. «Странное совпадение, — подумал он, — утром встретились в приемной канцлера, и вот новая встреча, уже здесь… Уж не канцлер ли направил его за мной по пятам?»

Панин высунулся из дверцы, чтоб посмотреть, куда свернет обольстительный чужестранец. Заметив, что карета направилась ко двору, удивленно покачал головой: ну и дела…

2

После победы при Гросс-Егерсдорфе все ждали, что Апраксин поведет армию дальше, в глубь неприятельской территории, но он не торопился давать на сей счет каких-либо распоряжений. Став лагерем, армия бездействовала. Многие генералы и офицеры не скрывали своей досады: почему главнокомандующий так нерешителен, почему не идет вперед? Почему бы, например, не атаковать Кенигсберг, до которого рукой подать? Левальд разбит, остатки его войск рассеяны по лесам, он не сможет защитить город. А в городе том — хлеб, фураж… В Кенигсберге можно, наконец, облюбовать зимние квартиры.

— Главнокомандующий ожидает возвращения из Петербурга курьера, — оправдывали Апраксина некоторые штаб-офицеры. — Вот вернется граф Панин с новыми повелениями Конференции, тогда и двинемся.

В сентябре Панин наконец заявился. Однако и после этого не последовало долгожданной команды. Хуже того, на совещании главных командиров он объявил о своем решении отвести армию на восток, за реку Неман.

— Наша армия в трудном положении, — говорил он. — Впереди зима, а у нас нет фуража, продовольствия. Нам нельзя больше оставаться на чужой земле.

— Прошу позволения, — поднялся генерал Сибельский. — На каком основании ваше высокопревосходительство изволили заключить, что в армии не хватает фуража?

— На основании поданных мне рапортов.

— Каких рапортов? Я лично такого рапорта не представлял.

Апраксин не ответил.

— Прошу высказаться, господа, — обратился он к собравшимся.

Высказываться, однако, никто не решался. Все ждали дополнительных разъяснений. Такие разъяснения мог дать граф Панин, ездивший в Петербург с реляцией и побывавший на приеме у государыни. Но Панин молчал.

Слово снова взял генерал Сибельский. С темпераментом саксонца он заявил, что, по имеющимся у него сведениям, армия обеспечена фуражом в достаточном количестве, и это не может служить поводом для отступления. Генерал призывал идти на Кенигсберг. Овладев этим крупнейшим портовым городом, армия получила бы в свое распоряжение и фураж, и продовольствие, которыми забиты портовые склады. Кроме того, расположившись в сем городе, армия стала бы получать все необходимое из Петербурга по морю.

— Не отступать, а идти вперед — вот наш долг, — с жаром говорил Сибельский. — Подумайте, что скажут о России ее союзники, если вернемся обратно за Неман? Со стороны России по отношению к союзникам это явится прямым предательством.

Пока Сибельский произносил речь, Апраксин все время вертел головой, как бы показывая этим, что слова оратора его совершенно не интересуют. Сибельский хотя и находился на русской службе, все-таки был саксонским генералом и, выражая свою позицию, болел за родную Саксонию, захваченную прусским королем. Апраксин, видимо, был уверен, что ему, этому чужестранцу, не удастся склонить на свою сторону русских военачальников.

Но вот взял слово Румянцев.

— Генерал Сибельский, — начал он, — привел такие доводы, которые трудно отвергнуть. — Но,— он сделал многозначительную паузу и продолжал, в упор глядя на Апраксина, — прежде чем высказать свое мнение о том, как нам поступить, я хотел бы узнать, от кого исходит решение об отводе армии за Неман — от Конференции или от вашего высокографского сиятельства?

— Я никогда не принимал решений, которые не согласуются с решениями Конференции или указами ее императорского величества, — резко, с вызовом ответил Апраксин.

В палатке задвигались, зашушукались. Наконец-то все стало ясно: указание об отходе доставлено из Петербурга. А раз так, то и обсуждать больше нечего…

Военный совет закончился. Выходя из палатки, Румянцев взял за рукав князя Голицына:

— Ты что-нибудь понимаешь из того, что делается?

— Наверное, не больше, чем ты, — усмехнулся князь.

Удалившись на такое расстояние, что их уже не могли слышать, князь сказал:

— Панин проговорился одному человеку о тяжелой болезни императрицы. Считают, что она не выживет. Если отход армии связан с этим, тогда…

— Что тогда?

Голицын вместо ответа покачал головой.

3

Именем главнокомандующего Румянцеву было приказано, не мешкая, выехать с командой к реке Неман, определить наиболее удобные места для переправы войск, распорядиться насчет устройства переправочных средств.

На Немане Румянцев пробыл один день. Организовав строительство двух понтонных мостов и сделав необходимые распоряжения, связанные с подготовкой к переправе обозов и людей, он поехал обратно, навстречу отступавшей армии. По его расчетам, армия должна была находиться где-то в районе реки Прегель, и он думал встретиться с нею не раньше чем через двое суток. В дороге, кроме небольшого отряда охраны, его сопровождали адъютант Ильин и денщик Захарка. Ехали без спешки. Собственно, спешить было некуда. Не все ли равно, в каком месте присоединиться к армии?

Румянцев чувствовал себя опустошенным. То, что в нем кипело когда-то, остыло, и он уже не испытывал прежнего интереса к своему делу. Дорогой он думал о доме, о жене, детях, о том, что плохо поступал, задерживаясь с ответами на письма жены, а то и вовсе не отвечая. Два года как расстался с семьей. Дети, должно быть, крепко подросли… «То, что возвращаемся в Россию, для меня даже лучше, — думал Румянцев. — Возьму отпуск, съезжу к своим, хоть отдохну немного».

— Ваше сиятельство, дым, — пробудил его от мыслей голос адъютанта.

Румянцев поднял голову и увидел вдали сизоватые облачка. Вскоре показалась толпа вооруженных людей.

Румянцев пришпорил коня и поскакал им навстречу. То были действительно русские солдаты — человек сорок, не меньше. Шли без строя, кто как. Их лица выражали усталость и безразличие. Даже появление генерала не заставило их выровняться.

— Какого полка? — строго спросил Румянцев.

— Нижегородского.

— Где ваши офицеры?

Солдаты виновато переглянулись между собой.

— Где офицеры, спрашиваю?

— Нету офицеров, ваше высокоблагородие, — ответил солдат с попорченным лицом, — одни мы…

— Затерялись офицеры-то, — вмешался другой, с подбитым глазом. — Тут такая кутерьма!.. Пруссаков видимо-невидимо. Наши бегут, кто как может. Нету армии больше. Половину ее, говорят, пруссаки в полон взяли. И самого фельдмаршала тоже.

— Враки, — возразил рябой. — Это обоз пруссаки захватили. А сам он, фельдмаршал-то, сказывали, в речке утоп. Вместе с каретою…

Румянцеву стало смешно.

— Откуда пруссаков столько появилось? Мы же разбили их при Гросс-Егерсдорфе! Ну вот что, герои, — решил он, — с сей минуты командиром вашим будет подпоручик Ильин, и ваш долг повиноваться ему. Василий, — подозвал он адъютанта, — принимай команду. Сдашь их в полк, а потом разыщешь меня.

— Слушаюсь, ваше сиятельство, — ответил подпоручик.

Румянцев с Захаркой поскакали на дым. Горела небольшая деревушка, стоявшая на берегу неглубокого овражка между двумя лесочками. Пожар никто не тушил. Жителей не было видно: должно быть, спасались в лесу. У деревушки отдыхала небольшая воинская команда во главе с веснушчатым молоденьким капитаном.

— Ваша работа? — показал Румянцев на пожар.

— Приказ фельдмаршала, — вытянулся перед ним капитан. — Сжигать все, ничего не оставлять врагу.

— Но разве враг нас преследует?

— Не могу знать, ваше высокопревосходительство.

— Где фельдмаршал?

— Отступает другой дорогой вместе с обозом. Версты три отсюда.

Румянцев решил немедленно ехать к фельдмаршалу.

Вечерело. Зарева пожарищ теперь уже были видны в разных местах. Да и поток отходивших войск стал гуще, стремительнее. Многие полки шли прямо по полям, вытаптывали озимые посевы. Это был не планомерный отход, это было похоже на паническое бегство.

Пропуская впереди себя большую колонну, Румянцев случайно увидел полковника Еропкина. Оба обрадовались встрече.

— Что означает сие отступление? — спросил Румянцев. — Неужели пруссаки успели выставить новую армию?

— Ах, Петр Александрович, — сокрушенно покачал головой Еропкин, — какая там армия!.. Всего-то два эскадрона ихних против нашего арьергарда. Они и нападать-то боятся, только примечают движения наши, а мы уж такое себе возомнили!..

Попрощавшись, Еропкин поскакал догонять полк. Румянцев поехал дальше своей дорогой.

Найти главнокомандующего не составило особого труда. Он наткнулся на его обоз сразу же, как только выехал на большую дорогу. Обоз охранялся двумя кирасирскими полками, сам главнокомандующий ехал впереди.

Фельдмаршал дремал в карете, обложенный пуховыми подушками, когда ему доложили о Румянцеве.

— А, граф… — высунулся он из кареты. — Очень рад, очень рад…

Сумерки скрывали выражение его лица, но голос выдавал в нем страх.

— Что-нибудь случилось, граф?

Румянцев доложил о выполнении задания.

— Ах да, да… переправы, — вспомнил Апраксин. — Очень хорошо, что готовы. Я всегда ценил вас, граф, за усердие ваше…

— Я весьма благодарен за высокую оценку скромных моих заслуг. Однако, пользуясь случаем, я хотел бы обратить внимание вашего сиятельства на чинимые разорения гражданскому населению. Всюду пожары.

— Гм, пожары… — на какие-то секунды смутился Апраксин. — Но это военная необходимость. Мы любой ценой должны лишить противника преимуществ, не дать ему закрепиться в селениях.

— О каком противнике идет речь? — изумился Румянцев. — О нескольких эскадронах? Дайте мне кирасирский полк, который сопровождает обоз, и я, клянусь вам, уничтожу эти вражеские эскадроны.

— Нет, граф, это невозможно. Не имеет смысла. Сражение, которое мыслите учинить, только бы нас задержало. А Неман уже рядом, к тому же, как вы изволили доложить, и мосты готовы.

Апраксин отодвинулся в глубь кареты, Румянцев понял, что ему ничего не изменить, сел на коня и поскакал разыскивать свои полки.

Авангардные части армии достигли Немана 13 сентября, а 15 сентября на западном берегу реки уже не осталось ни одного солдата. С этого дня фельдмаршалу можно было не бояться нападения неприятельских эскадронов: армия находилась в полной безопасности.

4

Во второй половине сентября здоровье императрицы стало поправляться. К Покрову дню она уже могла вставать с постели и даже позволяла себе заниматься государственными делами. Как не хотелось приближенным огорчать ее плохими вестями, а пришлось. Да и мыслимо ли было утаить от нее загадочную историю отвода русских войск с вражеской территории? Вокруг этой истории в Петербурге ходили разные толки. Одни говорили, что Апраксина подкупил через английского посланника Фридрих Второй, который-де дал ему за то, чтобы ушел из Пруссии, сто тысяч талеров. Другие видели в его шаге — выводе армии из Пруссии — желание угодить великому князю Петру Федоровичу, не желающему войны с Пруссией. Если бы, рассуждали сторонники этой версии, болезнь императрицы привела к смерти и Петр Федорович взошел бы на престол, он по достоинству оценил бы поступок главнокомандующего.

Узнав о самовольном отводе войск, императрица назначила расследование дела. Апраксина потребовали к отчету в Петербург, обязав сдать командование армией генерал-аншефу Фермеру. Апраксин выехал сразу же по получении указа. Однако до Петербурга не доехал: на полпути его остановили, взяли под стражу и приказали оставаться в Нарве, пока не подъедет следственная комиссия. Спустя некоторое время его снова усадили в карету и повезли в селение Четыре Руки, что недалеко от Петербурга, и заточили для ведения следствия в небольшом летнем дворце, принадлежавшем царской фамилии.

Елизавета Петровна требовала, чтобы ей докладывали обо всем, что выпытает следственная комиссия. И вот тогда только стал проясняться для нее смысл авантюры Апраксина. Оказалось, что к делу об отводе армии в Россию, поближе к Петербургу, имел прямое отношение великий канцлер Бестужев-Рюмин. И не только он. В делах Апраксина были обнаружены адресованные ему письма великой княгини Екатерины Алексеевны.

Императрица оказалась в сложном положении. Надо было принимать какое-то решение, а какое — она еще не знала.

5

Бестужев-Рюмин собирался ехать на службу, когда ему доложили, что в гостиной его ожидает княгиня Елена Степановна Куракина.

— Елена Степановна? — переспросил он, не ожидавший такого визита.

— Так точно, ваше сиятельство, Елена Степановна, — подтвердил слуга.

— И давно ждет?

— Еще только светало, как приехала.

— Изволь пригласить, — распорядился граф. — Да не забудь принести кофе.

Елена Степановна была дочерью графа Апраксина, выданная в княжескую семью. В светских кругах ее считали первой красавицей Петербурга. Да так оно и было. Раннее замужество не только не огрубило ее внешность, а наоборот, сделало еще более привлекательной. В свои двадцать четыре года она входила в ту полосу женской зрелости, когда мужчины перестают замечать в ней недостатки. На куртагах ни за кем не увивалось столько кавалеров, как за княгиней. Получить ее согласие на танец считалось для каждого высшим счастьем. Ее благосклонности добивался даже фаворит императрицы Петр Иванович Шувалов, но был отвергнут ею. Недруги после этого посмеивались: старик, а тоже в любовники захотел…

Бестужев-Рюмин подошел к зеркалу и вздохнул, увидев исхудавшее, в морщинах лицо. С тех пор как арестовали Апраксина, канцлер потерял покой. Его не оставляло смутное ожидание чего-то ужасного, неминуемого. Правда, он оставался пока в стороне. На следствии Апраксин вину за отвод войск взял на себя, не назвал ничьего имени. Но следствие-то продолжается! И еще неизвестно, как поведет себя фельдмаршал, когда его потащат на дыбу…

При появлении в дверях княгини Бестужев-Рюмин быстро отошел от зеркала, поцеловал гостье руку и усадил за стол против себя. Слуга, сопровождавший гостью, расставил на столе чашки с кофе и ушел.

— Боже мой, Алексей Петрович, — в волнении заговорила княгиня, не дотрагиваясь до кофе, — не знаю, что и подумать… Что с моим бедным отцом? Я слышала, он все еще под стражей. За что такая немилость? Ради Бога, скажите всю правду. Я не сплю уже несколько ночей… — Ее большие черные глаза были наполнены слезами, полные губы чуть вздрагивали, полуобнаженная грудь то подымалась, то опускалась. Темно-каштановая прядь, выпав из-под шляпки, легла на плечо, концом касаясь выреза на груди. Она оставалась прекрасной и соблазнительной даже при охватившем ее горе.

Сделав глоток из кофейной чашки, канцлер сказал, что положение ее отца действительно трудное: фельдмаршал обвинялся в самовольном отводе войск из Пруссии. Однако, добавил он, отчаиваться не следует, потому что все можно поправить.

— Вы говорите, можно поправить? — обрадованно подхватила княгиня. — Но как, как?..

Канцлер промолчал, раздумывая.

— Я пришла к вам, как к другу моего отца, — продолжала Елена Степановна, не дождавшись ответа на вопрос. — Вы один можете спасти его. Упросите государыню, она не откажет в милости.

Канцлер не отвечал, продолжая раздумывать.

— Если у вас есть причины не искать аудиенции, — настаивала княгиня, — попросите графа Разумовского. Он человек добрый, он может все уладить.

— Да, да, граф добр, — рассеянно промолвил канцлер и снова посмотрел на нее.

В словах и в выражении лица княгини было много наивной надежды. Ей все представлялось просто: пойти к государыне и замолвить слово… Она не знала того, что после выздоровления императрица ни разу не соизволила вызвать его для доклада, отказывала в аудиенции. Да если бы ему и удалось добиться приема, то все равно он не смог бы склонить ее к милости. Тут нужен другой человек, который пользуется ее фавором. Граф Разумовский на сей случай не подходит. В последнее время он вообще держится в тени. Его место занял граф Иван Иванович Шувалов. Этот человек был и моложе, и воспитаннее Разумовского.

Шуваловы — вот кто может отвести беду!

Мысль о Шуваловых показалась ему настолько правильной, что он отодвинул от себя кофейную чашку и в волнении застучал пальцами по столу. Княгиня поняла, что у него возник какой-то план.

Канцлер не спешил. Он прикидывал, как все лучше устроить. Братья Шуваловы принадлежали к знатному роду, но при дворе возвысились сравнительно недавно, после того как один из них, Петр Иванович, женился на любимой фрейлине императрицы Мавре Егоровне Шепелевой. Благодаря Мавре Егоровне брат Петра Александр сделался начальником тайной канцелярии после кончины генерала Ушакова. Что же касается Ивана Ивановича Шувалова, русоголового красавца, пышущего здоровьем, к тому же обученного за границей светским манерам, каких не знали русские вельможи, то императрица решила оставить его при своей особе: он удостоился звания камер-пажа, затем стал камер-юнкером и наконец камергером. Молодой граф до того вскружил голову влюбчивой императрице, что она совсем забыла про своего прежнего любимца, который, поняв, что солнце для него закатилось, безропотно отошел в сторону. Шуваловы стали при дворе первыми людьми. Ныне без совета с ними государыня не принимала никаких решений.

— Мне показалось, что у вас возник какой-то план, — нарушила затянувшееся молчание княгиня.

— Плана, собственно, нет, — снова принялся за кофе канцлер, — но я подумал… вашего батюшку можете спасти только вы.

— Я? — изумилась княгиня. — Я вас не понимаю…

— Там, где бессилен мужской ум, лучше положиться на женские чары. Так, кажется, любил говаривать ваш родитель? — Канцлер сделал продолжительную паузу и продолжал: — Судьба вашего батюшки зависит от Шуваловых, только они могут дать изменение ходу дела. И если бы вы обратились к графу Петру Ивановичу…

Канцлер не договорил, уставив глаза на ее полуобнаженную грудь. Поняв выражение его взгляда, княгиня покраснела.

— Вы хотите, чтобы я стала его любовницей?

— Я хочу спасти вашего отца, а другого средства, как искать расположения графа Петра Ивановича, не вижу. Я не осмелился бы давать такой совет, не зная, как он к вам относится…

— Прошу вас, не надо, — прервала его княгиня, закрыв лицо руками.

Канцлер не шевельнулся. Казалось, он был даже доволен ее решением прекратить разговор. Но княгиня не уходила. Уйти вот так, ни о чем не договорившись, — означало самой положить конец надеждам на спасение отца.

— Граф оказывал мне знаки внимания, — тихо заговорила она, — и мне нетрудно добиться его расположения. Но он мне не люб.

— Когда над головой занесен меч, об удовольствиях не думают, — заметил канцлер тоном человека, имеющего право поучать.

Княгиня наконец ушла, и канцлер принялся допивать свой кофе. На душе как-то сразу стало покойнее. Он был уверен, что княгиня послушается его совета. Она любит отца и ради его спасения пойдет на все. А спасая отца, она, не ведая того, спасет от палача и его, великого канцлера…

Бестужев-Рюмин прошелся по комнате и остановился против окна. Ветер гнал по серой смерзшейся земле мелкую снежную пыль. Бесснежная нынче выдалась зима. На исходе февраль, а по городу еще ездили на колесах.

У крыльца стояла готовая к выезду карета. Кучер сидел на своем месте, зябко втянув голову в плечи. После выздоровления императрицы Бестужев-Рюмин оставил привычку валяться в постели до полудня, он снова вставал чуть свет. Карету подавали к девяти.

Часы пробили десять. Давно пора было ехать, но ехать не хотелось. Он страшился предстоящих встреч с Шуваловыми, великим князем. Еще позавчера он заметил, что Шуваловы, особенно Александр Иванович, как-то косо поглядывали на него. Не иначе, как что-то разнюхали…

Канцлеру подумалось, что было бы неплохо сказаться больным, отсидеться несколько дней, пока не начнет действовать княгиня Елена Степановна. Если Петр Иванович не устоит перед ее чарами, а он, конечно, не устоит, тогда можно считать, что все обойдется.

Неожиданно рядом с каретой появилась открытая коляска с восседавшим в ней гвардейским офицером. Офицер соскочил с коляски и, придерживая рукой шпагу, взбежал на крыльцо. Сердце у канцлера дрогнуло: это за ним.

Так оно и было: его требовали во дворец, в Конференцию.

— Доложите Конференции, что я болен и прибыть не могу, — сказал канцлер.

Офицер уехал, и Бестужев-Рюмин тотчас распорядился распрячь лошадей, поставить карету в каретник.

В кабинет вошла графиня, его верная супруга, как всегда опрятная, с красиво уложенными волосами. Увидев мужа в волнении, удивилась:

— Разве ты не едешь во дворец?

— Я плохо себя чувствую.

— А я пришла напомнить тебе о нуждах нашей лютеранской церкви.

Графиня была немкой. Несмотря на то что муж был православным и дети приняли православное крещение, она оставалась верной своей лютеранской религии. И муж ее за это не осуждал, больше того, покровительствовал ее единоверцам, делал богатые приношения лютеранской церкви, кстати, единственной в Петербурге.

Начав разговор о нуждах церкви, графиня попросила мужа внести новый взнос, но ее просьба осталась без ответа. Граф молчал, погруженный в свои думы.

— Я вижу, ты не в настроении сегодня, — сказала графиня. — Поговорим об этом в другой раз.

— Да, да, в другой раз, — обрадовался он возможности прекратить никчемный разговор.

У крыльца снова появилась уже знакомая коляска. Приехал тот же офицер, что в первый раз, но теперь он вел себя более решительно.

— Вашему сиятельству велено быть в Конференции немедленно, — твердо сказал он. — Таково повеление ее величества.

Не хотел ехать раньше в теплой карете, пришлось трястись в открытой коляске: офицер не пожелал ждать ни одной минуты.

Едва коляска остановилась у дворцового подъезда, как подошел богатырского сложения секунд-майор и именем ее величества российской императрицы потребовал от канцлера сдать шпагу. Бестужеву-Рюмину было объявлено, что он лишается милостей государыни и берется под домашний арест. Его усадили снова в коляску и повезли обратно домой, но теперь его уже сопровождал целый отряд вооруженных солдат, которые должны были крепко стеречь попавшего в опалу графа.

Глава III

Фермор

1

Весной 1758 года по настоянию Конференции генерал-аншеф Фермор, возглавивший русскую армию, решил возобновить движение на запад. В самую слякоть. От частых дождей дороги взбухли, сделались труднопроходимыми. Местами колеса повозок утопали по самую ось, лошади, истощив силы, останавливались, и тогда приходилось надрываться солдатам — кто толкал повозки сзади, кто тащил за ступицы.

Нелегко давались версты. Но никто не роптал. Если солдаты и матерились иногда, то без злобы, просто так, чтобы отвести душу. Российские войска вновь наступали, и это их радовало.

Зимняя кампания завершилась захватом всей Восточной Пруссии вместе с ее главным городом Кенигсбергом. Теперь ставилась задача промаршировать до самого Одера, захватить тамошние крепости, учинить прусскому королю генеральное сражение. Петербург требовал решительных действий.

Новый главнокомандующий, не в пример Апраксину, был человеком дисциплинированным, пунктуальным. Маршруты армии расписывались до мелочей. Ордера, направляемые командирам частей и соединений, писались грамотно. В его действиях не замечалось грубых ошибок. И все же Фермора не любили, не любили, пожалуй, даже больше, чем Апраксина. Граф Апраксин хотя и разбирался в военных делах не больше ротного командира, хотя и вызывал усмешки неумеренностью к сластолюбию, кичливостью, а все ж был свой, русский. Фермор — немец. Холодной души генерал. Скрытный. Сколько ни пытай, никогда не узнаешь подлинных намерений — скажет так, а делает, смотришь, иначе…

Отношения Румянцева с новым главнокомандующим были не менее сложными, чем с Апраксиным. Со стороны многим казалось, что Фермор благоволит молодому генералу, ценит его выше других. Но так только казалось. В действительности же Фермор его ненавидел. Не потому, что считал бездарным командиром. Нет, он не мог отрицать в нем природного таланта. Он не терпел Румянцева за его пренебрежительное отношение к военным системам, которым Фермор был предан всем умом своим, которые считал единственно правильными. Фермор был учеником Миниха, преклонялся перед его полководческими способностями. Румянцев, наоборот, не признавал авторитета Миниха, открыто высмеивал его тактические схемы.

Фермор был бы рад избавиться от слишком, как он считал, самонадеянного генерала, но не мог этого сделать. За спиной Румянцева стояли значительные лица, от которых зависела и его судьба, судьба главнокомандующего. За Румянцева мог заступиться его свояк, вице-президент военной коллегии, член Конференции граф Бутурлин. Кроме того, его поддерживали Шуваловы, пользовавшиеся абсолютным доверием императрицы. Все это побуждало Фермора к осторожности. Ни одного слова не высказал он вслух против Румянцева. Не дай Бог, чтобы кто-то подумал, что он, Фермор, не дает ему хода. Наоборот, он рад помочь ему проявить способности военачальника. Когда в декабре 1757 года от Конференции поступило указание о возобновлении похода на запад, он, Фермор, не кому-нибудь, а ему, Румянцеву, поручил принять командование над сводным кавалерийским отрядом и пойти на Тильзит для «выяснения сил и намерений противника». И когда Румянцев занял этот город, он, главнокомандующий, немедленно донес о том Конференции. Он вообще не утаивал заслуг Румянцева. И зависти к нему не высказывал. После взятия Тильзита Румянцев был возведен в чин генерал-лейтенанта, Узнав об этом, Фермор сам поехал к нему, чтобы лично высказать поздравления…

С возобновлением движения на запад Фермор возложил на него командование третьей дивизией. Румянцев вел вверенные ему войска по указанному маршруту, кавалерийскими отрядами разведывая местность в глубину на многие десятки верст. Он первым обнаружил главные силы противника, расположившиеся между Кюстрином и Франкфуртом. Командовал этими силами генерал Донау.

Получив от Румянцева сведения о противнике, Фермор приказал приостановить движение армии и созвал военный совет.

Совет проходил спокойно. Горячился один Румянцев. Он стоял за решительные действия, предлагал немедленно штурмовать Кюстрин. Надо, убеждал он, овладеть этой крепостью, пока туда не прибыло подкрепление, обеспечить таким образом для себя выгодные позиции, после, чего дать генеральное сражение армии Донау, не дожидаясь прибытия союзных войск.

Фермор выступил против, его поддержали другие генералы. В конце концов военный совет принял решение уклониться от встречи с армией Донау, повернуть движение армии в сторону Померании с тем, чтобы войти в связь со шведами, ставшими в этой войне союзниками русских. Прикрытие армии во время марша совет возложил на дивизию Румянцева.

Румянцев уехал к себе недовольным. И не только потому, что совет не согласился с его предложениями. Не радовала задача, поставленная перед его дивизией. Она представлялась трудной и рискованной.

Прикрывать марширующие войска почти на виду прусской армии — тут было над чем подумать! Однако приказ есть приказ, и 21 июля, оставив в Шверине обозы, Румянцев выступил к Зонненбургу и стал ждать, пока корпус Броуна, входивший в состав армии, не закончит свой марш к Кроссену. Вскоре, однако, ему было приказано продвинуться к деревне Загамари и, как говорилось в ордере, «поравнявшись с армией, в удобных местах расположась, дальнейших повелений ждать».

2

3 августа в одной из деревушек на берегу Варты Румянцева разыскал дежурный генерал Панин с новым ордером главнокомандующего. Фермор писал, что армия намерена маршировать к Кюстрину, и требовал, чтобы Румянцев «со своей дивизией к Штаргарду поспешал и к Швету и к Штеттину послал бы команды для занятия по сю сторону реки Одера постов, чтоб коммуникация с здешнею стороною реки совсем пресечена была и чтоб, заняв Штаргард и распорядив все, к предосторожности служащее, в состоянии был два полка к генерал-майору Резанову под Кольберг послать…»

— Может быть, разъясните наконец, что происходит? — воззрился на Панина Румянцев. — Что означает марш к Кюстрину?

— Главнокомандующий принял решение взять крепость, — ответил Панин.

— Насколько я помню, на военном совете он выступал против осады Кюстрина.

— Эх, Петр Александрович, — вздохнул дежурный генерал, — разве не знаете нашего командующего? Он часто меняет свои решения.

— Ладно, — подумав, сказал Румянцев, — ордер принимаю к исполнению. Но я просил бы вас внушить генерал-аншефу, что посылать полки в Померанию в то время, как по ту сторону Одера стоит прусская армия, готовая напасть на нас, не очень-то благоразумно.

— Нам стало известно, что у Донау всего около тридцати тысяч солдат, — заметил Панин. — Господин Фермер считает, что с такими силами он вряд ли рискнет напасть на нас.

Против Кюстрина армия развертывалась долго и бестолково. Когда же наконец позиции были заняты и началась осада крепости, от Румянцева поступило донесение о неожиданной переправе через Одер неприятельской армии, взявшей направление в сторону осажденного Кюстрина.

Фермор заволновался.

— Прикажите снять осаду, — сказал он дежурному генералу. — Выступаем немедленно.

— Пойдем навстречу прусской армии?

— Да. Сражения теперь не миновать.

Поднятая по тревоге, армия промаршировала от Кюстрина шесть верст, до деревни Цорндорф, после чего Фермор, предупрежденный разведкой о близости противника, дал приказ остановиться и занять боевые позиции.

Будучи поклонником Миниха, главнокомандующий решил заимствовать его тактику, он построил армию в виде продолговатого прямоугольника, в центре которого расположил обозы и кавалерию. Такое каре Миних выстраивал против татар и турок во время русско-турецкой войны, и генерал надеялся, что оно оправдает себя и в сражении с прусской армией. Впоследствии Фермор упрямо утверждал, что в построении войск не было ошибки. И все же расчет на неуязвимость продолговатого каре был его роковой ошибкой. Если при подобном построении войск против татар и турок Миних и извлекал какие-то выгоды, то против дисциплинированной, вымуштрованной прусской пехоты такое построение не годилось совсем.

Первыми атаковали русские. При приближении противника Фермор заметил слабости на его левом фланге и выпустил на этот фланг конницу. Расчет был прост: врубиться в ряды прусской пехоты, посеять панику. Но прежде чем конница достигла неприятеля, она попала под сильный оружейный и артиллерийский огонь. От конских копыт и взрывов снарядов поднялась пыль. Кавалеристы повернули назад, но угодили под огонь своих же солдат, которые из-за пыли ничего не видели и палили наугад.

Воспользовавшись замешательством русских, пруссаки дружно ударили по правому крылу, где стояла дивизия князя Голицына, прорвали четырехугольник и устремились к обозам.

Фермор, находившийся в центре каре, решил было остановить прорвавшегося противника силами обозников и находившегося здесь же резерва пехоты. Но, поскакав к обозу, он увидел такую картину, от которой пришел в ужас: часть обоза была разнесена снарядами противника, всюду валялись разбитые бочки с вином. Солдаты, сгрудившись у бочек, пили кто из чего мог — кто из котелков, кто из шлемов, а кто черпал прямо пригоршнями. Ладно бы одни обозники, а то сбежались солдаты резерва. Образовалась огромная толпа. Многие напились так, что едва стояли на ногах.

Пришпорив коня, Фермор с громкими ругательствами врезался в толпу. Он надеялся привести в чувство этот пьяный сброд. Но где там! Один солдат с очумелыми глазами полез прямо под лошадь, другой схватился за ружье и пытался достать его высокородие штыком. Фермор ударил его шпагой и повернул назад.

— Швайн! Швайн! Швайн!..[16] — выкрикивал он на скаку, удаляясь прочь. Дежурный генерал и адъютанты следовали за ним.

На пригорке Фермор осадил лошадь и оглянулся. Пруссаки уже овладели частью обоза, переколов штыками перепившихся солдат, которых он, главнокомандующий, хотел использовать для контратаки.

— Швайн, швайн… — повторял он словно помешанный.

— Ваше высокопревосходительство, — поравнялся с ним Панин, — еще не все потеряно. Левый фланг держится крепко. Прикажите послать за дивизией Румянцева.

— Поздно. А впрочем, пошлите кого-нибудь…

И Фермор поехал дальше, повторяя возмущенным голосом:

— Швайн, швайн, швайн…

3

Дивизия Румянцева стояла лагерем у небольшой немецкой деревушки. Отправив главнокомандующему рапорт о переправе неприятельских войск через Одер, он ждал приказа о дальнейших действиях. Опыт военачальника подсказывал ему, что при сложившейся ситуации нужно идти вслед неприятелю, угрожая его арьергарду. Но не имея распоряжений главной квартиры, не решался на это. К тому же он не был уверен, что главнокомандующий примет бой. И только после того, как в лагере стала слышна отдаленная пушечная канонада и стало ясно, что баталия началась, он понял, что сидеть больше нельзя, и приказал бригадиру Бергу с конным отрядом завладеть неприятельской переправой, а полкам быть готовыми к выступлению.

Лагерь пришел в движение. Зазвучали команды. Батальоны стали выстраиваться в колонны.

Между тем пушечная пальба не прекращалась. Солдаты охраны, расположившиеся возле палатки генерала, старались по доносившимся с поля боя звукам определить, чья сторона берет — наша или чужая.

— Слышь, братцы, как грохочет? Должно быть, единороги.

— И вовсе не единороги, а шуваловки.

— Брехня! Шум от пушек один, что от наших, что от прусских.

— А может, и в, самом деле не шуваловки это и не единороги? Наши должны быть правее, потому как ближе к крепости стоят, а эти, что палят, к нам ближе… Уж не наших ли забивают?

Находясь в палатке, Румянцев невольно прислушивался к солдатскому разговору. Неясность положения приводила его в отчаяние. Кто в самом деле побеждает: мы или они? И почему Фермор не шлет курьера с ордером? Уж не решили ли повторить с ним ту же «шутку», что при Гросс-Егерсдорфе? Впрочем, при Гросс-Егерсдорфском сражении все было иначе. Тогда он знал, что делается на поле боя, и от противника его отделял только узкий лес. Сейчас у него не, было никаких сведений. Вся надежда на Берга — захватит переправу, разведает обстановку, тогда можно действовать.

Неожиданно послышался топот конских копыт, затем донеслись встревоженные голоса. Выйдя из палатки, Румянцев увидел князя Голицына, слезавшего с седла. Он был мертвенно бледен.

— Что с вами, князь? — забеспокоился Румянцев. — Уж не ранены ли?

Голицын как-то странно посмотрел на него и, отдав повод подбежавшему солдату, прихрамывая, направился в генеральскую палатку. Румянцев последовал за ним.

— Скажи наконец, что случилось? — набросился он на шурина с вопросами. — Как попал к нам? Где твоя дивизия?

— Все погибло, — обреченно махнул рукой князь. — Дивизии больше нет, армии тоже… Полное поражение, — добавил он сдавленным голосом, закрыв лицо руками.

Прошло не менее минуты, прежде чем Румянцев, ошеломленный невероятным известием, мог собраться с мыслями.

— Не может быть, чтобы все погибло, — сказал он. — А как тогда объяснить канонаду, которую слышим?

— То неприятельские пушки. Добивают тех, кто еще сопротивляется. Скоро перестанут…

Как бы в подтверждение его слов, канонада стала затихать, а потом прекратилась совсем. Наступила зловещая тишина, от которой Румянцеву стало не по себе. Голицын, должно быть, говорил правду.

— А главнокомандующий? — спросил Румянцев.

— Не имел удовольствия его видеть. Говорят, спасся бегством. Впрочем, другие уверяли, что убит.

Вскоре в палатку вошел австрийский барон Сент-Андре, за ним — принц Карл Саксонский. Потом появились полковник князь Хованский, генерал-квартирмейстер Герман, барон Мюнхен, секретарь главнокомандующего Шишкин и другие лица из окружения генерал-аншефа. Все они бежали с поля боя.

С появлением этих господ у Румянцева отпали всякие сомнения в отношении трагического исхода сражения. Русская армия потерпела поражение.

— Распорядитесь собрать генералов и полковых командиров, — приказал Румянцев адъютанту.

Румянцев считал необходимым обсудить положение на военном совете и принять решение о дальнейших действиях. Те, что сбежали с поля боя, не лезли с советом. Они понимали, что их судьба теперь зависит от этого человека, и готовы были подчиниться любому его приказу.

Военный совет продолжался недолго, Румянцев доложил о сложившейся обстановке и высказал мнение о необходимости немедленно маршировать на север, в Померанию, на соединение с войсками генерал-майора Резанова, посланными для захвата крепости Кольберг. Никто не возразил против этого плана. Нельзя было не согласиться с тем, что сейчас важнее всего сохранить дивизию, чтобы потом, оправившись от поражения, армия могла вновь обрести боеспособность и продолжать сражаться с противником.

Когда совет подходил к концу, прискакал курьер с донесением от Берга. В донесении сообщалось, что конный отряд успешно атаковал охрану неприятельской переправы: 22 человека взято в плен, много побито… Переправа перешла в наши руки.

— Передайте господину Бергу, чтобы присоединился к основным силам, — сказал Румянцев курьеру. — Дивизия идет на Штаргард.

Солнце заходило за горизонт. Солдаты охраны, еще недавно спорившие у палатки о ходе баталии, с хмурым молчанием укладывали в повозки генеральское имущество. Хотя им и не объявили о поражении армии, по поведению генералов и офицеров они поняли, что баталия кончилась совсем не так, как того ожидали.

4

Три дня не показывался своим генералам и офицерам главнокомандующий Фермор. Лекари утверждали, что его высокопревосходительство болен и нуждается в покое. Солдаты охраны никого не пускали в его палатку.

Фермору и в самом деле было плохо. Когда через три дня граф Панин зашел к нему, он с трудом узнал его: генерал-аншеф сильно похудел, под глазами появились мешки. За три дня он состарился на десять лет.

— Что имеете сообщить? — мрачно спросил он. — Подсчитали потери?

— Подсчитали, ваше высокопревосходительство. Баталия обошлась нам не так уж дорого, как думали раньше. Потери, конечно, есть, но главное — мы устояли, Фридрих не мог одержать победы.

— Сколько человек? — Лицо главнокомандующего выражало нетерпение. — Говорите только правду.

— Потери убитыми составляют более двадцати тысяч, — перешел на деловой тон Панин. — Кроме того, много попало в плен, в том числе генералы, обер-офицеры.

— Сколько оставлено пушек?

— Более ста. Но зато мы захватили двадцать пушек противника, — добавил дежурный генерал, желая смягчить свое ужасное сообщение.

Фермор тяжело вздохнул и закрыл глаза, ни о чем больше не спрашивая. Должно быть, он что-то прикидывал в уме. Панин ждал.

— Что Румянцев? — снова открыл глаза главнокомандующий.

— Только что получен рапорт. Его дивизия у Штаргарда.

— Надеюсь, он объяснил причины своего неучастия в сражении? — спросил Фермор, и в глазах его блеснул мстительный огонек.

— Румянцев не получил вашего приказа. Офицер, которому было поручено доставить ему записку, найден в числе убитых.

Главнокомандующий снова сомкнул веки. На этот раз он сидел с закрытыми глазами минуты три. Дежурному генералу пришлось кашлянуть, чтобы напомнить о себе.

— Хорошо, — очнулся главнокомандующий. — Подготовьте Румянцеву ордер: пусть ускорит следование к армии.

— Будет исполнено.

— А теперь идите, я хочу побыть один.

Глава IV

После Цорндорфа

1

В начале февраля, когда армия, залечивая цорндорфские раны, стояла на зимних квартирах, Румянцева срочно затребовали в Петербург. Для многих это явилось неожиданностью. Двумя неделями раньше в столицу ездил сам главнокомандующий. По слухам, его вызывали в связи с неудачами в затянувшейся войне. А для чего понадобился вдруг Румянцев? Этого никак не могли взять в толк. Не мог дать объяснения и сам Румянцев.

— Должно быть, чайком угостить желают, — отшучивался он в ответ на вопросы сослуживцев.

В Петербурге Румянцев остановился у младшей сестры Прасковьи, жены графа Якова Александровича Брюса, служившего в армии волонтером в чине бригадира. У Румянцева с сестрой были самые дружеские отношения. Но его потянуло к ней не только это. Ему не терпелось узнать обстановку при дворе. Прасковья Александровна была статс-дамой, пользовалась дружбой великой княгини Екатерины Алексеевны. Красивая, умная, она имела много поклонников и ловко играла на этом. Она склоняла к откровениям даже братьев Шуваловых, которые тоже были не против поволочиться за ней.

Прасковья Александровна была не одна: у нее гостила графиня Анна Михайловна Строганова, дочь великого канцлера Михаила Иларионовича Воронцова. Румянцев видел графиню впервые и был поражен ее красотой. В ней трудно было признать замужнюю женщину. Тонкий стан, соразмерно стану тонкие руки и ноги, длинная шея, прикрытая сзади пышными пепельного цвета волосами, ниспадавшими до плеч, маленькие, едва выступавшие груди — все это делало ее похожей на хрупкую девочку, выросшую без солнца и только-только вступавшую в пору девичьей зрелости. Впрочем, Румянцева поразила не столько хрупкость фигуры, сколько ее большие темно-голубые глаза, которые смотрели на него с таким выражением влюбленности, что он, представляясь ей, невольно смешался, а потом и вовсе замолчал.

— Ах, батюшка-братец! — всплеснула руками Прасковья Александровна. — Как же вы надумали-то? Вот уж матушка обрадуется, когда узнает! Надолго изволили?

Вытянув от братца ответы, которые она, впрочем, не очень-то внимательно и слушала, Прасковья Александровна перепоручила его подруге, а сама вышла Дать кое-какие распоряжения прислуге.

Первой заговорила графиня:

— Говорят, баталия на Одере была самой великой. Много людей побито?

— О да, — взял шутливый тон Румянцев, желая расковать себя. — Так палили пушки, что, думалось, были слышны даже здесь, в Петербурге.

— К сожалению, мы их не слышали, — приняла его тон графиня. — Мы слышали другое…

— Что именно?

— Что Фридрих здорово вас потрепал.

— Возможно, — засмеялся Румянцев, — однако королю прусскому не удалось заставить нас бежать. В той баталии не было ни победителей, ни побежденных.

— Очень жаль. Победители могли быть, если бы никто не уклонялся от своего долга.

Румянцев нахмурился. Маленькая графиня, сама того не сознавая, напомнила ему о цели приезда в Петербург. Он еще не успел сказать сестре, что приехал не по своей воле, что, судя по всему, ему предстоит неприятное объяснение перед Конференцией. Фермор, неприязненное отношение которого он всегда чувствовал, возможно, дал Конференции предвзятую и неправдоподобную информацию о его бездействии во время Цорндорфского сражения. Графиня, сидевшая перед ним, возможно, уже кое-что знала об этом от отца своего и поэтому не прочь была подразнить его намеками.

Вошла Прасковья Александровна, пропустив впереди себя лакея, который нес на подносе бутылку вина и три бокала.

— По русскому обычаю, поздравим гостя с приездом.

Лакей наполнил бокалы, после чего молча удалился.

— Надеюсь, ты останешься с нами обедать? — обратилась Прасковья Александровна к подруге, беря в руки бокал и движением головы приглашая гостей сделать то же самое.

— Я обещала быть дома к четырем, — сказала графиня и, подняв тонкими прозрачными пальцами бокал, улыбнулась Румянцеву: — За ваш приезд, граф!

Она отпила несколько глотков и поставила бокал обратно, заговорив с Прасковьей Александровной об общей знакомой и уже не обращая внимания на гостя. Румянцев был этим даже доволен. За три с лишним года службы в действующей армии он отвык от женского общества, огрубел и сейчас чувствовал себя не очень-то уверенно.

Вино заметно оживило маленькую графиню. Она много смеялась, время от времени бросая в гостя колкими фразами, видимо, желая смутить его. Румянцев, однако, с каждой минутой чувствовал себя смелее. Попытки поставить его в затруднительное положение он теперь встречал со снисходительной улыбкой человека, уверенного в себе.

— Ваш муж служит в армии? — как бы между прочим поинтересовался он.

Реакция на вопрос оказалась неожиданной: лицо графини как-то сразу померкло.

— Мой муж служит при дворе камергером, — сказала она изменившимся голосом. — Если вам угодно завести с ним дружбу, будем рады вашему визиту.

Прасковья Александровна сердито посмотрела на брата. Румянцев попытался исправить разговор шуткой, но Анна Михайловна уже не улыбалась. Беседа ее более не интересовала. Она вспомнила, что ей пора домой, и стала прощаться.

Когда Прасковья Александровна, проводив подругу, вернулась в гостиную, Румянцев с недоуменным видом спросил, что означает столь неожиданная перемена в поведении очаровательной графини.

— Ты был бестактен, — с укором сказала сестра. — Тебе не следовало бы спрашивать о муже: они в великой ссоре, — и рассказала, что ее подруга вышла замуж в прошлом году, когда ей не было еще и шестнадцати. Мужа не любит и, наверное, никогда не сможет полюбить его. А какая женщина может быть несчастнее той, которой постыл муж!..

— Нашему брату иметь нелюбимых жен тоже несладко, — с усмешкой заметил Румянцев и принялся расспрашивать о петербургских новостях.

Прасковья Александровна сообщила, что здоровье государыни не очень надежно, болезнь может свалить ее в любой час. Вся власть ныне у Шуваловых, государыня подписывает все, что те пожелают. Разумовского в ее покои почти не допускают. Великий князь Петр Федорович продолжает жить отдельным двором. У него свои планы, и он ждет не дождется, когда наконец завладеет престолом, чтобы дать тем планам ход. После бестужевской истории его ссора с великой княгиней Екатериной Алексеевной притихла, но он по-прежнему ее ходит в ее покои, довольствуясь ласками своей любовницы Елизаветы Романовны Воронцовой, двоюродной сестры графини Анны Михайловны. Великая княгиня оставила попытки уехать из России, примирилась со своим положением, заперлась во дворце и почти совсем не появляется на куртагах. Что до бывших канцлера Бестужева-Рюмина и главнокомандующего Апраксина, то следствие по их делу еще не закончено. По тем обвинениям, которые им предъявлены, обоим грозит смертная казнь, но многие, близкие ко двору, уверены, что до этого не дойдет. Петр Иванович Шувалов готов вообще замять дело Апраксина, чтобы угодить его дочери княгине Куракиной, которую злые языки называют его любовницей.

— А что здесь говорят о действиях армии? — спросил Румянцев, которого не очень-то интересовали любовные связи Шувалова.

— Ты считаешь, что твой вызов связан с этим? — спросила Прасковья Александровна.

— Я в этом убежден.

— Если так, то тебе, наверное, придется давать показания о главнокомандующем, господине Ферморе.

Прасковья Александровна сказала, что Конференцией ведется тайное расследование деятельности Фермора и что в связи с этим взяты показания даже от некоторых видных сановников. Двор недоволен Фермором. Его нерешительность многим представляется подозрительной. Ходят слухи, что он подкуплен Фридрихом и будто бы далее известна сумма, которую передал ему прусский король, — сто тысяч талеров…

Картина вроде бы прояснилась. Теперь он понимал, для чего понадобился Петербургу. Причины неудач в войне здесь пытаются найти в измене. Сто тысяч талеров Фермору, чтобы не уничтожил прусскую армию! Надо же выдумать такое! Нет, кто-кто, а Фермер на предательство не способен. Причины неудач кроются в другом. Просто русская армия оказалась хуже подготовленной к войне, чем прусская. Многие полки составлены из рекрутов, которые не обучены даже толком держать ружья. А про конницу и говорить нечего. Ему, Румянцеву, самому приходилось формировать кавалерийские полки, знает, каких солдат и лошадей направляли туда — лишь бы для счета.

Конечно, виноват и Фермор. Даже при слабой подготовленности армии, имея численный перевес над противником и превосходную артиллерию, можно было давно разбить прусского короля. Но Фермор слишком труслив и нерешителен, Вместо того чтобы самому искать встречи для генеральной баталии, навязать противнику свою волю, он теряет время в бесплодных маневрах, в ожидании, когда неприятель нападет первым.

— Я восхищен твоей наблюдательностью, — заметил сестре Румянцев. — Мне кажется, даже военная коллегия не располагает такой информацией о русской армии, какую имеют придворные дамы.

— Такими уж создал нас Бог, — засмеялась Прасковья Александровна. — Мужчины не любят сплетен, а для нас, женщин, это великое удовольствие.

2

В тот же день, пообедав у сестры и немного отдохнув, Румянцев нанес визит матери, после чего поехал доложить о своем приезде в военную коллегию. Хотя давно уж наступил вечер, он надеялся все же застать там кого-нибудь. Государыня-императрица имела привычку ночами бодрствовать, и к этой ее привычке приноравливался весь правительственный аппарат. В канцеляриях обычно засиживались до вторых петухов, за исключением тех дней, когда во дворе устраивались куртаги.

Кабинет президента коллегии графа Трубецкого оказался закрытым, зато вице-президент Бутурлин был на месте. Уже слегка выпивший, он встретил свояка с шумным радушием: то усаживал его на обитый красным сукном диванчик, то ставил перед собой, восхищенно оглядывал со всех сторон.

— Молодец! Сущий молодец! — гремел его приятный баритон. — Да на тебя хоть сейчас фельдмаршальскую звезду вешай! И такой же красавец, как всегда. Да за тобой, наверное, еще девицы бегают. Смотри, — шутливо погрозил он пальцем, — Екатерине Михайловне доложу.

Румянцев, поддерживая шутливый тон, отвечал, что в Петербург приехал только сегодня и еще не успел заметить, какое впечатление производит на женщин. К тому же, добавил он, судя по срочности вызова, придется, наверное, заниматься здесь более серьезным делом.

— Да какое там дело! — засмеялся простодушный фельдмаршал. — Конференции угодно знать твое мнение о главнокомандующем. Только и всего.

— Вы считаете, что я знаю о нем больше, чем вы?

— Но ты же с ним вместе воюешь. — Бутурлин хитровато прищурил глаз, как бы говоря: «Врешь, брат, меня не проведешь!», и потащил гостя к столу. — Довольно о делах, оставим на завтра. Поговорим о тебе. Как ты там? Как князь? Как Екатерина Михайлович что пишет? Мне ни одного письма не прислала. Дети здоровы? Да ты рассказывай. Молчишь, будто язык отнялся.

— Как же буду рассказывать, когда не даете говорить? — усмехнулся Румянцев.

— Э, брат, да ты никак дерзить изволишь! Мне, вице-президенту коллегии, генерал-фельдмаршалу, кавалеру многих российских орденов! — с шутовской позой подступил к нему Бутурлин. — Да знаешь ли, что я с тобой сделаю? Я велю напоить тебя до одури. Эй, кто там, — крикнул он в приемную, — принесите вина. Из того, что прислали Куракины.

Появился лакей с плетеной корзиной, набитой бутылками, снедью, и стал накрывать стол. Бутурлин стоял подле него, показывая, куда что поставить.

Наблюдая за свояком, Румянцев невольно улыбался. Служба в чине вице-президента военной коллегии не повлияла на его характер, он оставался все таким же беспокойным, простоватым. И во внешности никаких перемен. Бот только глаза потускнели малость да стали заметны на белках кровяные жилки. Должно быть, от чрезмерного употребления вина.

Когда лакей, накрыв стол, ушел, они выпили по бокалу, после чего, не делая перерыва, Бутурлин стал наливать снова.

— Ну как?

— Отличное вино, — похвалил Румянцев.

— А если бы видел ту, кем это вино прислано! Богиня! — прищелкнул пальцами свободной руки Бутурлин. — От одного ее взгляда спьяниться можно.

Румянцев догадывался, за какие услуги княгиня Куракина доставляла ему редкостные вина: Бутурлин вместе с Шуваловым и Трубецким вел следствие по делу ее отца фельдмаршала Апраксина и бывшего канцлера Бестужева-Рюмина. Графу Петру Ивановичу Шувалову красавица княгиня платила собой, став его любовницей, Бутурлину — редкостными винами. «Интересно, а чем платит она Трубецкому?» — с усмешкой подумал Румянцев.

После двух бокалов Бутурлин спьянился настолько, что полез к Румянцеву целоваться. Такой уж был человек — не мог без поцелуев.

— Ты герой! Ты настоящий полководец! — источал похвалы фельдмаршал. — За одно только сражение при Пас-Круге достоин ты полного генерала. И я тебе это сделаю. Завтра же пойду к императрице и паду к ее ногам.

Румянцев только улыбался. Он знал характер свояка: остановить поток его излияний было невозможно.

Сражение при Пас-Круге, о котором говорил Бутурлин, произошло 22 сентября минувшего года, но оно не было таким значительным, чтобы подымать столько шума. Произошло это после Цорндорфского сражения, когда русская армия, оставив позиции на Одере, маршировала в район Штаргарда. Отход армии от двинувшейся следом прусской армии прикрывал отряд Румянцева. У местечка Пас-Круге Румянцев занял очень выгодную позицию, запиравшую проход к Штаргарду. Пруссаки попытались сбить его, но потерпели неудачу, Румянцев, увидев, что противник начал готовить колонны для атаки, ввел в действие пушки, плотным огнем расстроил его ряды, после чего двинул в атаку конницу. Пруссаки, не ожидавшие такого оборота дела, поспешно ретировались и пробиться к Штаргарду больше не пытались. За эту победу Конференция объявила Румянцеву благодарность. На большее он, разумеется, и не рассчитывал.

— Нет, ты большой полководец, — не унимался Бутурлин. — Великий полководец! И давай за это выпьем!

— Довольно, Александр Борисович, — попытался удержать его Румянцев, — ты и так хорош.

— Нет — выпьем! — настаивал Бутурлин. — За тебя, будущего фельдмаршала! Нет, не фельдмаршала, — поправился он, — фельдмаршалом тебе пока рано. Молод еще. А генерал-аншефом ты будешь. Завтра же пойду просить государыню!..

Расстались за полночь. Румянцев вернулся домой, когда сестра уже спала.

На другой день он снова поехал в военную коллегию. Они условились с Бутурлиным встретиться утром, чтобы потом вместе поехать на заседание Конференции.

После вчерашней попойки под глазами Бутурлина была заметна мешковатая припухлость. Он старался не глядеть на Румянцева, постоянно покашливал, и весь вид его как бы говорил: «Ты уж не обессудь за вчерашнее: наобещал черт знает что!..» Румянцев его понимал и вел себя так, словно вчера ничего между ними не было — ни попойки, ни обещаний произвести его в полные генералы. Он завел разговор о нуждах армии, о плохом снаряжении, о том, что солдаты и офицеры уже много месяцев не получали жалованья. Бутурлин его почти не слушал.

— Конференции о сем доложишь, — сказал он. — Поехали к Петру Ивановичу.

Румянцев ожидал, что допрос по делу, ради которого его вызвали, затянется надолго, но все обошлось довольно быстро. Да, собственно, и допроса-то не было, а была беседа в кабинете генерал-фельдцейхмейстера Петра Ивановича Шувалова, где находились кроме Румянцева, Бутурлина И самого хозяина кабинета члены Конференции князь Никита Юрьевич Трубецкой, граф Александр Иванович Шувалов, канцлер граф Михаил Иларионович Воронцов да еще действительный тайный советник, конференц-секретарь Дмитрий Васильевич Волков.

Хотя по чину и знатности рода Петр Иванович уступал другим членам Конференции, но держался так, словно только от него одного зависело быть или не быть тому или иному решению. По характеру человек он был капризный, и все ему уступали. Да и как не уступишь, когда сама императрица потакала его капризам. Чего бы ни попросил — все к его услугам.

По сластолюбию и пристрастию к роскоши Петр Иванович перещеголял даже Апраксина. В Петербурге не было дома, который бы по богатству убранства мог сравниться с его дворцом. На стол ему подавалось все самое вкусное, что можно было только отыскать в России или купить за морем. Многие вельможи, изживши век, вкуса ананаса не знали, а о бананах и не слыхивали, а он все это имел в изобилии. Он первый в России завел ананасовую оранжерею и в домашних условиях делал ананасовое вино. Экипаж его блистал златом, в цуге он имел самых лучших английских лошадей. Словом, жил не считая денег. От своих имений он получал ежегодно более 400 тысяч рублей дохода, но денег этих ему не хватало. Забегая вперед, скажем, что умер он, задолжав казне более миллиона рублей.

Как хозяин кабинета, Петр Иванович восседал на самом видном месте. Он был великолепен. Золото, серебро, тонкие кружева… На пуговицах сверкали бриллианты. Такие пуговицы Румянцев видел на графе Разумовском, только те были помельче.

— Как прикажете понимать, милостивейший Петр Александрович, — начал Шувалов, изящным движением поправляя пышный парик, — как прикажете понимать отказ генералитета армии выполнить высочайший ее Императорского величества указ, коим повелено было изгнать противника за Одер, взять Кольберг и стать на кантонир квартиры в бранденбургских землях?

Румянцев отвечал, что он не может говорить за весь генералитет и готов нести ответ только за личные действия и действия вверенной ему дивизии. Что касается постановления военного совета при главнокомандующем о невозможности возвращения армии на линию Одера и изгнания противника за Одер, то он, Румянцев, подписал его вместе с другими генералами, будучи убежденным, что всякое иное решение было бы ошибочным.

Постановление, о котором шла речь, было принято 4 октября. Румянцев хорошо помнил тот военный совет, созванный Фермором сразу же по получении высочайшего указа. Единодушие генералов было полным. Перед армией ставились неразрешимые задачи, которые могли быть результатом неправильной оценки возможностей как нашей, так и прусской армий. В Петербурге Цорндорфское сражение оценивали как победу, между тем это сражение стоило русской армии много крови. Пруссаки потеряли убитыми и ранеными в два раза меньше, чем наши. Если судить по потерям, это была прусская победа. Впрочем, пруссаки так и считали. После сражения они еще больше осмелели, крепче осели в своих крепостях, да и гражданское население стало относиться к нашим враждебнее, чем прежде…

— А не могло ли в сем деле быть измены? — вмешался князь Трубецкой.

— Мне говорили, будто графа Фермора подкупили за сто тысяч талеров. — Румянцев сделал паузу и продолжал: — Лично я в это не верю. Граф Фермор человек честный, на подкуп не способен. Если за неудачу в кампании вина его, как главнокомандующего, и есть, то только не в измене.

— А в чем, по-вашему, могла бы состоять его вина? — Это уже снова спрашивал Петр Иванович Шувалов.

— По моему убеждению, русской армией должен командовать человек не только знающий военное дело, но и твердый характером, решительный и смелый. К сожалению, эти качества у господина Фермора выражены слабо.

По-видимому, это было главное, чего хотели от Румянцева члены Конференций, — узнать его мнение о Ферморе. После того как он кончил речь, наступило длительное молчание, потом как-то совсем некстати заговорили о предстоящем куртаге, об ожидавшихся на нем увеселительных затеях. На Румянцева уже не обращали внимания.

После совещания, когда все вышли в переднюю, к Румянцеву подошел граф Воронцов.

— Очень рад встрече с вами, — сказал он. — Почту за честь, если сегодня соблаговолите отобедать у меня. Буду ждать вас в четыре.

— Весьма благодарен, — почтительно склонил голову Румянцев. — Постараюсь быть.

3

На обеде у Воронцовых гостей было не много — супруги Строгановы, граф Бутурлин, князь Трубецкой, племянник Воронцова Семен Романович Воронцов, довольно приятный молодой человек. Румянцев, приехал с сестрой графиней Брюс, также приглашенной в гости.

С Воронцовыми Румянцевы имели хорошие отношения еще при жизни Александра Ивановича. Михаил Иларионович высоко ценил старика Румянцева, как сподвижника Петра Великого, военного деятеля и опытнейшего дипломата. Что касается супруги канцлера Анны Карловны, то в доме Румянцевых к ней относились как к родной.

Обед походил на семейный; все было просто, непринужденно. Вспоминали анекдоты, шутили… Словом, все было хорошо, если не считать маленькой сценки. Когда на стол подавали жареных лебедей, Анна Михайловна случайно посмотрела в сторону Румянцева и, неожиданно встретившись с его взглядом, густо покраснела. Ее супруг Александр Сергеевич это заметил и сердито отодвинул от себя тарелку.

— Вы чем-то недовольны, граф? — обратила на него внимание Анна Карловна.

— Благодарю, весьма всем доволен, — сухо ответил граф и снова придвинул к себе тарелку. Но с этого момента он уже не поддерживал общего разговора, время от времени злобно поглядывал то на жену, то на Румянцева.

После обеда Строгановы сразу стали собираться домой.

— У меня есть дело, — отвечал граф Анне Карловне, пытавшейся уговорить его остаться. — Наше отсутствие не испортит вам вечера. — Он холодно поклонился и, не дожидаясь, когда соберется супруга, направился к выходу, Анна Михайловна, с видом растерянным, оскорбленным, поспешила за ним. В дверях она оглянулась и шить встретилась со взглядом Румянцева. Это продолжалось один только миг. Никто ничего не заметил.

Когда Строгановы ушли, Прасковья Александровна отвела брата в сторонку:

— Ты не находишь, что он приревновал жену?

— Мне это безразлично, — почему-то рассердился на ее вопрос Румянцев и ушел к мужской компании.

Гости вместе с хозяином, усевшись за карточный столик, обсуждали вопрос о войне. Когда Румянцев присоединился к ним, говорил сам хозяин:

— Я понимаю, война стоит больших денег, да и надоела всем, но нам нельзя сейчас останавливаться. Мы должны во что бы то ни стало разбить прусского короля, Только таким путем оправдаются наши жертвы.

— Петр Иванович считает, что Фермору эта задача не по плечу, — заметил Бутурлин.

— А вы как считаете? — повернулся Воронцов к Румянцеву.

— Я уже высказал свое мнение.

— Ах да, — вспомнил Воронцов заседание Конференции. — Вы говорили весьма благоразумно.

— Фермора надо менять, — твердо сказал Трубецкой. — Когда намерены вернуться в армию? — вдруг обратился он к Румянцеву.

— Это зависит от вас.

— Нам вы больше не понадобитесь.

Румянцев благодарно склонил голову.

— Если я свободен, то, может быть, позволите мне заехать в Москву повидать семью?

— Конечно. Считайте, что вам дан отпуск, — сказал Трубецкой. — Фермора известим об этом сами.

В это время подошли Анна Карловна и Прасковья Александровна. Им тотчас дали место за столиком. Бутурлин распечатал колоду карт, и игра началась.

4

Румянцев вернулся в свою дивизию 22 марта, о чем сразу же рапортовал Фермору. Весть о его прибытии быстро облетела армию. В тот же день его навестили Голицын, Брюс, Леонтьев, Еропкин, с которыми поддерживал дружбу. Устроили роскошный обед. Хотя расставание с женой было холодным, она все же собрала ему в дорогу две с лишним тысячи рублей. С такими деньгами не грех было и попировать.

Друзей интересовали петербургские новости. Слухи о возможной замене Фермора другим главнокомандующим дошли и до армии. Однако Румянцев предпочел помалкивать.

— Друзья, я знаю не больше вас и потому прошу не спрашивать об этом, — отвечал он. — Лучше расскажите, что нового у вас?

Еще будучи в Петербурге, Румянцев узнал от Бутурлина, что Конференция разработала план новой кампании, по которому русская армия в середине апреля должна выступить с зимних квартир, сосредоточиться в районе Познани и отсюда двинуться к Одеру, куда намеревалась к этому времени подойти и австрийская армия под командованием Дауна.

— По всему, нынешний год станет решающим, — сказал Еропкин. — Должны же мы наконец победить!

— За победу! — поднял бокал Румянцев.

— За победу! — подхватили другие.

До выступления из зимних квартир оставались считанные дни. Румянцев ждал этого момента с нетерпением. Его дивизия была хорошо укомплектована, обучена, и он надеялся в предстоящей кампании сыграть не последнюю роль.

К сожалению, в жизни не всегда бывает так, как хочется. В середине апреля Фермор неожиданно учинил новое расписание войск, по которому дивизия Румянцева передавалась генералу Вильбуа. Сам Румянцев назначался командиром особого тылового корпуса. В то время как вся армия из района Познани должна была маршировать на Одер и, соединившись с австрийцами, искать встречи с прусским королем для решительной баталии, он, Румянцев, со своим корпусом оставался на Висле прикрывать магазины и тылы… По сути дела, он обрекался на бездействие.

Возмущенный несправедливостью нового назначения, Румянцев написал Фермору следующее письмо:

«Вашего высокографского сиятельства ордер, с приложением вновь учиненного расписания, получить честь имел, из которого нашел для себя персональное уничтожение. Как истинный ревнитель к службе ее императорского величества, будучи из числа участников кампании исключенным, за умерщвление для себя не малое признаю…»

Крик обиды, однако, не смог тронуть флегматичного, не доверявшего эмоциям главнокомандующего. Ордер остался в силе, и Румянцев скрепя сердце приступил к исполнению своих новых обязанностей.

Глава V

Признание

1

Вот уже два месяца стоял Румянцев со своим корпусом на Висле. Жизнь протекала тихо и мирно. Никакого нападения на тылы русской армии — ни с Балтийского моря, ни с юга, — чего боялся Фермор, противник, конечно, не замышлял. Да ему и не до этого было, ему хватало хлопот в других местах, находившихся под угрозой нападения союзных войск.

Два месяца — срок небольшой. В действующей армии дни пролетали быстро, а здесь время тянулось медленно. И это оттого, что не было больших, настоящих дел. Оставляя Румянцева на Висле, главнокомандующий составил для него пространную инструкцию, в которой с немецкой пунктуальностью предусмотрел все, чем тот должен был заниматься. А что скрывалось за этим «все», можно судить хотя бы по такой выдержке из инструкции: «В лагере и около оного чистоту соблюдать и строгую дисциплину содержать, обывателям обид и разорений не чинить, изгородь не ломать, хлеба не толочить и без отвода на луга лошадей не пускать, а единственно всего удовольствия и показания вышеписанного лантрата Вольденха требовать».

Разумеется, были в инструкции и указания насчет содержания войск в постоянной боевой готовности и необходимости проведения экзерциций, но они тонули в массе мелочных наставлений — словно человек, которому они адресовались, был рекрутом, а не опытным военачальником. В этой мелочности Румянцеву виделось недоверие к его способностям, и чувство обиды еще сильнее завладевало им.

О событиях в Петербурге Румянцев узнавал теперь главным образом из писем Прасковьи Александровны. Понимая его обиду, сестра утешала, как могла, уверяла, что стояние на Висле продлится недолго, что скоро все изменится для него в лучшую сторону.

В одном из писем Прасковья Александровна сообщила о суде над Бестужевым-Рюминым. Бывший канцлер обвинялся в том, что он, как говорилось в приговоре, «старался вооружить великого князя и великую княгиню против императрицы, не исполнял письменных высочайших указов, а своими противодейственными происками мешал их исполнению; знал, что Апраксин не хочет идти против неприятеля, но не доносил о том государыне…» Обвиненный был приговорен к смертной казни, но всемилостивейшая государыня помиловала его и приказала, лишив всех чинов и орденов, сослать в одну из деревень, ему принадлежавших, что в 120 верстах от Москвы.

Об Апраксине сестра написала только то, что следствие над ним еще продолжается и что его ожидает, пока неизвестно. В конце письма несколько строк было посвящено графине Анне Михайловне. Она писала, что у нее все по-прежнему, с мужем те же недобрые отношения, что и раньше.

«Бедной Аннушке не везет, как и мне», — подумал Румянцев, прочитав письмо.

Однажды, уже под вечер, Румянцев сидел в своей комнате, без мундира, в одной только рубашке, и от нечего делать дулся с адъютантом в карты. Неожиданно вошел дежурный офицер и доложил, что из главной квартиры армии прибыл курьер.

— Пусть войдет, — сказал Румянцев, оставив карты и потянувшись к висевшему на спинке стула мундиру. Не успел он одеться, как в дверях появился щегольски одетый поручик с пакетом.

— Курьер от главнокомандующего генерал-аншефа графа Салтыкова, — четко отрапортовал он.

— Графа Салтыкова? — не веря ушам своим, переспросил Румянцев. — Разве у нас новый главнокомандующий?

— Так точно, ваше сиятельство. Извольте получить ордер его сиятельства.

Это был самый приятный для него ордер за все время войны. Вот что в нем было написано:

«Перед отправлением моим с вверенной мне армией, данным мне высочайшим за собственноручным ее императорского величества подписанным рескриптом, между иным мне всемилостивейше повелевается по прибытию к армии главным командиром при корпусе на реке Висле оставить господина генерал-поручика Фролова-Багреева, а ваше сиятельство к армии взять. Того ради вам наипрележнейше рекомендуется по получению сего в непродолжительное время с вышеупомянутым генерал-поручиком смениться и, сдав ему команду и инструкцию, которой ваше сиятельство снабжены, и прочие письменные дела, до исполнения и наставления у вас по тому корпусу имеющиеся, к армии отправиться и с крайне возможнейшею поспешностью путь свой продолжать, дабы до выступления оной в дальний поход сюда прибыть могли…»

— Василий, — в радостном порыве обратился Румянцев к адъютанту, — прикажи подать вина. Мы должны угостить поручика за добрую весть.

— Новое назначение? — поднялся адъютант.

— Угадал. Пришел конец тыловой жизни. Едем в действующую армию.

2

Из тылового корпуса Румянцев выехал позже, чем рассчитывал. Задержка получилась из-за внезапного налета прусской кавалерии на местечко Бромберг, где находился наш магазин, охраняемый небольшим отрядом пехоты. Пруссаки истребили охрану и, забрав из магазина все, что можно, подались обратно. Необходимо было организовать преследование неприятеля, и Румянцев занялся этим сам, хотя к тому времени уже сдал командование корпусом своему преемнику.

Вторая задержка случилась в Таруне. Ему донесли, что неприятель резко активизировал свои действия, сделал небезопасными все главные дороги и угрожает напасть даже на Тарунь. Румянцев несколько дней ждал, когда прояснится обстановка, и, не дождавшись, рискнул ехать дальше, невзирая на вражеские происки.

Уже в дороге он узнал о блестящей победе наших войск над прусским корпусом генерала Веделя, кавалерийские отряды которого причиняли столько беспокойств нашим тылам.

Сражение началось в четыре часа пополудни 12 июля. Генерал Ведель, действуя отдельными отрядами, внезапно напал на русские полки, стоявшие у деревни Пальциг, что в девяти верстах от Одера. На первых порах пруссакам удалось расстроить наши ряды. Но замешательство длилось недолго. Салтыков, находившийся при войске, приказал артиллерии открыть огонь картечью. Это остановило противника. Пользуясь наступившей паузой, Салтыков перестроил фронт, охватил фланги неприятельского отряда, наступавшего по равнине между болотами, с одной стороны, и холмами — с другой, разбил его, после чего таким же образом расправился с остальными отрядами. Бой продолжался до захода солнца. Противник бежал, оставив на поле боя четырнадцать пушек и сотни убитых. В плен сдалось тысяча двести человек.

Это была первая встреча нового главнокомандующего с противником, и она принесла ему первые лавры.

В Познани Румянцеву сказали, что главнокомандующего надо искать во Франкфурте. Не теряя времени, он двинулся по указанному маршруту.

Стояли жаркие дни. Крестьяне убирали хлеба. С дороги не было заметно никаких признаков войны. Люди трудились спокойно, деловито, словно на свете не было ничего важнее. Завидев конный отряд с русским генералом во главе, косцы и те, кто вязал снопы, на время разгибали спины и, прикрыв глаза от солнца, долго смотрели на дорогу, как бы недоумевая: откуда могли взяться эти господа военные и что им здесь нужно?

Двести с лишним верст от Познани до Франкфурта Румянцев проскакал менее чем за два дня.

Главнокомандующего он застал в главной квартире, под которую был отведен двухэтажный дом с черепичной крышей. Он ожидал увидеть важного, увешанного орденами начальника, каким граф представлялся ему с детских лет. Каково же было его удивление, когда перед ним предстал щупленький невысокий человек в белом ландмилиционном мундире без орденов и прочих украшений.

— Вот вы какой! — удивился Румянцеву Салтыков. — Я помню вас, батюшка, вот таким, — показал он от пола не более аршина. — И еще таким, — поднял он руку повыше. — А сейчас смотрю — орел!..

Салтыков усадил его против себя и еще долго восхищенно покачивал головой, радуясь богатырскому виду генерала, которого знал еще мальчишкой.

Беседа длилась долго; им было о чем поговорить.

3

В главной квартире считали, что король Фридрих находится далеко, занятый охотой на австрийскую армию графа Дауна. И вдруг ошеломляющее донесение: армия противника во главе с самим королем форсировала Одер в полумиле от Кюстрина, проследовала к селениям Гериц и Фрауендорф, где и остановилась в ожидании отставших войск.

Совещаться не было времени. Главнокомандующий приказал генерал-майору Тотлебену легкими войсками отвлечь неприятеля, задержать его наступление, а сам тем временем стал подтягивать главные силы на намеченные позиции. Армия заняла все высоты, прилегающие к селению Кунерсдорф, что недалеко от Франкфурта.

Войска разместились так: дивизия генерал-аншефа Фермера вместе с полками авангардного корпуса генерала Вильбоа — на правом крыле, новосформированная дивизия князя Голицына — на левом. Дивизия Румянцева, как главная ударная сила, расположилась в центре, союзному корпусу барона Лаудона указали место позади правого крыла. Кавалерия находилась в резерве у Румянцева, который усмотрел для нее удобное место, недоступное для обстрела вражеской артиллерией.

Румянцев был доволен вверенной ему дивизией. Под своей командой он имел надежные полки, в том числе и те, которые он водил в атаку в Гросс-Егерсдорфском сражении. Да и командиры подобрались боевые, бывалые, такие, как Панин, Племянников, Любомирский, Еропкин, Долгоруков. Одну из бригад в его дивизии возглавлял граф Брюс, муж Прасковьи Александровны.

Диспозиция во всех деталях обсуждалась на военном совете дивизии. Выступая перед военачальниками, Румянцев напомнил, что диспозиция сама по себе еще ничего не решает, она создает только условия для победы, сама же победа достигается в ходе сражения, в противоборстве солдат.

— Если хотите, чтобы солдаты ваши сражались отважнее противника, — говорил он, — будьте с ними рядом. Солдаты отчаянно дерутся, когда у них храбрые командиры.

Военный совет проходил утром 31 июля, а в полдень того же дня все уже находились на своих местах и ждали нападения противника. Тотлебен, посланный с легкими войсками вперед, отступал, не принимая боя. Пруссаки шли ему вслед и вот-вот должны были показаться.

Однако противник, остановившись в четырех верстах от наших позиций, простоял там до вечера, а потом и заночевал. Наступление неприятельских войск возобновилось лишь утром 1 августа.

4

В палатке Фридриха Второго было тесно от народа. Шел военный совет, второй со вчерашнего дня. Король собрал своих генералов, чтобы объявить об изменениях в диспозиции. Несколько часов тому назад его штабу удалось через агента, находящегося в русской армии при высокой должности, получить важные сведения о расположении неприятельских сил. Судя по этим сведениям, самым уязвимым местом противника является левый фланг, где стоит дивизия генерала Голицына, сформированная из рекрутов.

— Вчера мы предполагали нанести главный удар по правому флангу, — говорил король, — а сейчас обстановка меняется. Надо создать лишь видимость атаки на правый фланг, между тем решающий удар совершить на левый. Создав здесь перевес сил, мы захватим русские батареи, после чего графу Салтыкову придется спасаться бегством, если он, конечно, успеет это сделать.

Генералы с восхищением смотрели на короля. Его устами говорил великий полководец. В сражениях с австрийцами он всегда находил пути к победе. И вот теперь уверенно, со знанием дела развивал план разгрома русских.

Среди генералов было немало таких, которые помнили короля еще в бытность его кронпринцем. В молодости он открыто презирал солдатчину, сочинял стихи, играл на флейте, мечтал о жизни, какой живут поэты, ученые, просветители. Из-за этого ссорился с отцом, которого в кругу товарищей называл фельдфебелем на троне. Однажды он пытался даже убежать от отца за границу, но был задержан и посажен в крепость. Только чудом спасся он тогда от военного суда.

Человек — вечная загадка. Кто бы мог подумать, что из пылкого, мечтательного юноши, не имеющего никакого пристрастия ни к военной, ни к государственной службе, получится такой славный король, такой выдающийся полководец!

— Осмелюсь спросить, ваше величество, — воспользовавшись паузой, подал голос генерал Левальд. — Как быть, если в момент наступления на левый фланг русские контратакуют правым флангом?

Все с одобрением посмотрели на заслуженного генерала. Уместный вопрос. После неудачи под Гросс-Егерсдорфом Левальд стал намного осторожнее в оценке военной обстановки.

— Контратаки не будет, — спокойно возразил король. — Там болото. Чтобы атаковать, русским необходимо пройти по мосту, а мост будет сожжен.

— Мы разгоним русских, как стадо овец! — с воинственным видом воскликнул генерал Ведель, стоявший рядом с королем. — Победа будет за нами!

В палатке осуждающе зашушукали. На таком важном совещании поддаваться эмоциям просто неприлично. К тому же Ведель слишком самоуверен. Пальцигское поражение, видимо, ничему не научило его.

Веделя вообще недолюбливали, а после сражения при Пальциге им возмущались открыто. Не потому, что дал себя потрепать русским — с кем неудач не бывает. Левальд тоже перенес позор поражения, а все ж отношение товарищей к нему не изменилось. Веделя возненавидели потому, что после поражения стал вести себя еще кичливее. Поговаривали даже, что это он уговорил короля совершить такой трудный марш, к Франкфурту, чтобы отомстить русским за Пальциг.

— Русских с австрийцами семьдесят тысяч, — напомнил кто-то, видимо желая остудить расходившегося генерала.

За Веделя заступился сам король:

— Ну и что, если семьдесят? Когда Цезарь ходил на врага, он не спрашивал, каким тот числом, он его находил и разбивал. А мы преемники его традиций. При Цорндорфе наша армия уступала русским по численности, а все ж побили мы их, а не они нас.

Король сказал, что перед боем желает отдохнуть, и пошел спать.

Ночи были прохладными. Он спал не раздеваясь на походной койке, накинув на себя легкое одеяло. Спал крепко, без снов.

Проснулся от пушечной пальбы. Вскочил с койки и невольно зажмурился от солнечных лучей. Было уже утро.

Рядом стоял генерал Ведель.

— Ваше величество, началось!.. — сказал он с таким выражением на лице, как будто речь шла о празднике.

Фридрих вышел из палатки. Солнце поднялось уже высоко. На небе ни облачка. День обещал быть жарким.

Королевская палатка стояла на пригорке, откуда хорошо просматривались высоты, занятые противником. Одну из них, находившуюся на левом фланге, серыми шарами покрывал пороховой дым. Эту высоту обрабатывали артиллеристы.

— Все идет, как задумано, — докладывал Ведель. — Под прикрытием наших батарей пехота и кавалерия вошли в лощину и уже начали теснить левый неприятельский фланг. Против правого продолжаем отвлекающие маневры.

— Коня! — приказал король.

Ему подали любимого жеребца. Он легко, без посторонней помощи, вскочил в седло и поскакал на поле боя. Генерал Ведель, адъютанты, штабные офицеры последовали за ним. Чтобы лучше видеть сражение, король повернул на высокий холм, где стояли две батареи. Отсюда просматривалось все как на ладони. Король видел, как в стане русских рвались гранаты, как сосредоточившаяся в лощине пехота построилась в колонны и пошла в атаку. Все делалось точно по диспозиции.

Вот уже колонны достигли неприятеля. Но что это? Русские, кажется, не желают принимать рукопашного боя. Они бегут.

— Прекрасно! — воскликнул король. — Теперь мы можем спокойно позавтракать.

Сопровождаемый свитой, король поехал обратно в палатку. Вслед им грохнулись две русские бомбы, но король даже не оглянулся. Пусть себе палят. Если королевские полки будут наступать с той же стремительностью, что и сейчас, к обеду они овладеют всеми неприятельскими батареями.

Во время завтрака Ведель несколько раз выбегал из палатки справиться о ходе боя.

— Мой король! — торжествовал он. — Я отомщен! Неудача под Пальцигом обернулась для нас великой победой. Русские бегут. Кунерсдорф остался в нашем тылу. Захвачена почти вся русская артиллерия.

Король вышел из палатки, чтобы увидеть все это своими глазами. Ведель подал ему подзорную трубу. Он направил ее на высоту, которую только что атаковала пехота. Она почти вся была занята прусскими войсками. Лощина, откуда начиналось наступление, снова заполнилась народом. Но то были уже не славные прусские полки, то были толпы пленных…

— Победа! Полная победа! — возрадовался король.

Он подозвал дежурного генерала и приказал срочно отправить известие о сокрушительном разгроме русских в Берлин и Силезию.

— Но, ваше величество, — попытался было возражать генерал, — сражение еще не окончено. К тому же положение осложняется.

— Чепуха! — прервал его король. — Никаких осложнений я не вижу. Исполняйте приказание.

— Слушаюсь, ваше величество, — ответил генерал.

5

Фридрих напрасно не послушался своего генерала. Сражение находилось еще в разгаре, и трудно было предугадать, чем оно кончится. О том, что левый фланг разгромлен, знал не только прусский король, это видел и генерал Салтыков, находившийся со своей ставкой в дивизии Румянцева. Главнокомандующий держался спокойно, уверенно, как будто заранее знал исход битвы.

— Что князь? — спросил он курьера, примчавшегося с донесением о яростном штурме неприятелем левого фланга.

— Князь ранен, но не оставляет поле боя.

Салтыков чуточку помолчал, раздумывая.

— Что ж, — сказал он, — князь сделал все, что мог. Передайте ему мою благодарность и приказ немедленно отправляться в тыл.

В это время над головой со свистом пролетел неприятельский снаряд. Салтыков как бы в недоумении посмотрел ему вслед и, махнув хлыстиком, с которым никогда не расставался, шутливо промолвил:

— Бог с тобой, улетай, коли не попал.

Шутка главнокомандующего, видимо, показалась курьеру неуместной.

— Ваше сиятельство, князь Голицын вынужден оставить все батареи, — вскричал он.

Главнокомандующий осуждающе посмотрел на него и спокойно ответил:

— Беда не велика. В сражении пушки цари на первых порах, а когда дело доходит до рукопашной, они ни к чему. Петр Иванович, голубчик, — обратился он к графу Панину, теперь уже генерал-лейтенанту, командовавшему у Румянцева бригадой, — замените князя. Петр Александрович, дайте графу все лучшее, что у вас есть. Надо остановить неприятеля, чего бы это ни стоило.

— В вашей бригаде, граф, самые отборные полки, — сказал Румянцев Панину. — Можете взять всю бригаду.

— Ваше сиятельство. — обратился к главнокомандующему бригадир Брюс, — разрешите и мне перейти на левый фланг. Мне кажется, я смогу графу чем-то помочь.

— Разрешаю, голубчик, разрешаю.

Когда Панин и Брюс с четырьмя полками, снятыми с центральной позиции, ушли на подкрепление левого фланга, Салтыков, устремив подзорную трубу в неприятельскую сторону, спросил Румянцева: не думает ли он, что противник ввел в бой всю свою пехоту?

— Мне кажется, король только этим смог создать перевес сил, — высказал свое мнение Румянцев.

— Королю удалось навязать нам свои условия. Прусская тактика…

— Эту тактику можно использовать против них самих.

Салтыков опустил трубу и повернулся к Румянцеву:

— Что хотите этим сказать?

— Пруссаки атакуют левый фланг в надежде на то, что наш правый будет бездействовать в ожидании своей очереди. Между тем, если привести в действие правый фланг, можно создать реальную угрозу прорыва дивизии господина Фермора в неприятельский тыл.

— Между нашим правым флангом и противником лежит болото, — заметил Салтыков.

— Там есть мост.

— Моста больше нет, его еще утром сжег Тотлебен, боясь атаки противника. С моего согласия, разумеется, — добавил Салтыков, желая оправдать генерал-майора.

Румянцев промолчал. Он понимал, что уничтожение моста было большой ошибкой, но не стал говорить об этом главнокомандующему. Какой толк! Надо было искать другие пути для изменения хода сражения.

— Ваше сиятельство, дозвольте пустить в дело кавалерию. Я постараюсь найти брешь и врезаться в тыл неприятелю.

— Горячиться не надо, подождем, — спокойно сказал Салтыков. — Война горячих голов не любит, горячие головы хороши до первой пули. — Помолчав немного, он продолжал: — В действиях своих мы должны сейчас исходить из того, что имеем. Сейчас у нас нет левого фланга в нашем прежнем представлении. Левый фланг стал фронтом, правый же фланг мы теперь должны рассматривать как резерв. А резервы нам еще понадобятся. До вечера долго, есть время сражаться.

Прошло более двух часов, как Панин со свежими полками ушел на левый фланг, а донесений от него не поступало. Не постигла ли его та же участь, что и князя Голицына?

Наконец появился долгожданный курьер. По его бравому виду нетрудно было догадаться, что все в порядке. Курьер доложил, что противник остановлен.

Салтыков с просиявшим лицом обратился к Румянцеву:

— Что ж, голубчик Петр Александрович, фортуна вроде в нашу сторону поворачивается. Выдохлись пруссаки. Пришел наш черед наступать.

6

Донесение о том, что русские остановили продвижение прусских полков, вызвало у Фридриха растерянность.

— Не может быть! — вскричал он, побледнев. — Коня! — и тотчас помчался через лощину к войскам.

Генерал Ведель последовал вместе с королевской свитой, но уже не подъезжал близко к королю: боялся его гнева, чувствуя во всем случившемся и свою немалую вину.

— Полки наступали своеобразной сплошной колонной по всему узкому фронту, образовавшемуся между высотами. Наступали до последнего часа. Сейчас солдаты лежали на земле и палили из ружей. Впрочем, палили только передние ряды, те, кто находился позади, не видели противника и потому не могли стрелять без риска поразить своих.

— Почему не атакуете? Атаковать! — закричал король, подъезжая к краю колонны.

Навстречу ему выскочил генерал с перевязанной рукой и доложил, что атаки не приносят успеха, поскольку русские подкрепили свои позиции свежими полками, которые дерутся с невиданным отчаянием.

— Атаковать! Атаковать!

Король был готов плакать с досады: зря не послушался дежурного генерала, поспешил с отправкой донесений о победе. Посланца с депешами уже не вернешь. Теперь для него, короля, одно спасение — победить во что бы то ни стало. Если армию постигнет поражение, он не вынесет позора.

— Атаковать!.. — снова начал кричать он, и в этот момент рядом шлепнулось несколько пушечных снарядов. Одно ядро угодило в лошадь короля. Он вылетел из седла. Адъютанты и генерал с перевязанной рукой испуганно бросились к его величеству. Отстранив их рукой, король сам встал на ноги, отряхнулся.

— Откуда стреляют?

От испуга генерал не сразу понял, о чем речь.

— С той высоты, ваше величество. Высота Шпицберген. С той, что перед вами, ваше величество, — уточнил генерал.

Немного успокоившись, король принял решение отделить от конца наступавшей колонны два полка, обойти высоту и ударить по противнику с тыла, поставив его меж двух огней, не допуская подхода подкреплений. Выполнение этой задачи он возложил на дежурного генерала, находившегося в свите.

— А вам, мой друг, — сказал он генералу с перевязанной рукой, — поручаю вместе с графом Левальдом возобновить атаки на основном участке. Противник должен быть подавлен. Это мой приказ. Так и передайте графу.

Он еще верил в победу, в то, что сумеет сломить сопротивление русских. Важно, думал он, не упускать инициативы — все время атаковать, атаковать, атаковать…

Ему подвели другого коня, и он поскакал к подножью высоты Шпицберген, с которой только что палили по нему русские артиллеристы. Оттуда доносилась непрерывная орудийная и ружейная стрельба.

Когда король подъехал поближе, он увидел на склоне десятки убитых. Раненые, спасаясь от пуль, сползали в опоясавший высоту глубокий овраг. Их крики, и стоны не могла заглушить даже пушечная канонада.

— Это сущие дьяволы, — сказал, показывая на высоту, генерал, невесть как появившийся перед королем. — Четыре штурма — и никаких результатов. — На лице его запеклась кровь, перевязанная рука висела как плеть, и было просто удивительно, что он мог еще держаться на ногах.

Подошел генерал Левальд, тоже раненый, и сказал, что продолжать атаки нет смысла, что люди голодны, изнеможены до крайности и, пока не поздно, надо отступать.

— Отступить? — вскричал король, словно ужаленный. — С ума сошли! Отступить, когда мы отбили у противника почти всю артиллерию, захватили тысячи пленных?! Русские обескровлены. В своем ли вы уме, генерал?

— Ваше величество, наши потери тоже немалые. У русских еще много батарей…

— Вы трус, Левальд, — прервал его король. — Я приказываю атаковать. Атаковать!.. — Не желая больше никого слушать, Фридрих пришпорил коня и поскакал прочь. Вслед ему просвистело несколько пуль…

Никогда не приглушается так сильно человеческий рассудок, как во время боя. Пушечные залпы, треск ружейных выстрелов, крики, стоны, запах порохового дыма, вид крови — все это приводит многих в состояние, подобное опьянению, то состояние, когда человек не способен трезво оценивать свои поступки. Именно в таком состоянии находился сейчас прусский король. Он безрассудно метался по полю сражения, не боясь быть убитым, движимый только одним желанием — победить. Победить во что бы то ни стало! Но одного желания для победы мало. Сломить русских оказалось не так-то просто.

Большие надежды король возлагал на отряд, посланный для удара по противнику с тыла. Но и из этого ничего не вышло: отряд попал под сильный артиллерийский и ружейный огонь русских полков, направлявшихся для подкрепления левого фланга, и был быстро рассеян. Колонна прусской армии не только не продвинулась, но даже попятилась назад. Напор русских усиливался.

Пули свистели все гуще и гуще. Одна пробила мундир короля, и, если бы не золотая готовальня в кармане, быть бы ему на том свете. Адъютанты советовали Фридриху отъехать в тыл, но какое там! Он никого не хотел слушать. Когда под ним была убита вторая лошадь, он в исступлении бросился на землю и заколотил по ней кулаками:

— Боже мой! Неужели ни одно ядро не поразит меня?

Генерал Ведель старался утешить его, уверяя, что ничего еще не потеряно, что враг вот-вот будет сломлен.

— Прикажите выпустить на поле кавалерию, — говорил он, — и вы увидите, как русские покажут нам спины.

— Я верю вам, мой друг, — сказал король, беря себя в руки. — Кавалерия в вашем распоряжении. Действуйте. Да поможет вам Бог!

День клонился к вечеру. Зной заметно спал. К подножьям высот стала оседать синяя дымка. Много пыли было поднято в этот день, но еще больше сожжено пороху. Даже солнце заметно померкло, как меркнет оно во время пыльной бури. А бой продолжался. Генерал Ведель, желая показать королю, что он не из тех, кто бросает слова на ветер, повел кирасир прямо на русский ретраншемент. Король с надеждой следил за атакой. Сейчас кирасиры достигнут русских, затопчут их копытами или обратят в бегство. Задержать ружейным огнем такую лавину, казалось, невозможно.

Но вот из-за пригорка показалась еще более густая лавина. Посмотрев в подзорную трубу, король узнал в той лавине русскую конницу. Впереди скакал широкоплечий генерал. Неприятельская конница резко отличалась от кирасир Веделя. У тех за плечами висели ружья, металлические латы делали их похожими на средневековых рыцарей. У русских же, кроме сабель, которыми они угрожающе размахивали, не было ничего. Если не считать сабель, они были безоружны, и казалось безумием с их стороны таким образом идти в бой. «Столкнувшись с моими кирасирами, они просто разобьются, словно о скалы», — подумал король.

Ведель, заметив опасность с фланга, вовремя развернул свой отряд. Еще минута, и одна лавина ударилась о другую.

Нет, русские не разбились, не попадали с лошадей, столкнувшись с вооруженным до зубов противником. Налетев, словно орлы, они молниеносно клевали врага, ловко увертываясь от ответных ударов. Трудно было определить, что кирасирам мешало больше: то ли ружья, закинутые за спину, то ли тяжелые доспехи, только, они намного уступали русским в изворотливости. И это губило их.

На поле уже металось множество испуганных лошадей без седоков, а кирасиры все еще никак не могли поверить, что побеждают не они, а русские. Некоторые пытались воспользоваться ружьями — главным, как им казалось, преимуществом перед русскими, но сабли настигали их раньше, чем они могли спустить курки.

Со стороны леса, подступающего к высотам, показалась еще одна лавина. Австрийская конница! Король узнал ее сразу по мундирам и кирасам кавалеристов. Стало ясно: Веделю не устоять. Да тот и сам, видимо, это понял и стал отступать под прикрытие прусской артиллерии.

С досады король бросил подзорную трубу. Рушились его последние надежды. Чаша весов все заметнее склонялась в пользу противника.

Ободренные успехом кавалерии, русские полки ударили во фланг еще недавно наступавшей неприятельской колонны, угрожая расчленить ее на части. Прусская пехота не выдержала и обратилась в бегство. Русские погнались за ней по пятам.

Надо было остановить эти русские полки. Но как? Чем? Ведель со своими кирасирами скрылся с глаз. В распоряжении короля оставались только два эскадрона под командованием подполковника Бидербе.

— Друг мой, — обратился король к подполковнику, — ударьте по тем полкам, что вторглись в лощину, остановите их, иначе они наделают много бед.

Последний резерв — последняя надежда.

Подполковник Бидербе, опытный офицер, пропахший пороховым дымом многих сражений, понимал нелепость этого приказа, но не осмелился ослушаться. Его люди устремились в атаку. Однако не успели они доскакать до лощины, как дорогу им преградили русские кавалеристы. То был Чугуевский казацкий полк, посланный Румянцевым. Схватка продолжалась всего несколько минут. Оба эскадрона были истреблены, а их командир взят в плен.

— Убейте меня, я не вынесу этого позора! — в отчаянии закричал король.

Адъютанты, окружавшие его величество, понуро молчали. Вскоре они заметили, как от русского кавалерийского полка, только что расправившегося с эскадронами подполковника Бидербе, отделился небольшой отряд, взяв направление в сторону наблюдательного; пункта короля.

— Ваше величество, — встревожились адъютанты, — через минуту русские будут здесь! Надо уходить.

Король не двигался, словно окаменев. Адъютанты взяли поводья его лошади и, ни о чем больше не думая, как о спасении его величества, поскакали в тыл. Прусская армия отступила, и остановить ее было уже невозможно.

Фридрих Второй еще до наступления ночи переправился с адъютантами и охраной на левый берег Одера. Состояние его было ужасным. За минувший день он исхудал настолько, что обозначались скулы, глаза светились лихорадочным блеском. Он ни с кем не говорил и все время твердил, что не хочет больше жить.

На другой день, немного успокоившись, он написал своему министру в Берлине Финкейштейну письмо, в котором не пожелал приводить никаких оправданий. Он писал:

«Из сорока восьми тысяч воинов у меня осталось не более трех тысяч. Все бежит. Нет у меня власти остановить войско. Пусть в Берлине думают о своей безопасности. Последствия битвы будут еще ужаснее самой битвы. Все потеряно. Я не переживу погибели моего отечества!»

7

В главной квартире русской армии подводили итоги сражения. Потерпев поражение, противник оставил на поле боя двадцать шесть знамен, два штандарта, сто семьдесят две пушки, более десяти тысяч ружей. В плен взято более четырех с половиной тысяч человек, подобрано и предано земле свыше семи тысяч шестисот убитых. Число погибших и раненых с нашей стороны достигло тринадцати тысяч.

В то время, когда главнокомандующий изучал представленные ему сведения о потерях, к нему вошел Румянцев. Командир дивизии принес с собой подзорную трубу и шляпу необычного вида, таких в русской армии не носили.

— Что это значит? — с недоумением спросил Салтыков.

— Это вещи короля Фридриха Второго, — отвечал Румянцев, улыбаясь. — Их подобрали наши казаки, когда гнались за ним.

Салтыков с интересом оглядел необычные трофеи, покачал головой.

— Ваши люди дрались хорошо, — заметил он, — особенно кавалеристы. Но меня удивило, почему ваши конники выскочили на поле без ружей?

— Ружья остались в обозе.

— Забыли раздать?

— Ваше сиятельство, видели ли вы когда-нибудь, чтобы, атакуя неприятеля, кавалеристы пускали в ход ружья?

— Не помню.

— Я тоже не помню. У конников есть пистоли, которыми пользоваться удобнее, чем ружьями.

— Возможно, вы правы, — подумав, промолвил Салтыков. — Но, голубчик мой, есть же устав!.. Впрочем, ладно, — сдался он, — победителей не судят. Люди ваши действовали отменно, и я непременно укажу о том в реляции императрице.

Реляция, о которой говорил главнокомандующий, была послана 9 августа. А спустя две недели Румянцев получил из Петербурга за подписью великого канцлера такое письмо:

«Государь мой Петр Александрович!

Поздравляю ваше сиятельство с проявлением при Франкфуртской баталии отличной храбрости и умения в управлении войсками. Мы всегда того ожидали от вас. С удовольствием приветствую отданную достоинствам вашим справедливость, по которой вы удостоены ныне от ее императорского величества кавалером ордена Святого Александра Невского. Я верю наперед, что сей отличительный знак чести и монаршего благоволения будет служить похвальным вашему сиятельству поощрением к оказанию отечеству вящих услуг…

Граф Михайло Воронцов».

Орден Святого Александра Невского был первым орденом Румянцева за его воинские заслуги.

Глава VI

Трудны к миру дороги

1

Победа над Фридрихом Вторым при Кунерсдорфе была встречена в Петербурге с большим ликованием. В городе звонили во все колокола, палили из пушек. Указом императрицы главнокомандующий граф Салтыков был произведен в генерал-фельдмаршалы, многие генералы удостоились орденов и прочих наград. Австрийская императрица Мария Терезия со своей стороны прислала Салтыкову и другим русским генералам подарки.

В столицах союзных государств считали, что до полной победы теперь уже близко. Еще один удар, и Пруссия покорится. Но ожидаемого удара не последовало. Главнокомандующий австрийской армией фельдмаршал Даун надеялся на русскую армию. Он считал, что доконать впавшего в уныние прусского короля в состоянии один Салтыков, и советовал русскому фельдмаршалу не медлить с погоней, дабы не упустить случая наградить себя новыми лаврами.

Австрийский военачальник играл на честолюбии. Однако русский главнокомандующий, как на грех, оказался лишенным этого качества и наотрез отказался стать единоличным обладателем славы покорителя Пруссии. Он желал поделить ее, эту славу, с самим господином Дауном, а так как Даун на это не соглашался, решил пока от решительных действий воздержаться.

Примирить главнокомандующих взялся было французский агент, находившийся при русской армии, но Салтыков отказался идти на поклон к австрийцам.

— У меня складывается впечатление, — сказал он агенту, — что австрийцы затем призвали русское войско, чтобы его сгубить. Дауну хочется, чтобы русские дрались, а он со своим войском делал бы только диверсии.

Слова его каким-то образом дошли до австрийского командования. Фельдмаршал Даун решил доказать, что русские на его счет глубоко ошибаются, и послал Салтыкову приглашение для ведения переговоров. Салтыков сам не поехал, а послал вместо себя Румянцева.

— Съезди, голубчик, поговори с этим графом, авось что путное и получится, — напутствовал он его. — Да внуши им: русский солдат не дешевле австрийского. Желают вместе воевать, так пусть дадут и людей, и артиллерию.

Главная квартира Дауна находилась в местечке Баутцене. Румянцев приехал туда 4 сентября, в двенадцатом часу пополудни. Фельдмаршал принял его любезно, с изъяснением своего необоримого желания быть другом как его сиятельства, графа Румянцева, так и фельдмаршала Салтыкова, с уверениями в том, что он, главнокомандующий армии ее величества Марии Терезии, не видит для себя большего счастья, чем заботиться об интересах своих союзников, не раз доказавших отменную храбрость в сражениях с общим противником. До того как возглавить армию, граф Даун подвизался при императорском дворе и научился говорить очень красиво.

Что касается переговоров по существу, то они были назначены на следующий день. Фельдмаршал прислал за Румянцевым собственную карету. Он был так же любезен и красноречив, как и в первый день встречи. Ни за что не подумаешь, чтобы такой великолепный человек помышлял загребать жар чужими руками. Послушаешь его — не фельдмаршал, а сама справедливость.

Таким было начало переговоров. Потом Румянцеву пришлось состязаться в красноречии не с Дауном, а сего генералами. Фельдмаршал в дело не вмешивался. Видимо, ему не хотелось портить впечатление, которое он своими изысканными манерами и любезностью произвел на русского генерала.

Переговоры проходили без толмачей. Румянцев свободно владел немецким языком, и все же ему трудно было «переговорить» союзников. Среди сидевших за столом оказалось немало таких, которые по искусству наводить тень на плетень не уступали своему славному фельдмаршалу. И все же Румянцев кое-чего добился: австрийцы пообещали выделить для усиления русской армии корпус в составе пяти полков кавалерии с условием обеспечить этот корпус всем необходимым, а также некоторое количество осадных пушек.

Фельдмаршал Салтыков отнесся к итогам переговоров скептически.

— Вы уверены, голубчик, что они выполнят свое обещание? — спросил он Румянцева, выслушав его доклад.

— Обещание господина Дауна зафиксировано в написанных им ответах на мои пропозиции.

— Гм… — поджал старческие губы Салтыков. — Что ж, посмотрим.

Сентябрь пролетел быстро. Начались октябрьские дожди. Похолодало. Надо было принимать решение о зимних квартирах. Но Салтыков тянул время. В эти дни фельдмаршал был мрачнее осенней тучи. Как он и предполагал, австрийцы не выполнили своих обязательств перед русской армией — ни кавалерийского корпуса, ни осадных пушек не прислали.

Желая проучить союзников, Салтыков стал готовить армию для отвода в Познань. После ухода русских австрийцы оставались один на один с прусской армией, и Даун немедленно забил тревогу. В дело вмешались правительства. Начался обмен посланиями. В конце концов Конференция предписала Салтыкову остаться на квартирах в Силезии и продолжать совместные действия с австрийцами.

— Эти австрийцы загонят меня в могилу, — пожаловался Салтыков Румянцеву. — Ничего не остается, как уйти в отставку.

В феврале 1760 года Салтыкова вызвали в Петербург. Удостоив его аудиенции, государыня выразила ему «неудовольствие» отсутствием решительных действий со стороны русской армии, потребовала с уважением относиться к австрийскому командованию, добиваться более тесной с ним связи. Отвечая императрице, Салтыков сказал, что чувства уважения основываются на искренности, австрийцы же стараются хитрить, хотят проехать в рай на русской телеге.

— Как бы то ни было, отношения с союзниками надо наладить, — перебила его императрица. — Впрочем, обо всем этом вам лучше рассудить в Конференции, — добавила она, смягчая тон.

Конференция представила ему план кампании на 1760 год. По этому плану он должен был выдвинуться с войсками к Одеру между Франкфуртом и Глагоу и действовать в Силезии совместно с австрийцами.

В главную квартиру армии главнокомандующий вернулся в мае и сразу же приступил к осуществлению намеченного плана. Собрав под свои знамена шестьдесят тысяч человек, он двинул все это войско к Бреславлю, куда одновременно должна была маршировать и союзная армия под начальством генерала Лаудона. Каково же было удивление русских, когда, подойдя к крепости, вместо австрийцев они увидели прусские полки! Как потом выяснилось, карты спутал честолюбивый генерал Лаудон. Желая утереть нос русскому главнокомандующему, он маршировал раньше согласованного срока, намереваясь взять крепость с ходу собственными силами. Взять крепость ему не удалось, зато он обратил на себя внимание принца Генриха, брата короля. Принц решил как следует проучить легкомысленного австрийца и поспешил к нему со своим войском. Генерал Лаудон побоялся принять бой и умчался от крепости за тридевять земель.

План совместной осады крепости был сорван. Салтыков приказал своей армии вернуться на прежние позиции и больше не искать встречи с противником. К этому времени здоровье его резко пошатнулось. Вскоре он слег в постель, поручив временное командование армией старшему по званию генерал-аншефу Фермору.

Узнав о болезни фельдмаршала, Румянцев немедленно поехал к нему.

Фельдмаршал чувствовал себя плохо. Он давно уже страдал ипохондрией, а сейчас к этой болезни прибавилась еще и лихорадка.

— Плох я стал, голубчик, — сказал он Румянцеву. — Видать, отвоевался.

— Полно вам, Петр Семенович, — возразил Румянцев. — Болезнь ваша нестрашная. Я сам временами страдаю лихорадкой.

— Дело не только в лихорадке…

Салтыков сообщил, что подал прошение императрице об отставке и со дня на день ждет ее указа.

— Если говорить откровенно, — сказал он, — эта война мне не нравится. Сколько жизней загублено, сколько денег ухлопано! А ради чего? Ничего мы от этой войны не получим. Чует мое сердце, обведут нас вокруг пальца союзнички, верь моему слову, обведут, если эта война каким-то образом закончится.

Румянцев позволил себе не согласиться с фельдмаршалом. Он был уверен, что русские интересы не останутся в забвении. Условия мира побежденному обычно диктует главный его противник, в этой же войне сам Фридрих объявил, что считает главнейшим неприятелем своим Россию…

— Посмотрим, голубчик, посмотрим, — не стал с ним спорить Салтыков. Отдохнув немного, добавил: — Я вас уважаю, граф, и смею заверить, что при некотором различии во мнениях останусь вам верным другом и покорным слугой.

Румянцев понял, что пора уходить, и стал прощаться.

Спустя неделю после этой встречи из Петербурга пришел высочайший рескрипт. Императрица дозволяла Салтыкову оставить армию и отправиться в Познань на лечение. Новым главнокомандующим назначался генерал-фельдмаршал граф Бутурлин.

2

Трудны дороги к миру. А идти по ним было нужно. Не век же воевать с этим упрямым прусским королем! Война давно уже всем осточертела.

Первым стал искать способов к умиротворению французский король Людовик Пятнадцатый. Но его поиски носили довольно странный характер. По крайней мере, так показалось русскому двору. Людовик Пятнадцатый целый год вел с русской императрицей тайную переписку. В письмах он не скупился на комплименты и уверения в искренности дружеского к ней расположения. Комплименты настолько вскружили голову императрице, что она стала видеть в нем самого бескорыстного друга, она откровенно писала ему о своей болезни, ничего не скрывая, жаловалась на скуку, на душевное неспокойствие. Король искренне сочувствовал ей и, чтобы доказать свою преданность, послал в Петербург придворного врача.

Завязавшейся дружбе надо было только радоваться. Но тут русские дипломаты выявили со стороны любвеобильного короля весьма некрасивую игру. В то время как он осыпал русскую императрицу изысканными комплиментами, его правительство вело с Австрией тайные переговоры о возможностях и условиях прекращения войны.

Елизавета Петровна была оскорблена. Она пригласила к себе французского посланника и высказала ему все, что накипело на сердце.

Желая загладить всплывшую наружу неприятную историю, французское правительство поручило своему посланнику передать канцлеру Воронцову, что-де Россия заслужит благодарности всей Европы, если примет на себя посредничество в примирении Австрии с Пруссией, иными словами, возьмет на себя ту роль, которую до этого брала на себя Франция. При этом французское правительство желало подчеркнуть, что России эта роль подойдет лучше, поскольку обе державы в равной степени истощены войной и нуждаются в мире.

После столь любезного разъяснения позиции Франции русское правительство решило, что оно может говорить более высоким тоном. Великий канцлер Воронцов направил в Париж памятную записку следующего содержания: если Австрия приобретет Силезию, а Франции уступит часть Фландрии, то Россия, как союзная с ними держава, за участие в войне пожелает приобрести Восточную Пруссию вдоль Балтийского побережья от Мемеля до устья Вислы, с тем, чтобы в дальнейшем обменять эту территорию на правобережную Украину, в свое время отданную Польше.

Записка русского канцлера была встречена в Париже в штыки. Министры поговаривали, что Россия и так много получила в прежних войнах и сейчас не худо было бы оставить ее в дураках.

Проект графа Воронцова не встретил одобрения и в других европейских государствах. Одна только Австрия, нуждавшаяся в союзе с Россией больше, чем другие, согласилась с требованием восточной союзницы, правда, в туманных, весьма уклончивых выражениях.

Между тем французское правительство представило России новые предложения, согласованные с английскими дипломатами. Французы предложили заключить всеобщее перемирие, после чего провести два конгресса, из которых один бы занялся спорными вопросами, породившими войну между Англией и Францией, а другой — установлением мира между прусским королем, с одной стороны, и Австрией, Россией и Саксонией — с другой.

Предложение французского правительства было рассмотрено Конференцией. Конференция одобрила идею о созыве двух конгрессов. Она согласилась также с тем, чтобы Австрия получила Силезию, Швеция — часть Померании… Что же касается прав России на Восточную Пруссию, то она от них великодушно отказывалась. Она жертвовала ими, лишь бы были улучшены мирные условия для ее союзников, в том числе Франции.

Идя на такой шаг, русское правительство хотело, во-первых, показать всему миру, что Россия вовсе не стремится к захвату чужих территорий, как об этом болтали европейские дипломаты; во-вторых, оно надеялось этим великодушным жестом задобрить французского короля, рассчитывая на его поддержку при исправлении западных границ Украины.

Великодушие вообще-то качество похвальное, но только не в дипломатии. Уступки русского правительства ни у кого не вызвали горячих восторгов. Французский король не прослезился от умиления. Наоборот, в Версальском дворце сие великодушие истолковали как бессилие России. В инструкции своему посланнику в Петербурге французское правительство писало: «Теперь не время распространяться о видах России на польскую Украину; можете ограничиться общими уверениями, что король, насколько возможно, покажет свое доброе расположение к интересам России».

Между тем для Людовика Пятнадцатого русские интересы мало что значили. Поляки были ему ближе. «Русские, — писал он посланнику в Петербурге, — годятся быть союзниками только ради того, чтобы не приставали к нашим врагам; они делаются заносчивы, когда видят, что у них чего-нибудь ищут. Если я стану одобрять намерение русских овладеть Украиной, я могу возбудить к себе охлаждение со стороны турок. Слишком дорого мне придется заплатить за союз с государством, где интрига день ото дня берет более и более верх, где остаются неисполняемыми повеления высочайшей власти и где непрочность преемства лишает доверия к самым торжественным обязательствам».

До русского правительства наконец дошло, что союзники видят в России простака, которого не так уж трудно обмануть, и оно пересмотрело свою позицию. Предложения о мире не были осуществлены. Война продолжалась.

Глава VII

Кольберг

1

Теплым, по-настоящему весенним месяцем пожаловал на Вислу май шестого года войны. После обильных апрельских дождей земля благоухала, луга манили изумрудом травы, вовсю цвела черемуха.

Время стояния на зимних квартирах кончилось. Дороги просохли. Пришла пора новых походов.

Румянцев готовился идти на Кольберг. Русские уже дважды осаждали эту крупнейшую приморскую крепость, но не смогли овладеть ею. И вот теперь ему предстояло сделать то, что не удалось его предшественникам — генералу Пальменбаху и адмиралу Мишакову.

О том, что Кольберг придется брать ему, а не кому-то другому, Румянцев знал еще с зимы. Готовясь к походу, он учинил пространную инструкцию, которая стала для его корпуса своего рода уставом. В «Учреждении», как была названа инструкция, вводились единые правила несения строевой и караульной службы, определялся порядок марширования, лагерного расположения полков, словом, предусматривалось все, вплоть до требований, касавшихся жизни и быта солдат. Был готов и план захвата крепости. Румянцев рассчитывал нанести главный удар с суши в тот момент, когда крепость будет блокирована и обстреляна русским флотом с моря. Координацию действий сухопутных войск и флота он брал на себя.

Конференция и главнокомандующий армией генерал-фельдмаршал Бутурлин были согласны с его планом. Главнокомандующий благословлял: можно трогаться в путь. Однако Румянцев не спешил поднимать полки. Он считал выделенные ему силы недостаточными и добивался от Бутурлина усиления корпуса как людьми, так и артиллерией. Между деревушкой Грауденц, где стоял Румянцев, и главной квартирой в Мариенвердере беспрестанно сновали курьеры: один просил, другой торговался…

12 мая Румянцев поехал к Батурлину сам. Ему ничего не оставалось, как сыграть на родственных чувствах. Как-никак свояки, должны же наконец найти общий язык!

Фельдмаршал занимал большой особняк с садом. Когда Румянцев подъехал к воротам, время клонилось к вечеру, — его остановили солдаты, стоявшие на карауле. Вызванный дежурный офицер сообщил, что фельдмаршал изволит обедать, и если его превосходительству угодно, то о нем будет доложено его сиятельству немедля.

— Позаботьтесь лучше о моих спутниках, — сказал ему Румянцев. — К его сиятельству я пойду сам.

Главнокомандующего он нашел в глубине сада. Фельдмаршал сидел в плетеном кресле за столиком с недопитым стаканом вина и «экзаменовал» стоявших навытяжку гренадеров. Один из солдат лицом был, похож на монгола — широкий приплюснутый нос, узкие плутоватые глаза…

— Отвечай мне, Прошка, — говорил ему фельдмаршал, — что есть русский солдат?

— Русский солдат есть государыни и отечества защитник, — отвечал гренадер голосом, в котором сквозило желание потешить его сиятельство.

— Молодец! Службу знаешь. А посему быть тебе подпоручиком! Иван, — позвал фельдмаршал денщика, — налей его благородию водки, да побольше, пусть выпьет на радостях. А ты кто будешь? — приступил он к другому гренадеру.

— Боров… Иван, сын Михайлов… — не в пример товарищу заволновался солдат.

— В баталиях бывал?

— Так точно, ваше сиятельство! Еще когда живы были его превосходительство генерал Лопухин…

— Гм, Боров, Боров… — не слушая его, повторял в раздумье фельдмаршал. — Прозвище мужицкое. Не подойдет. С сего дня будешь прозываться Боровиковым. Прапорщик Боровиков! Завтра оба ко мне за ордером…

Заметив Румянцева, остановившегося в сторонке и молча наблюдавшего необычный спектакль, Бутурлин махнул солдатам рукой, чтоб убирались немедленно, И сделал попытку подняться. Попытка кончилась тем, что грузное тело его, едва оторвавшись от сиденья, тотчас опустилось обратно в кресло, заняв прежнее положение.

— Иван, вина! — приказал он денщику, облобызав гостя. — Для его сиятельства Петра Александровича. Самого лучшего!

Румянцев отвечал, что приехал по делу и пить не имеет желания.

— Попробуй не выпить!.. — Бутурлин сам наполнил стаканы, изображая на рыхлом лице своем хитроватую ухмылку. — Тост мой — за выздоровление ее величества Елизаветы Петровны!

— Разве государыня больна? — удивился Румянцев.

— Новый припадок… — Бутурлин поднес стакан ко рту и глазами приказал гостю сделать то же самое. — За выздоровление ее величества!

Вино оказалось прекрасным, а желание, чтобы государыня поскорее стала на ноги, было так велико, что одной бутылкой дело не ограничилось. Бутурлин приказал денщику принести вторую, потом третью…

Выждав удобный момент, Румянцев напомнил ему о своей просьбе, которую уже излагал письменно. В ответ фельдмаршал притянул его к себе и звонко поцеловал в щеку. В знак дружеского расположения. Потом заговорил о своей доброте, заговорил громко, хотя и медленно, с трудом подбирая слова. Нет, он не такой человек, чтобы кому-то в чем-то отказывать. Для милого свояка ничего не жалко. Пять новых полков? Пожалуйста, он это сделает, завтра же напишет ордер. Захочет десять — и десять даст. А артиллерии даст сколько угодно. Ничего не жалко. Чем больше пил, тем добрее становился. После того, как денщик убрал со стола четвертую опорожненную бутылку, он готов был отдать Румянцеву всю русскую армию, стоявшую на Висле.

Незаметно подкрался вечер. В саду стало сумрачно. Пора было кончать, тем более что у фельдмаршала уже слипались глаза и он совсем не мог говорить.

Румянцев дал знак денщику. Тот взял его высокографское сиятельство под мышки, поставил на ноги, после чего попробовал продвинуть его «своим ходом». Не получилось. Тогда он взвалил главнокомандующего себе на спину, как мешок с отрубями, и потащил в опочивальню.

Румянцев остался ночевать у фельдмаршала в гостиной. Утром он встал в седьмом часу и очень удивился, узнав от денщика, что его сиятельство уже работает в своем кабинете. При сильном пристрастии к хмельному Бутурлин отличался одним положительным свойством: после попоек никогда не опохмелялся.

Умывальник находился в саду, недалеко от того места, где вчера пили за здоровье императрицы. Раздевшись до пояса, Румянцев долго, с удовольствием освежался холодной водой. Растерев тело полотенцем, оделся и направился к парадному подъезду в надежде встретить кого-нибудь из своих, сопровождавших его в Мариенвердер. У подъезда никого не оказалось, если не считать двух солдат, которых фельдмаршал вчера возвел в офицерские чины. Они молча поглядывали на массивные двери, видимо, подкарауливая кого-то.

— Чего вам, хлопцы? — обратился к ним Румянцев таким тоном, каким начальство дозволяет низшим чинам держаться с ним свободно.

— Его сиятельство изволили приказать явиться, — отвечал тот, которого звали Прошкой. — Мы явились, а к кому, в какие двери идти, не знаем.

Глядя на его плутоватое плоское лицо, Румянцев невольно заулыбался:

— За чинами пожаловали? А не подумали вы, хлопцы, что без грамоты офицеру быть не можно?

— Как не подумать, ваше превосходительство, — вскинул взгляд сметливый Прошка. — Нешто мы не понимаем? Офицером быть — дело барское, а мы мужики, нам и в солдатах хорошо.

— Выходит, имеете прошение оставить вас в солдатах?

— Так точно, ваше превосходительство. — Прошка ткнул локтем товарища, недовольный его молчанием. — Нешто мы не понимаем? Его сиятельство доброту великую имеет, особливо когда выпить изволят. Мы все понимаем. В офицерах служить дело господское, не мужицкое это дело.

— Тогда вот что, — подумав, сказал Румянцев, — пойдемте к его сиятельству, я сам доложу о вас.

Появление в кабинете солдат, сопровождаемых Румянцевым, привело фельдмаршала в великое смущение. Он густо покраснел и как-то глуповато заморгал, не зная, что говорить. Дернул же вчера черт за язык! Наобещал — теперь выкручивайся…

Поняв его состояние, Румянцев поспешил на выручку.

— Эти хлопцы, — сказал он, — пришли отказаться от чести быть офицерами, которой вы изволили их удостоить.

— Так точно, ваше сиятельство, — подхватил Прошка. — Нешто мы не понимаем? Офицерская служба — дело господское, не мужицкое это дело. Наше дело в солдатах ходить.

— Ну и хорошо, братцы, хорошо!.. — шагнул им навстречу фельдмаршал, обрадованный, что все так благополучно разрешилось. — Служите государыне и отечеству так же, как и доселе служили. А чтоб помнили мою доброту, вот вам по рублю на водку.

С благодарностью приняв деньги, гренадеры ушли, а Бутурлин, оправившись от минутного смущения, принялся расхваливать Румянцева за его «Учреждение», которое читал все утро.

— Похвально, очень похвально. Сие «Учреждение» может всей армии примером послужить. Особливо касаемо обозов, порядков на марше… — Фельдмаршал открыто льстил ему, как бы желая искупить вину за вчерашние обещания, которые не собирался выполнять. «Видишь, я отношусь к тебе с открытым сердцем, — как бы говорил он, — и ты не должен судить меня строго». — Похвально, зело похвально, — продолжал восторгаться Бутурлин. — Только, — дружески подмигнул он Румянцеву, — думается мне, слишком строг ты к обозникам. Вот тут, я тебе подчеркнул. — Он взял со стола нужный лист рукописи и стал читать: «В самом движении, чтоб иногда один другого не обгонял на гатях или мостах, чтоб через то замешательства и беспорядков делано не было, весьма смотреть, когда своевольных и дерзких, буде запрещение послушания не сделают, несмотря на то, чьи б люди ни были, наказывать палками или батогами, не исключая военных чинов от рядового до извозчика, а выше тех, хотя б и офицер случился, взяв на караул, представлять ко мне, дабы ему по степени и штраф чувствительно сделан был…»

Бутурлин положил бумагу на место и торжествующе посмотрел на собеседника:

— Как прикажете понимать, дорогой Петр Александрович? С одной стороны, запрещаете офицерам бить солдат на учениях, с другой — палки, батоги…

Румянцев отвечал, что одно дело экзерциции, другое дело действия в боевой обстановке. На войне всякое своеволие может стоить многих человеческих жизней, даже успеха операции, поэтому со своевольниками следует обращаться самым строжайшим образом.

— Впрочем, — добавил он, — мы можем вернуться к обсуждению «Учреждения» несколько позже, если на то будет ваша воля. Мне бы хотелось сейчас продолжить вчерашний разговор.

Бутурлин досадливо поморщился. Нет, отделаться от такого гостя не так-то легко!

— Не могу дать столько, — угрюмо сказал он. — Пять полков! А что же мне останется? Мне же с самим Фридрихом воевать нужно!

— Осмелюсь напомнить, ваше сиятельство, — перешел на официальный тон Румянцев, — вчера вы изволили обещать десять полков.

— Побойся Бога, Петр Александрович! — взмолился Бутурлин. — Пусть обещал, ну и что? То вино во мне обещало. Ты же знаешь мой характер. Десять полков не дам.

— Я и не прошу столько. Выделите хотя бы еще тысяч пять добрых солдат да малость полевой артиллерии…

Фельдмаршал упрямо замотал головой:

— Ни к чему тебе все это. Не предвижу я баталий в Померании. Поверь мне, Кольберг сдастся тебе раньше, чем подойдешь к его стенам.

Они торговались до самого завтрака. В конце концов главнокомандующий согласился выделить Румянцеву дополнительно несколько пушек, а в случае угрозы нападения на него королевских войск с юга послать на помощь с легкими полками князя Долгорукова. Для прикрытия корпуса во время марша был выделен отряд генерала Тотлебена.

Румянцев вернулся к себе, в Грауденц, к концу дня и тотчас приказал готовиться к выступлению. Утром 15 мая барабанщики вместо обычной побудки пробили генерал-марш, и корпус двинулся на Кольберг.

2

О том, что русские намерены захватить Кольберг, Фридрих Второй узнал на военном совете, созванном им для обсуждения плана действий в летнюю кампанию. Докладывая о возможных намерениях враждебных армий, генерал-квартирмейстер сообщил, что для овладения приморской крепостью фельдмаршал Бутурлин выделил корпус численностью около десяти тысяч человек, который должен быть усилен за счет подразделений, расположенных близ Померании, а также за счет свежих батальонов, прибывающих на кораблях из России.

— Не напутали, генерал? — строго посмотрел на докладчика король.

— Сведения не вызывают сомнений, ваше величество, — с достоинством отвечал тот, — они получены от подкупленного нами русского генерала.

Король наклонил голову в знак одобрения действий главной квартиры. Он знал того генерала, немца по происхождению, имел не один случай убедиться в его верной службе.

— Какие приняты меры для защиты крепости?

— В Померанию маршировал корпус принца Виртембергского.

Унимая возбуждение, король прошелся по палатке.

— Мы должны отстоять Кольберг во что бы то ни стало, — жестко заговорил он. — Такова воля немецкого народа.

Совет проходил в королевской палатке. От тесноты было жарко и душно. Генералы заливались потом и, не думая о приличии, обтирались носовыми платками, как полотенцами. Неуютно чувствовал себя и сам король. Правда, лицо его, исхудавшее, состарившееся после Кунерсдорфской битвы, оставалось сухим, но дышал он с трудом, словно ему не хватало воздуха.

Палаточная жизнь доставляла много неудобств. Король мог остановиться в любом городе, на худой конец, в приличной деревушке, но он этого не хотел. Он хотел быть ближе к солдатам. Пусть все видят, что государю приходится так же трудно, как и его подданным. Он был уверен, что солдаты его любят, и дорожил их любовью.

Кунерсдорфское поражение сделало короля раздражительным. Он сильно переживал неудачу, самую большую в своей жизни. Был момент, когда хотел покончить жизнь самоубийством. Ему казалось, что он уже не сможет смыть с себя страшный позор поражения и все отвернутся от него — отвернутся друзья за границей, отвернутся собственные генералы, солдаты… Но прошло время, и все стало на место. Он понял: поражение — это еще не конец, это только глубокая рана, а раны рано или поздно заживают.

После Кунерсдорфа в глазах почитателей он, Фридрих Второй, остался тем же, кем и был. Во Франции писатель Вольтер оказывал ему сочувствие, в писаниях своих называл его великим. В России перед ним благоговел наследник престола великий князь Петр Федорович, восхищаясь его военным искусством. Именно его, Фридриха Второго, а не кого-то другого он называл своим учителем…

Нет, кунерсдорфская неудача не унизила его, прусского короля. Были волнения, переживания, но все это теперь позади. Он снова полон решимости сражаться с армиями, со всех сторон осаждавшими Пруссию.

— Ваше величество, — поднялся генерал фон Платен, сидевший в первом ряду, — я согласен с вами: потеря Кольберга означала бы потерю всей Померании. И если ваше величество считает, что для отражения удара противника недостаточно сил принца Виртембергского, я готов выступить с корпусом ему на помощь.

Фон Платену было сорок семь лет, почти столько же, сколько и Фридриху Второму, но выглядел он моложе короля. Более двадцати лет прослужив в кавалерии, генерал был по-юношески строен, подтянут.

— Благодарю за верную службу, мой друг, — залюбовался им король. — Возможно, мне придется воспользоваться вашим предложением.

В палатке задвигались, на задних рядах стали неодобрительно перешептываться.

— Дозвольте слово, — поднялся генерал Левальд, отличавшийся от прочих тем, что не боялся говорить королю правду. Генерал сказал, что армия его величества и без того слаба, еще не залечила раны от недавнего сражения, и если от нее отделить корпус фон Платена, то перед лицом войск фельдмаршала Бутурлина она окажется совершенно беспомощной.

— Чепуха! — возразил король. — Русский фельдмаршал нерешителен, он не осмелится напасть первым. К тому же русские не находят общего языка с союзниками. Что касается ран, о которых изволили упомянуть, то при наступлении они заживают быстрее, чем при обороне.

Король сказал «при наступлении» и тут же уловил себя на мысли, что сказал не то, что нужно. После попытки разгромить русских у Кунерсдорфа, попытки, обернувшейся поражением для него самого, его армия более не наступала. Французские, австрийские и русские войска занимали обширные районы страны, и изгнать их за пределы Пруссии пока не хватало сил. Не до наступления было. Приходилось ограничиваться оборонительной войной.

Прусская армия стояла на трех фронтах. Французов удерживал со своим отрядом принц Фердинанд. В Саксонии против австрийской армии Дауна стоял брат короля Генрих, сам король защищал от русских войск Силезию. Три фронта, а вот теперь намечался четвертый — в Померании — и опять же против русских.

Из всех союзных армий русская была самой опасной. Король это хорошо понимал. Но если раньше он стремился решить с ней спор — кто кого? — на поле боя, то теперь идти на крупное сражение было чрезвычайно опасно. Тут генералы были правы: надо выждать… Да он и сам это чувствовал: время работало на Пруссию, а не на ее противников. Русская императрица безнадежно больна. Король ждал ее смерти, ждал момента, когда на русский престол сядет поклонник его полководческого таланта. Случись такое, и сразу все изменится. Пока же надо было обороняться…

— Кто командует корпусом русских?

— Генерал-лейтенант Румянцев, ваше величество.

— Достойный противник. — Король помолчал, раздумывая. — Принцу Виртембергскому будет трудно. Необходима поддержка. Однако мы не можем не принимать во внимание доводы господина Левальда. Фон Платен нужен здесь. Пошлем пока кавалеристов фон Вернера, а там будет видно.

Службистый генерал фон Вернер, присутствовавший на совете, вытянулся в струнку:

— Благодарю за честь, ваше величество. Мы разгромим русских.

Военный совет продолжался до самого вечера. А на другой день кавалерийский отряд генерала фон Вернера, усиленный полевой артиллерией, уже переправлялся на правый берег Одера, чтобы идти затем на север, туда, куда направлялся и корпус Румянцева.

3

Померания встретила русских переменой погоды: как-то сразу похолодало, со стороны моря подул сильный ветер, небо заволокло тучами, начались дожди. Дороги быстро раскисли, идти стало трудно. Чтобы дать людям обсушиться, починить повозки, которые постоянно ломались из-за бездорожья, приходилось чуть ли не через день делать растаги[17].

Движение корпуса резко замедлилось. Впрочем, причиной тому была не только погода. Сказались подозрительные действия генерал-майора Тотлебена, прикрывавшего корпус и обеспечивавшего Румянцева разведывательными данными.

Румянцев не любил этого человека, не любил больше, чем Фермора. И не потому, что человек этот, как и Фермор, был немецкого происхождения. Среди военачальников русской армии было немало немцев, с которыми он поддерживал дружеские отношения. В Тотлебене было что-то неискреннее, неразгаданное, чужое. Однажды через своего курьера он доложил Румянцеву, что впереди обнаружены крупные силы противника и идти дальше нельзя. Румянцев, естественно, остановил полки, приказал занять оборону на случай возможного нападения и послал вперед собственную разведку для уточнения расположения неприятельских войск. Разведчики проскакали на лошадях верст сорок, но никаких войск не нашли, если не считать жалкого патрульного отряда, который они прогнали своими силами.

Выведенный из себя, Румянцев послал к Тотлебену князя Вяземского с письмом, в котором просил дать о неприятеле подробные сведения и представить князю, как представителю главной квартиры, возможность «самому досмотреть неприятельские корпусы, где они стоят и какие они числом». Князь Вяземский пробыл в отряде прикрытия два дня и вернулся невеселый. Он доложил, что Тотлебен считает превосходство неприятельских войск над русскими очень значительным и потому рекомендует избегать стычек.

— Бы сами эти войска видели? — спросил Румянцев.

— Их якобы видели его гусары, — отвечал князь.

— Странно, — в раздумье промолвил Румянцев. — Граф Тотлебен давно уже пугает меня превосходством неприятельских сил. Но я не из пугливых, — добавил он с решительным видом. — Будем продолжать марш.

14 июня корпус достиг города Кеслина, что в семидесяти верстах от Кольберга. Остановившись здесь лагерем, Румянцев попытался еще раз связаться с Тотлебеном, который, по слухам, находился в местечке Белгард, но сделать это не удалось. Посланный в Белгард с отрядом казаков бригадир Краснощеков вернулся ни с чем. Тотлебена в Белгарде не оказалось. Румянцев понял, что полагаться на этого человека больше нельзя, и приказал Краснощекову проводить разведку местности собственными силами.

Прошло несколько дней. Тотлебен словно в воду канул. И вдруг письмо главнокомандующего: Тотлебен арестован, поскольку оказался прусским шпионом…

Между тем обстановка на подступах к Кольбергу быстро обострялась. Сначала Румянцеву противостоял кавалерийский отряд генерала Вернера, а когда сей отряд был разбит, прусский король направил к Кольбергу более сильный корпус под командованием генерала Платена.

Первый удар Платена пришелся на Керлин, гарнизон которого состоял всего из восьмидесяти мушкетеров, сорока гусар да двух пушек. Русские в течение шести часов удерживали противника, но в конце концов вынуждены были прекратить сопротивление. После взятия Керлина Платену уже ничто не мешало соединиться с принцем Виртембергским.

С приходом Платена соотношение сил в Померании изменилось. Прусских войск стало около тридцати пяти тысяч. Правда, на помощь Румянцеву Бутурлин прислал дивизию князя Долгорукова. И все же перевес оставался за неприятелем, имевшим к тому же сильные долговременные укрепления.

22 сентября Румянцев собрал военный совет. Он хотел, чтобы его генералы и бригадиры правильно оценили сложившуюся обстановку.

Сообщение Румянцева на совете сводилось к следующему:

по добытым сведениям, прибывший корпус генерал-поручика Платена имеет в своем составе четырнадцать пехотных батальонов, двадцать пять эскадронов драгун, до тридцати эскадронов гусар;

имея достаточное количество пехоты в ретраншаменте и обладая превосходством в кавалерии, неприятель восстановил коммуникацию со Штеттином, получил возможность совершать вылазки, доставлять в свой стан все необходимое, тогда как обеспечение русского осадного корпуса продовольствием и фуражом серьезно затруднилось из-за недостатка транспорта;

начавшиеся осенние дожди, холода вызвали в полках и батальонах много заболеваний, настроение людей пало…

Слушая командира корпуса, члены совета прятали глаза, не смотрели в его сторону. И Румянцев вдруг понял, что эти смертельно уставшие люди знают обстановку не хуже, чем он, и уже давно приняли свое решение…

— Я ничего не скрыл от вас, господа, — сказал в заключение Румянцев. — Как изволили слышать, положение тяжелое. И все-таки Кольберг надо взять. Обсудите, как это сделать. Буду ждать вашего решения у себя утром.

С этими словами Румянцев покинул совещание.

Моросил дождь — холодный, неприятный. Румянцев шел между мокрыми провисшими палатками, чувствуя себя одиноким, разбитым.

Из одной палатки, курившейся слабым дымком, доносился дружный смех. Подойдя поближе, Румянцев услышал чей-то насмешливый тенорок:

— Подумаешь, Платен! Русские и не таких платенов бивали! Аль забыли, как гнали его от магазейна, на который хотел покуситься?

— Драпал, аж пыль столбом летела, — подхватили голоса.

— Напусклив, что волк, а труслив, что заяц.

Румянцев вошел в палатку. В ней было тесно от народа — кто сидел, кто лежал на соломенной подстилке. Увидев командира корпуса, всполошились. Словно из-под земли вырос щупленький, неказистый с виду офицер. Представился:

— Подполковник Суворов[18].

Румянцев внимательно посмотрел ему в лицо, припоминая, где видел этого человека.

— Из дивизии князя Долгорукова?

— Так точно, ваше сиятельство. Кавалерия господина Берга.

Разрешив солдатам сесть, Румянцев опустился на корточки, чтобы удобнее было разговаривать.

— Жалобы есть?

— Пока сыты, грех жаловаться.

Солдат, сушивший у огня шинель, сострил:

— Было бы счастье, да одолело несчастье.

Его поддержали:

— Больше недели ситечком льет — надоело!

— Ничего, хлопцы, авось не растаете, — пошутил Румянцев. — Не все ненастье, проглянет и красно солнышко. Сами-то вы как? Слышал я, кого-то от сырости обратно на Вислу, на зимние квартиры потянуло.

— Зачем на Вислу? — возразил тот, что сушил шинель. — Не затем столько отмахали, чтобы с пустыми руками обратно…

— Кольберг возьмем, там и зазимуем, — решительно сказал Суворов. — На другое мои ребята не согласны. Верно, братцы?

— Верно, ваше благородие, — раздался в ответ хор голосов.

Румянцев невольно заулыбался.

— Крепость от нас, конечно, не уйдет. Только повозиться придется крепко. Трудновато будет.

— А мы легкой жизни не ищем, — заметил Суворов. — На все согласны, ваше сиятельство. Как говорится, лучше себе досадить, да недруга победить.

Встреча с Суворовым и его солдатами приободрила Румянцева. У него не осталось ни капли сомнения в правильности своей позиции: какое бы решение ни принял военный совет, корпус останется у стен Кольберга.

Вернувшись к себе, Румянцев выпил чаю, затем развернул карту и — в который уж раз! — принялся изучать окрестности Кольберга. Собственно, все уже давно было изучено, он помнил на карте каждую точечку, да и местность была изъезжена вдоль и поперек, и все же с картой мысли работали яснее. Карта была немым советчиком, добрым помощником.

Место неприятельского ретраншемента на карте было отмечено чернилами. Именно за этим ретраншементом хоронились сейчас полки и эскадроны Платена. Здесь и за стенами самой крепости Платен был неуязвим. Чтобы вновь овладеть инициативой и восстановить превосходство над противником, нужно было изменить тактику — прекратить атаки на ретраншамент, оставить против него лишь небольшие силы, основную же часть корпуса перевести на запад, за реку Презанту, где проходили коммуникации к Штеттину.

То, что с Платеном придется столкнуться за рекой, на открытой местности, у Румянцева не вызывало сомнения. Более половины неприятельского корпуса состояло из конницы. Для лошадей требуется фураж, а его, по показаниям пленных, в городе не хватало. К тому же кавалерии нужен простор. Платен волей-неволей должен выйти из города, а сделать вылазку он мог только в западном направлении.

На следующий день от имени военного совета к нему явились генерал-лейтенант Леонтьев, генерал-майор Еропкин и бригадир Брандт.

— С чем изволили явиться, господа?

— Военный совет единогласно проголосовал за снятие осады и отвод корпуса на зимние квартиры, — сказал Леонтьев, подавая Румянцеву бумагу. — Мотивы нашего решения изложены здесь.

Приняв бумагу, Румянцев повертел ее в руках и положил на стол, не читая.

— Вы хотите ретироваться, но делать этого я не буду. Корпус останется здесь.

Леонтьев тяжело засопел, подыскивая в мыслях веские аргументы. Направляясь к командиру корпуса, он рассчитывал быстро склонить его в пользу решения военного совета, но это оказалось не так-то легко. Румянцев был упрям, как всегда.

— Поймите, Петр Александрович, — переходя на дружеский тон, заговорил он, — позиция принца Виртембергского неприступна. Атакой с фронта его не возьмешь, фланги же его защищены с одной стороны рекой, с другой — непроходимым болотом.

— Это сейчас непроходимым, а когда ударят морозы, положение изменится, — возразил Румянцев.

И Леонтьев, и Еропкин, и Брандт с удивлением уставились на него.

— Вы что, собираетесь воевать и зимой?

— А почему бы и нет? Разве зимой порох не так же горит, как летом? Мы будем воевать до тех пор, пока не возьмем Кольберг.

— Олень с дубом бодался, да рог сломал, — проворчал Леонтьев.

— Благодарю, что напомнил об этом, — метнул на него недобрый взгляд Румянцев. — Но я знаю и другую поговорку: «Волков бояться — в лес не ходить». Мы пришли сюда, чтобы овладеть крепостью, и мы это сделаем, какие бы угрозы нас ни подстерегали.

Члены совета ушли. Спустя некоторое время они передали через адъютанта рапорты с прощением предоставить им отпуска по болезни. Румянцев понял: это протест, но наложил резолюции, не задумываясь.

— Пусть уезжают. И без них обойдемся.

К осуществлению своего плана Румянцев смог приступить только 11 октября. Оставив против укрепления принца Виртембергского отряд пехоты под командованием князя Долгорукова, он с большей частью корпуса перешел на западный берег реки и атаковал стоявшие здесь неприятельские посты. Один пост в составе двух офицеров, восьмидесяти семи унтер-офицеров и рядовых сдался в плен, другие бежали в Кольберг под прикрытие крепостных пушек.

От пленных Румянцев узнал, что несколько опоздал со своим маневром: Платен уже успел уйти из Кольберга в сторону Штеттина, оставив для защиты коммуникаций отряд под начальством генерал-майора Кноблоха. Пленные утверждали, что в Кольберге совсем не осталось фуража, продовольствия же могло хватить только на месяц.

— Где Кноблох?

— Засел в Трептау.

До крепости Трептау было всего несколько верст. Не теряя времени, Румянцев взял с собой два пехотных полка с батареями, несколько эскадронов гренадер и двинулся на неприятеля.

Окружив город, Румянцев послал к Кноблоху парламентера с предложением сдаться со всем гарнизоном.

Время клонилось к вечеру. Когда парламентер вернулся, по земле уже расползались сумерки.

— Это, ваше сиятельство, не человек, а сущий дьявол, — доложил парламентер. — Он сказал, что еще не нашлись такие силы, которые могли бы его заставить сдаться.

— Смотри-ка какой! — усмехнулся Румянцев. — Уверовал в непобедимость прусского духа. Посмотрим, чей дух крепче, — и приказал бомбардировать город.

Загремели пушки. От первых же снарядов в городе вспыхнули пожары. На дружную канонаду противник отвечал одиночными выстрелами из крепостных пушек, которые, кстати, не достигали цели: русские не несли никакого урона.

Канонада продолжалась всю ночь. Утром Румянцев, прекратив огонь, вновь послал в крепость парламентера.

— Да предупреди этого строптивого генерала, — напутствовал он его, — не шутки шутить пришли. Пока не насчитает пятьдесят наших пушечных выстрелов, еще может выбросить белый флаг. После пятьдесят первого надежды на спасение не будет.

Ответ Кноблоха был прежний: сдаваться не намерен, будет сражаться до последнего…

Полки начали готовиться к штурму. Румянцев пришел на батарею и приказал дать по городу первый предупредительный выстрел. Выпущенный снаряд перелетел через стену и грохнулся где-то среди строений.

Через какую-то долю минуты за ним последовал второй, затем третий, четвертый, пятый…

— Ваше сиятельство, — вдруг закричал бомбардир, показывая рукой в сторону крепости, — человек с флагом! Должно быть, к вашему сиятельству!

Вне всякого сомнения, это был парламентер.

Подъехав и соскочив с лошади, всадник обратился к Румянцеву, в котором по генеральской шляпе еще издали признал главного военачальника.

— Адъютант его величества Фридриха Второго, — представился он. — Генерал Кноблох поручил мне просить ваше превосходительство прекратить огонь. Гарнизон крепости сдается на милость победителя.

Румянцев облегченно вздохнул. Хотя и уверен был в успехе штурма, а все ж лучше, когда без кровопролития. Штурм непременно обошелся бы ценой многих солдатских жизней, а солдаты нужны были ему для схватки с главным противником — генералом Платеном.

Осада города закончилась. В плен сдалось около двух тысяч человек. В качестве трофеев победителям достались пятнадцать знамен, семь пушек и много другого оружия и снаряжения.

Лишив неприятеля последней его опоры на коммуникациях к Штеттину и оставив за рекой Презанту достаточное количество войск на случай, если Платену вздумается силой пробиваться с транспортом продовольствия в осажденный Кольберг, Румянцев вернулся в свой лагерь. В тот же день вечером прибыл курьер главнокомандующего и передал Румянцеву пакет с сургучными печатями. Фельдмаршал приказывал снять осаду и уйти с корпусом на зимние квартиры.

Ордер главнокомандующего привел Румянцева в великую досаду. Ретироваться в такой момент, когда соотношение сил снова стало в пользу осадного корпуса? Нет, с его стороны это было бы просто глупо.

До глубокой ночи писал он рапорт о нецелесообразности снятия осады. Пытаясь как-то оправдать нежелание подчиниться приказу, он напомнил фельдмаршалу о рескрипте императрицы, требовавшей продолжения активных действий. Румянцев давал понять, что увод корпуса на зимние квартиры означает поражение, а за поражения еще никого никогда не хвалили…

«Фельдмаршал, конечно, вознегодует, — подумал Румянцев, подписывая рапорт, — но ничего, он человек добрый, долго дуться не станет».

4

Наступил ноябрь. Приближалась зима. Уже не дожди лили сверху, а валил настоящий снег. В солдатских палатках замерзала вода, и пить ее приходилось со льдом. Число больных резко увеличилось. Лазареты были забиты не столько ранеными, сколько простуженными, многие из которых находились в таком жару, что лекари не ручались за их жизнь.

Воевать зимой — такого еще не бывало. Генералы роптали, не оставляя надежды убедить упрямого командира увести войско на теплые квартиры. Но Румянцев никого не желал слушать. Осунувшийся, с сильным, давно уже не прекращавшимся насморком, он с утра до вечера разъезжал по позициям, заходил в лазареты, солдатские палатки, старался поднять у людей боевой дух.

— Когда же на штурм? — спрашивали его в полках.

— Терпение, хлопцы, терпение. Подождем, когда лед окрепнет, по льду обойдем неприятельский ретраншамент с флангов, разделаемся с принцем, а потом за саму крепость возьмемся.

Румянцев говорил о принце, а сам думал еще и о Платене. Эскадроны этого генерала, изрядно потрепанные, поредевшие наполовину, кружили где-то рядом, теша себя надеждой стремительным ударом очистить от русских кольбергскую дорогу и тем самым обеспечить доступ в осажденную крепость транспорту с продовольствием, идущему из Штеттина. Румянцев требовал от Берга, командовавшего русской кавалерией, наступательных действий, таких, какие предпринимал в его бригаде отряд Суворова. Не ждать неприятеля, самим искать его, искать и нападать — таков был смысл его приказов.

Вечером 3 ноября из главной квартиры армии неожиданно приехал генерал-лейтенант князь Голицын. Князь привез лимонов, два штофа водки из погребка фельдмаршала Бутурлина.

С подозрением косясь на гостинцы, выложенные на стол, Румянцев спросил:

— Приехал уговаривать снять осаду?

Голицын рассмеялся.

— Захотелось посмотреть, чем тут зятек занимается. Что касается снятия осады, — он сразу сделался серьезным, — я думаю, такое решение примешь и без моих уговоров, когда узнаешь, что прусский король отрядил на помощь Кольбергу еще один корпус под командованием генерала Шенкендорфа.

Румянцев, оставаясь внешне спокойным, налил из штофа полстакана, выпил, пососал ломтик лимона и только после этого заговорил:

— Откуда такие сведения?

— Сведения абсолютно точные, можешь в них не сомневаться.

Румянцев налил еще полстакана, но пить больше не стал.

— Пока Шенкендорф доберется до Померании, с Кольбергом будет покончено, — сказал он так, словно раздумывал вслух.

— Ты в этом уверен?

— Крепость вот-вот сломится, у принца кончилось продовольствие. По показаниям пленных, он готовится к ретираде.

Голицын тоже налил себе водки.

— А если принц удержится до прихода нового корпуса, что тогда? Не забывай, есть еще Платен. По нашим данным, он возвращается с огромным обозом.

— Я готов драться со всей прусской армией, но Кольберг будет мой! — резко сказал Румянцев. В глазах его выразилось такое упрямство, что Голицын понял; спорить с ним бесполезно.

Принесли чаю, и они стали ужинать. К разговору об осаде крепости больше не возвращались. Отпивая из своей чашки, Голицын украдкой поглядывал на Румянцева. Поведение зятя его забавляло. Своим упрямством он ему нравился. «Наверное, так и надо действовать, — думал он, — без твердости победы не добьешься…» Ему вспомнились анекдоты о пьяных забавах Румянцева в его еще не столь далекие холостяцкие годы. Худая слава ходила тогда за ним по пятам. Многие говорили, что доброго военачальника из него никогда не выйдет. А вот вышел-таки!

— Что тебе пишут из дома?

Голицын ехал сюда не только с надеждой заставить, его отказаться от осады. Весной, будучи в Москве, он гостил у сестры Екатерины Михайловны. Графиня показалась ему подавленной. И хоть она ни на что не жаловалась, он понял, отчего у нее такое настроение. Кто-то пустил сплетню, будто муж ее «путается» с дочкой канцлера Воронцова, выданной за графа Строганова. Направляясь в корпус, князь намеревался поговорить обо всем этом с зятем откровенно, по-мужски. Однако завести такой разговор у него сейчас не хватало духа. Да и стоило ли заводить? Стоило ли придавать значение каким-то сплетням?

— Я спрашиваю, как у тебя дома, как дети? — повторил свой вопрос князь, видя, что Румянцев его не слышит, занятый своими мыслями.

— Спасибо, все хорошо, все здоровы, — Румянцев вышел из-за стола и направился к койке. — Извини, я очень устал. Поговорим завтра.

Они ночевали в одной палатке. Между койками топилась железная печка, и спать было тепло.

Их разбудил полковник Салтыков, командовавший осадными батареями.

— Ваше сиятельство, проснитесь! — тормошил он Румянцева. — Неприятель оставил ретраншамент!

Чтобы собраться, Румянцеву понадобилось менее минуты.

— Говорите, ушел? — переспросил он, застегивая пуговицы.

— Так точно, ваше сиятельство! Перебежчик показывает: ушел берегом моря.

Голицын тоже стал одеваться, прислушиваясь к разговору. В слюдяное окошечко палатки брезжил рассвет. Наступило утро.

Румянцев приказал доставить перебежчика в палатку и сам допросил его. Это был унтер-офицер, высокий и худой: кожа да кости.

Перебежчик отвечал на вопросы спокойно, с уверенностью человека, хорошо знавшего обстановку.

После того как выпал снег, положение войск в крепости стало тяжелым: не было топлива, не хватало фуража, продовольствия. Лошадям давали в сутки только по полфунта соломы. Отчаявшись, принц Виртембергский решил вырваться из осажденного города через обширное плесо, которое соединяется с морем узким, но глубоким протоком. Он приказал построить на козлах мост, который установили в том месте, где было не так глубоко, и минувшей ночью провел через это сооружение пехоту. Конница переправилась вплавь. Уходя, принц приказал оставшемуся гарнизону держаться до конца и обещал скоро вернуться с транспортом провианта.

— Прикажете штурмовать крепость? — спросил полковник Салтыков. Ему не было и тридцати, он находился еще в таком возрасте, когда человек легко поддается возбуждению при мысли о предстоящем сражении. Глаза его горели, и, казалось, он делал над собой огромное усилие, чтобы стоять перед генералом спокойно.

— Со штурмом пока подождем, — помедлив, ответил Румянцев. — Сдается мне, сначала придется встретиться с принцем на чистом поле и, может быть, не с одним только принцем… Прикажите вызвать командиров бригад, — и Румянцев многозначительно подмигнул сидевшему в сторонке Голицыну: мол, видишь, как дела разворачиваются, не до зимних квартир теперь…

5

Оставив для прикрытия осадных батарей и лагеря несколько батальонов, Румянцев приказал корпусу немедленно переходить на западную сторону реки. Главный театр действий снова переносился сюда, на эту болотистую с редкими холмами местность, по которой пролегла дорога на Штеттин.

Попытка настигнуть отступившего неприятеля ничего не дала. Посланные в погоню легкие войска нашли на дороге лишь брошенную неприятелем пушку да несколько ящиков с амуницией. Вскоре от генерала Берга стало известно, что прорвавшийся из Кольберга корпус принца Виртембергского соединился с корпусом генерала Платена.

Идти всем корпусом на запад не имело смысла. Румянцев знал, что, соединившись, оба неприятельских корпуса попытаются вернуться к Кольбергу, чтобы доставить туда транспорт с продовольствием и боеприпасами. Он решил остаться между реками Презанту и Реги, заняв выгодные позиции.

Кольбергский пас[19], через который прорвался из осажденного города принц Виртембергский, Румянцев поручил оборонять генерал-майору Яковлеву с десятью батальонами и десятью эскадронами, а также одним казацким полком. Пять батальонов гренадер под командой бригадира Брандта, вернувшегося недавно из отпуска, расположились в резерве. Остальные батальоны под командой генерал-поручиков князя Долгорукова и Олица заняли позиции на высотах между двумя деревушками, держа под контролем главную кольбергскую дорогу. На одном из проходов был поставлен гренадерский батальон с четырьмя полковыми орудиями.

Неприятель, однако, не спешил прорываться к Кольбергу. Легкими войсками он совершал различные маневры, создавал угрозы тылам, стараясь таким путем выманить русских с занятых ими позиций. Румянцев, не поддаваясь ни на какие уловки, не трогался с места. Против легких войск противника, угрожавших тылам, он выставил лишь подвижные войска под командованием генерала Берга, которому к тому же было поручено вести постоянную разведку действий противника.

Наконец до принца Виртембергского и генерала Платена дошло, что маневрами легких войск ничего не добьешься, и они решили действовать в открытую — дать бой осадному корпусу на подступах к Кольбергу. 30 ноября, овладев Трептовом, противник двумя колоннами двинулся на сближение с главными силами Румянцева.

Утром 1 декабря, взойдя на высоты против Шпигского прохода, противник построился в две линии и открыл сильный артиллерийский огонь. Началось решающее сражение за Кольберг.

Артиллерийская канонада не причиняла особого вреда ни тем, ни другим. Впрочем, наши стреляли точнее. Когда на склоне высоты показалась неприятельская конница, на нее обрушился такой плотный огонь, что она мигом рассеялась и отошла обратно.

Оценив обстановку, Румянцев приказал легким батальонам занять высоту, господствующую над Неймернским проходом, и прикрыть устроенный у подножья высоты штерншанц[20], которому суждено было принять на себя главный удар противника. Для усиления штерншанца с правого фланга было передвинуто несколько тяжелых орудий, которые установили у самого болота.

Противник понимал, что без взятия штерншанца к проходам не пробиться, и обрушил на укрепление всю мощь. Атака следовала за атакой. Головы нельзя было поднять от пуль. Но наши стояли твердо. Более двух часов, сдерживали яростный натиск. Наконец пруссакам удалось ворваться в укрепление. Платен, неотрывно следивший за ходом схватки, скомандовал:

— Кавалерию — на Шпигский проход!

Гренадеры встретили прусскую конницу ураганным огнем. Более сотни вражеских солдат осталось лежать на дороге, а все же отступить пришлось… Слишком много сил нацелил сюда генерал Платен!

Пруссаки радовались. Победа казалась им несомненной. Еще одно усилие, и проход станет свободным. Но тут они заметили, что с тыла к ним заходят мощные колонны пехоты, угрожая запереть их между двумя болотами. То были батальоны генерал-майора Яковлева. Русский генерал, казалось, того только и ждал, чтобы неприятельская конница поглубже врезалась в расположение наших позиций.

В рядах противника началась паника. Оставляя раненых, пруссаки побежали назад. И тут наступил черед действовать нашей коннице, которую до этого момента Румянцев придерживал. А с вершины холмов в атаку кинулись легкие стрелковые батальоны.

Победа была полной. На поле боя пруссаки оставили около семисот человек убитыми, более тысячи сдалось в плен.

Угнав остатки неприятельских войск за Одер, Румянцев со своим корпусом вернулся к Кольбергу. В тот же день он послал к коменданту крепости штаб-офицера с предложением сдаться, поскольку принц Виртембергский разбит и рассчитывать на его помощь ему, коменданту, не имеет смысла. Комендант, уже не раз отвергавший подобные предложения, понял: надежды на спасение больше нет…

Утром 5 декабря Румянцев со своей свитой подъехал к воротам крепости. Раздался барабанный бой. Ворота открылись, из них стали выходить колонны прусских солдат с распущенными знаменами. Положив их к ногам победителей, пруссаки выстроились в одну общую колонну, после чего под конвоем двух гренадерских батальонов их повели в сторону Кеслина. Всего было пленено более двух тысяч девятисот человек. В числе взятых трофеев были сорок пять знамен и три штандарта, сто сорок шесть крепостных орудий.

Подсчетом трофеев руководил бригадир Мельгунов, которому по опыту и усердию в службе уже давно надо было ходить в генералах.

— Считай точнее, Алексей Петрович, — шутил Румянцев, — тебе придется о сей победе самой императрице доносить.

7 декабря состоялась торжественная церемония вручения Румянцеву ключей от города, а 8 декабря Мельгунов уже увозил эти ключи в Петербург. Вместе с ключами в шкатулке лежала реляция Румянцева императрице Елизавете Петровне об одержанной славной победе.

Глава VIII

Переворот

1

Приближался день Рождества Христова. При дворе к большим праздникам обычно готовились в ожидании радостных развлечений, шумного веселья. Но в этот раз в Зимнем дворце стояла унылая тишина. Здесь, в опочивальне, доживала последние дни свои императрица Елизавета Петровна.

За полторы недели до Рождества с государыней сделалось дурно, ее стало рвать с кровью. После этого она уже не вставала с постели. Лекари оказались бессильными что-либо сделать. Вся надежда оставалась на Бога.

— Верь, матушка, — внушал ей духовник, — Бог милостив, захочет — хворь как рукой снимет.

Государыня молилась, читала молитвы, просила у Бога милости, обещая впредь никогда не грешить, быть доброй к своим подданным. Желая показать свое раскаяние в грехах, поручила духовнику своему объявить сенату именной указ — освободить из заключения всех, содержавшихся там «по кормчеству», уничтожить следствия, возвратить ссыльных, отменить соляной налог…

После указа государыне вроде бы полегчало, но потом снова началась рвота, еще пуще прежней. Государыня поняла, что Богу угодно забрать ее к себе: 23 декабря она исповедалась и причастилась, а на другой день изъявила желание собороваться.

Румянцевский курьер бригадир Мельгунов приехал в Петербург как раз в этот самый день. В Конференции, куда он направился, не оказалось ни одного человека. Сенат был тоже пуст. Секретарь, сидевший в приемной, на вопрос, где начальство, как-то подозрительно посмотрел на него и ответил:

— Где ему быть? Где все.

Мельгунов объяснил, кто он такой, с каким поручением сюда приехал. Секретарь попросил чуточку подождать и вышел в коридор. Вернулся минут через десять.

— Вас примет граф Воронцов, — сказал он. — Пойдемте.

Мельгунов последовал за ним и вскоре оказался в просторной светлой комнате, по которой с задумчивым видом прохаживался чуть сутуловатый человек с красными от бессонницы глазами. Это и был канцлер граф Воронцов.

— Вы из Кольберга? Как там? Впрочем, мы уже знаем… Ваша победа блистательна.

Мельгунов отвечал, что армия ее императорского величества полна верноподданнических чувств и готова во славу ее императорского величества и российского отечества одержать и другие, еще более великие победы. Эти слова он заучивал дорогой, готовил для самой императрицы. Они ему нравились, но теперь прозвучали как-то фальшиво, неискренне.

Воронцов болезненно поморщился.

— Ключи от крепости? — показал он глазами на ларец, который Мельгунов молодцевато держал в изгибе левой руки.

— Вместе с реляцией, ваше сиятельство.

Воронцов внимательно посмотрел ему в лицо — широкоскулое, огрубелое от ветров и морозов лицо солдата.

— Вам, наверное, еще не известно… Ее величество принять вас не сможет. Вас примут завтра в Конференции после двух часов пополудни.

Следующий день начался звоном колоколов. Наступил праздник Рождества. Горожане толпами повалили в церкви. Мельгунов смотрел на эти толпы из окна гостиного двора, где остановился, и думал о боевых товарищах, оставшихся в Кольберге. Знают ли они о тяжкой болезни государыни?..

В назначенный час Мельгунов поехал в Конференцию. Однако, как и вчера, здесь никого не оказалось. Конференц-секретарь Волков, встретившийся в коридоре, с убитым видом сообщил, что все находятся там… Мельгунов понял: «там» — значит у императрицы.

Подумав, он пошел туда же.

Приемная перед опочивальней государыни была набита народом — сановниками, придворными. Самые близкие находились в опочивальне, у изголовья больной.

Мельгунов не стал проходить вперед, а остался стоять у входа. Рядом щупленький старичок в черном камзоле рассказывал своей даме, видимо только что пришедшей, о состоянии императрицы. Со вчерашнего вечера, после соборования, над ней всю ночь читали отходные молитвы. Пока были силы, Елизавета Петровна повторяла их за духовником, а потом начала метаться, терять сознание… Великий князь и великая княгиня дежурили у ее изголовья всю ночь. Вместе с ними находились и конференц-министры…

Дверь в опочивальню была закрыта наглухо. Раза два ее открывал какой-то священнослужитель, оглядывал комнату, словно искал кого-то, после чего закрывал снова.

Но вот дверь распахнулась настежь, и из опочивальни показалась грузная фигура старшего сенатора, фельдмаршала князя Никиты Юрьевича Трубецкого.

— Россияне, — молвил он голосом, в котором трудно было определить чего больше — то ли скорби, то ли радости, — долг мой сообщить вам… императрица Елизавета Петровна скончалась. С сей минуты в Российской империи государствует его величество император Петр Третий.

Кто-то всхлипнул, но тут же смолк, остановленный воцарившейся мертвой тишиной. Князь Трубецкой проследовал через приемную к выходу. Следом за ним направились Воронцов, Шуваловы и другие высшие сановники.

Мельгунов вернулся в помещение Конференции. Что-то внушало ему, что после смерти императрицы конференц-министры должны непременно собраться на совет. И предчувствие не обмануло его. Едва он вошел, как показались высшие чиновники во главе с канцлером. Мельгунов приблизился к канцлеру, чтобы доложить о себе, но тот жестом остановил его: мол, подожди немного…

Наконец появился тот, кого ждали, — новый император Петр Третий. Все склонились перед ним в низком поклоне. Император солдатским шагом прошел вперед и сел в приготовленное ему кресло, вытянув ноги.

— Ваше величество, реляцию Румянцева из Кольберга имеет честь вручить вам бригадир Мельгунов, — сказал канцлер Воронцов, подводя к нему курьера.

— С сей минуты генерал-лейтенант, — поправил его император. — Поздравляю вас, генерал.

Мельгунов поклонился.

Император не знал русского языка, поэтому разговор велся на немецком.

Воронцов поднес ему ключ от крепости Кольберг. Император повертел ключ перед глазами и вернул обратно.

— Храните его, граф. Мы вернем его великому Фридриху в знак нашего желания жить с ним в вечном мире и союзе. Война с Пруссией была бессмысленной, и мы немедленно положим этой войне конец. Теперь все будет иначе, — продолжал император, охваченный желанием выложить Конференции свои планы, чтобы господа знали, какому мудрому государственному человеку будут давать клятву в верности. — Да, все будет иначе, — повторил он, ударяя рукой по подлокотнику кресла. — Мы дадим полные вольности шляхетству, переменим религию, заведем другие порядки…

Тут взгляд императора упал на кольбергского курьера, столбом стоявшего между именитыми сановниками. Решив, видимо, что присутствие этого человека больше не нужно, он приказал ему отправиться в спальню усопшей императрицы.

— Там вы найдете ее величество Екатерину Алексеевну, — сказал он. — Передайте ей мой приказ, чтобы оставалась при теле.

— Слушаюсь, ваше величество, — ответил Мельгунов и вышел в коридор.

«А реляцию-то не прочитали, — подумал он. — Канцлер даже не стал вытаскивать из ларца. Видно, не до реляции теперь…»

Народ в приемной не расходился. Мельгунов еле протолкался в опочивальню. Тело усопшей уже успели убрать, положить на кровать с балдахином. Красивое, застывшее лицо ее было как воск.

Мельгунов подошел к супруге государя, которую отличил от прочих дам по царственному ее виду, и передал ей приказание императора.

— Вы видите, я здесь и приказание исполню, — ответила Екатерина Алексеевна, нахмурившись. Глаза ее были заплаканы, на лице ни кровинки.

Духовники, распоряжавшиеся в комнате, открыли настежь окна. Повеяло холодом. Над усопшей стали читать Псалтырь.

Мельгунов вышел из комнаты. Возвращаться в Конференцию не было смысла: в нем там более не нуждались. Он оделся и поехал обедать.

2

Было раннее июньское утро. Стоя у открытого окна, Румянцев диктовал секретарю текст реляции Петру Третьему, о производстве офицеров по корпусу на свободные вакансии.

Из окна открывался красивый вид. Крутые черепичные крыши, аккуратно подстриженная зелень, чистенькие песочные дорожки, до черноты побуревшие от дождей и времени крепостные стены… А за всем этим широкое плесо — то самое плесо, через которое в ноябрьскую ночь сбежал из осажденного города принц Виртембергский. За плесом белело гребнями волн Балтийское море.

Уже полгода прошло, как Кольберг сдался на милость победителей. Русские отпраздновали победу шумно и весело. Пировали чуть ли не всю неделю. Потом были письма из России, поздравления. Очень обрадовало Румянцева письмо Воронцова. Великий канцлер дал высокую оценку его полководческим способностям.

«Твердость и мужество, — писал он, — с коими ваше сиятельство преодолели напоследок толико препон, делают вам справедливую честь, и как уже вся публика единогласно превозносит похвалами: мудрое ваше в Померании предводительство, то не сомневаюсь равномерно, чтоб ее императорское величество не изволила оказать, вам высочайшей своей милости».

Высочайшие милости, о которых писал канцлер, были Румянцеву действительно оказаны. Только не императрицей, а вступившим на престол после ее смерти императором Петром Третьим. Именным указом государь возвел его в чин генерал-аншефа, пожаловал шефом Невского пехотного полка, удостоив орденов Святой Анны и Апостола Андрея Первозванного.

У Румянцева были все основания радоваться оказанным ему почестям. И все же его не оставляло смутное чувство неловкости. Щедрость императора оказалась для него неожиданной. Ведь Петра Третьего знали как поклонника Фридриха Второго. И в армии говорили, что он вряд ли почтительно отнесется к победам над прусской армией. И вдруг такой дождь наград…

Смысл высочайших милостей до сознания Румянцева стал доходить лишь после того, как он узнал о намерении государя двинуть его корпус против Дании, у которой государь оспаривал голштинские земли, считая их своими, наследственными. Осыпая Румянцева милостями, государь как бы подкупал его в надежде на то, что он верно, с усердием будет служить его планам.

Румянцев никогда не встречался с новым императором и о его достоинствах мог судить только по разговорам. А разговоры были разноречивы. Князь Михаил Никитич Волконский, уполномоченный государя на переговорах с прусскими представителями в Штеттине о заключении мирной конвенции, при встрече с Румянцевым уверял, что Петр Третий — великий император, говорил, что, обладая добрым сердцем, он ни о чем так не печется, как о благополучии своих подданных. По рассказам других, государь был совсем не добр, скорее жесток, больше того — поступки его вызывали удивление. Однажды, войдя к государю, придворные увидели его в парадной форме со шпагой наголо перед крысой, повешенной среди комнаты. Их охватил испуг: уж не рехнулся ли самодержец земли Русской? Но, услышав его объяснение, успокоились. Оказалось, то была военная экзекуция. Крыса осмелилась съесть игрушечного часового, поставленного перед картонной крепостью. По велению государя над ней был учинен военный суд по всей форме. Крысу приговорили к смертной казни через повешение…

Было и такое. Желая сделать приятное прусскому послу, император разрешил ему пользоваться при дворе благосклонностью всех молодых женщин. А чтоб тому не мешали мужья-ревнивцы, он запирал посла с облюбованными женщинами в отдельной комнате, а сам с обнаженной шпагой становился на караул у дверей.

Много разных историй рассказывали о новом государе. Попробуй разберись, где правда, а где выдумка?..

О новом императоре Румянцев думал и сейчас, глядя на просыпавшийся город, на неспокойное море. «А впрочем, чего мне тревожиться? — сказал себе Румянцев. — Я служу отечеству. В этом мой долг».

— На чем мы остановились? — повернулся он к секретарю.

— На Суворове, ваше сиятельство.

— Пишите. — И Румянцев продолжал диктовать: — «…всеподданнейше осмеливаюсь испросить из высочайшей вашего императорского величества милости его, Суворова, на состоящую в кавалерийских полках вакансию в полковники всемилостивейше произвесть…»

Румянцев диктовал более часа. Реляция получилась длинной. Кончив и проверив написанное, приказал секретарю переписать все набело, а сам вместе с адъютантом выехал за город, в расположение частей корпуса.

Под его командой находилось всего пятнадцать полков. Ближе всех от Кольберга располагался Тверской кирасирский полк — тот самый, которым командовал Суворов. Хотя на этой неделе Румянцев уже бывал у кирасир, ему захотелось снова заглянуть к ним. Ему нравился их командир. Неказистый с виду, чудаковатый, Суворов превосходно знал военное дело.

В лагерь кирасирского полка Румянцев угодил в момент завтрака. У походных кухонь стояли очереди. Многие солдаты, успев позавтракать, сидели у палаток.

Суворов сделал рапорт по всей форме, после чего пригласил его сиятельство отведать солдатской каши. Румянцев охотно согласился. Из всех забот забота о питании солдат для него всегда была первейшей.

— Жалоб на харчи у моих солдат нет, — сказал Суворов, после того как Румянцев вернул котелок прислуживавшему им денщику. — Другое нас беспокоит. — Суворов подождал, когда денщик уйдет, и продолжал полушутя-полусерьезно; — Слух есть: будто штаны, которые сейчас на нас, прусскими заменят. Мундиры тоже будут прусские, букли тоже — все будет прусское. Говорят, государь повелел.

Румянцев отвечал, что переодевать армию в чужеземное обмундирование пока никто не собирается, во всяком случае, на этот счет не имеется никаких указаний.

— Вот и я говорю, — подхватил Суворов, — зачем нам прусские штиблеты? Или от них сила какая? Мы же пруссаков в их штиблетах сколько раз бивали, да еще как бивали! А государю, — продолжал он, усмехаясь, — если нравятся прусские штиблеты, пусть носит на здоровье. Нам всякий император люб, в какие бы одежды ни рядился; лишь бы отечеству была польза от него.

Румянцев сердито кашлянул, выражая недовольство неуважительным высказываниям о высочайшей особе, однако вслух замечания делать не стал. Когда-то в юности он тоже был с перцем, не боялся дерзить высоким особам.

В это время вблизи командирской палатки появился штабс-офицер из главной квартиры. Увидев Румянцева, поспешил к нему:

— Ваше сиятельство, из Штеттина изволили прибыть князь Волконский. У него важные вести.

— Что-нибудь по поводу мира с Пруссией?

— Его императорское величество Петр Третий объявил о своем намерении выехать с гвардией во вверенный вам корпус.

Румянцев многозначительно посмотрел на Суворова, как бы говоря: «Ты хотел видеть императора? Кажется, теперь такая возможность представится».

Ему подвели лошадь. Он влез в седло и, сделав Суворову прощальный жест, рысью направился на кольбергскую дорогу.

3

Екатерина Алексеевна не находила себе места от волнения. На завтра назначено выступление гвардии, и Григорий Орлов[21] обещал приехать с сообщением о последних приготовлениях к перевороту. Вместе с ним собирались прибыть и другие участники заговора. Но уже наступил вечер, а из Петербурга никого не было — ни Орлова, ни его друга гвардейского капитана Пассека, ни княгини Екатерины Дашковой[22], ни графа Никиты Панина… Что это могло значить?

Горничная, которой доверялась во всем, успокаивала:

— Полно, матушка, тревожиться. Те, кого ждете, придут непременно — не сегодня, так завтра.

— Я уверена в своих друзьях и все-таки очень волнуюсь.

О, если бы можно было слетать в Петербург, узнать, что их там задержало! Но выезжать опасно: неровен час, навлечешь на себя подозрения. Она должна сидеть в Петергофе. Сидеть и ждать.

Заговор… Он складывался давно, как-то сам собой, на первых порах даже без участия с ее стороны. И начал он складываться еще до того, как Петр Федорович получил русский престол. Еще при Елизавете Петровне многие, стоявшие у государственного кормила, понимали, что сей голштинец совсем не то, что нужно Российской империи. Первым это понял Бестужев-Рюмин. Это он вынашивал план посадить на престол малолетнего Павла под регентством его матери Екатерины Алексеевны. Но сама Екатерина Алексеевна не сказала ему тогда ни да ни нет. Спустя некоторое время эту идею высказал и воспитатель малолетнего князя, граф Никита Панин. Екатерина Алексеевна и в этот раз не сказала ничего определенного. У нее были свои планы. Она чувствовала себя способной править государством лучше своего супруга. Она верила, что найдется человек, который скажет: «Престол должен принадлежать не Петру Третьему и не его наследнику, а Екатерине Алексеевне».

И такой человек нашелся. То был Григорий Орлов, гвардейский офицер, адъютант Петра Ивановича Шувалова. Кроме своих двух братьев, служивших в гвардии, он вовлек в заговор еще до сорока офицеров, связав их строжайшей клятвой.

— Так ты считаешь, все хорошо будет? — обратилась Екатерина Алексеевна к горничной.

— Сердцем чую, — заверила горничная. — А вы, матушка, — продолжала она, — чем по комнате метаться, ложились бы спать. День-то завтра трудным видится.

Императрица послушно удалилась в опочивальню. Однако мысли о заговоре, о возможной неудаче долго не давали ей заснуть, а когда наконец погрузилась в тревожный сон, ее разбудил голос горничной:

— Ваше величество, курьер из Петербурга.

В приемной ее ждал Алексей Орлов, брат Григория.

— Дурные вести? — спросила она.

Орлов оставил ее вопрос без ответа.

— Государыня, — сказал он, — вас ждут. Не теряйте ни минуты. — Повернувшись, он тут же ушел.

Екатерина Алексеевна с недоумением посмотрела на горничную.

— Собираться?

— Придется, матушка.

Выйдя из дворца, женщины увидели экипаж с восьмеркой лошадей, стоявший у ворот парка.

— Это ваша карета, — встретил их Орлов. — Прошу поторопиться.

Екатерина Алексеевна хотела получить хотя бы поверхностное представление о положении в Петербурге.

— Государь там? — спросила она.

— Государь в Ораниенбауме, — ответил Орлов, которому было не до разговоров. — Прошу! — сделал он нетерпеливый жест, открыв дверцу кареты.

Екатерина Алексеевна поняла, что спрашивать его о чем-либо бесполезно: он или ничего не знал, или не хотел расстраивать ее дурным сообщением. Держась за горничную, она полезла в карету.

Орлов поехал позади в собственном экипаже.

Лошади неслись словно ветер. Когда до Петербурга оставалось совсем немного, Екатерина Алексеевна увидела мчавшуюся навстречу открытую коляску. Узнав сидевшего в той коляске Григория Орлова, обрадовалась, помахала ему рукой.

— Все готово! Начинаем! — крикнул он ей.

Лихо развернув свой экипаж, Григорий Орлов поехал впереди кареты.

К императрице вернулась уверенность в себе. По виду и голосу любимца она поняла, что хотя все идет не так, как задумано, но переход власти в ее руки обеспечен.

Между тем, доехав до военного городка, Орлов повернул в Измайловский полк. На прилегавших к казармам площадках — ни души. Можно было подумать, что солдаты еще спят. Но вот из крайней казармы показался человек в белой нательной рубахе. Увидев царскую карету и коляски с офицерами, он с криком побежал обратно. Двери казармы тотчас распахнулись, и оттуда хлынул густой людской поток. Многие на ходу надевали мундиры, застегивали ремни.

Вскоре у экипажей образовалась огромная толпа. Опираясь на руку горничной, Екатерина Алексеевна вышла из кареты и решительно направилась к солдатам. Гудевшая до этого толпа притихла. Взгляды устремились на императрицу. Всем было ясно: наступает тот самый час, о котором тайно говорили господа офицеры.

— Друзья мои! — громко обратилась к толпе императрица. — Я пришла к вам искать свое спасение. Человек, называющий себя императором, приказал убить меня и моего сына, и убийцы уже посланы…

Екатерина Алексеевна знала, как и что говорить.

Конечно, никаких убийц к ней и ее сыну император не посылал. Но когда хочешь склонить на свою сторону толпу, стоит ли воздерживаться от лжи? Без лжи нет политики. Важно только, чтобы люди поверили этой лжи. А по глазам солдат чувствовалось, что они ей верят. Ей нельзя было не верить. Ее голос звучал так искренне, а на лице выражалась такая ангельская беспорочность!..

Из речи императрицы выходило, что император ищет ее смерти потому, что она не одобряет его решения подчинить Россию прусскому королю, угнать гвардейские полки на безумную войну с Данией, а их казармы в Петербурге заселить голштинцами. Пока не поздно, говорила она, нужно лишить этого человека императорского трона, и если они, славные гвардейцы, помогут ей это сделать, признают монархиней и поклянутся в верности, она обещает оказать им свои милости.

В ответ толпа одобрительно загудела:

— Веди нас, государыня!

— Мы все умрем за тебя, матушка!

Пока императрица произносила речь, Орлов делал свое дело. Он привел полкового священника с крестом в руке и приказал ему принимать от солдат присягу. Трепеща от страха, священник начал свою необычную службу.

Вскоре появились графы Разумовский, Волконский, Брюс… Их повели давать присягу в церковь.

— Все ли ваши собрались здесь? — спросила императрица.

— Все, ваше величество, — отвечал Орлов. — Не пришел только майор Шепелев.

— Скажите ему, что я не имею в нем надобности, и посадите его под арест.

Императрица преображалась прямо на глазах. От ангельского, невинного выражения на лице не осталось и следа. Голос тоже изменился — был уже не просящим, не убеждающим, а твердым, повелительным, каким и подобает быть голосу государыни.

В сопровождении измайловцев императрица направилась в Семеновский полк, а оттуда в Преображенский. Здесь она встретила такую же поддержку, как в Измайловском. В Преображенском два офицера пытались было удержать солдат от присоединения к заговорщикам, но они тотчас были арестованы.

Теперь на стороне императрицы находились все три гвардейских полка.

Еще оставалась артиллерия. Она представляла собой многочисленное войско, способное выстоять перед силами переворота. Туда направился Григорий Орлов: он служил здесь казначеем и надеялся быстро уговорить артиллеристов присоединиться к полкам, уже присягнувшим монархине. Но артиллеристы отказались повиноваться ему.

Когда Екатерине Алексеевне доложили об этом, она разгневалась.

— Где их генерал, приведите его ко мне!

Артиллерией командовал участник Семилетней войны генерал Вильбуа, французский эмигрант, человек честный и храбрый, любимый всеми солдатами. Выслушав от посланного к нему курьера приказание императрицы явиться в гвардейские караулы, он удивился:

— Разве император умер?

Курьер, не отвечая на вопрос, повторил приказ. Генерал пожал плечами и послушно последовал за ним, бормоча: «Всякий человек смертен…»

Приехав в казармы и увидев императрицу в окружении гвардейцев, генерал Вильбуа наконец понял смысл случившегося. Он считал себя другом Екатерины Алексеевны, и то, что она не привлекла его к заговору, не доверилась, вызвало в нем обиду. Он дал понять, что не может ручаться за свой полк, поскольку не имел возможности выяснить отношение солдат к императору, и добавил при этом, словно упрекая:

— Вам бы надлежало предвидеть это, государыня…

Императрица не дала ему договорить.

— Я не за тем послала за вами, чтобы спросить у вас, что надлежало мне предвидеть, а узнать, что хотите вы делать?

Гордый, самодержавный тон императрицы сразил генерала. Он бросился перед ней на колени.

— Я готов повиноваться вам, государыня!

4

В тот час, когда гвардейские полки присягали Екатерине Алексеевне, император Петр Третий спал в своем Ораниенбаумском дворце. Проснулся он поздно, в плохом настроении: вечером выпил лишнего, и, должно быть, от этого слегка болела голова.

Повеселел он лишь после бокала бургундского.

— Мы, кажется, собирались сегодня ехать в Петергоф? — обратился он к адъютанту Гудовичу.

— Да, ваше величество. Вы изволили принять решение присутствовать на обеде у ее величества императрицы по случаю дня ангела святого Петра. Все собрались и ждут вашего приказа.

— Если решение принято, надо ехать, — заключил император. — Поедем. Пусть мои друзья еще раз убедятся, какая это опасная женщина.

Было уже около часа пополудни. К парадному подъезду подали кареты, коляски, длинные линейки, употреблявшиеся обычно для перевозки придворных певчих. В первой карете вместе с императором уселись прусский посланник Гольц и «любезная» государя фрейлина Елизавета Романовна Воронцова. В другой разместились князь Трубецкой, канцлер Воронцов и его брат Роман Иларионович, отец любовницы императора. В экипажах нашли себе место также Александр Иванович Шувалов, генерал-лейтенант Мельгунов и другие. Общество дам представляла графиня Брюс, княгиня Трубецкая, графиня Воронцова, графиня Строганова, сестры Нарышкины. Словом, вся компания подобралась именитая.

Ехали быстро. Уже через час показались вековые деревья дворцового парка. Женщины стали приводить в порядок туалеты, готовясь к выходу из экипажей. Но тут карета императора, ехавшая впереди, остановилась: к ней подскакал со стороны Петергофа генерал-адъютант Гудович, которого государь посылал предупредить императрицу о приезде гостей. Гудович что-то долго говорил императору. Потом император сел в карету и приказал гнать лошадей что есть духу.

Оставшиеся на дороге гости недоуменно поглядывали друг на друга.

— Что случилось? Почему он нас покинул?

— А Бог его знает. Адъютант говорил что-то об императрице. Как будто дома ее не оказалось.

— Сбежала государыня-то наша…

Тем временем, доехав до дворца, император бросился в комнату супруги. Она была пуста: ни императрицы, ни прислуги. Еще не веря в случившееся, он заглянул под кровать, открыл шкафы, зачем-то постучал тростью в потолок. Увидев любовницу, вбежавшую следом за ним, он вскричал в отчаянии:

— Не говорил ли я, что она способна на все!..

В передней комнате стал собираться народ. Подошли Трубецкой, Шувалов, Мельгунов. Вскоре к ним присоединились и дамы. Все обсуждали случившееся, делая всевозможные догадки. Трудно было объяснить исчезновение императрицы. Некоторые даже склонялись к тому, что она сбежала за границу.

— Ваше величество, из Петербурга прибыл человек, — сказал адъютант. — Он желает вас видеть.

В комнату вошел приземистый мужик в холщовой рубахе, подпоясанной веревочкой. Помолившись, он сделал три низких поклона, после чего достал из-за пазухи свернутую трубочкой бумагу и протянул ее императору. Воцарилась глубокая тишина.

Все уставились на бумагу, ожидая в ней разгадку непонятным событиям.

Государь отдал бумагу адъютанту, тот прочитал вслух:

«Гвардейские полки взбунтовались. Императрица впереди. Бьет 9 часов. Она идет в Казанскую церковь, кажется, весь народ увлекается сим движением, и верные подданные вашего величества нигде не являются».

Император посмотрел на свиту.

— Ну, господа, теперь вы видите, что я говорил правду?.. Эта женщина способна на все.

Несколько минут прошло в тягостном молчании. Записка проливала свет на подлинные причины исчезновения Екатерины из Петергофа. Однако полной ясности еще не было. Трубецкой, Шувалов и Воронцов изъявили желание немедленно поехать в Петербург, узнать, что там делается, и привезти о том сведения. При этом канцлер Воронцов глубокомысленно добавил, что если императрица отправилась в Петербург для захвата престола, то он, пользуясь своим влиянием, попытается «усовестить» ее величество. Государь возражать против такого плана не стал, и сановники отправились в путь.

Что до самого императора, то он приказал своим верным голштинцам немедленно явиться с артиллерией, по всем петербургским дорогам послал гусар для узнавания новостей. Потом последовал еще один приказ: собрать окрестных крестьян для ополчения…

Государь метался возле парка, словно помешанный, отдавая одно распоряжение за другим. Кто-то подсказал ему, что было бы неплохо сочинить послание подданным. Государь ухватился за эту идею и продиктовал два больших манифеста, в которых угрозы по адресу взбунтовавшейся супруги сочетались с грубейшими ругательствами. Придворные занялись переписыванием этих манифестов, а гусары — доставкой их по разным направлениям.

А время шло. Посланцы государя из Петербурга не возвращались. Каким-то образом исчезли из свиты и другие важные сановники. Окружение императора заметно редело.

Государь уже не бегал по двору и не диктовал своих манифестов, он заметно сник, то и дело просил пить.

Между тем гусары задержали на петербургской дороге подозрительного унтер-офицера, оказавшегося екатерининским лазутчиком. От него государь узнал, что весь Петербург присягнул царствующей императрице и что для его ареста уже посланы войска. Уныние, царившее в свите, сменилось растерянностью. Среди дам послышались всхлипывания, Елизавета Воронцова плакала навзрыд. Сохраняли спокойствие только Прасковья Александровна Брюс, Анна Михайловна Строганова и ее мать. Они держались отдельной группкой и говорили о своих мужьях, которые волею судьбы находились сейчас в екатерининском стане. О, если бы и им удалось вырваться из Петергофа!

Государь с тем же видом обреченности, не желая слышать плача женщин, направился в нижний сад, к каналу, сановники последовали за ним, держась на почтительном расстоянии. У канала он остановился, подождал, когда те приблизятся, и начал новое совещание. Вопрос стоял один: что делать? Кто-то посоветовал императору с небольшой свитой из знатнейших особ поехать прямо в Петербург, предстать перед народом и гвардией, спросить о причине их недовольства и пообещать полное удовлетворение требований, если таковые будут. Советчик уверял, что личное присутствие государя сильно подействует на народ и даст делу благоприятный оборот, как это бывало при Петре Великом, когда своим внезапным появлением перед недовольными он быстро усмирял бунты. Петру Третьему такое предложение показалось опасным, и он от него отказался. Нет, ему были не по плечу примеры великого монарха.

Прусский посол Гольц считал, что надо бежать в Нарву, где находилось много войск. Другие советовали бежать прямо в Голштинию…

Государь ни на что не решался. Он ждал известия от своих гонцов. Он еще на что-то надеялся…

В четыре часа утра государю донесли, что императрица с войсками находится уже рядом.

— Скажите, чтобы мне оседлали лошадь, — приказал он слугам.

— Государь мой, вы собираетесь уезжать? — встревожилась Елизавета Романовна.

— А что мне остается делать? Попробую добраться до Польши.

— А я?

Государь смутился. Он как-то не подумал о своей любезной… Конечно, покидать ее одну в такой час нехорошо. Но что делать?

Елизавета Романовна стала уверять, что надо написать письмо императрице, пообещать исполнить все ее желания, и тогда примирение наступит непременно.

Петр верил своей любезной и решил поступать так, как она хотела. Он приказал разрушить все, что могло служить обороне замка, свезти пушки, сложить оружие, распустить солдат… А потом сел писать письмо Екатерине.

Время в ожидании ответа на письмо тянулось медленно. Петр нервно ходил по комнате. То вдруг брался за скрипку, пытаясь вспомнить какую-нибудь пьесу…

Наконец курьер вернулся. Петр принял от него пакет, извлек из пакета бумагу и сразу узнал почерк супруги. То был подготовленный ею текст отречения.

«Во время кратковременного и самовольного моего царствования в Российской империи, — читал он, — я узнал на опыте, что не имею достаточных сил для такого бремени, и управление таковым государством не только самовластное, но какою бы ни было формою превышает мои понятия, потому и приметил я колебание, за которым могло бы последовать и совершенное оного разрушение к вечному моему бесславию. Итак, сообразив благовременно все сие, я добровольно и торжественно объявляю всей России и целому свету, что на всю жизнь свою отрекаюсь от правления помянутым государством, не желая так царствовать ни самовластно, ни же под другой какой-то формою правления, даже не домогаться того никогда посредством какой-либо посторонней помощи. В удостоверение чего клянусь Богом и подписав сие отречение собственною своею рукою».

Петр перекрестился, затем потребовал себе бумаги и стал аккуратно переписывать текст отречения.

Спустя некоторое время прусский король Фридрих Второй, кумир Петра Третьего, так оценил этот момент: «Он дал прогнать себя с престола, как мальчишка, которого отсылают спать». Король был недалек от истины. Но что поделаешь — Екатерина была права: для того, чтобы управлять государством, Петр не обладал ни умом, ни характером.

Переписав отречение и подписав его, Петр сказал окружившим его слугам:

— Дети мои, теперь мы ничего не значим. — И слезы потекли по его щекам.

Глава IX

Сердце солдата

1

Почти месяц готовились в Кольберге к встрече императора Петра Третьего: в лагерях чинили палатки, выравнивали дорожки, посыпали их свежим песком. Кавалеристы и обозники отмывали в реке лошадей. Командиры полков лично проверяли состояние амуниции, сбрую на лошадях. Никто не сомневался, что с приездом императора будет непременно учинен смотр полкам, после чего прогремит сигнал генерального марша, и войска двинутся на датского короля.

Зная страсть императора к парадным шествиям, Румянцев распорядился усилить строевые учения, чтобы во всем была видна выучка, «какая у гвардейцев имеется».

Солдаты, желая выглядеть не хуже гвардейцев императора, старались вовсю. Во всяком случае, красивым построениям научились довольно быстро. Маршировали нога в ногу, ряды держали ровно. Румянцев был ими доволен.

Но однажды, проверяя бригаду Племянникова, Румянцев заметил в поведении солдат перемену. Они плохо понимали команды, сбивались при строевом шаге, ломали ряды. Румянцев спросил Племянникова, что все это значит. Тот пожал плечами:

— Сам не пойму, ваше сиятельство. Должно быть, слух повредил.

— Какой слух?

— Говорят, Петр Третий низложен. Престол отдан супруге его Екатерине Алексеевне.

— Что за вздор! — возмутился Румянцев. — Если бы и случилось нечто подобное, нас бы немедля известили о том через курьера.

— Разумеется, ваше сиятельство. Но иногда случается, что слухи обгоняют даже самых быстрых курьеров.

Румянцев не стал больше смотреть учения и вернулся в главную квартиру. Настроение было испорчено. Слова Племянникова не выходили из головы. Он никогда не доверял слухам, но на этот раз от них трудно было отмахнуться. Вспомнились разговоры с князем Голицыным и сестрой Прасковьей, которые говорили о сильной оппозиции Петру. Вспомнился заговор Бестужева-Рюмина и Апраксина. Заговор тот не удался. Но кто заручится в том, что супруге императора, рвущейся к власти, не пришло в голову составить новый заговор?.. «В наше неустойчивое время, когда судьба трона зависит от гвардии, могут случиться всякие неожиданности», — размышлял Румянцев.

Слух подтвердился с приездом из Петербурга курьера Гринина, вручившего Румянцеву высочайший указ, в котором содержалось следующее:

«Нашему любезноверному генерал-аншефу графу Петру Румянцеву!

Сего числа, Божьей способствующей милостью и желанием всех верноподданных сынов отечества, мы вступили благополучно на всероссийский императорский самодержавный престол. При сем мы, вас обнадеживая нашей императорской милостью и удостоверены будучи о вашем к нам усердии единомысленно со всеми верными нам подданными, повелеваем вам через сие команду отдать нашему полному генералу Петру Панину, а вам самим для благоспешествования намерений наших возвратиться немедленно в Россию, о чем генералу Панину особливый указ дан.

Екатерина».

— Вам велено что-либо добавить на словах к высочайшему повелению? — спросил Румянцев курьера.

— Нет, ваше сиятельство.

— В указе ничего не говорится о судьбе императора Петра Федоровича.

— Петр Федорович отрекся от престола. Его отречение известно всему Петербургу.

— У вас есть текст отречения?

— Я не имел на сей счет никаких повелений, — с достоинством отвечал курьер, уловив в словах генерала недоверие. — Если, ваше сиятельство, имеете что-то заявить по поводу отречения бывшего императора, я буду рад доложить о том моей всемилостивейшей монархине Екатерине Алексеевне.

— Я вас больше не задерживаю, — ледяным тоном закончил разговор Румянцев.

Не успел Гринин уехать из Кольберга, как появился новый курьер — поручик Нащокин — с дубликатом указа Екатерины. Ничего нового он сообщить не мог.

Румянцева неприятно поразило, что к указу императрицы не было приложено письма, объясняющего причины и суть смены власти. У него было такое чувство, словно с ним обошлись, как с мальчишкой, которому не все можно говорить. В Петербурге явно не доверяли ему. Почему он должен передать корпус генералу Панину? Может быть, государыня боится, что он, Румянцев, поднимет корпус для защиты прав законного императора, фаворитом которого его считают?

Вечером пришел Племянников. У него был озадаченный вид. Румянцев — он сидел в это время за бутылкой вина — пригласил его к столу.

— Как настроение в полках?

— Людям бросилось в глаза: царские курьеры уехали от вас невеселыми, — уклонился от прямого ответа Племянников. — Должно быть, они надеялись на более ласковый прием.

Румянцев кивком головы предложил взять бокал.

— Выпьем и забудем о курьерах.

Выпив, они долго молчали, не зная, как продолжить разговор.

— Петр Александрович, — заговорил наконец Племянников, — может быть, присягнем, пока Панин не подъехал. Сказывают, вся армия на Руси присягнула, одни мы остались.

Румянцев не отвечал, упорно глядя на свой опорожненный бокал.

— Елизавете Петровне верой и правдой служили, — продолжал Племянников, пользуясь его молчанием. — Петру Федоровичу служили, послужим и новой государыне. Наше дело солдатское.

— Не говорите мне этого, — перебил его Румянцев. — Подобные рассуждения я уже слышал. Они мне противны.

Племянников вскинул на него удивленный взгляд, но промолчал.

— Давать присягу так или иначе придется, — после длительной паузы вновь заговорил он, — а тянуть время — этим только себе хуже сделаем. Государыня, говорят, с характером. Да и, сказать откровенно, в полках рады, что Петр отрекся… Не будет теперь ненавистных прусских мундиров.

Румянцев упорно глядел на свой пустой бокал. Он понимал, что Племянников прав, но ему было трудно признаться в этом. Медля с признанием новой царствующей особы, он рисковал многим, ставил под удар благополучие всей своей фамилии.

— Когда считаете удобным начать церемонию?

— Да можно сегодня же! — обрадовался Племянников. — Зачем медлить? Соберем полки, что поближе стоят, и объявим. И залп из пушек сделаем, чтоб все чин чином было…

Румянцев разлил из бутылки остатки вина, выпил и, не глядя на Племянникова, сказал:

— Пусть будет по-вашему.

8 июля Румянцев направил императрице пространную реляцию о принятии полками присяги ее величеству, сообщил также, что согласно высочайшему указу готов отдать команду над корпусом генерал-аншефу Панину и возвратиться в Россию…

Несколько дней спустя, сдав дела прибывшему из Петербурга преемнику и устроив на прощание дружеский обед, он отправился в путь через Гданьск.

2

Румянцеву спешить было некуда. Доехав до Гданьска, он снял две комнаты с намерением отдохнуть несколько дней, ознакомиться с достопримечательностями города, после чего продолжить путь на лошадях через Кенигсберг.

Гостиница оказалась пустой. Хозяин рассказал, что до последнего времени у него проживало много офицеров («Вот когда было весело!»), а сейчас не осталось ни одного значительного лица…

Время проходило скучно, однообразно.

Как-то, подойдя к окну, Румянцев увидел у подъезда запыленную карету, из которой слуги выносили сундуки и прочие вещи. Рядом стояла худенькая женщина в зеленом дорожном капоте, продолговатое лицо которой показалось Румянцеву знакомым.

— Узнайте, кто эта дама! — приказал он денщику.

Вскоре денщик доложил, что это графиня Строганова из Петербурга.

— Вы не ошиблись?

— Никак нет, ваше сиятельство. Сам хозяин сказать изволил. На целебные воды едут, потому как барыня, сказывают, больны.

Стараясь не выдать охватившего его волнения, Румянцев вышел на крыльцо. Да, это была она — графиня Анна Михайловна Строганова.

— Боже, Петр Александрович!.. — обрадовалась графиня, увидев его.

Румянцев поймал ее тонкую руку и стал осыпать поцелуями.

— Как я рад! Как рад!

Не отнимая руки, Анна Михайловна обеспокоенно посмотрела вокруг: не следят ли за ними? Лакей что-то искал в карете, кучер оправлял на лошадях сбрую, и, казалось, его совсем не занимало, что делалось рядом.

— У меня к вам столько вопросов!.. — говорил Румянцев. — Не знаю, с чего начать…

— Потом, потом… — В глазах Анны Михайловны трепетал испуг. — Я устала. Извините, я должна немного отдохнуть…

Откуда-то появилась дочка хозяина белокурая миловидная девушка. С видом почтительной служанки она вызвалась проводить графиню в приготовленную комнату.

Анна Михайловна ушла, и Румянцев остался один. Лицо его горело от возбуждения. Такая встреча! Мог ли он этого ожидать?.. С тех пор как они расстались в Петербурге, прошло более двух лет. Он не получал от нее никакой весточки. И вот она здесь…

За эти два года графиня заметно изменилась. От полудетского наивного выражения на лице не осталось и следа. Лицо ее выражало что-то новое, трудноуловимое. Лишь в глазах оставалась та же боязливость, та же грусть. А под глазами синели полукружия… Она, несомненно, страдала каким-то недугом.

Румянцев уселся на лавочке, устроенной против окон, и стал терпеливо ждать, когда графиня, отдохнув, спустится к нему.

Прошло более часа, а ее все не было. Наконец послышались знакомые легкие шаги. Он встретил ее стоя. Она была в голубом сарафане, без капота, — отдохнувшая, красивая.

— Я уже подумывал, что вы забыли обо мне, — сказал он первое, что пришло в голову.

— Мне было немножко дурно, но сейчас, кажется, все прошло.

Он предложил прогуляться в приморский парк, и они не спеша направились туда по песчаной дорожке. Встречный людской поток постоянно угрожал разъединить их, и им приходилось держаться очень близко.

— Вы домой? — спросила графиня, когда они подходили к парку.

— Домой.

— Параша мне говорила. Там вас ждут.

Румянцев чуть придержал ее.

— Скажите наконец, что произошло?

— А разве вам не известно?

— Мне известно только то, что Петр отрекся от престола. Я хотел бы знать, что заставило его пойти на такой шаг и где он сейчас?

— Петр? Его нет в живых…

— Как?! — остановился Румянцев.

— Двор утверждает, что он умер собственной смертью, но этому никто не верит. Все думают, что его убили Орловы. — Графиня перекрестилась: — Царство ему небесное. Все-таки он был добрый человек…

— Я хочу знать от вас всю правду.

— Не спрашивайте. Это было ужасно!.. Против государя взбунтовалась гвардия. В те ужасные часы мы с Парашей были с ним. До самого момента отречения…

Анна Михайловна стала рассказывать подробности переворота — обо всем, что видела своими глазами. Когда она кончила, Румянцев долго молчал, осмысливая услышанное.

— Вы говорили об Орловых. Кто они такие?

— Не знаю. Знаю только, что их несколько братьев, кажется, пятеро, и что отец их губернатор в Новгороде. Роду же они незнатного… Впрочем, я не желаю о них говорить, — резко повела плечом графиня. — Поговорим лучше о вас. Когда собираетесь выехать в Петербург?

Румянцев сразу заскучнел.

— Собирался завтра, а теперь не знаю. Возможно, совсем не поеду.

— Не понимаю.

— Я устал, мне нужно полечиться. И если вы позволите сопровождать вас на воды…

— Это невозможно! — испуганно перебила его графиня.

Они не заметили, как очутились в парке, и теперь шли по тенистой тополиной аллее, усеянной засохшими, твердыми соцветиями. Вокруг не было ни души. Тишину нарушали лишь шелест листьев да шум морского прибоя. От ходьбы графиня немного устала, и они сели на скамейку против маленького фонтанчика, сделанного в виде сказочного цветка. Вода выбивалась из чаши неуверенной струей, рассыпаясь на мелкие брызги, которые падали на гладкие камешки, уложенные вокруг.

— Красиво, не правда ли? — сказала Анна Михайловна.

— Красиво, — согласился Румянцев. Не отрываясь, он смотрел на нее, ощущая прилив грубой мужской силы, борясь с желанием положить руку на эти худенькие плечи, повернуть ее лицом к себе.

Почувствовав на себе его взгляд, графиня покраснела.

— Не смотрите на меня так…

— Вы запрещаете любоваться вами?

— Я вас боюсь.

— Но почему?

Она повернулась к нему лицом. «Потому что я люблю вас», — сказали ему ее глаза. Вслух же промолвила тихо:

— Не знаю…

Из парка они пошли в центр города. По пути заглянули в маленькую таверну, где пообедали. Потом ходили на пристань, любовались морем, кораблями на рейде. Все это время Анна Михайловна была необычно оживленна, смеялась…

В гостиницу вернулись вечером. Анна Михайловна не хотела, чтобы слуги видели их вместе, и они расстались у ворот.

— Утром я буду ждать вас на скамейке, — показал он на лавочку против окон.

— Да, да… — машинально ответила она и торопливо застучала каблучками по дощатому настилу. Через минуту он снова услышал ее голос — на этот раз из глубины двора: она что-то говорила, оправдываясь, служанке, должно быть, объясняла причину позднего возвращения.

Вечер был тихий, светлый. Синь неба хотя и потемнела, но не настолько, чтобы дать обозначиться всем созвездиям. Над головой зажглось лишь несколько звезд, самых ярких, да светилась неполная луна, впрочем, так слабо, что дома и деревья не отбрасывали тени. Сумерки казались мягкими, неземными…

Румянцев опустился на скамейку — идти в гостиницу не хотелось. «В Петербурге сейчас, наверное, еще светлее», — подумал он. Мысль о Петербурге вызвала в нем другие мысли. Он стал думать о дворцовом перевороте, о новой императрице, правду о которой узнал только сегодня. Генерал Панин, принявший от него команду над корпусом, называл Екатерину, завладевшую престолом, богиней справедливости, и он готов был ему поверить. Оказалось, Панин ему лгал. Хороша богиня… Вероломно отнять у супруга трон, а затем убить его руками своих поклонников — такого еще не бывало!.. Лучше отставка, глухая деревня или заграница, чем служба у такой монархини.

Утром Румянцев встал, как всегда, в шесть. Выйдя во двор, он, к удивлению своему, не увидел кареты графини. Слуг, которым положено вставать раньше своих господ, тоже не оказалось. Двор был безлюден, если не считать хозяйской дочки, которая палкой выбивала коврик, сотканный из пестрых лоскутков.

— Госпожа еще не проснулась? — обратился к ней Румянцев.

— Вы спрашиваете про графиню?

— Разумеется.

— Графиня уехала.

— И ничего не велела передать?

— Ничего.

Румянцев удивленно пожал плечами и вернулся в свою комнату. Что мог означать этот внезапный отъезд? Уехать тайком, даже не попрощавшись… Вспомнил, как она сказала ему в парке: «Я боюсь вас!» Она боялась переступить черту, на которой ее удерживало положение замужней женщины, и уехала, видно, только из-за этой своей боязни… А он? Как поступить ему? Должен ли он бежать от того, что могло связать их узлом, у которого есть имя Любовь? Возможность такой связи давно волновала его. Это было не так просто, как показалось ему во время первой встречи там, в Петербурге. Он не мог не думать о жене, детях. Внутренний голос предостерегал: «Пока не поздно, остановись». Но остановиться было невозможно…

Румянцев приказал готовить экипаж в дорогу, после чего сел писать письма — одно императрице, другое жене. В письме императрице он просил дозволения остаться за границей на водах или уехать в одну из своих деревень. У жены просил денег.

Едва кончил писать, появился хозяин.

— Уезжаете, граф?

— Да, в Познань, недели на две. Комнаты сохраняю за собой. — Румянцев передал ему письма, попросив отправить их как можно быстрее.

— Сделаю все, что смогу, — заверил хозяин.

Румянцев находился в отъезде не две, а более четырех недель. Поездка эта не принесла ему того, на что он рассчитывал. Правда, в Познани он без особого труда нашел графиню, но она даже не приняла его. Шесть или семь записок послал он ей с просьбой позволить нанести визит — и все бесполезно. Но в конце концов Анна Михайловна, видимо, поняла, что молчание не спасет ее, и назначила встречу в скверике против дома, который снимала.

— Граф, — сказала она, — я не хочу быть причиной осложнений в вашей жизни. Один из моих слуг еще из Гданьска направился в Петербург, и я боюсь, что о наших встречах уже знает мой супруг. Он может учинить скандал. Нам нельзя встречаться. По крайней мере, сейчас, — добавила она тихо, но решительно.

Он не стал ей ничего говорить, поклонился и ушел.

В гостинице Румянцева ожидали два письма — от жены и императрицы.

Он начал с письма императрицы.

«Граф Петр Александрович! — писала она. — С неприятностью усмотрела я из письма вашего от 20 июля о приключившейся вам болезни и об оной жалею сердечно. Службы ваши, которыми вы и через последовавшее под предводительством вашим взятие Кольберга новый показали опыт, служат мне поводом к отданию надлежащей вам справедливости. Итак, снисходя охотно на прошение ваше, позволяю для лучшей способности до излечения вашего жить в деревне вашей или по востребованию нужды ехать и к целительным водам и пребыванию императорской милостью вам благосклонная

Екатерина».

Письмо показалось Румянцеву неискренним. То, что императрица так легко согласилась с его решением жить в деревне, говорило о том, что двору он не очень-то нужен… Письмо жены огорчило еще больше. Она ничего не писала о деньгах, позарез нужных ему. Все ее красноречие, излитое на семи листах, было нацелено на то, чтобы заставить его отречься от желания ехать на воды и немедля вернуться в Россию. «Ты будешь ездить со своей полюбовницей да веселиться, — читал он, — а я здесь плакать да кручиниться, да в долги входить. Тяжело мне. Уже шесть лет иго на себе ношу…»

Уличая его в неверности, графиня писала, что если он хочет жить, как жили прежде, то пусть едет сюда, она все простит, будет ему любящей и верной женой, если же он ее более не любит и не хочет жить с нею, то пусть едет к водам, только уж тогда надеяться на нее ему не придется: она все бросит и удалится в деревню…

Румянцев с досадой швырнул письмо на пол.

— Дура! Надо же написать такое!..

Вошел денщик. Молча подобрал разбросанные листки и аккуратно положил их на стол.

— Прикажете что-нибудь принести?

— Водки. И скажи хозяину, чтобы не заказывал для меня экипаж. Я остаюсь здесь надолго. — Румянцев снял мундир, бросил его на спинку стула и, расправив плечи, вздохнул с таким облегчением, словно избавился от тяжкого груза.

3

Императрица Екатерина писала письмо Понятовскому, последние два года жившему в Польше, когда ей доложили, что в передней ожидает приема Григорий Орлов.

— Попросите графа обождать, — сказала она секретарю, — я приму его через четверть часа.

Переписку с Понятовским она вела втайне от своих новых друзей. После переворота Понятовский забросал возлюбленную письмами, умолял позволить ему приехать в Россию, чтобы пасть к ее ногам. Екатерина отказывала. Его приезд мог только навредить ее положению, которое еще не было достаточно прочным. Появись в России, Понятовский непременно возбудил бы ревность Григория Орлова, а человек этот был сейчас ей нужен больше, чем кто-либо другой. Пока Орлов верил ей, верил ее любви, она могла чувствовать себя спокойно. Ради нее он пойдет на все, даже на смерть.

В поддержке Екатерина пока очень нуждалась. В народе не утихал ропот против ее «незаконного воцарения». Известию о том, что законный государь Петр Федорович умер от геморроидальной колики, мало кто верил. Чернь распускала слухи о его «чудесном спасении», о том, что скоро он опять возьмет царство в свои руки. Чтобы положить конец этим слухам, Екатерина приказала перевезти тело покойного Петра в Петербург и открыть к нему доступ.

Вглядываясь в почерневшее лицо усопшего, многие с сомнением вздыхали, а выйдя из церкви, с опаской толковали, что это, должно быть, другой, не настоящий государь, потому что если бы был «настоящий», Бог не дал бы почернеть его лицу…

После похорон Петра Екатерина отправила в Голштинию всех его родственников. Дан был указ и о высылке на родину голштинских солдат, некогда составлявших «личную гвардию» Петра. Впрочем, им так и не довелось увидеть родные места. Когда они плыли домой, в море разразилась страшная буря, и корабли пошли ко дну.

Желая утвердиться на троне, Екатерина остерегалась допускать ко двору иностранцев. Во избежание нежелательных толков не позволила приехать в Петербург даже родному брату, проживающему в Пруссии. Она искала себе опору только в лице русских вельмож — не тех, которые стояли у государственного кормила при прежних государях, а у молодых, имевших отношение к перевороту. «При новом правлении должны быть новые люди», — так сказала она, став государыней. Некогда первому человеку при дворе графу Ивану Шувалову она дала донять, чтобы он немедленно удалился в свои поместья, что тот и сделал. Бывший канцлер Бестужев-Рюмин, вызволенный из неволи и возведенный в чин генерал-фельдмаршала, тоже остался во втором ряду. Екатерина хотя и выслушивала его советы, но лишила всяких надежд занять ту роль, которую он играл во времена Елизаветы Петровны.

Первыми людьми при дворе теперь считались братья Орловы, Никита Панин. Правда, между ними не было полного единства. Больше того, они соперничали между собой и, соперничая, искали поддержки у государыни. Екатерине приходилось вести тонкую игру, чтобы, обнадеживая и того и другого, заставить обоих служить своим интересам.

Сердце государыни принадлежало Григорию Орлову. В то же время государыня не могла быть холодной и к Никите Панину: Панин был и образованнее и умнее Орлова, разрыв с ним мог вызвать немалые трудности. Он хорошо разбирался в политике, вел эти дела с большим искусством. За короткий срок он добился того, что дружбы с ней, новой императрицей, стали искать почти все монархи. Один только китайский император отказался принять русское посольство, ответив, что он «не ищет с Россией ни дружбы, ни коммерции и никакого сообщения».

Кончив писать, Екатерина подошла к зеркалу, поправила зачесанные назад волосы, после чего приказала пригласить Орлова.

Орлов явился при орденах. Государыня щедро наградила его за участие в перевороте — удостоила графского титула, подарила огромное состояние. Из полунищего офицера он превратился в одного из богатейших людей России.

— Надеюсь, ты не обиделся, что я заставила тебя ждать? — улыбнулась она ему своей обезоруживающей улыбкой.

— Смею ли я, богиня моя!.. — влюбленно прильнул к ее руке Орлов.

Она спросила его о погоде: все так ли дует ветер, как дул вчера? Орлов отвечал, что ветер стих, но на улице морозно.

— Жаль. А мне так хотелось покататься на санках!

Приехав в Москву по случаю своего коронования, Екатерина в эти январские дни почти никуда не выезжала, занимаясь выслушиванием докладов да письмами.

— Я пригласила вас, граф, для совета, — заговорила она тоном, каким ставила его в положение обычного придворного. — Граф Румянцев прислал прошение о полной отставке. Никита Панин находит, что прошение следует уважить. А как смотрите на это вы?

Орлов насупился.

— Вашему величеству виднее, какое принять решение. Но я не стал бы слушать Панина. Граф видит в Румянцеве соперника своему брату. Как военачальник Румянцев гораздо выше Петра Панина.

Государыня надула губы.

— Знаю, Румянцев отличный генерал, но он не в меру упрям и не питает должного почтения к высочайшим особам.

— Я не имею чести знать его лично, но я слышал о нем много похвального. В армии его любят. Он человек без хитростей, и если останется служить, то будет служить честно. А то, что он не спешит пасть к стопам вашим, — продолжал Орлов, — так это оттого, что недоверием его обидели…

Усевшись в кресло, императрица рассеянно постукивала пальцами по подлокотнику. Видимо, она еще не могла остановиться на каком-либо решении.

— Такие генералы, как Румянцев, вашему величеству еще понадобятся, — после паузы вновь заговорил Орлов. — Сами вчера заметить изволили, что надобно нам очи на Турцию нацелить, потому что беды от нее не долго ждать…

Императрица действительно говорила это на обеде с участием высших сановников. О войне с Оттоманской империей она стала помышлять с первых дней своего воцарения. Россия не имела свободного выхода к Черному морю. От моря ее отрезали обширные владения Порты и Крымского ханства. В руках турок находились устья Дона, Днепра и Буга. Они считали Черное море своим и отказывались пропускать в него иностранные суда.

Об исправлении южных границ Российской империи мечтал еще Петр Великий, но он не успел осуществить задуманное. Это может теперь сделать она, императрица Екатерина Алексеевна.

Разумеется, Екатерина сама не намеревалась облачаться в мундир Полководца. Предводительствовать армиями — не женское дело. Свою роль она видела в том, чтобы найти и поставить во главе войск искусных генералов. Румянцев был одним из таких признанных. Но будет ли он служить ее целям?

— Вы уверены, что можно уломать этого упрямца?

— У Румянцева солдатское сердце, а сердце солдата не может без армии.

— Что ж, быть посему, — решилась императрица. — Напишем ему еще одно письмо.

Орлов низко поклонился. Государыня ответила ему улыбкой и взглядом пригласила подсесть к ней на подлокотник кресла, как он делал это не раз раньше. Но то ли он не понял ее взгляда, то ли еще что, только приблизиться к ней не решился. С тех пор как она стала императрицей, он вообще как-то робел перед ней. Он был по-прежнему влюблен в нее, может быть, даже больше, чем раньше, но теперь любовь ставила его в очень неловкое, трудное положение.

«Милый, славный человек!.. — думала Екатерина, любуясь его красивым мужественным лицом. — За все, что ты для меня сделал, я готова взять тебя в супруги, но ты сам знаешь: на это никогда не согласится русская знать…»

Между высшими сановниками уже ходили слухи о возможности супружеского союза императрицы с Орловым. Против такого союза решительно выступил Никита Панин. По его словам, Григорий Орлов был слишком худороден, чтобы сесть рядом с царствующей особой.

— Я сделаю так, как ты советуешь, — нарушила молчание Екатерина. — Но ты не должен сегодня оставлять меня одну. Буду ждать тебя вечером. Вместе подумаем, что написать Румянцеву.

— Я приду, — пообещал Орлов.

4

Почти полгода ожидал в Гданьске решения своей участи Румянцев. Безделье, частое употребление вин довели его до того, что он и в самом деле почувствовал себя больным: по вечерам его стало сильно лихорадить.

Письма из России приходили редко. От графини Строгановой не было ни одной весточки. На водах ли она или уже вернулась домой — этого он не знал.

Последнее письмо, полученное из России, было от Бутурлина, ныне занимавшего в Москве чин генерал-губернатора. Свояк звал его домой, давая понять, что, оставаясь за границей, он, Румянцев, вредит этим самому себе, поскольку упускает случай быть отмеченным высочайшими милостями. В день своего коронования императрица удостоила милостями всех генералов, присутствовавших на церемонии. Графу Салтыкову Петру Семеновичу пожалована шпага, усыпанная бриллиантами. Многие повышены в чинах… В том же духе писали ему в Гданьск мать, жена, сестра Параша… Всем хотелось, чтобы он не оставлял службы в армии, скорее возвращался домой.

«Может быть, они все-таки правы? — подумал он. — Зачем ехать в деревню? Я солдат, а солдату без армий не жизнь».

Его мучило молчание императрицы на прошение об отставке. Уж скорее бы… Хотя он теперь внутренне и не желал отставки, отступать было поздно. Не писать же новое прошение! Теперь судьба его зависела от того, какое решение примет императрица.

Он ждал из Петербурга одно письмо, а получил сразу два — от Григория Орлова и самой императрицы. Орлов писал:

«Сиятельнейший граф, государь мой Петр Александрович! Хотя ваше сиятельство персонально меня знать не изволите, однако же я несколько как по слухам, так и делам о вашем сиятельстве знаю. При сем посылаю письмо от всемилостивейшей моей государыни к вашему сиятельству, в котором, я чаю, довольно изъяснены и обстоятельства тогдашних времен и что принудило ее величество ваше сиятельство сменить, которое я главной, так же как и все, почитаю причиной отсутствие ваше из отечества.

Знавши б мой характер, не стали бы дивиться, что я так просто и чистосердечно пишу. Ежели вам оное удивительным покажется, простить меня прошу в оном. Мое свойство не прежде осуждать людей в их поступках, как представляя себя на их место. Я не спорю, что огорчительно вам показалось, но и против того спорить не можно, что по тогдашним обстоятельствам дело было необходимо нужное, чтоб вы сменены были. Кончая сие, препоручаю себя в вашего сиятельства милость и желаю, чтобы я мог вам персонально дать объяснение причин тогдашних обстоятельств вашему сиятельству.

Граф Григорий Орлов».

Письмо Орлова обрадовало Румянцева. Он не был отвергнут, он оставался для Петербурга заслуженным генералом, с ним по-прежнему считались.

Послание императрицы оказалось таким же доброжелательным, как письмо Орлова. Государыня просила его остаться в армии, уверяя в своем дружеском к нему расположении.

«Вы судите по старинным поведениям, — писала она ему, — когда персоналитет всегда превосходил качества и заслуги всякого человека, и думаете, что бывший вам фавор ныне вам в порок служить будет, неприятели же ваши тем подкреплять себя имеют. Но позвольте сказать: вы мало меня знаете. Приезжайте сюда, если здоровье ваше дозволит. Вы будете приняты с той же отменностью, которую ваши отечеству заслуги и чин ваш требуют…»

— Что прикажете передать в ответ? — поднялся курьер, увидев, что Румянцев кончил читать.

— Передайте, что я постараюсь выехать в Петербург, как только почувствую себя лучше. Впрочем, — помедлил Румянцев, — я напишу об оном в письме государыне.

Он поднялся с оттоманки, сел за стол и стал писать ответ.

Курьер уехал из Гданьска на следующий день, а через месяц приехал снова, доставив Румянцеву, уже оправившемуся от болезни, рескрипт следующего содержания:

«Из письма вашего от 31 января усмотрела я, что вы надеетесь вскоре сюда возвратиться. Смотря то намерение ваше и чтобы не подумали вы, что, будучи отсюда в отдаленности, забыты, определила я сегодня иметь вам в команде вашей Эстляндскую дивизию и желаю притом иметь вскоре удовольствие видеть вас. Остаюсь навсегда доброжелательная

Екатерина»

За окном сияло яркое солнце. Стоял погожий мартовский день. Над деревьями возле гостиницы с шумом носились грачи, поправляя старые гнезда и устраивая новые. Весна! Она звала все живое к продолжению жизни.

Румянцев положил рескрипт императрицы в ларец, где хранились ценные бумаги, послал денщика к хозяину гостиницы сказать, что время его пребывания в Гданьске кончилось и что он намерен выехать в Петербург.

Часть третья

Глава I

Тучи над Малороссией

1

Вот уже вторую неделю не показывалось солнце в осеннем небе южной Малороссии. Над пожухлой степью нескончаемо плыла лохматая сырость, плыла угрюмо-угрожающе, готовая в любой час обрушиться на землю ледяным дождем или снегопадом. Дул ветер. От непогодья попряталось все живое. В благодатные дни степь обычно кишела зайцами, лисами, а тут хоть бы мышь показалась. Пусто кругом…

В сопровождении отряда охраны Румянцев объезжал границу с Оттоманской империей и подвластным ей Крымским ханством. Три дня не слезал с седла, а успел проверить лишь часть кордонов. Велика граница. На западе она начиналась у Синюхи[23], пересекала мелководные речушки Ингул и Ингулец, после чего ровной линией тянулась к востоку до самого Машурина Шанца, что на Днепре, затем сворачивала вниз по течению реки до Конских Вод, потом снова шла на восток, не доходя Северного Донца, круто поворачивала к югу, выходила к Дону и заканчивалась у крепости Святого Дмитрия Ростовского, неподалеку от Азова, принадлежавшего туркам.

Румянцев ехал в глубокой задумчивости. Ветер трепал легкую епанчу, забрасывал нижние края ее на голову, но он не замечал этого. Он думал о состоянии пограничной охраны. Сегодняшний выезд еще раз убедил его, что созданные здесь укрепления не стоят и ломаного гроша. В большинстве случаев они представляли собой простейшие сооружения полевого типа, охраняемые мелкими подразделениями гарнизонной службы и казачьих войск. Татары без особого труда прорывали линию укреплений, безнаказанно проникали в глубь Малороссии и с обозами награбленного добра возвращались обратно.

«Нет, кордонами границу не защитишь, — подумал Румянцев, — тут надобно другое».

Это «другое» представлялось ему еще не очень-то ясно, но он чувствовал, что уже нащупал правильное направление. Кордонная система изжила себя. Для обороны рубежей напрашивалось иное. Поскольку мелкие укрепления не в состоянии были противостоять противнику, их содержание теряло всякий смысл. Разумнее было их разрушить, а команды свести в боеспособные подвижные отряды, кои держать сосредоточенно в глубине охраняемого района, на наиболее важных направлениях и коммуникациях. Что касается кордонов, прикрывающих города, речные переправы, то их следует усилить. Было бы не худо также соорудить укрепления в приграничных селениях, а самих жителей селений вооружить ружьями…

«Составлю план и рапортую в Петербург, — решил Румянцев. — Государыня не откажет во внимании, поелику дело касается безопасности империи».

Его отношения с государыней нельзя было назвать близкими, тем не менее он мог надеяться на ее поддержку. Во всяком случае, она была к нему милостива. Когда в 1763 году после долгих раздумий он приехал наконец из Гданьска в Петербург, в императорском дворце ему оказали достойные почести. Государыня имела с ним несколько личных бесед, в которых обнадеживала кредитом, делала намеки, что при проявлении с его стороны «усердия» он может занять при дворе весьма высокое место. Румянцев делал вид, что не понимает намеков, всякий раз подчеркивая, что он солдат и видит свой долг оставаться таковым, пока его рука в состоянии держать шпагу. Наслышавшись разговоров о влюбчивости ее величества, он был осторожен.

В ноябре 1764 года указом императрицы Румянцев был определен генерал-губернатором в Малороссию, президентом тамошней коллегии, учрежденной в Глухове взамен упраздненного гетманства, главным командиром малороссийских казацких полков, запорожских казаков и Украинской дивизии. Этим же указом Румянцеву было «всемилостивейше» пожаловано «сверх настоящего по чину его жалования, из тамошних налогов по 4000 на год столовых денег, да на генерал-губернаторский уряд[24] ведомства Кучеровского село Кучеровку с прилежащими к нему селами и хуторами, да село Серединную Буду».

Благословляя его на новое поприще, императрица лично вручила инструкцию, коей надлежало ему руководствоваться. А инструкция та сводилась к следующему: «век и имя гетманов исчезло» и посему следует «легчайшими способами» привести Украину к тому, чтобы она «обрусела…» Иными словами, от него требовали завести на Украине такие порядки, какие существовали в прочих провинциях Российской империи.

Румянцев был человеком дисциплины. Вступив в новую должность, он старался точно следовать данной ему инструкции. Особый долг свой он видел в укреплении государственной границы. Жители южных степей находились в постоянном страхе от возможного нападения татарских орд и турецких янычар. В их памяти были живы нашествия, которые сопровождались убийствами, угоном малороссиян в плен, разграблением их имущества, сожжением селений. Долг требовал от него положить конец таким нашествиям. Потому-то и не покидали его сейчас мысли о способах укрепления границы.

Из глубокого раздумья его вывел голос адъютанта:

— Крепость Святой Елизаветы, ваше сиятельство!

Румянцев глянул в сторону, куда были повернуты лица сопровождающих, и увидел вдали знакомый частокол, а за частоколом промазанные глиной крыши строений, деревянную церквушку с потемневшим от дождей крестом. Крепость была чуть ли не самой главной в системе обороны, называемой «Украинской линией». Ее гарнизон состоял главным образом из казачьих войск, которыми командовал генерал-майор Исаков, человек исполнительный, но не очень далекий в делах военного искусства. Это был один из тех военачальников, офицерские чины которым «выходили» еще в пору их отрочества. Записанный в полк со дня своего рождения, он к моменту замены камзола недоросля на военный мундир имел уже такую выслугу лет, которая обеспечивала ему чин капитана. А в армии пошли другие ступени. Так и дослужился до генерала.

Командир крепости встретил своего начальника с робким подобострастием, словно не генералом был, а так себе, ничтожным офицеришком. Румянцев не любил таких людей, не любил, когда перед ним принижались, потому спросил неласково:

— Какие новости?

— Особых нет, ваше сиятельство. Новый устав… экзерциции… Трудимся в поте лица.

— Что противник?

— Тихо, ваше сиятельство. Не показывается. Правда, одного тут поймали… Из самого Бахчисарая мерзавец. Лазутчик.

— Где он?

— В Глухов до вашего сиятельства отправили.

— Допрос чинили?

— Так точно. Что-то недоброе они там затевают.

— А что шпионы, коих в Туретчину посылали?

— Пока один вернулся. Доносит, будто басурманы к польской границе направление имеют.

Румянцев пожелал лично поговорить с лазутчиком. Он был приятно удивлен, когда ему представили рослого ефрейтора с азиатским лицом, в котором сразу узнал бывшего солдата охраны графа Бутурлина, того самого, что по милости захмелевшего фельдмаршала чуть не произвели в офицеры.

— Прохор? — вспомнил его имя Румянцев.

— Так точно, ваше сиятельство, — вытянулся перед ним ефрейтор.

Румянцев невольно улыбнулся.

— Офицером еще не стал?

— Так ведь дело-то сие барское, ваше сиятельство, — с нарочитой наивностью, так же, как и в тот раз, когда явился к главнокомандующему графу Бутурлину за офицерским чином, отвечал ефрейтор. — Наше дело солдатское, к другому делу не приучены.

— А товарищ твой где — Иван, кажется?

— Нету Ивана. Под Кольбергом его…

— Разве там были?

— А как же! После того случая его сиятельство изволили в полк нас отправить, мы и попали в самое пекло…

Румянцева обдало роем воспоминаний. Кольберг! Немало солдат тогда погибло. Но и победа досталась великая.

— В какие места ходил? — перешел к делу Румянцев.

— Много прошел, ваше сиятельство. Аж до Очакова.

— И турки не задержали?

— Да я ж, ваше сиятельство, немым прикидывался. А с немого какой спрос? Да и рожа у меня… Если что, мычу, как бык, да лохмотьями потряхиваю. Это ребята так нарядили, чтоб за нищего признавали…

Прохор доставил из-за рубежа ценные сведения. То, о чем он рассказал, подтверждало предположение Румянцева о намерении турок и татар идти войной на Россию. В районах Хотина, Бендер, Очакова сосредоточивались крупные силы. В одном только Очакове, по наблюдениям Прохора, набралось столько янычар, что всем не хватило квартир и многие вынуждены были разместиться в палатках.

В последнее время Турция вообще вела себя вызывающе. При содействии крымских татар она устраивала опустошительные набеги, угрожала Малороссии порабощением. Да Малороссии ли только! На Северном Кавказе она стремилась поработить Кабарду, признанную по Белградскому миру в 1739 году независимой страной.

Воинственность Порты стала сказываться особенно после вступления на польский престол, не без содействия Петербургского двора, Станислава Понятовского, имевшего причины питать к российской императрице рабскую привязанность. Мечтая утвердить в Польше собственное влияние, Порта открыто поощряла противников короля, которых на ее счастье оказалось не так уж мало, звала их облачиться в военные доспехи. А чтобы они не очень-то колебались, начала с торопливостью, достойной азартного игрока, подтягивать к польским границам войска. Порта как бы говорила этим шагом: не бойтесь, в случае чего помощь будет рядом. Поляки, кажется, уже позарились на наживку.

Недавно в небольшом городке Бар Каменецкий группа магнатов и шляхты составила конфедерацию против короля Станислава Понятовского в защиту «вольности и веры». Конфедераты объявили Станислава лишенным престола и призвали сторонников своих к оружию, к выступлению против «засилия русских». Мало того, они обратились за помощью к Турции, Франции, Саксонии.

Собираясь в обратную дорогу, Румянцев предупредил:

— По всему, турки к открытию большой кампании еще не готовы, но татарские орды могут нагрянуть в любой час.

— Будьте покойны, ваше сиятельство, — тряхнул локонами роскошного парика генерал-майор Исаков, — татары не пройдут.

Румянцев невольно поморщился. В самоуверенности начальника гарнизона, в той бойкости, с какой были сказаны слова «будьте покойны», проступало недопонимание опасности положения. Не желая, однако, портить ему настроение, он промолчал, тяжело поднявшись со стула. Исаков, испугавшись, что командующий уедет недовольным, засуетился, как мальчишка:

— Ваше сиятельство, не откажите в чести… Дозвольте пригласить откушать чем Бог послал…

Голос звучал так умоляюще, что отказ мог окончательно сразить бедного генерала. Румянцев согласился.

На обед ушло около часа. Едва он кончился, как Румянцев приказал своей свите седлать лошадей.

С наступлением сумерек ветер немного стих, но небо оставалось затянутым тучами, которые, потемнев, теперь казались еще более неприветливыми.

Ехали рысью. Перед конниками простиралась пустынная степь — ни деревца, ни домика, ни огонька впереди. Только чуть заметная полоса дороги да верстовые вешки по сторонам. Пустота такая, что одинокому путнику было бы явно не по себе.

«А Прохор-то и впрямь под стать офицеру», — вспомнил свой разговор с разведчиком Румянцев. — Хоть и мужик, а умом, сметливостью Бог его не обидел». Он представил Прохора в мундире прапорщика — лобастого, широкоплечего — и еще больше утвердился в мысли, что такие солдаты вполне достойны офицерских чинов. А способные офицеры ох как нужны! Мало их, обстрелянных, осталось. Многие воевавшие в Прусскую войну после указа о вольности дворянству[25] покинули армию и поселились в своих имениях, сменив беспокойную армейскую службу на тихую провинциальную жизнь. Чтобы восполнить утечку, военная коллегия стала нанимать на службу иностранцев, в том числе и прусских офицеров, с которыми еще недавно бились как враги.

Слов нет, после Семилетней войны произошло и такое, чего нельзя не приветствовать. Еще в 1762 году императрица повелела создать специальную военную комиссию под председательством фельдмаршала Петра Семеновича Салтыкова, поручив ей сделать все, что она сочтет необходимым во имя усиления мощи русской армии. Комиссия разработала новое штатное расписание, полнее отвечавшее требованиям времени. По новым штатам пехотный полк делился на два батальона, каждый из которых состоял из пяти мушкетерских и одной гренадерской рот. Солдат получал на вооружение ружье со штыком и шпагу. Расписанием создавался особый егерский корпус, начало которому было положено еще Румянцевым во время Кольбергской кампании. В егерские роты отбирались лучшие солдаты. Вооруженные нарезными ружьями, они обучались действиям в колоннах и рассыпном строю — «проворно заряжать, смело и с цельным прикладом стрелять», «наступать и отступать с пальбою», применяться к любым условиям местности, форсированно маршировать с ружьем и полной амуницией «не по дорогам, а прямо через поля и леса».

По предложению комиссии был принят также новый пехотный строевой устав. Для ведения учащенной стрельбы «густые» ротные колонны заменялись батальонными. Если раньше было четыре типа каре, то теперь их стало два — «огибное» и полковое на походе. В развернутом строю уменьшалось число шеренг. Упрощались некоторые перестроения, сокращалось число ружейных приемов.

Румянцев с одобрением относился к нововведениям. Он не соглашался только с тем, что новый устав, как и прежний, главное внимание обращал на ведение огневого боя, частой залповой стрельбы из развернутого строя, тогда как о штыковом бое упоминалось лишь вскользь. В уставе, хотя и не так броско, а все ж отразилось преклонение перед прусской военной системой. В нем сохранялось немало всякого рода тонкостей сложной плац-парадной экзерциции, рассчитанной на создание внешнего эффекта в ущерб боевой подготовке. Не был решен также вопрос подготовки офицерских кадров.

«Многое еще надобно сделать, изменить, поправить», — думал Румянцев.

До Глухова добрались лишь на третий день. Графиня Екатерина Михайловна так обрадовалась приезду мужа, что, опередив лакея, сама приняла от него шляпу.

— Слава Богу! Мы так боялись!.. Думали, уж не случилось ли что?..

Румянцева, однако, встреча не тронула.

— Прикажите подать чай, — устало сказал он и направился к себе в кабинет.

Чай Екатерина Михайловна принесла сама. Взглянув на нее, Румянцев понял, что у нее есть к нему разговор. Она заговорила о детях, о том, что они стали уже взрослыми, их надо учить по-настоящему. А что может дать им гувернер француз Моно? Правда, человек порядочный, но много ли от того проку, если все его знания шпажным делом кончаются? Тут надобен образованный учитель, но где взять такого? Нашла она одного местного, так он день придет, два гуляет…

Она говорила с волнением. Он слушал ее рассеянно, попивая чай, и, когда она кончила, сказал:

— Вам надобно возвратиться в Москву.

— В Москву? — Екатерина Михайловна даже села от неожиданности.

— Там сможете нанять более достойных учителей.

Заметив появившуюся на ее лице бледность, он постарался изменить тон:

— Я принял сие решение не потому, что не желаю заботиться о семье. На то есть причины. Предвидится война с турками, и оставаться вам здесь небезопасно. К тому же обстоятельства, которые сейчас складываются, обязывают меня постоянно находиться в войсках.

— Воля ваша, батюшка, — покорно промолвила графиня. — Коли так угодно, мы выедем…

И в сузившихся глазах ее появились слезы.

2

В Зимнем дворце ждали из Царского Села императрицу. 26 октября ее величество соизволила привить себе оспу, чем восхитила весь Петербург. Об этом «врачевательном действе», придуманном в Лондоне и почти совсем не известном в России, ходили самые невероятные слухи. Уверяли даже, что у многих англичан, коим учинено оспное привитие, выросли коровьи рога. Поскольку такие украшения представлялись не очень-то заманчивыми, то от прививок все шарахались, как черти от ладана. Екатерина первая протянула руку под ланцет. И вот теперь после короткого отдыха в сельской тиши возвращалась в Петербург. Кстати, врачи советовали ей не спешить, пожить в селе еще немного, но она не вняла их совету. В Петербурге от нее ждали решений по случаю объявления Турцией войны России.

Вызов Порты не был неожиданностью. Войну ждали со дня на день. Румянцев писал из Малороссии: «Последнее уведомление, что мне сообщено от киевского генерал-губернатора Вейкова из письма к нему пребывающего в Константинополе вашего императорского величества тайного советника Обрескова, прямо уже гласит, что собрание на границах многочисленных татарских и других войск, запасение магазейнов и распоряжения при самом султанском дворе являют вид намереваемой против областей вашего императорского величества непременной войны».

Туркам не хватало только повода для начала военных действий. Но теперь нашелся и повод. В июле 1768 года отряд гайдамаков при преследовании барских конфедератов, бежавших с поля боя, вторгся в пограничные селения Балту и Дубоссары, принадлежавшие крымскому хану, и вгорячах спалил несколько домов. В добрые времена Порта не обратила бы на это, внимания, но теперь она подняла такой шум, словно начался всемирный потоп. 25 сентября верховный визирь вызвал русского посланника Обрескова и предъявил ему ультиматум для передачи правительству. Порта в категорической форме потребовала от России немедленно вывести войска из Польши и более не вмешиваться во внутренние дела этой страны. Обресков отказался принять такой ультиматум, пообещав, однако, довести его содержание до Петербурга. Визирь нашел поведение посла вызывающим и приказал посадить его со всем персоналом посольства в подземелье Семибашенного замка.

— Возмутительно!.. Неслыханно!.. — не смолкали возмущенные голоса тех, кто пришел встретить императрицу. Пришли же именитые из именитых: фельдмаршал Кирилл Григорьевич Разумовский, генерал-аншеф князь Александр Михайлович Голицын, его брат вице-канцлер Алексей Михайлович Голицын, вице-президент военной коллегии Захар Григорьевич Чернышев, генерал-аншеф Михаил Никитич Волконский, генерал-прокурор Александр Алексеевич Вяземский, генерал-аншеф Петр Иванович Панин и его всемогущий брат Никита Иванович. Да еще пришел фельдмаршал Бестужев-Рюмин, хотя его и не приглашали. Когда-то мнение этого человека ценилось очень высоко, к его голосу прислушивались высочайшие особы. Но сейчас он был никто. Екатерина хотя и возвратила его из ссылки, вернула звания и почести, но в праве состоять у государственного кормила отказала. Он вынужден был довольствоваться местом в коллегии иностранных дел.

— Господа, — старчески покашливая, говорил он собравшимся, — надобно узнать, не имеет ли Порта тайного сговора с другими державами? Сдается мне, в вероломстве своем надежду на Версаль питает…

Князь Александр Голицын, сидевший с ним рядом, громко чихнул в платок.

— Не согласны со мною, князь? — тотчас повернулся к нему Бестужев-Рюмин.

— Совершенно согласен, — высморкавшись, ответил тот. — Однако я полагаю, — продолжал князь, — турки расчет имеют не только на французов. Не последнюю роль тут играет Венский двор.

— Никто ничего точно не знает, — вступил в разговор Разумовский. — Время покажет, кто с кем.

Международное положение России в момент объявления войны было сложным. Во всяком случае, ей было чего опасаться.

После Семилетней войны Франция, утратив Канаду и свое влияние в Индии, смогла все же сохранить господствующее положение на Ближнем Востоке. Интересы в этом районе связывали ее с Турцией, с которой она вела выгодную торговлю. Возможность продвижения России к Черному морю рассматривалась ею как угроза ее экономическим интересам. Ее настораживало также усиление русского влияния в странах северной и центральной Европы… Рост международного значения России не сулил Франции ничего доброго — по крайней мере, так казалось Версалю, — и она тайно подстрекала против нее другие государства, прежде всего Турцию, Польшу и Швецию. Отношения между Россией и Францией обострились до того, что в 1767 году дело дошло до отозвания послов.

Дипломатические отношения с Австрией хотя и поддерживались, были тоже далеко не дружественными. Давнишний союз с нею приказал долго жить. Австрия желала, чтобы в таком союзе за нею признавалось первенство, но поскольку Россия, окрепшая после Семилетней войны, уже не нуждалась в поводырях, избежать размолвки оказалось невозможным. Затаив обиду, Австрия стала мстить России «мелкими уколами» и была рада, как и Франция, проучить «несносных Иванов» руками воинственных татар и турок, преградить им дорогу к Черному морю, заставить уйти из Польши.

Что касается Англии, то она желала войны между двумя соперничавшими империями потому, что в этой войне ничего не теряла, приобрести же могла многое. Она надеялась, что после разорительной войны Россия станет вести себя смирнее на европейской арене. В то же время она хотела, чтобы русские, в свою очередь, как следует поколотили турок, истощили бы их до такого состояния, чтобы ей, Англии, можно было смело предъявить им территориальные претензии. Она мечтала прибрать к рукам владения Порты на Ближнем Востоке.

В войне с Турцией Россия могла рассчитывать только на поддержку Пруссии. Семилетняя война привела эту страну на край пропасти, и если она не свалилась в ту пропасть, то потому только, что за нее заступился Петр III, боготворивший Фридриха. В 1764 году между Россией и Пруссией был заключен договор на восемь лет. Согласно этому договору оба государства гарантировали друг другу неприкосновенность их территориальных владений. В случае нападения на одну из сторон вторая сторона обязывалась оказать ей помощь войсками. Секретные статьи гласили: если Россия подвергнется нападению со стороны Китая, Персии или Турции, а Пруссия — на Рейне, то предусмотренный контингент войск заменяется денежной субсидией в 400 тысяч рублей ежегодно в течение всей войны. Союзники условились о проведении общей политической линии в Швеции и о недопущении каких бы то ни было реформ государственного строя в Польше. Договор предоставлял России в делах Польши «первое место и свободные руки», что для Петербурга имело особое значение.

…Наконец дежуривший у подъезда лакей доложил, что карета ее величества подкатила к крыльцу. Сановники, толкая друг друга, устремились к парадным дверям. Императрица, опираясь на руку графа Григория Орлова, уже шла им навстречу. С нею были также Алексей Орлов и какой-то плотный, с двойным подбородком, человек, по всему — иностранец.

— Представляю вам, господа, лейб-лекаря господина Димсдайлема, — со своей обычной располагающей улыбкой сказала государыня. — У него золотые руки.

Тучный иностранец, поняв, что речь о нем, низко поклонился. Однако его не удостоили тем вниманием, на которое он, возможно, рассчитывал. Сановники принялись наперебой восхищаться беспримерным подвигом ее величества, смело решившейся на столь опасную операцию.

— Уверяю, господа, ничего опасного, — возражала Екатерина, подставляя белую в кружевах руку для поцелуя. — Все очень просто. И, уверяю, никакой боли. Я сделала такую же операцию сыну, и, надеюсь, господа, вы тоже не откажетесь. Мы подадим добрый пример всей Европе.

Наконец награды — поцелуя августейшей ручки — удостоились все, и толпа, блиставшая орденами, золотом и каменьями, направилась в зал, приготовленный для совещания.

— Ну что, господа, — начала совещание Екатерина с такой веселостью, словно предстоял разговор об очередном маскараде, а не о войне, — не боитесь турок?

— Нам ли, матушка, их бояться? — живо откликнулся Бестужев-Рюмин. — Мы их и при Анне Ивановне, царство ей небесное, бивали, а с вашим величеством и подавно побьем.

Докладчиком был граф Чернышев. Не касаясь сути конфликта, он сказал, что у военной коллегии сложилось мнение о намерении противника вторгнуться в Польшу, объединиться с конфедератами, а потом уже идти на Россию.

— Не верится, — усомнилась Екатерина. — В христианской стране турки не найдут поддержки, разве что в лице конфедератов.

— Мы тоже так думаем, — нашелся вице-президент. — Конфедераты всюду терпят поражения. Действия генерал-поручика Веймарна достойны похвалы. И все же, усматривая опасность со стороны турок, мы решили послать ему в подкрепление отряд бригадира Суворова.

— Это какого Суворова? Не сына ли того Суворова, который в военной комиссии значился?

— Точно так, сына Василия Ивановича.

— Добро, — согласилась с решением коллегии императрица. — Как я поняла, нападения турок надо ожидать прежде всего на Польшу?

— Не только. Поступило донесение графа Румянцева, в котором высказывается предположение о возможности вторжения неприятельских войск в Малороссию со стороны Крыма. Принимая во внимание сие сообщение, коллегия считает необходимым выставить против неприятеля два корпуса — один против его главных сил, другой для прикрытия действий первого корпуса.

Улыбка исчезла с лица императрицы, во взгляде выразилась напряженная мысль. Она что-то взвешивала в уме.

— Две армии… Выходит, и командующих надобно столько же. На ком остановим выбор?

— В империи вашего величества много достойных генералов, — приподнялся Бестужев-Рюмин, поправляя на себе фельдмаршальскую звезду.

Александр Голицын с усмешкой покосился на него: уж не себя ли хочет предложить эта развалина? Хотя бывший канцлер и носил чин фельдмаршала, пожалованный ему императрицей, он вряд ли ведал, с какой стороны заряжается ружье.

— Сей вопрос зело серьезный, — подал голос Никита Панин. — Прежде надобно учредить военный совет…

— Время тянуть? — резко, почти со злостью оборвал его Григорий Орлов. — Кому начальствовать армиями — решать государыне, матушке нашей, а не совету.

Сидевшие с ним рядом одобрительно зашушукались: прав граф, зачем тянуть волынку?.. Кто-то вспомнил о фельдмаршале Салтыкове. Вот кому возглавить главную армию! Умный, опытный полководец. В Семилетнюю под Кунесдорфом самого Фридриха победил.

— Граф Салтыков достойный генерал, — со сдерживаемым раздражением сказал Панин, — но он стар, да и здоровье у него… Тут надобен такой, чтобы и опыт имел, и еще не стар был бы.

— Тогда, может быть, Румянцева?

На какое-то время воцарилось молчание. Сказать что-либо против этого человека было трудно. Румянцев находился в расцвете сил. И опыта предостаточно. В Семилетней показал себя не хуже графа Салтыкова. Одно худо — крут характером, своеволен, высшим чинам почтения должного не отдает…

Екатерина уставилась на раскрасневшегося Панина. Ее несколько удивляла горячность первого министра. Можно было подумать, что в этом деле он имел личную заинтересованность.

— Я не против графа Румянцева, — нарушил молчание Панин, — однако считаю более удобным дать ему корпус прикрытия. Граф хорошо знает тамошние места, да и войска у него уже под руками.

— Что ж, быть посему, — сделала утвердительный жест императрица, обращаясь больше к Панину, чем к остальным. — А кого в первую армию?

Панин многозначительно промолчал. Григорий Орлов громко покашлял. Наконец-то до него дошло, к чему клонил первый министр: Панину хотелось видеть командующим главной армией своего братца Петра Ивановича. «Ого, этим Паниным дай только волю!..»

— Я так думаю, ваше величество, — решительно поднялся Орлов, — командующим первой армией быть князю Александру Михайловичу Голицыну.

Услышав свое имя, Голицын выпрямился и уставился на императрицу ни живой ни мертвый. Государыня тоже посмотрела на него.

— Подойдите ко мне, князь.

Голицын, еще не оправившийся от радостной неожиданности, нетвердыми шагами приблизился к ней, преклонил колено.

— Я рада лично объявить вам о своем решении. Поздравляю, и да благословит вас Бог!

Она коснулась губами его напудренного лба и разрешила вернуться на место.

Интерес к совещанию как-то сразу пропал. Главный вопрос — кому командовать армиями — был решен, а прочее представлялось не столь уж важным.

Уловив общее настроение, государыня объявила:

— На сегодня разговоров довольно. Учредим военный совет, тогда поговорим еще раз.

Глава II

Проба сил

1

План военной кампании писался в Петербурге генеральскими чинами, которые не очень-то хорошо представляли себе стратегическую обстановку в предполагаемых местах соприкосновения с противником. Упущений в нем оказалось так много, что Румянцев, получив сей документ, даже расстроился.

Главную слабость плана Румянцев видел в том, что «наступательной» армии ставилась ограниченная стратегическая цель — не допустить турок до соединения с польскими конфедератами. Действия этой армии по существу сводились к осаде крепости Хотин, что при большой протяженности, южных границ и отсутствии в этом районе необходимых коммуникационных линий было совершенно нецелесообразно. Кроме того, самостоятельные действия двух независимых армий могли привести к опасной разброске сил от Днестра до Дона, что исключило бы самую возможность взаимодействия войск. Пользуясь этим, турки могли легко вторгнуться в Малороссию через неохраняемые пространства, которые неминуемо образовались бы в результате несогласованных действий русских армий, ударить в тыл любой из этих армий. План не учитывал ни условий района боевых действий, ни особенностей методов ведения войны противником.

Изучив план, Румянцев решил ехать в Киев. Ему представлялось, что еще не поздно что-то поправить, пересмотреть, уточнить. Князь имел в придворном военном совете, не говоря уже о коллегии, большое влияние и при желании мог многого добиться.

Адъютант Петухов, как часто с ним бывало, завздыхал: на дворе пурга, дороги занесло, подождать бы немного… Но Румянцев ждать не стал.

— Выезжаем сей же час.

С тех пор как его назначили командующим, в нем пробудился прежний Румянцев — тот, что водил полки в атаку на Гросс-Егерсдорфском поле, геройски сражался под Кунесдорфом, одержал славную победу в Кольбергской операции. Он снова готов был по 10–12 часов не слезать с седла, работать сутками.

В Киев приехал в полночь. Голицын уже спал. Камердинер, хорошо знавший Румянцева как родственника своего хозяина, поместил его в теплой комнате, принес ужин. Но Румянцев хотел большего:

— Нельзя ли разбудить князя?

— Как можно, ваше сиятельство? — даже испугался камердинер. — Его сиятельство не позволяют себя беспокоить, пока не встанут-с сами.

Делать нечего, пришлось ложиться спать. Зато утром он не дал князю даже позавтракать, заставил закрыться с ним в кабинете, чтобы поговорить с глазу на глаз.

— Догадываюсь, о чем хочешь поговорить, — неодобрительно посмотрел на него князь. — Не одобряешь плана военного совета и готов представить собственный.

— Ты, как всегда, прав, — не стал хитрить Румянцев. — План мне действительно не нравится. Он составлен без учета опыта прошлой войны, без понятия обстановки.

— Гм, без понятия… — с усмешкой качнул головой князь.

— Насколько могу уразуметь, — жестко продолжал Румянцев, обожженный его усмешкой, — план составлен на основе предположения о вступлении турецко-татарской армии в Польшу для объединения с конфедератами?

Голицын подтвердил:

— Военная коллегия располагает сведениями, что турки намереваются идти через Хотин к Каменец-Подольску. Соединившись здесь с конфедератами, они затем двинутся в Польшу и уже оттуда через Киев и Смоленск вторгнутся в Россию.

Пришел черед усмехнуться Румянцеву:

— Когда-то ты поучал меня политике, а теперь, вижу, самого надо учить. Неужели ты и впрямь думаешь, что конфедераты дозволят своевольным туркам и татарам, склонным к грабежам и насилию, войти в их страну?

Голицын покраснел. Такого тона он не мог терпеть даже от родственника. Румянцев и сам понял, что его чуточку занесло, и продолжал более мягко:

— Допустим, вам удастся закрепиться на Днестре, взять Хотин. А что дальше? Хотин находится в стороне от главных коммуникаций турецкой армии. Наступление на Хотин не только не приведет к разъединению турецко-татарских войск, оное не обеспечит даже надежного прикрытия от неприятельского нашествия на русские границы.

Голицын смотрел на него почти враждебно.

— Что вы, собственно, предлагаете?

— Главные действия следует развернуть в направлении Очакова и Перекопа.

— И в чем же превосходство сего плана?

— Во многом.

Румянцев стал излагать свои соображения. Он говорил, что Очаков служит туркам не только крепостью, но и базой для флота. Господствуя на Черном море, турки имеют возможность морским путем, более коротким и удобным, чем сухопутный, через Очаков беспрепятственно снабжать свою армию продовольствием и снаряжением. Кроме того, район Очакова и Перекопа имеет важное стратегическое значение. Взятие этого района прервало бы связь турецкой армии на Украине с крымскими татарами. Обложив татар в Крыму, русские армии смогли бы тогда общими силами обрушиться против турецкой армии…

— Возможно, ты прав, — в раздумье промолвил Голицын, выслушав Румянцева, — и все же нам придется следовать плану, принятому военным советом.

— Но еще не поздно внести изменения!

— Каким образом?

— Тебе лучше знать.

Голицын нахмурился.

— План апробирован самой императрицей, и не будем больше об этом.

Он взялся за дверную ручку.

— Нас ждут в столовой. Надеюсь, не откажешься позавтракать?

В обратный путь Румянцев выехал в тот же день. Провожая, Голицын вспомнил о письме Екатерины Михайловны, которое прихватил с собой для него, будучи в Москве проездом. Румянцев сунул письмо в карман, молча пожал протянутую князем руку и так же молча влез в возок. У него не было желания говорить больше с шурином.

Час или два ехал в каком-то странном оцепенении — расслабившийся, завороженный тихим шуршанием полозьев да мягким перестуком лошадиных копыт. Потом, почувствовав, что лошади пошли шагом, покосился на задремавшего рядом адъютанта и полез в карман за письмом.

Перебравшись в Москву, жена писала ему чуть ли не каждую неделю и почти во всех письмах сетовала на неудобства раздельной жизни, денежные затруднения, просила дозволения вернуться в Глухов. Сегодняшнее письмо было таким же. Те же сетования. «Дом наш, — читал он, — это свеча с двух сторон горит. Трудно на два дома жить, везде расход… Сам, батюшка, рассуди, чем мне остается жить, а занимать скучно. Лучше в Глухове жить с ранговых деревень, а на здешние доходы дом бы построить, да я знаю, что ты не хочешь этого…»

«Разумеется, не хочу, — мысленно согласился с ней Румянцев, — и без того забот хватает».

«Что касается до детей, — читал он далее, — то я теперь спокойна, потому что нонеча взяла учителя в дом, который и в математике силен. Они же уже фортификацию и тригонометрию кончили, а теперь планы станут чертить, а ему я даю по 400 рублей в год…»

«Вот это хорошо, за это спасибо!» Румянцев спрятал письмо, успокоенный, втянул голову в воротник тулупа и по примеру своего адъютанта стал дремать.

Его разбудил толчок в бок. Открыв глаза, он увидел в дверце возка знакомое лицо дежурного генерала. Возок не двигался.

— Что случилось?

— Татары прорвались.

— Где?

— Между Днестром и крепостью Святой Елизаветы.

— Сколько?

— До десяти тысяч всадников.

— А что Исаков? Как он мог допустить?..

Генерал промолчал.

— Скачите к этому разине и прикажите поднять для преследования все легкие войска. Впрочем, — подумав, решил он, — сам поеду. Вместе поедем.

Окованные железом полозья возка снова зашуршали по снегу. Услышав о татарах, форейтор теперь уже не жалел лошадей.

2

Попытка первой армии овладеть Хотином, как это предусматривалось планом кампании, не удалась. Простояв у стен крепости несколько недель, Голицын вернул свои войска на исходные позиции за Днестр.

Между тем действия турок становились все более активными. Перейдя Дунай, они сосредоточились в урочище Рябая Могила, откуда двинулись дальше, к Бендерам. Вскоре турецкая конница появилась на берегу Днестра и даже сделала попытку переправиться через реку. У Румянцева теперь не оставалось ни малейшего сомнения в том, что турки намерены идти не к польским границам, а на Украину.

При сложившейся ситуации правильным решением могло быть одно — обеим русским армиям, не мешкая, сомкнуть фланги, установить между собой тесное взаимодействие. Румянцеву это было ясно так же, как и то, что в данной обстановке следует действовать быстро и решительно. Полагая, что это понятно и командующему первой армией, а князь Голицын не мог этого не понять, Румянцев с главными силами поспешил к Бугу с тем, чтобы, закрепившись на этом рубеже, остановить наступление визиря, не пускать его дальше, пока не подойдут главные силы Голицына.

Князь не стал сидеть в своем лагере, выступил тоже. Но логике вопреки он взял направление не к Бугу, а на Каменец-Подольск, к польской границе, то есть не на сближение с Румянцевым, а в противоположную сторону, предоставив последнему возможность одному решать отношения с визирем, армия которого, кстати, была вдесятеро больше румянцевской.

Возмущенный Румянцев направил князю резкое письмо. «Вы, — писал он, — впущаете вступать в наши границы, сберегая от нашествия токмо польские, и открываете дорогу по вашему отступлению к Каменцу, или к окружению себя, или, что он, в середине между нашими армиями став, удобность получит, может пресекти взаимное сообщение».

Голицын поспешил успокоить вспыльчивого шурина: дескать, свои действия он предпринимает исходя из решений военного совета и что марш к Каменец-Подольску предпринят для того только, чтобы… удержать войска Хотинского гарнизона от перехода за Днестр. Он заверил, что не намерен удаляться далеко и в случае необходимости сможет быстро вернуться назад.

Румянцев написал князю новое письмо, на этот раз более спокойное. Он старался убедить его, что переход Днестра выше Хотина не даст ему никаких преимуществ. «…Перейдя выше Хотина Днестр, найдете, может быть, вблизи оного корпус, который, авантажной позицией пользуясь, вас ежедневно амюзировать[26] будет. Вреда, конечно, вам нанести не может, но время будет потеряно, тыл ваш станет открыт, переход труден, запасы съестные и военные, кои вы во множестве на сей стороне оставляете, подвергнутся опасности…»

И опять вежливый ответ, опять те же уверения в готовности главной армии оказать ему, Румянцеву, любое содействие, которое понадобится в противоборстве с неприятелем.

Румянцев успокоился, но, как потом оказалось, напрасно. Князь просто-напросто водил его за нос. Он и не думал оказывать ему содействия. Он отказался даже дать подкрепление, которое тот просил. Князю было просто не до него. Он снова осадил Хотин, намереваясь взять крепость если не силой, то голодом.

Убедившись, что соединения армий для генерального сражения не произойдет, Румянцев вернулся к прежней тактике — «теребить» противника силами легких войск, совершать глубокие рейды, угрожать его тылам, пугать возможностью нападения. Один отряд его действовал в направлении Дубоссар, другой — против крепости Бендеры. Запорожские казаки получили задание совершить рейд на Очаков. Об их походе рассказывали потом во всех войсках. Приблизившись к крепости, они дали решительный бой выступившему навстречу противнику, уложили на поле до двухсот турецких солдат, захватили восемь знамен. Остатки разбитого ими войска укрылись за стенами крепости и уже не решались на вылазки. Поиск на Очаков навел на Молдаванчи-пашу такой страх, что он спешно послал гонцов к султану с просьбой ускорить отправку подкреплений.

Голицын делал вид, что радуется успехам Румянцева. Писал поздравительные письма, «дружески советовал» ему идти на Рябую Могилу. Князь считал, что Румянцев может разгромить собравшегося там противника силами одной лишь своей конницы. «У Рябой Могилы, — вкрадчиво писал он, — неприятельского конного и пешего войска насчитывается не более сорока тысяч человек, а пушек только тридцать больших, да две чрезвычайной величины…» Он советовал не упустить случая покрыть себя славой победителя.

К великому огорчению князя, Румянцев не смог оценить его «мудрого» совета. Он отвечал, что уж если сам князь со своей многочисленной армией предпринять ничего не может, то посылка конницы к Рябой Могиле против сорокатысячного противника дело вовсе безрассудное.

Топтание русских армий на месте, отсутствие с их стороны победных реляций — все это вызывало в Петербурге глухое раздражение. Князь Голицын, как командующий главной армией, не оправдал возлагавшиеся на него надежды, и, желая поправить положение, императрица не придумала ничего другого, как сделать перестановки среди военных чинов: главная армия перешла под начальствование Румянцева, командующим второй армией стал генерал-аншеф граф Петр Панин. Что до князя Голицына, то он был отозван в Петербург.

Глава III

Екатерина

1

…Девять часов. Время приема докладов. Екатерина возвращается в спальню. Доклады сановников она обычно выслушивает здесь, в этой самой любимой комнате. Наиболее близких людей она принимает даже сидя за туалетным столиком, когда ей расчесывают волосы или творят над ней еще что-то, связанное с туалетом.

Сегодня первым на приеме обер-полицмейстер. Его доклад касается издателя журнала «Трутень» Николая Новикова. Зело дерзостный господин. Перо его что жало змеи. Все ему не нравится, все готов обругать.

— Если, ваше величество, дозволите, — говорил обер-полицмейстер, — могу показать одно из его мерзостных сочинений. Вот. — И обер-полицмейстер начал читать вслух: — «Змеян, человек неосновательный, ездя по городу, наедаеся, кричит и увещевает, чтоб всякий помещик, ежели хорошо услужен быть хочет, был тираном своим служителям, чтоб не прощал им ни малейшей слабости; чтоб они и взора его боялись; чтоб они были голодны, наги и босы и чтоб одна жестокость содержала сих зверей в порядке и послушании…» Осмелюсь заметить, ваше величество, — положив журнал на краешек стола, выпрямился обер-полицмейстер, — за такие дерзостные суждения Сибири мало.

Екатерина в ответ только улыбнулась. Нет, такую жестокость она себе не позволит. Бог дал ей доброе сердце. Она никого не станет ссылать в Сибирь за убеждения, если даже сии убеждения против нее будут. Тирании не место в просвещенном государстве. Что до господина Новикова, то сочинения его можно подвергнуть осмеянию в журнале «Всякая всячина». Впрочем, она, императрица, не видит в только что прочитанном сочинении ничего страшного. Она сама за то, чтобы чинить злой смех над помещиками, кои дозволяют себе жестоко обращаться с крепостными.

— Благодарю за службу, — сказала государыня. — Я сама займусь господином сочинителем.

Обер-полицмейстер низко поклонился, но не сдвинулся с места.

— У вас есть еще что-то?

На лице высокопоставленного чиновника выступила испарина. Да, у него есть еще одно дело, но дело то зело деликатное. Касается важной личности, а именно графа Григория Орлова. Сиятельнейший граф имел неосторожность соблазнить дочь знатного вельможи, и сей вельможа нынче в великом гневе.

Екатерина помрачнела. С Григорием Орловым уже не раз случалось такое. Когда-то он клялся, что принадлежит только ей. Но клятва оказалась обманом. Граф тайным образом продолжал встречаться с прежней любовницей Еленой Куракиной, а когда та умерла, стал искать других любовниц.

Возвращая лицу выражение спокойствия, Екатерина сказала:

— Постарайтесь, чтобы о сем случае не узнала ни одна душа. Мы подумаем, какое дать удовлетворение оскорбленному вельможе.

Обер-полицмейстер наконец ушел. Екатерина села за бумаги, принесенные секретарем на подпись. Однако содержание бумаг трудно доходило до сознания. Из головы не выходило сообщение обер-полицмейстера. Ох, Григорий!.. Какая с твоей стороны неблагодарность! Думаешь о собственных удовольствиях, и неведомо тебе, какие страдания причиняешь сим своей государыне. Но берегись, Григорий, может сему наступить конец!..

— Оставьте бумаги на завтра, — сказала она секретарю, — и узнайте, не пришел ли граф Брюс. Если пришел, пригласите его вместе с князем Голицыным, президентом военной коллегии.

Приглашенные явились тотчас же. Прошли вперед уверенным армейским шагом и вытянулись перед ней с выражением покорности и внимания.

— О мои генералы!..

Блеск в глазах, полураскрытость алых губ — на всем лице ее радость и восхищение. И никаких следов от недавней душевной боли. Словно не было неприятного разговора с обер-полицмейстером, не было его донесения о неудачной любовной утехе графа Орлова. Она была такой, какой бывала в обществе своих генералов, — непринужденной, улыбчивой, доступной. Она умела скрывать то, что иногда рвалось наружу. Она была врожденной актрисой.

— Присаживайтесь, прошу вас.

— Не извольте беспокоиться, ваше величество, мы, солдаты, привыкли выслушивать приказания стоя.

Им пришлось все же сесть. Некоторое время Екатерина восхищенно рассматривала обоих, весело подшучивая, потом обратилась к графу Брюсу с просьбой рассказать о сражениях с турками.

— Граф Румянцев так скуп в своих реляциях, что мы имеем о тамошних баталиях весьма скудные сведения.

— Но барон Эльмпт имел честь представить вашему величеству полный доклад, — сказал Брюс, — и я вряд ли что могу сообщить нового.

— Почему до сих пор не можете взять Браилов?

Брюс отвечал, что овладеть упомянутой крепостью пытался со своим корпусом генерал-поручик Штофельн, но не смог этого сделать. Неудача постигла его из-за недостаточной численности войск и осадной артиллерии.

— Но в распоряжении графа Румянцева целая армия, — заметила Екатерина. — Нам видится, ему было не так уж трудно помочь барону.

— Основная армия стоит на зимних квартирах. Главнокомандующий готовит ее к летней кампании.

— И как же готовит, если не секрет?

Улыбка не сходила с лица государыни, но теперь она была уже саркастической.

— Граф пишет «Обряд службы», нечто вроде нового устава, — добавил к сарказму императрицы свое князь Голицын. Князь сделал это не со зла к Румянцеву, а для того только, чтобы угодить своей повелительнице.

Брюс возмутился.

— Осмелюсь доложить вашему сиятельству, — обратился он к князю, — кроме занятия, которое изволили, заметить, у графа Румянцева есть немало других.

Князь покраснел. Продолжать разговор в таком тоне было опасно, поскольку наружу могли всплыть вещи, нежелательные для ушей государыни. Он отлично знал, какие задачи приходилось решать сейчас Румянцеву. Уезжая в Петербург, он оставил ему недоукомплектованную и плохо обученную армию, в которой не хватало продовольствия, кончался фураж и которую преследовала по пятам чума.

Желая предупредить опасный выпад со стороны несогласного с ним генерала, Голицын сказал, что питает к графу Румянцеву полное доверие и уважение, желает только, чтобы граф впредь более уважительно относился к пожеланиям военной коллегии, ему направляемым.

Екатерина поддержала президента:

— Не внимать советам старших, умудренных большим опытом командиров — не делает чести графу. На сей раз мы не станем навязывать ему своих идей. Если он уверен в правильности принятых им решений, даем ему свое материнское благословение. С тем условием, однако, чтобы порадовал нас скорой викторией.

Брюс отвечал, что Румянцев не упустит случая восхитить Европу викторией, достойной армии ее императорского величества. Однако в настоящий момент турки имеют против него сил впятеро больше. Чтобы одержать победу и тем положить конец войне, надобно главной армии поравняться с противником по числу людей.

— Напомните от нас вашему командиру: римляне не считали своих врагов, каким они числом, — они их находили и побеждали.

Сказано это было таким самодержавным тоном и со столь явным оттенком недружелюбия к главнокомандующему, что Брюс смутился и не нашелся сказать что-либо в ответ. Екатерина заметила его смущение и, желая разрядить обстановку, продолжала уже другим голосом:

— Мы благодарим графа Румянцева за его «Мысли», кои доставил нам господин Эльмпт. Совет наш согласен с его планом и надеется, что граф окажет всяческое содействие графу Петру Ивановичу во взятии им Бендер.

Екатерина посмотрела на часы.

— Я не прощаюсь с вами, господа. Встретимся за обедом, на котором, надеюсь, примете участие.

Военачальники, откланявшись, вышли.

2

До обеда оставался час. Этого времени было достаточно, чтобы сделать полный туалет. Предупредив секретаря, что приема больше не будет, Екатерина из спальни направилась в малую уборную, где ее ожидали с гардеробом камер-юнгферы.

Екатерина не любила пышных костюмов, одевалась просто. Исключение допускалось только во время парадных выходов. Поскольку сегодня день был обычный, камер-юнгферы ничего парадного не приготовили. Они предложили на выбор несколько простых платьев. Екатерина предпочла молдаванское из серого шелка — разрезное, с двойными рукавами. Нижние рукава собраны до кисти, верхние, очень длинные, приподняты к спине. На всем платье ни одной драгоценности. Башмаки тоже простые, с низкими каблуками.

Убедившись, что платье подобрано удачно и сидит на ней хорошо, Екатерина предоставила себя в распоряжение куафера — специалиста по дамским волосам. Куафер ее величества был подлинным мастером. Он умел вкладывать в прическу государыни немного того милого кокетства, которое выгодно отличало ее от прочих красавиц. Мастер зачесывал ей волосы так, что они совершенно открывали лоб. А лоб у нее большой, красивый, какой Бог дает не всякому. Да и сами волосы тоже красивые. Когда она сидит за туалетным столиком и куафер расчесывает их большим костяным гребнем, они касаются самого пола.

Но вот с прической покончено. Екатерина оглядывает себя в зеркало. Прекрасно! Теперь — в официальную уборную, последнюю.

Комнату, где завершался туалет, называли еще «малым выходом», потому что делалось сие уже в присутствии лиц, имевших к ней близкое отношение. Вот и сегодня здесь собрались камергеры, братья Григорий и Федор Орловы, нашла здесь себе место даже придворная шутиха Матрена Даниловна — особа неказистая на вид, но на язык довольно острая.

Собравшиеся встретили ее величество низкими поклонами. Одна только шутиха сделала вид, что не заметила ее появления. Одетая, как всегда, пестро, неряшливо, она сидела на корточках и что-то чертила в узкой тетрадке.

— Что пишешь, Матрена Даниловна? — весело спросила государыня, усаживаясь за массивный, отделанный золотом столик.

— Письмо, матушка, письмо, — отвечала шутиха, продолжая заниматься своим делом.

— Кому, Матрена Даниловна?

— Да тому самому… Как его? Кто бумагу на всякие глупости изводит?.. Да французу этому, Вольтеру.

— И что же изволишь писать?

— А то, матушка, чтобы сей бумагомаратель не смущал государыню российскую баснями своими, не наводил тень на плетень.

Предвкушая веселую забаву, придворные заулыбались. Даже камер-юнгферы, толпившиеся с булавками и лентами для ее величества, застыли в ожидании. Многим было известно, что государыня вела с Вольтером, о котором говорила старуха, оживленную переписку. Сплетня ходила, будто она затеяла эту переписку для того только, чтобы заставить знаменитого француза служить ее интересам, славить ее имя, как славил имя прусского короля Фридриха.

— Пиши, Матрена Даниловна, пиши, — предаваясь общему веселому настроению, разрешила государыня. — Да не ошибись в титулах: Вольтер не бумагомаратель, а философ. Надеюсь, ведомо тебе, что такое философ?

— Как же, матушка, как же!.. Неужто не ведомо? Чай, малость кумекаем. Философ он и есть философ. — Матрена Даниловна положила тетрадку на пол у ног и, выпрямившись, продолжала с притворной наивностью: — На той неделе в Твери была. А в сие время случилось проезжать через город молодому дворянину, который в немецком университете обучался. Вот подходит к тому дворянину мещанин и спрашивает, каким-де наукам в университете учили? «Философии», — отвечает. «А что такое философия?» — «Философия не что иное есть, как дурачество, а совершенный философ есть совершенный дурак». — «О, так вы с превеликим оттоле возвращаетесь успехом, — сказал мещанин, — ибо я нахожу вас совершенным философом». Дворянин, усмехнувшись, ответил: «Сократ, славный в древности философ, говаривал о себе, что он дурак, а я о себе того сказать не могу, потому что я еще не Сократ…»

Один из камергеров захихикал, но, уловив неодобрительный взгляд государыни, сразу же смолк. Шутка государыне не понравилась. Она знала: шутиха не сама выдумала историю с философом. Она заимствовала ее из журнала «Трутень». Екатерине вспомнился утренний доклад обер-полицмейстера. Да, такому издателю, как Новиков, дай только волю. Язык у него что нож…

— Что ж стоите? — нетерпеливо повела головой она.

Камер-юнгферы тотчас обступили ее — кто с булавками и лентами, кто со льдом, кто с полотенцем. Несколько минут возни, и вот она уже на ногах.

— Приглашаю, господа, на обед.

Улыбка вновь воссияла на ее лице. Григорий Орлов галантно подошел к ней и склонил голову, выражая готовность к услужению. Государыня посмотрела на него взглядом, от которого он, казалось, даже согнулся, и дозволила вести ее в трапезную.

3

На обеде присутствовало человек пятнадцать. Государыня сидела с братьями Орловыми, Григорием и Алексеем. Григорий был к ней внимателен как никогда, мгновенно улавливал ее желания, ухаживая, заискивающе улыбался, как может только улыбаться человек, помнящий за собой грех. Государыня казалась равнодушной к его ухаживаниям, чаще склонялась к Алексею, с которым вела какой-то разговор. Брюс сидел на другом конце стола и не мог слышать, о чем они говорили. Он мог только догадываться: волей императрицы Алексей назначался командующим русским флотом, который должен был войти в воды Архипелага, найти там турецкий флот, потопить его и тем самым принудить Порту к скорейшему заключению мира. Скорее всего, разговор шел об ожидавшемся морском походе.

Рядом не закрывал рта фельдмаршал Голицын, после возвращения в Петербург ставший фельдмаршалом, президентом военной коллегии.

— Налить мадеры? — навязывался князь со своими услугами. — Прекрасная мадера! А то огурчиков попробуйте. Удивительный засол! Таких в Молдавии не найдете.

Стол был сервирован небогато. Блюда простые — вареная говядина с солеными огурцами, рыба, тушеный гусь, грибы. У многих вельмож, даже со средним достатком, столы накрывались куда богаче. Брюсу как-то рассказывали, что государыня определила довольно скромную сумму расходов на стол и лично следила, чтобы эта сумма не превышалась.

— Господа, прошу не отодвигать тарелок, — игриво постучала вилкой государыня. — Вы можете обидеть моих поваров.

Брюс положил себе кусок говядины. Мясо оказалось жестким, невкусным. Должно быть, повар, который его готовил, разбирался в кушаниях не больше фурьера[27]. Брюс перестал есть и, пользуясь тем, что князь Голицын занялся своей тарелкой и больше к нему не приставал, стал наблюдать за хозяйкой стола. Странное дело, чем пристальнее ой в нее всматривался, тем больше разочаровывался. В государыне, старательно жевавшей распаренную гусиную косточку, отключившейся от всего прочего, он уже не видел полубожественной красоты. Нет, она не была Венерой. Лицо ее было умное и приятное, но далеко не идеальное. Обычное, прямо-таки заурядное лицо. Лицо молодящейся маркитантки, а не лицо Венеры. И он, Брюс, подумал, что приятная улыбка, выражение доброты — все это исходило не из врожденных достоинств императрицы, а было всего-навсего ее привычкой, ставшей следствием чрезмерного желания нравиться окружавшим ее людям.

Государыня аккуратно положила обглоданную косточку в пустую тарелку, вытерла салфеткой руки, повела взгляд на гостей. Глаза ее снова лучились добротой, в уголках губ снова играла полудетская улыбка невинности. Удивительное перевоплощение!

На стол подали десерт — яблоки, засахаренную вишню, смородиновый сироп. Захлопали пробки шампанского. Гости оживились, заговорили, перебивая друг друга. Предметом разговора на этот раз стал почему-то турецкий султан. Вспоминали сообщения о нем в европейских газетах. За военные неудачи в минувшую кампанию султан казнил многих своих пашей. Не избежал-де его гнева и Молдаванчи-паша, которого он возвел в верховные визири, а после потери им Хотина отрубил ему голову[28]. Газетные сообщения обсуждались с таким презрением к султану, с такими многозначительными взглядами в сторону императрицы, словно обсуждавшие завели этот разговор нарочно для того, чтобы подчеркнуть, как велика пропасть между кровожадным повелителем турок и всемилостивейшей российской самодержицей, не способной не только казнить, а даже словом обидеть своих генералов.

После обеда Екатерина в сопровождении Григория Орлова, Строганова и Чернышева удалилась в соседнюю комнату, где она имела обыкновение с полчаса, а иногда и больше сиживать за пяльцами. Князь Голицын, снова завладев Брюсом, потащил его к Алексею Орлову, опоздавшему присоединиться к государыне, и теперь в нерешительности топтавшемуся у дверей. Завязалась беседа о предстоящем походе русского флота к берегам Оттоманской империи.

— Мы будем следить за вами, граф, — сказал Орлову Брюс, сказал без энтузиазма, лишь ради приличия.

— Я не столь искусный генерал, как Петр Александрович, — с серьезным видом отвечал Орлов, — но постараюсь, чтобы ее величество, матушка наша, осталась нами довольна.

Беседу прервал камергер. Учтиво поклонившись, он сообщил, что ее величество желает видеть графа Брюса. Брюс посмотрел на собеседников, как бы желая услышать от них подтверждение. Голицын и Орлов заулыбались. «Вам повезло, граф, — говорили их улыбки, — не упускайте случая».

В комнате, куда его привел камергер, государыня находилась одна. Ее спутники, очевидно, удалились в смежные апартаменты, откуда доносились приглушенные голоса. По всему, там играли в карты.

— Как находите мое занятие? — показала государыня свои вышивки графу. Брюс, разглядывая на белом полотне ниточные цветочки, сказал, что он не очень-то разбирается в подобных занятиях, но цветочки, которые видит, ему нравятся. Государыня оставила вышивку и медленно прошлась по комнате. — Я позвала вас для того, чтобы еще раз поговорить о войне. Утром вы были несколько возбуждены и, мне показалось, сказали не все, что хотели сказать.

Соглашаясь, Брюс склонил голову.

— Говорите же. Ваш командир кроме людей и пушек желает иметь еще что-то?

— Граф Румянцев просит снабжать его постоянной информацией о направлениях политики вашего величества.

Губы императрицы надулись, выражая недоумение.

— Для чего?

— Чтобы вершить виктории, полководцу надо видеть не только поле боя.

— Насколько мне известно, наши генералы до сих пор неплохо обходились и без политики. Впрочем, — помедлив, снова надула губы Екатерина, — моя информация может лишь разочаровать графа. Никаких направлений в политике я не имею. Все это пустое. Политика основана на трех вещах: обстоятельство, догадка и случай.

— Прикажете передать это графу?

— Если этого ему мало, пусть обратится к моим министрам.

Екатерина еще раз прошлась по комнате и остановилась в двух шагах от стоявшего навытяжку генерала.

— А вы мне нравитесь, граф. В вас нет того дурацкого подобострастия, которым испорчено немало хороших людей. Румянцев должен быть доволен, имея таких генералов.

Брюс низко поклонился.

— Если у вас ничего более нет, у меня к вам просьба. — Екатерина сделала паузу и продолжала: — Передайте графу Петру Александровичу, что его государыня понимает, что такое справедливость, и умеет воздавать победителям то, чего они заслуживают.

Брюс поклонился еще раз.

— Прощайте, граф, будем ждать от вас добрых известий.

4

Когда Брюс приехал домой, жена была не одна: в гостиной сидел голубоглазый молодой человек богатырского телосложения.

— Граф Васильчиков, — представила гостя Прасковья Александровна. — Любимец нашего общества.

Молодой человек сделал в сторону хозяина изящный кивок головой, после чего стал шарить глазами по сторонам с видом человека, забывшего, куда положил шляпу.

— Нет, нет, я вас не выпущу, — поняла его намерение хозяйка, — вы должны остаться с нами на вечернюю трапезу.

— Благодарю вас, но мне пора, — смутился юный граф, — прошу извинить… Меня ждут.

Прасковья Александровна пожала плечиками:

— Мне очень жаль. Однако я провожу вас. — И она, взяв под руку, повела его к выходу.

Брюс ревниво посмотрел им вслед, поднял с оттоманки валявшуюся нетолстую книжицу и погрузился с нею в мягкое глубокое кресло. Книжица называлась «Всякая всячина». Ему не хотелось читать. Перелистывая ее, он прислушивался к шагам за дверью, ждал возвращения графини.

Брюс был женат на Прасковье Александровне уже пятнадцать лет. Он не мог жаловаться на свою судьбу. В семье царило полное согласие. Вот только с детьми не очень повезло. У них росла одна дочь, а ему хотелось иметь еще и сыновей. Впрочем, мечтать о сем было уже поздно. Супруга заканчивала четвертый десяток — в такие годы рожают редко.

Прасковья Александровна, проводив гостя, вернулась веселая, улыбающаяся.

— Почему такой мрачный? Чем-нибудь недоволен?

— Кто сей красавец? — в свою очередь спросил супруг.

— Я же говорила: граф Васильчиков. На него изволила обратить внимание государыня.

Брюс хмыкнул.

— Он еще мальчишка!

— Ну и что? Ты же вот приревновал меня к нему!

Супруга за словом в карман не лезла. Нет, дуться на нее совершенно невозможно. Смеется озорница. А впрочем, почему бы тому мальчишке в нее не влюбиться? Годы ничуть ее не состарили. Она, кажется, осталась такой же обаятельной, веселой, какой была в тот счастливый день, когда он предложил ей руку и сердце.

— Может быть, все-таки расскажешь, как тебя приняли при дворе? — подсела она к нему на подлокотник кресла.

Граф сообщил, что встреча с государыней не дала ему того, на что он надеялся.

— Наде было идти к ней с Никитой Паниным, а не с Голицыным, — сказала Прасковья Александровна, словно разговаривала с подростком, которого надо еще учить.

— Почему?

— Потому что он первый министр.

Супруг с ухмылкой возразил:

— Тогда бы уж лучше тащить самого Орлова.

— Время Орлова отходит.

Глаза графа расширились от удивления.

— Тебе диво? А для многих сие уже не тайна. Екатерина стала для него старовата, он блудничает с другими женщинами.

— И государыне об этом известно?

— Разумеется.

Граф покачал головой, не очень веря словам супруги.

— На обеде они были внимательны друг к другу.

— Ты государыню еще совсем, совсем не знаешь.

В комнате становилось сумрачно. Лакеи зажгли свечи, закрыли ставни, и как-то сразу стало уютней. Свечи, тишина располагали к неторопливой беседе. Брюс стал рассказывать жене, как он просил направить в армию подкрепление, которое свело бы на нет превосходство турок в живой силе.

— Государыня рада бы прибавить вам людей, да казна пуста, — заметила Прасковья Александровна.

— Неужели мы беднее турок?

— Может, и не беднее, только денег в казне нет. Утекли.

5

Граф Брюс вернулся в армию в начале марта, когда в местах ее расположения уже звенела весна с ее ручьями, гнездящимися птицами и непролазными дорогами. В шкатулке своей он вез рескрипт императрицы на имя главнокомандующего.

Несмотря на поздний час, он нашел Румянцева в главной квартире за писанием каких-то бумаг — исхудавшего, усталого.

— «Обряд службы», — сказал про бумаги Румянцев после того, как выпустили друг друга из объятий. — Наконец-то закончил. Но ты, смотрю, тоже с бумагами.

— Рескрипт ее величества. Вручен князем Голицыным в день моего отъезда из Петербурга.

— Князь… Быстро же он освоился, — промолвил Румянцев, ломая печать пакета. — Не я ли говорил, что стезя его не полками командовать, а придворным генералом быть.

Он передал вскрытый пакет Брюсу:

— Читай сам. У меня от букв уже в глазах рябит.

Брюс, приняв бумаги, стал читать:

«Ваши письма от 3 и 14 числа сего месяца[29] я получила и сим ответствую, что первое в предприятие на Браил я признаю пользу главному вам предписанному предмету будущей кампании закрыть бендерскую осаду и не допустить неприятеля укрепиться в Молдавии или Валахии. Жаль, что не удалось схватить замок, через чего сделалась сия экспедиция не совсем удачна, но теперь Журжа взята, то не сомневаюсь, что сие вам подаст средств обратить в пользу на истребление неприятельской толпы… Более всего меня беспокоят трудности в заведении магазейна в покоренных землях. Бога ради употребите всевозможные способы, чтоб вам ни в чем недостатка не было, кажется, в Валахии несколько хлеба еще быть может, молдавцы же, когда из закрытых мест возвратились и в домах живут спокойно, а наши войска дисциплину содержат, то по крайней мере у них лошадей и волов можно взять для возки провианта…

Екатерина».

Кончив чтение, Брюс передал рескрипт Румянцеву. Тот долго молчал, вдумываясь в содержание услышанного.

— Они… там вообразили себе, — наконец тихо заговорил он, — что знают о неприятеле больше, чем мы, перед лицом его стоящие. Говорил им, что противник превосходит нас в несколько раз?

— Я имел честь доложить о сем самой государыне.

— И что же государыня?

— Ее величество приказали напомнить вашему сиятельству, что древние римляне не считали своих врагов — они их находили и побеждали.

Румянцев с горькой улыбкой покачал головой;

— Все ясно. Существенных подкреплений от Петербурга ждать не следует. Остается рассчитывать на то, что имеем.

Брюсу хотелось сказать, что, по его мнению, ссылка государыни на римлян только отговорка, что причина, препятствующая усилению армии, содержится в отсутствии средств. Однако этого он почему-то не сказал, а сказал другое:

— Ваш план в целом одобрен.

— Я это знаю.

Брюс покашлял в нерешительности.

— План ваш, несомненно, хорош. Но мне одно непонятно, Петр Александрович, почему уступаете славу завоевателя Бендер графу Панину? По плану в будущую кампанию мы должны вроде бы поменяться местами — вторая армия станет главной, наступательной, а наша, хотя и более сильная, должна помогать ей, прикрывать ее от главных сил противника.

Румянцев не спеша достал из стола карту и разложил ее на столе.

— Я ожидал этого вопроса. В моем плане есть расчет, который не все могут заметить. В представлении членов Петербургского военного совета победа над противником достигается через отнятие у него крепостей. А в сем ли ключ? Когда начинается война, вопрос, кто кого осилит, решается не под стенами крепостей, а в генеральных баталиях противоборствующих армий. Отдавая Бендеры на забаву второй армии — графу Панину хватит и этого орешка, — я развязываю себе руки для наступательных действий, имея целью разгромить основные силы неприятеля. Когда мы это сделаем, турецкие крепости потеряют прежнее свое значение.

— Выходит, героями основных событий будем все-таки мы?

— Героями — не героями, а баталии предстоят серьезные.

Брюс заметил, что в Петербурге весьма скептически относятся к его «Обряду службы».

— А я и не ожидал восторгов. — Румянцев убрал со стола карту, которой так и не воспользовался, и, как бы оправдываясь, сказал, что он не искал славу борзописца, а старался только воспроизвести то, что упущено уставами.

— В Петербурге говорят, что вы ломаете прежний порядок внутренней и полевой службы.

— В какой-то степени они правы. Я ввожу новый расчлененный боевой порядок.

Разъясняя, что это за порядок, Румянцев напомнил, что в свое время фельдмаршал Миних выстраивал армию в одно громоздкое каре, огражденное рогатками и обремененное обозами, — в каре, приспособленное для пассивной обороны. Теперь такого каре не будет. Войска будут строиться в несколько каре различной величины, между которыми займут место кавалеристы, а впереди и на флангах — егеря и артиллерия.

— А рогатки?

— Рогаток больше не будет. — Заметив на лице собеседника недоумение, Румянцев нетерпеливо поднялся. — Что такое рогатка? Символ обороны. Стратегия же наша строится на наступлении. Отказавшись от рогаток, мы избавляем тем самым пехоту от необходимости постоянно носить или возить с собой сей громоздкий груз, на сотни повозок сократим обозы, и те не станут больше загромождать боевой порядок, как бывало раньше. А главное, мы избавляем солдата от ложной надежды найти за рогаткой спасение от атакующего противника, отныне он может рассчитывать только на штык и пулю и к этому себя готовить.

Слушая Румянцева, Брюс вспомнил петербургские встречи с именитыми сановниками. Как же мелки были их суждения о войне, об армии по сравнению с тем, что он услышал сегодня от Румянцева! Поистине великий полководец. Он, Брюс, должен радоваться, что судьба породнила его с этим замечательным человеком, не только породнила, но и дозволила под его началом попытать военного счастья.

Брюс всегда уважал Румянцева, но сейчас он любил его больше, чем когда-либо.

Глава IV

Лавры достаются решительным

1

С наступлением весны армия Румянцева снялась с зимних квартир и двинулась на сближение с противником. Погода стояла неустойчивая: то солнце, то дождь. Дороги не просыхали. Грязь, вода. Сидеть бы в такую погоду в палатках да ждать, пока земля не затвердеет. Но ждать было нельзя. От лазутчиков приходили донесения о подозрительном оживлении татар и турок. Их конница рыскала в районах Бендер, Фальчи, урочища Рябая Могила, рвалась на север, угрожая коммуникациям корпуса фон Штофельна, действовавшего в Молдавии. Подняли голову и недобитые польские конфедераты. Промедление со стороны русской армии могло привести к перехвату противником инициативы, к такому развитию событий, исход которых трудно было предвидеть.

Армия шла тремя колоннами. Желая проверить, как выглядят войска на марше, Румянцев обгонял колонны, выбирал место у дороги и устраивал смотр.

Состояние войск не вызывало восторга. Правда, дисциплина, четкий строй, добрая выправка солдат свидетельствовали, что время зимней учебы не прошло даром. Однако некоторые батальоны оставались недоукомплектованными. Румянцев надеялся пополнить их за счет рекрутов, прибытие которых ожидалось еще зимой, но пронадеялся: пять тысяч человек, набранных в центральных российских губерниях, находились еще где-то в пути. Не радовало и состояние амуниции. Солдатская одежда порядком поизносилась, обувь тоже. Обещанные Петербургом обозы с новой амуницией еще не прибыли…

В одной из колонн солдаты шли с брусьями и жердями на плечах. Заметно уставшие, тащились кое-как. Ни ровности в рядах, ни дистанции между ротами. Не строй, а толпа.

Выехав на середину дороги, Румянцев остановил колонну. К нему тотчас подъехал молодой щеголеватый офицер:

— Подполковник князь Меньшиков.

— Что сие значит, князь? — строго спросил Румянцев.

Офицер решил, что главнокомандующий разгневался из-за нарушения солдатами строя, и стал жаловаться на трудности марша. Румянцев рассвирепел:

— Меня не интересуют трудности, испытываемые вашим высокородием. Я спрашиваю, почему солдаты превращены в носильщиков?

— Не хватает повозок, ваше сиятельство, — ни жив ни мертв отвечал князь.

— Разве не знаете приказа бросить рогатки?

Подполковник отвечал, что вступил в должность недавно и с сим ордером еще не успел ознакомиться. Румянцев вспомнил, что такого ордера он вообще не писал, о необходимости отказаться от рогаток говорил на военных советах и учениях. Князь Меньшиков, как новоприбывший офицер, этого, конечно, мог и не знать. А вообще-то должен был сориентироваться. Другие-то идут без рогаток!

Румянцев с трудом сдержал себя от новой вспышки гнева. Все-таки он, главнокомандующий, поспешил, назначив этого мальчишку командиром батальона. Не устоял перед просьбой графа Салтыкова. Старый фельдмаршал рекомендовал его как храброго офицера, уверял, что «по смышлености» зело похож на своего знаменитого деда. «Смышлен, а в таком простом деле споткнулся», — подумал Румянцев.

Он проехал вдоль колонны, выбрал место, откуда его могли видеть и слышать все, и громко заговорил:

— Солдаты! Вы тратите силы на эти брусья вместо того, чтобы сберечь силы для схватки с врагом. Не понадобятся они вам, если даже и донесете до места. Рогатки — суть обороны, а мы идем наступать. Не рогатки, а огонь и штык защита ваша!

По колонне пронесся одобрительный гул.

— Прикажите сбросить сей хлам на обочину, — сказал Румянцев Меньшикову и, тронув коня, направился на свой «наблюдательный пункт». Смотр войск продолжался.

Двенадцатого мая Румянцев, обогнав марширующие колонны, прибыл в Хотин. У ворот крепости его встретил комендант генерал-майор Вейсман. Доложив о состоянии гарнизона крепости, комендант пригласил главнокомандующего и его свиту на обед.

Вейсман был родом из Прибалтики, немец по национальности. Но он был не из тех немцев, которые с высокомерием смотрели на «русских Иванов». Он любил все русское, называл себя русским солдатом. Что касается служивших под его началом солдат, то они были уверены, что их генерал из самых коренных русских, только с «попорченной» фамилией. Уважали они своего генерала. Вейсман был прост и общителен, в боях за чужие спины не прятался.

Обед, устроенный Вейсманом, получился на славу. Немецкий шнапс, русская водка, молдавские вина, дичь, фрукты — все было на столе.

Когда было испито несколько тостов и за столом установился негромкий, но устойчивый хмельной шумок, Вейсман как бы между прочим спросил главнокомандующего, каких приказов следует ожидать ему от его сиятельства в связи с выступлением армии. Румянцев понимающе улыбнулся:

— Приказы будут даны после получения нами новых сведений о противнике от господина Штофельна. Пока же, — Румянцев помедлил, хитровато посмотрев на Вейсмана, — могу известить об одном: комендантом Хотинского гарнизона назначается полковник Азовского полка господин Шталь. Вашему превосходительству придется перейти в армию, поближе к горячему делу.

Румянцев попросил холодной воды, которую не догадались поставить на стол, выпил почти полный бокал, после чего, поблагодарив хлебосольного хозяина за обед, изъявил желание отдохнуть.

— Вашему сиятельству подготовлен лучший дом в крепости, — сказал комендант. — Если дозволите, я провожу вас.

И он суетливо принялся отодвигать стулья, освобождая дорогу высокочтимому гостю.

После званого обеда Вейсман долго мучился догадками: к какому такому горячему делу желает пристроить его главнокомандующий? Назначит командиром бригады? Или, быть может, его сиятельству угодно держать его, Вейсмана, при себе дежурным генералом?

На следующий день он направился к главнокомандующему за ордером о передаче гарнизона крепости новому коменданту. Однако Румянцев его не принял. Он вообще никого не принимал. Адъютант объяснил, что его сиятельство занят и что, если господин комендант ему понадобится, за ним пошлют человека.

Вейсману пришлось ждать вызова три дня. Его вызвали на военный совет вместе с другими генералами.

Военный совет проходил в помещении, отведенном под канцелярию главнокомандующего. Румянцев выглядел свежим, отоспавшимся.

— Господа генералы, — сказал он, как только собравшиеся расселись по местам, — я созвал вас ознакомиться с расписанием по войскам и обсудить образ дальнейших действий.

По новому расписанию армия делилась на три дивизии, не считая корпуса генерал-поручика Эссена, действовавшего в Польше. В первую дивизию под командованием генерала Олица зачислялись восемь полков пехоты, батальон гренадер и батальон егерей. Под начало генерала Племянникова, командовавшего второй дивизией, выделялось пять пехотных полков, четыре батальона гренадер. Состав третьей дивизии, вверенной генералу Брюсу: четыре пехотных полка и столько же батальонов гренадер. Вейсман назначался командиром бригады в дивизию Племянникова.

Расписание по дивизиям и бригадам читал генерал-квартирмейстер Боур. Умный и вместе с тем скромный военачальник. Его знал и высоко ценил сам прусский король Фридрих II, у которого во время Семилетней войны служил в чине генерал-майора. Направляя его на должность генерал-квартирмейстера, военная коллегия рассчитывала тем самым внедрить в штабную работу армии «немецкую аккуратность», свойственную штабам прусских войск. Однако Румянцев имел на сей счет другие виды, которые до поры до времени никому не выдавал.

Пока читалось расписание, из приемной передали пакет за печатями второй армии. Румянцев извлек из него два исписанных листка, бегло пробежал их глазами, положил на стол и продолжал внимательно слушать доклад. Когда же Боур кончил, объявил:

— Двенадцатого мая вторая армия вышла из Елисаветграда и двинулась к Бугу. Это обязывает нас ускорить поход на Рябую Могилу. От быстроты наших действий зависит успех всей кампании.

Олиц поднял руку, прося к себе внимания:

— Вчера мы имели удовольствие допросить захваченного арнаутами турка. Сей турок уверяет, что к Рябой Могиле движется с армией сам верховный визирь.

— Я это знаю, — спокойно ответил Румянцев, — поэтому и принял решение идти туда немедля, пока к тамошним неприятельским войскам не успел присоединиться с главной армией визирь. Надобно постараться разбить турок по частям.

— А если визирь подоспеет раньше?

— Тогда сразимся со всей его армией!

В помещении воцарилась тишина. Страшновато как-то стало. Еще бы! Сунуться в самое неприятельское логово, где и турок несметные полчища! Так можно и голову потерять.

— А не случится, как при Петре Первом?

Румянцев ждал этого вопроса. Да, Прутский поход оказался роковым для великого государя. Увлекшись наступательными действиями, он попал в окружение во много раз превосходящих турецких войск и только ценой подписания крайне невыгодного мира спас русскую армию от неминуемого разгрома. Однако, принимая решение идти к Рябой Могиле, Румянцев не собирался повторять ошибки Прутского похода.

— То, что произошло полвека назад, не повторится, — сказал он с твердой уверенностью. — Мы пойдем вперед, имея за спиной надежный тыл. Да и превосходство турок не так уж велико. У них больше людей, зато у нас совершеннее организация, крепче дисциплина, мощнее артиллерия. Разве забыли, как в прошлую кампанию наши гренадеры обращали в бегство отряды турок в два-три раза больше их числом?

— Все ясно, Петр Александрович, — подал голос Племянников. — За Прут, так за Прут! Мы вам верим и пойдем с вашим сиятельством хоть к черту на рога.

Слова заслуженного генерала были встречены возгласами одобрения. Волков бояться — в лес не ходить. Раз решено вперед, надо идти вперед, и пусть не русские турок, а турки страшатся русских!..

Румянцев подождал, когда все успокоятся, и стал объяснять порядок походного построения. По его решению армия должна была двигаться семью отдельными походными колоннами в таком порядке, чтобы в случае необходимости можно было быстро принимать боевое построение согласно ордеру — до баталии. Середину походного построения составляли третья, четвертая и пятая колонны из частей первой дивизии. Вторая и третья дивизии, составлявшие по одной колонне каждая, шли на флангах. Самые крайние колонны, как с левой, так и с правой стороны, включали в себя кавалерийские бригады, в задачу которых входило прикрытие марширующей армии. В голове каждой походной колонны должны были двигаться гренадерские батальоны, затем бригады первой линии, войска второй линии и в самом хвосте полковые обозы. Повозки тяжелого обоза выделялись в Отдельные колонны и двигались самостоятельно в стороне от войск.

— Вы пойдете на турок, а что делать нам? — забасил располневший раньше времени генерал-поручик Эссен.

— Действовать по инструкции, которую получите. Ваша задача — обеспечить нам надежный тыл, не давая развернуться конфедератам.

Военный совет продолжался без перерыва три часа. Пока шло заседание, Румянцев держался уверенно, бодро, не проявляя малейших признаков внутреннего напряжения. Но вот совет закончился, закрылась дверь за последним генералом, и он почувствовал, как на лбу выступила испарина. Он только сейчас вынужден был признаться себе, какую непомерную тяжесть взвалил на свои плечи, приняв решение идти с главными силами в неприятельское логово. В решении все-таки содержался риск, и риск большой. Уж слишком неравны силы! У визиря наверняка более ста тысяч, да плюс тысяч пятьдесят татарской конницы. А что у него? Если не считать передового корпуса барона Штофельна, действовавшего в Молдавии, в его распоряжении имелось всего 37 тысяч человек. Из этого количества 7 тысяч нужно было оставить генерал-поручику Эссену для борьбы с польскими конфедератами и обеспечения коммуникаций. Кроме того, задачи прикрытия тыла армии требовали увеличения Хотинского гарнизона, по крайней мере, до четырех полков. Самое большое, что он, Румянцев, мог взять с собой, — это 25 тысяч воинов.

Правда, у Рябой Могилы после присоединения корпуса Штофельна численность армии должна возрасти на 12 тысяч человек, но все равно превосходство останется за противником.

«Трудно будет, — подумал Румянцев. — Однако решение принято, идти на попятную теперь уже невозможно».

На подготовку к походу ушло девять дней. 25 мая Румянцев приказал пробить генеральный марш, и армейские колонны тронулись в путь. Хотин остался позади.

Полки шли по левому берегу Прута, тяжелые обозы, наоборот, следовали по правой стороне реки, страхуясь от возможных налетов татарской конницы. Румянцев пока не торопился. Прежде чем ускорить марш, он хотел собрать более полные сведения о передвижениях противника. Его озадачивало молчание Штофельна. Выполнил ли он приказ о смене позиций отрядов генералов Репнина и Замятина? Стали ли те заслоном у Прута на пути турок, как того требовала главная квартира?

Барон Штофельн, будучи немецким наемником, вступил в должность командира авангардного корпуса еще при князе Голицыне. Румянцев признавал за ним немалые способности, но не любил его. Не любил прежде всего за жестокость, за то, что относился к войнам как к делу, составлявшему суть его жизни. На уме у него были баталии, а прочее его не заботило. Не заботили люди, их судьбы. Ему ничего не составляло спалить деревню или город, послать на тот свет десятки мирных жителей. В Молдавии по его приказу было сожжено много деревень ради того только, чтобы после ухода корпуса в них не смог бы найти приюта противник. Румянцев в свое время рапортовал о том императрице. Екатерина на словах разделила его возмущение, но отзывать из армии кровожадного наемника не стала.

30 мая, когда Румянцев, не приостанавливая марша, обучал войска перестроениям из походного порядка в боевой и обратно, из Молдавии прибыл курьер.

— Плохие вести, ваше сиятельство, — доложил он главнокомандующему. — От моровой болезни скончался генерал-поручик Штофельн.

— Где, когда?

— В первом часу пополуночи в лагере, в трех верстах от Ясс. Вот рапорт коменданта города.

Румянцев бегло прочитал рапорт.

— Кто принял командование?

— Не могу знать, ваше сиятельство.

— А что известно о противнике?

— Противник ведет себя угрожающе. По последним сведениям, турецкий отряд под командованием Абазы-паши в районе Рябой Могилы соединился с конницей крымского хана. Другое войско под командованием Абды-паши наступает по правому берегу Прута. Общее число турок и татар около тридцати пяти тысяч.

— Главные силы визиря?

— О них ничего не слышно. Полагают, где-то в пути.

Подъехали генералы Олиц, Брюс. Узнав о скоропостижной смерти Штофельна, обнажили головы.

— Дурное предзнаменование, — промолвил кто-то из офицеров Олица, имея в виду кончину командира авангардного корпуса. Слова сказаны были очень тихо, но Румянцев их расслышал и метнул в сторону генеральской свиты гневный взгляд.

— Тем, кто верит в приметы, советую вернуться домой. — Обращаясь к секретарю, приказал: — Напишите ордера о назначении командиром корпуса генерал-поручика князя Николая Васильевича Репнина.

Репнин, назначавшийся командиром корпуса, прибыл в армию из Польши. Когда началась война с турками, он забросал Петербург прошениями об освобождении его от обязанностей посла в Варшаве, просил направить его в распоряжение Румянцева. Императрица вначале отказывала, но в конце концов удовлетворила его просьбу.

После того как ордер был написан и вручен курьеру для передачи князю Репнину, Румянцев сказал, обращаясь к собравшимся генералам и штаб-офицерам:

— Прискорбный случай должен нас насторожить. Если не примем надлежащих мер предосторожности, моровая болезнь может обернуться для нас более опасным врагом, чем оттоманская армия. И второе, — после паузы продолжал он, — с сего дня пойдем форсированным маршем, без дневок. Мы должны успеть к Рябой Могиле раньше верховного визиря.

Движение армии возобновилось.

Первые километры прошли быстро, но тут, как назло, заморосил дождь. Начавшая просыхать дорога снова покрылась мокрыми плешинами, лужицами. Идти по такой слякоти да еще с полной выкладкой — занятие не из приятных. А тут еще, вдобавок ко всему, холмы начались — то круча, то спуск. Тяжело.

Егеря шли ровнее других. Их командир шагал вместе со всеми, хотя мог ехать на лошади. То был граф Семен Воронцов. Приехав в армию как фельдъегерь, он больше не вернулся в Петербург, добился, чтобы его оставили здесь. Румянцев доверил ему гордость всей армии — егерский батальон и не ошибся. Воронцов оказался замечательным командиром.

— Тяжело? — подъехав к нему, спросил Румянцев.

— Терпимо, ваше сиятельство.

Чуть подождав, Воронцов, смущаясь, сообщил, что получил от графини Анны Михайловны письмо, в котором она передает ему, графу Петру Александровичу, низкий поклон.

— Спасибо. Как она?

— Больна, зело больна…

— Если будете писать, напишите, что я помню ее и низко кланяюсь.

— Разумеется, напишу.

Румянцев, вспомнив, зачем ехал к нему, попросил:

— Артиллеристам приходится почти на себе тащить пушки. Пошлите им в помощь человек пятьдесят.

Армия остановилась на отдых только с наступлением темноты. А утром, поев горячей каши, пошла дальше. По такой же размытой дождями дороге, по таким же холмам.

4 июня армия достигла деревни Табор, — откуда, не делая передышки, взяла направление на Цоцоры. К этому времени положение авангардного корпуса, вверенного Репнину, ухудшилось. Противник наступал, и сдерживать его с каждым днем становилось труднее. Репнин посылал к главнокомандующему одного гонца за другим: боялся, не выдержит натиска, Румянцев обнадеживал: держитесь, скоро подойдут главные силы. Он требовал от командиров дивизий и бригад ускорить марш. Но, увы, требования оказались невыполнимыми: в условиях полнейшего бездорожья, под усилившимися дождями армия могла проходить в день не более четырнадцати верст.

Оставалось единственное — в помощь Репнину сформировать и выслать легкий корпус из отборных подразделений, в том числе батальона егерей и двенадцати эскадронов кавалерии.

— Как смотрите, барон, — обратился Румянцев к генерал-квартирмейстеру, — кому лучше поручить сей корпус?

Боур снял перед ним шляпу.

— Если, ваше высокопревосходительство, доверите мне, ошибки не будет.

Другого ответа Румянцев не ждал.

Боур выступил с корпусом вовремя. Опоздай он на день, кто знает, чем могло бы это кончиться. Но, к счастью, он не опоздал, и все обошлось хорошо. Вдвоем с Репниным — один с одной стороны, другой с противоположной — они так «закружили» противника, что тот вынужден был отказаться от наступательных действий и отойти в свой укрепленный лагерь против Рябой Могилы.

А вскоре с главными силами подоспел и сам Румянцев. Войска соединились. Началась подготовка к генеральному сражению.

2

Никогда еще Румянцев не испытывал такого внутреннего напряжения, как перед сражением у Рябой Могилы. Он связывал с этим сражением большие надежды. Схватка должна была дать ответ на вопрос: кому достанется верх в начавшейся кампании — туркам ли, значительно усилившим свою армию и жаждущим реванша за прошлогодние неудачи, или русским, имеющим свои расчеты?

По показаниям пленных, в укрепленном неприятельском лагере насчитывалось 22 тысячи турок и 50 тысяч татар — всего 72 тысячи человек, в два раза больше, чем русских. В распоряжении противника имелось к тому же 44 пушки, установленные в обширном ретраншементе. Овладеть лагерем было трудно еще и потому, что он находился на крутой горе, которую от русских позиций отделял болотистый ручей Калмацуй. Своим левым флангом лагерь упирался в долину Прута, после прошедших дождей ставшую труднопроходимой. Что касается южной стороны лагеря, то она прикрывалась глубоким оврагом, носившим название Долина Чора. Для атаки более доступен был правый фланг, но и здесь имелось существенное препятствие — отрожье уже упомянутой Долины Чора. Словом, с какой стороны ни подойди, везде колко.

Когда Румянцев возвращался с рекогносцировки, к нему подъехал генерал-майор Потемкин[30], командовавший первой кавалерийской бригадой, с просьбой дозволить обратиться по личному вопросу. Не осаживая коня, Румянцев жестом пригласил его пристроиться рядом, и они поехали вместе.

— Слушаю вас.

— Я прошу, ваше сиятельство, дать мне способ отличиться в предстоящей баталии, — сказал Потемкин.

Румянцев удивленно посмотрел на него. На своем веку он видел немало генералов и офицеров, которые, оттесняя локтями других, нахально лезли в более высокие чины. В Потемкине, несомненно, тоже сидел человек, умеющий владеть локтями. И все-таки он не был похож на обычных карьеристов. Не тот подход. Он не просил «нижайше», он требовал. Да и на лице его не было выражения угодничества. Молодое, приятное лицо его с черной повязкой на глазу выражало скорее упрямство смельчака.

— И какой же способ желает иметь ваше высокородие?

Потемкин оживился.

— У меня есть план: пройти с бригадой по низменному берегу Прута, выйти неприятелю в тыл и атаковать его в момент, когда он будет отвлечен отражением натиска с фронта.

— Вряд ли что сие даст… — Румянцев с сомнением покачал головой. — Низменность болотистая, вы в ней увязнете, а не увязнете, так татары вас посекут. Конница у них быстрее нашей, да и числом их что-то около пятидесяти тысяч.

Полководческий пыл у Потемкина мгновенно остыл.

— Но вы не огорчайтесь, — сказал ему Румянцев. — В вашем плане есть доброе зерно. Чтобы вызвать смятение в рядах противника, атака с тыла просто необходима. Тут мы с вами сходимся. Но атака должна быть неожиданной, стремительной и шумной. Кавалерийской бригадой не обойдешься. Я выделю вам корпус. С гренадерами и артиллерией. Могу даже егерей послать.

От радости Потемкин даже привстал на стременах.

— Разумеется, — продолжал Румянцев, — о прибрежной низменности речи быть не может. Вам придется совершить глубокий обходный маневр, переправиться через Прут и пройти в неприятельский тыл по его правому берегу. Впрочем, все будет изложено в диспозиции. А сейчас советую поспешить к себе. Нам предстоит перегруппировать свои силы.

Перегруппировка войск, о которой говорил Румянцев, началась вечером, сразу же, как только стемнело. Главные силы придвинулись поближе к турецкому лагерю и заняли позицию на высотах возле двух деревушек. Корпус Репнина с правого фланга переместился на левый против неприятельских позиций, более доступных для атаки. Боур со своими войсками остался на месте.

Перемещения закончились поздно ночью. Румянцев оставался на ногах почти до самого утра, лег только после того, как убедился, что указания его выполнены точно. А четыре часа спустя он был уже снова на ногах. Нет, не до сна сейчас. Время! Надо успеть лучше подготовиться к сражению. Еще не дописана диспозиция. А тут еще курьер с письмом императрицы. Ее величество беспокоилась за судьбу второй армии и просила не медлить с выступлением для прикрытия сей армии, вознамерившейся взять Бендеры.

В два часа ночи прозвучали команды, и вскоре весь лагерь пришел в движение. Полки, соблюдая строй, двинулись по направлению к неприятелю. В лагере остались только солдаты охраны, которые должны были поддерживать бивуачные огни.

Генерал-квартирмейстер Боур согласно диспозиции развернул свой корпус непосредственно против фронта турецких укреплений. Пушки стояли на самом переднем крае. С наступлением рассвета он намеревался установить их на ближайших к противнику высотах, чтобы своим огнем могли прикрыть общее наступление. Пока же пушкари сидели на лафетах — берегли силы. Боур прохаживался между ними и, коверкая русские слова, объяснял им, что нужно делать после подачи сигнала к наступлению:

— Команда есть — пушка высота быстро-быстро. Лагерь противник дистанция орудийный выстрел.

— Крутая гора, ваше благородие, — говорили пушкари, — не осилим.

— Русишь золдат все осиляйт. Не осиляйт — пехота помогайт. Господин подполковник, — перешел он на родной язык, увидев графа Воронцова, — потрудитесь распределить своих людей по батареям. Надо помочь затащить пушки на высоту.

— Слушаюсь.

Разговаривая, генерал с подполковником удалились в расположение егерского батальона.

— Братцы, а генерал-то наш с головой. Даром что немец.

— Какой же он немец? Он русским духом пропитан, только говорить по-нашему как следует не научился.

— Командующий знает, каких немцев брать. Чтобы на нас были похожи.

— А вот Штофельн, говорят, зверем был. Нашего брата по морде лупил.

— Штофельн — это другое. Его еще до Петра Александровича прислали. Петербург прислал. Петр Александрович хотя и строг сам, но таких жестоких терпеть не может, потому как строгость у него добрая.

На востоке за холмами забелел небосклон. Звезды на небе погасли, за исключением самых крупных. Начало светать. Вдруг в небо взвилась яркая ракета. Через несколько мгновений дорожку прочертила вторая, потом третья. То был сигнал к началу наступления.

— Вперед! — прозвучала команда.

Артиллеристы бросились тащить пушки — кто за ремни, привязанные к лафетам, кто за колеса. Им помогали егеря. С егерями все-таки легче. Народ крепкий.

Холм, куда следовало установить батареи, оказался даже круче, чем думали раньше, к тому же покрыт был мелким кустарником. Тянуть по такой крутизне многопудовые орудия да еще ящики со снарядами — силенок много надо. Но когда это было, чтобы спасовал русский солдат? Егеря в своем усердии, казалось, готовы были разорвать лафеты.

— Не ленись, братцы, нажимай! — подбадривали они друг друга.

А позади слышался зычный голос командира корпуса:

— Шнель, зольдат, шнель!

Боур перестал покрикивать только после того, как батареи были наконец установлены на вершине холма и открыли по лагерю противника частый огонь.

Под грохот канонады пехота двинулась к дефиле, что против турецкого ретраншемента. Расставленные здесь неприятельские пикеты открыли по наступавшим суматошный огонь. Однако от беспорядочной пальбы еще никогда не бывало проку. Боясь быть убитыми или захваченными в плен, пикетчики вскоре дали тягу, ища спасения за укреплениями лагеря. Между тем там, в лагере, уже все пришло в движение. Из ретраншемента открыли огонь батареи. Над головами наступавших засвистели снаряды. Турки не собирались так просто уступать своих позиций.

Наступавшие залегли. Противник усилил огонь. Теперь он палил не только из пушек, но и из ружей. Впрочем, его стрельба не причиняла наступавшим вреда. Снаряды сыпались туда, где не было людей, а пули вообще не долетали до цели. Можно было подумать, что яростной пальбой турки хотели не столько поразить русских, сколько напугать их и тем самым заставить повернуть обратно.

— Прикажете атаковать? — обратился к Боуру граф Воронцов, успевший собрать своих людей и занять с ними место на первой линии.

— Не надо спешайт, — по-русски отвечал Боур, хотя до этого разговаривал с ним на своем родном языке. — Пусть зольдат полежайт. Бой идет по диспозиции. Скоро сказайт слово имеет граф Репнин, подождем.

В эту самую минуту граф Репнин, построив свой корпус в два каре с конницей между ними, делал заход для удара по правому флангу противника. Турки заметили его маневр с опозданием, когда корпус уже приблизился к открытому пространству между речушкой Калмацуй и Долиной Чора.

Турецкий командующий Абазы-паша был знаком с европейской тактикой ведения боя. Во всяком случае, он имел представление о ложных, отвлекающих направлениях атак. Отвлекающими атаками обычно пользовался прусский король Фридрих II, методы ведения войны которого он, Абазы-паша, глубоко изучал. Прусский король обычно делал так: ударит по противнику в одном месте, заставит его стянуть туда основные его силы, а потом неожиданно совершает решающую атаку большинством войск своей армии, скрытно сосредоточенных на другом участке.

То, что произошло на правом фланге турецких укреплений, напоминало Абазы-паше как раз этот прием прусского короля. Он решил, что наступление с фронта было всего-навсего отвлекающим маневром русских и что их главные силы не там, а здесь, на правом фланге. Не мешкая ни минуты, он приказал перетащить на этот фланг большую часть артиллерии, направить всю кавалерию, всех янычар.

— Румянц-паша хотел обмануть нас, но Аллах помутил ему разум, — сказал он находившемуся с ним рядом крымскому хану. — Он выводит главные силы на открытое место. Пустите на него конницу.

Сын хана Дели Солтан Керим выхватил ятаган.

— Дай мне конницу, отец, и я порублю этих русских!

Хан сделал жест рукой:

— Иди, сыно мой, Аллах благословляет тебя!

Репнин давал своим командирам последние наставления, когда рядом раздался тревожный возглас:

— Татары!

Он машинально посмотрел в сторону лагеря и увидел неприятельскую конницу, густой лавиной мчавшуюся на позиции корпуса. В пыли, поднятой копытами лошадей, трудно было определить, каким числом атакует противник. Десять, двадцать тысяч? А может быть, все пятьдесят, имевшиеся в распоряжении хана?..

По рядам пронеслась волна смятения. Кто-то с сожалением вспомнил о брошенных рогатках. Как бы они пригодились сейчас! Многие выжидательно, с надеждой поглядывали на гусар, стоявших между каре. Маловато их, правда, всего три полка, но сколько бы ни было, все равно надо выступать навстречу лавине. А они не выступают, они продолжают стоять между каре и непонятно почему…

— Спокойно, ребята! — возвысил голос Репнин. — Дадим им понюхать нашего пороха. Батареям изготовиться прямой наводкой картечью, батальонам — залпами из ружей. Огонь!

На что рассчитывал ханский сын, увлекая сородичей на безумную атаку? На то, что русские выставят против него легкую кавалерию? Да, поступи таким образом Репнин, пошли он в бой гусар, и татары, в один миг подавив их неудержимой массой, врезались бы в боевые порядки корпуса, а там… ищи каждый спасения. Но Репнин не дал такого приказа, гусары остались на месте. Навстречу атакующим полетела картечь, полетели пули. И тут началось то, чего не могло не случиться в подобной ситуации. Татары мчались такой плотной массой, что любая пущенная наугад пуля находила себе цель. После первых же ружейных залпов и залпов батарей были сражены наповал сотни лошадей. Падая, лошади телами своими создавали неожиданные препятствия тем, кто мчался следом. Задние наскакивали на передних, остановленных огнем, и тоже падали. Получилось нечто похожее на свалку. Уцелевшие лошади, напуганные свалкой, свистом пуль и снарядов, не слушались больше своих седоков, норовили повернуть назад. Атаки больше не было. Настал момент, когда атакующим надо было думать о спасении собственной жизни. Татары повернули обратно.

— Ваше сиятельство, — доложил Репнину адъютант, — главнокомандующий направляет в помощь тяжелую кавалерию генерал-поручика Салтыкова.

— Очень кстати! — обрадовался Репнин и обратился к генералам Подгоричани и Текелли: — Наступил черед вашим гусарам. Атакуйте!

Прозвучали команды, и гусары с удальским гиканьем, с саблями наголо — молодцеватые, с начищенными медными пуговицами, сверкавшими в лучах утреннего солнца, — ринулись на врага. Умолкли на время пушки. Пехотинцы опустили к ногам ружья. Началось противоборство между двумя сторонами конников.

Татары, уже надломленные артиллерийским и ружейным огнем, потерявшие сотни убитых и раненых, на первых порах не оказывали сопротивления — были одержимы желанием подальше ускакать от проклятых русских пушек. Но когда до их сознания дошло, что пушки уже не палят, их преследуют одни только конники, к тому же несравненно меньшим числом, они приободрились, стали сдерживать разгорячившихся лошадей, с криками: «Алла-а, алла-а!» — снова сбиваться в кучу. В рукопашной татары умели драться не хуже русских.

Сеча получилась жестокой. Татар было больше, зато гусары выглядели свежее, были напористее. За их спинами стояли пушки, пехотные полки, которые в любой момент могли прикрыть их огнем. Но не только это придавало им силы. Они знали, что к ним на помощь уже мчится тяжелая кавалерия графа Салтыкова.

Татарам явно не везло, и они это чувствовали. Их сабли стали будто тупее и короче. Один на один с русским лучше не суйся. Русские наскакивают словно орлы. Русские теснят. О, Аллах, почему оставляешь своих правоверных, почему не даешь им удачи?

Но вот к сражавшимся подоспели татарские отряды из тех, кто, спасаясь от огня русской артиллерии, ретировался за холмы. Татары приободрились. Аллах наконец-то услышал их молитвы. Они остановили русских, стали охватывать с флангов, намереваясь взять в клещи. Чаша весов склонилась на сторону «правоверных». Теперь не им, а уже русским надо было обороняться.

Русские оборонялись изо всех сил.

— Держись, ребята! — перекрывая шум боя, подбадривал гусар генерал Подгоричани, с окровавленной саблей рвавшийся в гущу сражавшихся. — Держись, наши близко!

Вдруг за спинами татар ухнул снаряд, потом сразу два снаряда, три… Татары всполошились, стали осматриваться. Трудно было понять, кто мог открыть по ним огонь? Судя по доносившемуся грохоту, палили со стороны Прута.

— Братцы, в тыл татарам вышел Потемкин! — обрадованно возвестил Подгоричани. — Бей басурманов! Ура!

— Ура-а! — подхватили гусары, и сабли заходили еще быстрее.

Выход русских в тыл лагеря заметили и сами татары. Однако это событие не вызвало у них паники. В тылу оказался всего лишь небольшой отряд с батареей, перешедший с правого берега Прута по наведенному им понтонному мосту. То был авангард корпуса Потемкина.

Татары этого, конечно, не знали. Они приняли отряд за разведывательный и отделили против него от своей массы около двух тысяч всадников. Никто не сомневался в том, что этих сил будет достаточно, чтобы расправиться с русскими в два счета. Но русские, вышедшие к ним в тыл, оказались не из трусливого десятка. Они встретили атакующих таким плотным огнем, что те не выдержали и повернули обратно, оставив на поле боя знамя и более десяти человек убитыми.

Неудачная попытка заставить замолчать русские пушки, стрелявшие со стороны Прута, подорвала у татар надежду исправить положение. Они продолжали отступать перед наседавшими гусарами, а когда к тем присоединилась тяжелая кавалерия, повернули коней назад и, почти не оглядываясь, вытянувшейся кучей помчались в сторону южных холмов, надеясь найти там спасение. Небольшой отряд попытался пробиться в свой лагерь через Долину Чора, но попал в окружение гусар. Оказавшись в отчаянном положении, татары стали отстреливаться.

— Надо взять их живыми, — кричал гусарам генерал, — там сын хана.

Позвали пленного татарина, сказали ему, чтобы он прокричал окруженным требование о сдаче. Пленный так и сделал, но в ответ со дна оврага просвистел рой пуль. Потом стало тихо. Гусары решили, что обреченные совещаются, и стали ждать, какое те примут решение. Но вот снова прогремели выстрелы, и опять стало тихо.

— Братцы, — спустившись в овраг, прокричал гусар, — тут они того… Себя порешили. Ни одного живого.

Вскоре на край оврага вынесли мертвого юношу в богатой одежде.

— Он? — спросил пленного генерал.

Пленный опустился перед самоубийцей на колени и, подняв руки к небу, стал что-то выкрикивать на своем языке.

— Доставьте пленного главнокомандующему, — приказал генерал и поскакал к войскам, преследовавшим отступавшего противника.

Трагедия, постигшая татарскую конницу, разыгралась на глазах Абазы-паши и крымского хана Каплан-Гирея. От отчаяния хан до крови кусал губы.

— Это конец, я не вынесу позора.

— Еще не все потеряно, — бодрился Абазы-паша. — Смотрите, русских совсем немного, — показал он в сторону медленно приближавшихся каре корпуса Репнина. — Пусть только сунутся к нашим укреплениям, мои янычары выпустят им кишки.

— Я не уверен, что это их главные силы, — сказал хан. — Я слышу выстрелы за спиной.

В этот момент прибежал секретарь хана.

— О повелитель, русских идет тьма-тьмущая!

Хан с мрачным злорадством посмотрел на турецкого начальника: мол, что-то теперь скажешь?.. Абазы-паша, не ответив на его взгляд, вскочил на коня и поскакал к северным укреплениям. Ханский секретарь сказал правду: пространство от высот до самого лагеря пестрело от русских мундиров. Все стало ясно. Главные силы русских, оказывается, ждали своего момента на этом участке… Абазы-паша в бешенстве хлестнул себя плетью. Надо же поддаться такому обману!.. Но что же теперь делать? Через минуту русские будут здесь, а пушки, которые могли бы их остановить, переведены на правый фланг. Возвращать их на место теперь уже поздно.

— Спасайте обозы, спасайте пушки! — закричал Абазы-паша. — Янычары, задержите русских!

В лагере началась паника. Татары бросились срывать палатки, грузить в обозы имущество. Конники, боясь быть затертыми массой пехоты и арб, бежали первыми. Каплан-Гирей, гневно топая ногой, требовал коня. Но попробуй найти коня в такой суматохе. Секретарь подвел ему своего жеребца. Хан вскочил в седло и с горсточкой свиты поскакал в сторону южных холмов, куда отступила его разбитая конница.

Оставшись без лошади, ханский секретарь обнажил саблю, решив дорого отдать русским свою жизнь. Но его сбили с ног свои же, в панике убегавшие из лагеря. Он пытался подняться на ноги и не мог — его топтали ногами, словно тюфяк, оброненный с воза. Когда же наконец он смог подняться, то увидел перед собой русского.

— Турок, сдавайся!

Секретарь покорно бросил к его ногам саблю.

Глава V

Второй удар

1

Победа у Рябой Могилы была внушительной. Однако она, эта победа, еще не давала русским повода считать себя властелинами на арене военных действий. Противник продолжал сохранять за собой неоспоримые преимущества. Он все еще господствовал на обоих берегах Дуная, в низовьях Прута, обладал возможностями маневра в стратегически главных направлениях. Турки могли повести наступление основными силами по правому берегу Прута, в то время как татарская конница, оставаясь на левой стороне реки, стала бы угрожать сообщениям первой армии со второй. Противник мог, наконец, беспрепятственно перебросить свои силы на левый берег Прута и попытаться отрезать первую армию от ее тыловых баз, в том числе от Хотина.

Сложность положения заключалась еще и в том, что Румянцев не мог полагаться на помощь второй армии. Граф Панин находился далеко от Бендер — места своей конечной цели. По последним сообщениям, его войска лишь недавно перешли Буг и сейчас находились где-то на середине пути к Днестру. Словом, Панин не только не отвлекал на себя противника, но даже не обеспечивал прикрытие левого фланга первой армии.

У Румянцева было два выбора: либо ждать прибытия Панина к Бендерам и тем самым обезопасить свой фланг, либо продолжать наступление по берегу Прута на юг, к Дунаю, против основной массы неприятельской армии. Иметь под боком вторую армию было бы, конечно, надежнее. Но пока ее ждешь, противник может перехватить инициативу, а потеря инициативы даже на короткое время при сложившейся ситуации грозила обернуться серьезными осложнениями.

По следам отступавшего противника первыми выступили авангарды Боура и Репнина, затем двинулся корпус Потемкина, после сражения снова переправившийся на правый берег Прута. Румянцев поставил перед ним в качестве главной задачи разведку местности, держа направление вниз по течению реки.

Смелость и решительность Румянцев, как всегда, сочетал с осторожностью. Пройдя от Рябой Могилы шесть верст, он остановился с главными силами лагерем и стал ждать от авангардных отрядов сведений о противнике. Его обескураживало быстрое исчезновение татар и турок. Гусары Боура, Репнина и Потемкина прочесали местность по обеим сторонам Прута на расстоянии до 40 верст, но не обнаружили ни одного вражеского всадника или пешего. Турки и татары словно в воду канули.

Два дня ждал Румянцев достоверных сведений о противнике. На третий день стоянки в лагерь прискакал Потемкин: его разведчики обнаружили большой неприятельский отряд в 30 верстах ниже Фальчи. Потемкин сообщил, что, по показаниям беглого грека, приставшего к русским разведчикам, в турецком лагере до 15 тысяч войск — главным образом спаги и конные янычары. Командует ими сераскир Абды-паша, который спешил к Рябой Могиле на соединение с войсками крымского хана и Абазы-паши, но опоздал.

— Я привез с собой этого грека, и, ваше сиятельство, можете сами допросить его, — сказал Потемкин с видом человека, которому после долгих невезений наконец повезло.

В палатку ввели сухощавого человека, черноволосого и такого загорелого, словно он тем только и занимался, что жарился на солнце.

— Имя? — спросил Румянцев.

— Георгий Варсам.

— Откуда сведения о противнике?

— Я служил у Абды-паши толмачом. — Грек говорил по-русски почти без акцента.

— Вам известны намерения Абды-паши?

— Нет. Могу только полагать, что он намеревается вернуться в Браилов, где с войском стоял раньше.

— Разве он не желает с нами сражаться?

— Абды-паша напуган тем, что произошло у Рябой Могилы. Он верит слухам, что вашего войска двести тысяч.

Румянцев невольно улыбнулся. Напуганной лисе и заяц покажется волком.

— Есть ли в лагере пушки?

— Пятнадцать стволов, ваше превосходительство.

Других вопросов у Румянцева не было. Когда перебежчика увели, он склонился над картой, долго смотрел в нее, размышляя, потом обратился к Потемкину.

— Если грек сказал правду, вам нечего опасаться нападения Абды-паши. Впрочем… — Не досказав своей мысли, Румянцев позвал адъютанта. — Василий, сию же минуту скачите к генералу Боуру. Передайте приказ: пусть сделает движение к Пруту и остановится у Фальчи на одной высоте с генералом Потемкиным. Для переправы корпуса распорядитесь послать понтоны. Граф Репнин останется на левом берегу для прикрытия действий против отряда Абды-паши.

Дав адъютанту задание, Румянцев снова обратился к Потемкину:

— В случае нападения противника Боур вас поддержит. Сами пока на рожон не лезьте. Ждите подхода главных сил.

Потемкин пообещал быть осмотрительным, и вскоре они расстались.

Главные силы выступили в поход в тот же день, поздно вечером. Выступили без барабанного боя — тихо, незаметно. Шли всю ночь. На рассвете разбили лагерь у пролеска на берегу Прута и легли отдыхать. А когда наступил вечер, снова пошли вперед. После второго перехода местом стоянки облюбовали устье реки Серет, впадавшей в Прут.

— Что противник? — потребовал Румянцев доклада от дежурного генерала.

— По донесениям Потемкина, Абды-паша сидит в своем лагере, — ответил генерал.

— Добро, — резюмировал Румянцев. — Объявите командирам, что дальше не пойдем, останемся здесь, пока не перепечем провиант в хлебы.

Командирам дивизий, знавшим главнокомандующего как человека решительного и смелого, такое распоряжение показалось странным. Остановиться ради того только, чтобы напечь хлеба! Разумно ли сие? Пока Абды-паша стоит один, не имея прикрытия, не лучше ли напасть на него с ходу, тем более что по числу воинов он уступает русской армии? Стремиться поражать врага разрозненного, не давая ему объединиться, — разве не этому учил сам Румянцев?

Возникшие сомнения поручено было высказать Брюсу. Как-никак родственники, им легче договориться. Румянцев выслушал зятя со снисходительной улыбкой, как умные люди обычно выслушивают людей, берущихся толковать вещи, о которых имеют весьма отдаленное понятие.

— Как я понял, ты хочешь, чтобы мы немедленно напали на Абды-пашу?

— Мне кажется, такого мнения придерживается вся армия.

Румянцев отрицательно покачал головой.

— Сказать откровенно, поначалу я тоже думал об атаке, но потом решил, что делать этого не надо. Нападение ничего не даст. Абды-паша вообще уклонится от сражения, поскольку принимает нашу армию более сильной, чем она есть. Окружить же его и навязать ему бой мы не в состоянии. У паши даже янычары на конях. А какие у турок и татар кони, ты знаешь не хуже меня. Нападением на него мы только обнажим свои подлинные силы. Паше ничего не составит оторваться от наших войск, гнаться же за ним бесполезно — только людей измучим.

— Это меняет положение, — согласился с ним Брюс. — А мы думали, причина остановки — хлеб.

— Хлеб — тоже, — улыбнулся ему Румянцев. — В нижнем течении Прута, куда держим путь, местность совершенно степная, безлесная, там не найдешь даже охапки хвороста, чтобы испечь хоть один каравай. Так что лучше это сделать здесь, возле дров. Кстати, пока будем печь хлебы, успеет поближе подойти передвижной магазейн с запасами боеприпасов.

— Ты, оказывается, все продумал лучше нас, — сказал Брюс с облегчением.

— Меня не покидает мысль, что Абды-паша только приманка, — продолжал Румянцев, пропустив мимо ушей его реплику, — главная опасность нас ожидает на левом берегу. Турки постараются отомстить нам за Рябую Могилу.

Простояв у Серета три дня, Румянцев продвинул армию еще на 12 верст, заняв место для лагеря у реки Кишед. Идти дальше вслепую становилось опасно. Он был уверен, что кроме корпуса Абды-паши где-то недалеко должны были быть другие неприятельские отряды. Но где?.. Поисковые группы изъездили десятки верст, прошерстили весь левый берег, но противника так и не обнаружили. Это было похоже на игру в прятки.

Румянцев начинал нервничать. Куда же все-таки девались крымский хан и его друг Абазы-паша? Может быть, после поражения у Рябой Могилы удалились к Дунаю, в район Измаила и Килии, где хранится наг грабленное татарами имущество? Или, быть может, где-то притаились в ожидании подкрепления от визиря, все еще стоявшего у Исакчи? Ничего нет хуже, когда не имеешь ясного представления о расположении противника, с которым собираешься сразиться.

На второй день стоянки на новом месте к главнокомандующему зашел дежурный генерал.

— Получен рапорт от Потемкина: Абды-паша отступил вниз по Пруту и стал лагерем при селе Ончи, ниже Формозы.

— Когда?

— Как только заметил приближение главных сил, разумеется наших.

Румянцев задумался. Было ясно: паша боится принимать бой и в то же время не хочет далеко отрываться от русских войск. Значит, он кого-то ждет, на что-то надеется…

— Предупредите Потемкина, чтобы не спускал с паши глаз.

На другой день Потемкин прислал новое донесение: турки отступили дальше, за реку Елань.

Игра в прятки явно затягивалась. Чтобы ускорить развязку, Румянцев решил атаковать пашу силами легких войск. Но когда все уже было подготовлено к сражению, от князя Репнина прибыл адъютант с сообщением, что за рекою Ларгой появились многочисленные неприятельские войска, показавшие «вид движения» против наших позиций. Румянцев отменил приказ о нападении на лагерь Абды-паши и поскакал к Репнину. Информация адъютанта его не устраивала. Он жаждал посмотреть на объявившегося противника своими глазами, определить его силы.

Репнина он нашел в штабной палатке, где тот чинил допрос людям, одетым в турецкие одежды.

— Очень кстати, — обрадовался встрече с главнокомандующим князь. — Я только что собирался отправить этих людей до вашего сиятельства.

— Кто эти люди?

— Валахи-ополченцы. Бежали к нам из турецкого лагеря, что под Ларгой.

При допросе валахи показали, что были взяты в армию насильно. Служили в отряде Измаила-паши. До конца июня отряд стоял у Исакчи, что на Дунае, а потом по приказу визиря прибыл сюда, под Ларгу, на подкрепление войск Абазы-паши и крымского хана. В лагере они узнали, что рядом русские, и первой же ночью сбежали. Валахи считают турок своими врагами, потому что, кроме зла, от них ничего не видят, а русские вроде братьев, их сам Бог послал освободить несчастные народы от ига султана. Так говорят по всей Валахии.

— Много войск за Ларгой?

— Может, пятьдесят, а может, и сто тысяч. Точно не знаем. Татар, должно быть, больше турок, потому как султан дал хану власть над турецкими пашами, которые с ним находятся. Хан злой на русских, грозится всех вас истребить.

— Почему же он не нападает?

— Ждет.

— Когда подойдет визирь?

— Визирь стоит у Исакчи, за Дунаем. Хан ждет, когда через Прут построят переправы и с той стороны перейдут к нему войска еще одного сераскира.

— Абды-паши?

— Кажется, так.

Показания валахов проясняли обстановку. Первой армии предстояло снова иметь дело с объединенными силами крымского хана и сераскира Абазы-паши, усиленными после поражения у Рябой Могилы двумя крупными турецкими отрядами. Если в обоих этих отрядах считать 25–30 тысяч человек, то общее число войск, вверенных хану, пожалуй, превысит 80 тысяч…

Неприятельский лагерь располагался при слиянии рек Ларги и Прута — на местности, благоприятствующей обороне. С фронта и левого фланга его прикрывала Ларга с ее болотистыми берегами. Естественных препятствий не было только на правом фланге. Здесь пролегал открытый хребет возвышенности, вытянувшейся между Ларгой и такой же болотистой речушкой Бибикул. Румянцев направил на этот хребет подзорную трубу и отчетливо увидел земляные укрепления, расположенные дугообразно. Турки знали, что делали. Крепкую оборону сработали. Взять их лагерь будет нелегко.

Сделав рекогносцировку, Румянцев повернул обратно. В расположении корпуса он придержал коня, простился с князем и поехал дальше, в свой лагерь.

В палатке главной квартиры его поджидали командиры дивизий, штаб-офицеры. Поджидали с вестью, полученной от Потемкина: Абды-паша снялся с лагеря, перешел Прут и присоединился к войскам, стоившим за Ларгой.

— Ну вот, наконец-то все стало ясно, — сказал Румянцев, выслушав рапорт дежурного генерала. — Сражение состоится за Ларгой, и нам теперь остается решить, как сие сражение выиграть.

2

Наступление на неприятельский лагерь было назначено на четыре часа утра.

Вечером, сделав последние распоряжения, Румянцев решил немного отдохнуть. Но еще не успел он лечь на койку, как адъютант доложил о прибытии князя Репнина с чрезвычайным известием.

— Пусть войдет, — разрешил Румянцев.

Репнин имел озабоченный вид. Он подождал, когда адъютант оставит их одних, и глухо сказал:

— Беда, ваше сиятельство. В турецкий лагерь перебежал один из моих офицеров.

В палатке горела одна только свеча, и Репнин скорее почувствовал, чем увидел, как побелело лицо Румянцева. Изменился и голос.

— Кто сей предатель?

— Прапорщик Ахтынского гусарского полка Квитковский, родом поляк. Наши пикеты пытались воспрепятствовать дезертирству, но только ранили его лошадь, самому Квитковскому удалось скрыться.

Румянцев, подумав немного, позвал секретаря.

— Кому разослана диспозиция?

— Только отдельным начальникам, коих ваше сиятельство изволили указать в списке, — отвечал Безбородко.

Желая успокоить главнокомандующего, Репнин сказал:

— Я не думаю, чтобы Квитковскому стала известна диспозиция. Самое многое, что он может сообщить туркам, это о готовящемся на лагерь наступлении.

Румянцев неодобрительно усмехнулся: как знать!.. В его памяти еще жива была история предательства Тотлебена в Прусскую войну. Русское командование с верой относилось к нему, а он, пользуясь этим, передавал нужные сведения противнику. Кто заручится, что в армии нет подобного Тотлебена, а сей презренный перебежчик не агент сего шпиона?

— Как бы то ни было, диспозицию менять поздно, — сказал Румянцев, — мы можем лишь изменить время выступления. Примите, граф, к исполнению: выступаем на два часа раньше.

Репнин не стал больше задерживаться. Проводив его, Румянцев приказал дежурному генералу известить старших командиров о переносе начала операции на два часа вперед, после чего решил пройтись по лагерю.

В лагере никто не спал. До сна ли теперь, когда до баталии оставались считанные часы! Солдаты толпились у костров, похрустывая сухарями и переговариваясь между собой. Кашу не варили уже два дня: кончилась крупа. Приходилось питаться всухомятку.

— Сейчас бы похлебки горячей да сальца русского!.. — слышался мечтательный голос.

— Эко чего выдумал! Про сало забудь, потому как чума.

— При чем тут чума?

— Разве не слышал, что говорил его благородие главный доктор Ореус? Его благородие говорил: если хочешь уберечься от чумы, ешь все кислое — щавель, капусту, бураки. Чем кислее, тем лучше. И питье надобно употреблять кислое, с уксусом. Мясо, сало, рыба, всякие солености и горячие напитки вредны.

— Смотри-ко! А я-то думаю, чего это заладили щавель да щавель! Аж весь прокислился. Хоть бы водочку дали. Водочку-то его благородие не запретил?

— А чего ее запрещать? Если по маленькой, водочка не вредит. Побьем турок, командующий непременно прикажет выдать.

Солдаты были настолько увлечены беседой, что не заметили ходившего рядом главнокомандующего. Румянцев был этому даже рад. Зачем будоражить людей? Пусть отдыхают.

Вернувшись к себе, он узнал, что Боур уже выступил и начал строить переправы через Ларгу.

— Добро, — удовлетворенно сказал Румянцев. — Скоро наступит и наш черед. Но подождем, пока от Боура не поступят новые известия.

По диспозиции Боур должен был, пользуясь темнотой, незаметно перейти с правого фланга на левый, выйти к реке и устроить на ней четыре моста. Затем ему надлежало по одному из наведенных мостов переправиться на противоположный берег и занять высоту в непосредственной близости от неприятельского лагеря.

Одновременно с ним на ту сторону переходили также корпуса Потемкина и Репнина. Четвертый мост предназначался для кавалерии. Главные силы армии переправлялись последними и занимали позицию позади ударных корпусов.

Дивизия Племянникова имела самостоятельную задачу. Ей предстояло, построившись в два каре, скрытно, не переходя Ларги, занять позицию на высоте против левого фланга противника и открыть по лагерю пушечный огонь. После того как неприятель отвлечет с этого фланга часть сил для защиты ретраншементов, кои подвергнутся атаке ударными корпусами и главными силами армии, должен последовать выход обоих каре из укрытых мест, быстрый переход через реку по старому деревянному мосту. При этом от Племянникова требовалось повести наступление таким образом, чтобы турки приняли его дивизию за главные силы армии.

…Еще не было и полуночи, когда Румянцеву доложили, что мосты Боуром построены и корпуса начали переправляться на ту сторону. Румянцев приказал Олицу и Брюсу, оставив у палаток горящие костры, построить дивизии в три колонны и идти к переправе. Движение войск началось.

Ночь выдалась без луны. Вокруг стояла такая темнота, что солдаты невольно дивились, как их офицеры умудрялись находить в ней дорогу. Собственно, дороги не было, а были бугры, какие-то лопухи, кусты, неожиданно появлявшиеся перед самым носом.

Но вот показалось что-то особенное, необычное. Вроде бы черное и не черное, с блеском каким-то. Ба, да это же Ларга! Заснула матушка. А вот и понтонные мосты, что ведут на тот берег. Слышно, как солдатские сапоги стучат по настилу. Настил сделан добротно, да и понтоны сами укреплены на совесть.

Слышится чей-то предупредительный голос;

— Осторожней, ребята. Не шуметь.

Ударные корпуса, переправившиеся первыми, уже успели выстроиться в боевой порядок. Три корпуса — три каре: на левом фланге — Боура, в середине — Потемкина, на правом фланге — Репнина. Главная армия, закончив переправу, построилась позади корпусов в каре с длинными боковыми фасами, что обещало им некоторые удобства при движении вперед. Регулярная кавалерия заняла позицию позади пехоты, казаки и арнауты выдвинулись к долине Бибикул, несколько левее корпуса Боура.

Впереди светились огни, разбросанные почти по Всей — высоте, темной громадой возвышавшейся над Ларгой. То были костры неприятельского лагеря. По всему, турки еще не ведали о нависшей угрозе.

— Ну, с Богом, — вместо команды вполголоса произнес Румянцев.

Передовые каре двинулись вперед. Вскоре послышались первые выстрелы. Оказалось, наступавшие наткнулись на вражеских пикетчиков. Турки разрядили свои ружья, не заботясь о цели, вскочили на коней и в тот же миг растаяли в темноте.

— Время скрытного движения кончилось, — определил Румянцев.

Как бы в подтверждение его слов в неприятельском лагере взвились ракеты, вспыхнули соломенные маяки. От маяков стало так светло, что суматоха, поднявшаяся в лагере, представилась как на сцене театра. Татары и турки метались между палатками, размахивая саблями, ружьями. Когда солома догорела и снова стало темно, лагерь вдруг покрылся всполохами от орудийных выстрелов: турки открыли огонь, еще не узнав толком, в какой стороне находится противник.

— Кажется, начинает светать, — оглядел небо Брюс, державшийся возле главнокомандующего.

Румянцев не ответил. Он был поглощен тем, что творилось в лагере. А творилось что-то подозрительное. Неприятельские пушки неожиданно смолкли, и тотчас перед ретраншементом стали сбиваться в кучу конники. Число конников росло с молниеносной быстротой, и вскоре они заняли собой все свободное пространство. Противник готовил кавалерийскую атаку.

— С ума сошли, — покачал головой Румянцев.

Противник допускал явную ошибку. Румянцев знал, что его передовые каре встретят неприятельскую конницу заградительным орудийным и ружейным огнем, и ей, лишенной огневого прикрытия своих войск, придется спасаться за пределами лагеря. Собственно, так оно и получилось. Понеся огромные потери и не причинив наступавшим войскам никакого вреда, конники отказались от атаки и умчались в долину Бибикул.

После бегства конницы турки возобновили огонь. На этот раз палили не только из пушек, но и из ружей.

— Что-то молчит Племянников, — встревожился Румянцев, — я не слышу его пушек.

Тем временем передовые каре продолжали продвигаться вперед. Когда до ретраншемента осталось не более двухсот шагов, солдаты залегли, и перестрелка усилилась.

— Мелисино ко мне, — крикнул Румянцев.

— Я здесь, ваше сиятельство.

Командир артиллерийской бригады генерал-майор Мелисино слыл в армии пушечным богом. Он превосходно знал артиллерийское дело и научил своих людей действовать быстро, точно поражать цель.

— Поставьте батареи между каре Репнина и Потемкина. Весь огонь на главный ретраншемент.

Мелисино не надо было повторять приказ. Не прошло и трех минут, как его батареи продвинулись почти к самой передней линии, развернулись между каре и повели такой губительный огонь, что пальба из главного ретраншемента сразу пошла на убыль.

— Что Племянников? — который раз спрашивал о второй дивизии Румянцев.

— Перешел Ларгу, ваше сиятельство. Выстраивается для атаки третьего и четвертого ретраншементов.

— Добро!

Румянцев был доволен. Коль Племянников начинает атаку, турки усиливать главный ретраншемент за счет левого фланга не будут. Наоборот, они постараются стянуть на тот фланг все, что у них есть.

Момент для решительного штурма назрел. Можно подавать сигнал. Но нет, надобно еще чуточку подождать. Надобно прежде обезопасить фланг и тыл главных сил от нападения неприятельской конницы с долины Бибикул. Не по домам же ускакали татары, могут вернуться в любой час, вернуться и ударить неожиданным образом…

— Яков Александрович, — обратился Румянцев к Брюсу, — отрядите в долину бригаду Римского-Корсакова. Надо запереть в ней татар.

В пороховом дыму появилось солнце. Вот уже и день начался. Каким он будет для противоборствующих армий? К чьим ногам положит лавры?

Румянцеву доложили, что татары из долины прогнаны, возможность нападения на тыл предотвращена.

— Теперь — в атаку! Вперед! Ура!

И земля будто дрогнула:

— Ура-а-а!..

Тысячеголосый клич, словно прибой, подхватил и поднял залегшие ряды и неудержимо кинул на вражеский ретраншемент.

— Ура-а-а-а!

Двести шагов. Это не так уж мало, если бежать в гору. Но об этом ли сейчас думать? Рев голосов придает силы. Все бегут ровно, одной лавиной. Держись, туретчина!.. Еще одно усилие, и вот уже штыки залязгали в ретраншементе.

— Лупи, ребята! — разъяренно орет курносый гренадер и кидается на турка, пытающегося защититься ружьем. Турок роняет ружье и приседает на дно окопа. Удар прикладом, и вот он уже на боку. В атаке разбираться некогда — кого щадить, кого не щадить. Штыки, ятаганы, шпаги, кинжалы — все в ходу.

— Лупи, ребята!

В этом кличе не было ненависти, не было жажды крови, а была этакая удаль, какая иногда прорывается даже в деревенских играх — побоищах на масленицу, когда одна улица идет с кулаками на другую, стенка на стенку. Но там, в том побоище в ходу только кулаки. А тут ружья, штыки. Да и за спиной наступавших была уже не улица, честь которой следовало отстоять, а была вся Русь, народ, к которому они принадлежали.

— Лупи, ребята!

Нет, устоять против такого штурма не хватит никаких сил. Кое-кто из турок уже поднял руки. Но многие еще не сдаются. Оглядываются на третий и четвертый ретраншементы. Там есть свежие силы, там есть пушки, там можно закрепиться, остановить наконец этих русских. Но отступать туда, кажется, уже поздно… Те ретраншементы тоже атакованы, только с другой стороны.

Русские брали верх. Они уже хозяйничали во всем лагере. Их голоса гремели как набат:

— Ура, братцы!

— Ура-а-а!..

В руках турок оставался единственный ретраншемент. Но сколько еще можно обороняться? Русские впереди, русские справа, русские позади…

— Алла-а-а!.. — огласился ретраншемент нестройным хором обреченных. Боясь быть окруженными, они выскочили из ретраншемента и, бросая на ходу оружие, чтобы легче бежать, устремились под гору к Пруту. Бежали так быстро, что русским пехотинцам, отдавшим силы в рукопашных схватках, догнать их было невозможно.

Румянцев приказал остановить пехоту, вернуть ее в лагерь, а бежавшего противника преследовать конницей.

— Который час? — спросил он адъютанта.

— Двенадцать пополудни, ваше сиятельство.

— Добро. Славно поработали.

Поработали и в самом деле на славу. Противнику был нанесен еще один сокрушительный удар, второй после Рябой Могилы.

3

По случаю Ларгской победы Екатерина II принесла Всевышнему «достодолжное благодарение», а спустя несколько дней устроила во дворце большой прием. Императрица знала, как устраивать подобные собрания. Это был не просто прием, это была отрепетированная демонстрация того, что должно было внушить гостям, особенно иностранным, как высоко вознеслась ее империя над противниками, как велика ее роль в решении судеб европейских народов и государств вообще.

В залах, отмытых до блеска, собрался весь цвет Петербурга. Екатерина II явилась в парадном платье с Андреевской лентой и орденами — величественная, ослепляющая. С неизменной улыбкой она переходила из залы в залу, приветствуя гостей. Многим протягивала руку. Заметив фельдмаршала Салтыкова, подошла к нему и, когда тот склонился к ее протянутой руке, поцеловала его в лоб.

— Поздравляю, граф, — сказала она с таким видом, словно вешала на него орденскую ленту, — ваш сын отменно бьет турок, умножая тем славу своего знаменитого родителя.

Старый граф даже прослезился. Одряхлевший, он жил теперь больше мечтами о ратном возвышении единственного сына, командовавшего у Румянцева тяжелой кавалерией.

Иностранные министры толпились отдельной группой. Императрица задержалась здесь дольше, чем в других местах. Никого не обделила своим вниманием, улыбкой, ласковым словом. А посланнику Англии даже сказала какую-то шутку, отчего тот громко рассмеялся.

— Господа, — заговорила императрица, обращаясь к гостям, — я имею удовольствие сообщить подробности победы над турками, учиненной при реке Ларга. Приглашаю послушать.

Она подала знак секретарю, и тот начал громко, нараспев, читать реляцию Румянцева.

— «Неприятель, — читал секретарь, — с великими силами имел лагерь на превысокой и неприступной горе с обширным ретраншементом, и его канонада командовала всей окрестностью. Но чего не может преодолеть воинство, усердствующее во славу своей монархини! Мы, несмотря на все сии выгодные позиции, на рассвете с разных сторон повели атаку, выбили штурмом неприятеля из всего его лагеря…»

При чтении реляции императрица время от времени посматривала в сторону иностранцев. Интересно было знать, как они воспринимают сие? Австрийский посланник не выражал никаких эмоций, англичанин лорд Каткарт улыбался, видимо все еще находясь под впечатлением ее шутки, посланники Пруссии и Голландии перешептывались между собой, министр из Швеции слушал уставившись в пол.

Далеко не все иностранцы радовались победе русской армии. Шведу, например, было бы куда приятнее услышать нечто обратное тому, что читал сейчас секретарь. Ей, императрице, хорошо было известно о сочувственном отношении шведского правительства к Порте, о его заигрывании с Францией, которая ни о чем другом не мечтает, как о том, чтоб сильнее подхлестнуть против России Турцию и польских конфедератов. Впрочем, австрийцы не лучше… Неприятны им победы Российской империи. Крепитесь, господа, еще не то услышите!

Закончив чтение реляции, секретарь перешел к указу о награждении генералов и офицеров армии. В списке пожалованных кавалерами ордена Святого великомученика и победоносца Георгия значилось 19 человек, в том числе трое второго класса, семеро — третьего и восемь человек — четвертого. Главнокомандующий жаловался орденом первого класса.

— Господа, — попросила внимания императрица, — нами получены также добрые вести и от графа Алексея Орлова. Наш флот одерживает в Морее успех за успехом. Греки, албанцы, черногорцы и другие народы восстают против турок, своих безжалостных поработителей, и под знаменем свободы присоединяются к нашей армии. Мы рады за эти несчастные народы. Да восторжествует на земле свобода!

— Виват! Виват! — заскандировали голоса.

Обер-гофмаршал пригласил гостей к столам выпить за здравие матушки-императрицы и за славную победу, одержанную над турками. Гости медленно, обмениваясь впечатлениями, стали продвигаться в соседний зал, где их ожидало угощение. Графиня Брюс, находившаяся в свите императрицы, заметила в толпе графиню Строганову и направилась к ней.

— Ты одна, а где супруг? — спросила она подругу.

— Где-то здесь.

Тонкое лицо Строгановой было болезненно бледно, ее мучил кашель, и она то и дело подносила ко рту платок. Бедняжка, ей бы в постели лежать.

— Слышала, твоему братцу Георгия пожаловали, четвертого класса. Петр Александрович пишет, зело храбр и любим солдатами.

— Я рада за братца, — сказала Строганова. — Дай Бог ему счастья. И вашему супругу тоже, и Петру Александровичу, — добавила она, опустив глаза.

Между тем в столовом зале разыгрывался новый спектакль. Первому министру Панину принесли кипу иностранных газет, и он предложил гостям послушать, что пишут в них о войне с Турцией и о самой Турции.

— Это должно быть очень интересно, — подхватила императрица, делая вид, что видит газеты впервые, хотя еще утром искала в них заметки, которые, по ее мнению, следовало прочитать гостям. — Просим, граф, если вам это не трудно.

Панин стал читать, экспромтом переводя тексты на русский язык:

— Венская газета: «Чувствуя затруднительность своего положения и нуждаясь в деньгах, султан уменьшил роскошь в Серале и даже запретил придворным дамам носить богатые платья, золотой сервиз свой, стоивший два миллиона талеров, приказал перелить в деньги». Газета Нижней Эльбы: «До 12 тысяч человек визирской армии, не желая участвовать в войне, бродили по Константинополю и его окрестностям. Наместник визиря в столице, чтобы принудить их идти в поход, прибегнул к оригинальному средству. Он собрал множество женщин и подговорил их убедить бродивших солдат идти в поход. Женщины, пойдя к солдатам, сначала употребляли ласки, но когда это средство не помогло, стали называть беглецов трусами. Тогда солдаты их избили, а некоторых из них раздели и в таком виде гоняли по городу. Для обуздания непослушных султан приказал поставить несколько виселиц, на которых многие виновные были повешены за ребро, иные же посажены на кол. Однако этим смута не кончилась. Ночью виселицы были сломаны, и на стенах Сераля появилась надпись, относившаяся к султану: «Доставь нам мир или будешь лишен жизни». Султан назначил 1000 талеров за поимку виновных, но его усилия оказались тщетными».

— Это ужасно, я не могу больше слушать, — прервала чтение императрица. — Меня удивляет, — бросила она взгляд в сторону иностранцев, — что находятся еще люди, которые с сочувствием относятся к этой варварской стране.

Шведский посланник незаметно вышел из зала. Когда он спускался к своей карете, раздался пушечный залп, в небо взметнулись снопы разноцветных огней. Праздник во дворце еще только разгорался.

Глава VI

Гром Кагула

1

Простояв на поле Ларгского сражения два дня, Румянцев повел армию дальше, на юг. Через несколько дней он достиг селения Розешти и, увидев здесь дубовую рощицу, возрадовался. Лес! Это было очень кстати. Солдаты давно уже не ели свежего хлеба, и теперь представлялась возможность вознаградить их долгое терпение. Кстати, и вода была рядом. Лучшего места для стоянки не придумать.

Румянцев приказал разбить лагерь, и пекари тотчас принялись за дело. Правда, муки удалось наскрести всего лишь на двухдневную выданную норму, но имелась надежда на скорое прибытие транспорта. В обозах везли месячный запас хлеба, круп и фуража. Кроме того, у начальников, ведавших довольствием, имелся расчет пополнить запасы продовольствии за счет местного населения.

В Розешти, возле которого разместился лагерь, жили татары. Война каким-то образом миновала этот тихий уголок, не видно было каких-либо следов разорения. Пшеничные и ячменные доля желтели добрым налитым колосом. Хлеба вышли в полную зрелость — хоть сегодня начинай жатву. Упустить такой случай было просто грешно, и фуражиры пошли к татарам договариваться, чтобы те уступили часть урожая. Обе стороны быстро пришли к согласию, и пекарям оставалось только ждать, когда прибудут фуры с мукой нового урожая.

В то время как татары уже приготовились выйти на жатву, от Боура, прочесывавшего местность в двадцати верстах от главных сил, пришло донесение: на левом берегу Кагульского озера обнаружен в крупных силах неприятель, которого он брался разбить при поддержке его корпуса другими частями армии. Румянцев махнул рукой на урожай татар и пошел на соединение с авангардом. Но уже на марше он получил новое донесение: противник оставил озеро и отступил к устью реки Кагул. Такая игра Румянцева не устраивала. Гоняясь за противником, не имевшим намерения сражаться, он мог еще больше оторваться от обозов, которые сейчас нужны были как никогда. Он выбрал удобное место для лагеря и решил ждать. На другой день, однако, пришло тревожное сообщение: Репнин уведомлял, что противник численностью до 20 000 человек предпринимает наступление на его корпус, он просил срочной помощи. Румянцев приказал барабанщикам пробить тревогу и ускоренным маршем повел армию вперед. Но получилось так же, как и в первом случае. Противник неожиданно отказался от наступления и вернулся в свой лагерь, что у устья Кагула.

Румянцев вновь приостановил движение и занялся рекогносцировкой местности. С места новой стоянки хорошо был виден лагерь крымского хана, стоявший по левую сторону Ялпухского озера и реки Ялпух. Просматривался и турецкий лагерь, примостившийся у Кагула. Изучая его в подзорную трубу, Румянцев пришел к заключению, что это всего лишь авангард противника, главная визирская армия еще не подошла. Лагери союзников разделяло озеро Ялпух. Расстояние вроде бы небольшое, но если бы татарам вздумалось идти к туркам на соединение, то им пришлось искать окружные пути, а это не меньше двадцати верст.

— Как думаешь, — обратился Румянцев к Брюсу, находившемуся с ним на рекогносцировке, — почему татары остаются за озером и не идут на соединение с турками?

— Я знаю показания одного пленного, — отвечал на это Брюс. — После Ларги среди татар возбудилось сильное волнение. Они потребовали от хана не соединять их более с турками, поскольку такое соединение всегда приводит к поражению.

Румянцев отрицательно покачал головой.

— Позволь сему не поверить. У хана достаточно влияния и власти, чтобы справиться с любыми волнениями. Думается мне, хан потому здесь стоит, что отсюда ему удобнее напасть на наш транспорт. Кроме того, если пойдем в наступление на турецкий лагерь, он может ударить нам в тыл… Подожди-ка, — вдруг прервал он себя, направляя подзорную трубу на татарский лагерь, — кажется, они направляют конников вверх по реке.

Брюс посмотрел в трубу и увидел то же самое:

— Туда следует целый отряд.

— Их интересует наш обоз. Распорядитесь послать к транспорту надежное прикрытие.

Брюс поскакал к войскам сделать необходимые распоряжения, а Румянцев остался на высоте, обдумывая положение. А положение армии было не таким уж безупречным. Слишком далеко удалилась она от своей территории. В случае неудачи туркам не составило бы особого труда запереть ее в узком пространстве между двумя реками, после чего атаковать с фронта и тыла. Армия зашла в такое логово, что могла сохранить себя только путем нанесения противнику нового поражения. Но сможет ли она добиться победы, имея дело с главными силами визиря? Риск был немалый.

Конечно, можно было не рисковать — отступить к Фальчи, соединиться с обозом, обеспечить себя продовольствием и, расположившись на выгодной позиции, выжидать нападения противника. В этом случае даже при проигрыше сражения можно будет отступить на соединение со второй армией, после чего объединенными силами попытаться снова перейти в наступление. Этот вариант представлялся даже очень благоразумным. Но в нем имелся один изъян. Перейдя от наступления к обороне, русская армия тем самым уступила бы противнику инициативу, поощрила бы его на более решительные действия со всеми вытекающими отсюда последствиями. Пойти на это — значило уже наполовину проиграть кампанию.

«Думай — не думай, а от сражения с визирской армией нам не уйти», — решил Румянцев.

Вечером, ложась спать, Румянцев услышал со стороны турецкого лагеря пушечные залпы. Он насчитал сорок таких залпов.

— Узнай, что сие значит? — попросил он адъютанта.

Спустя некоторое время адъютант доложил:

— Турки салютовали по случаю прибытия в лагерь верховного визиря.

«Ну вот, силы визиря соединились, — подумал Румянцев, — пора теперь и нам действовать».

На следующий день армия снялась с лагеря для сближения с противником. Достигнув деревни Гречани, она соединилась с авангардными корпусами Боура и Репнина и заняла позицию на господствующих высотах. Едва она успела это сделать, как от князя Волконского, посланного Брюсом для прикрытия транспорта, прискакал курьер с нехорошей вестью: татары сильно угрожают обозу. Первый раз они атаковали его отрядом численностью до семи тысяч человек. Полку прикрытия удалось нападение отбить, но татар это не угомонило. Их конница продолжает переправляться через Сальчу, имея явное намерение завладеть обозом.

Выслушав донесение, Румянцев распорядился послать для прикрытия транспорта дополнительные силы — генерал-майора Глебова с пятью полками тяжелой кавалерии, генерал-майора Подгоричани с тремя гусарскими полками, генерал-майора Потемкина с четырьмя гренадерскими батальонами, а также бригадира Гудовича, в распоряжении которого имелось три тысячи пехотинцев.

— Отстоять транспорт любой ценой, — приказал Румянцев. — С транспортом мы — армия, без транспорта — ничто. Объясните сие вашим солдатам.

От деревни Гречани Румянцев дальше не пошел. Занятая им позиция была довольно удобной. Он решил дождаться прихода обоза, воссоединиться с силами прикрытия, а потом уже идти на дальнейшее сближение с противником.

Между тем турки после прибытия в их лагерь визиря заметно осмелели, их всадники теперь подскакивали почти вплотную к русским позициям, после чего поворачивали обратно, как бы приглашая сразиться в чистом поле. Русские не поддавались на их уловки и, оставаясь на месте, каждый раз открывали по ним ружейный огонь. Не один десяток спагов уложили они таким образом.

Утром 20 июля турки, решив, видимо, что русские стоят на месте от сознания собственного бессилия, снялись с лагеря и направились в сторону русских позиций. Румянцев наблюдал за их движением с высокого холма вместе с находившимися с ним командирами дивизий. Не доходя версты две до Троянова вала, противник вдруг остановился. Несколько человек, в которых по ярким одеждам нетрудно было отличить военачальников, поскакали к берегу Кагула, потом повернули обратно, оглядывая местность.

— Кажется, они выбирают место для лагеря, — предположил Олиц, всматриваясь в подзорную трубу.

— Если они решатся устроить здесь лагерь, — сказал Румянцев, — я их атакую в эту же ночь.

Скоро стало ясно, что Олиц не ошибся в своем предположении. Турки и в самом деле начали ставить палатки, выбрав место верстах в семи от русских войск, на левом берегу Кагула. То, что они располагались так близко, говорило о том, что визирь настроен решительно.

Позиция, выбранная турками, не сулила им выгод. Сказать проще, неудачная позиция. По левую сторону реки, где они облюбовали себе место, почти параллельно простирались четыре продольных суходола, между которыми возвышались гребни холмов. Ближайший к берегу хребет упирался в деревню Вулканешти, второй же проходил дальше, постепенно спускаясь в долину Кагула. Неприятелю почему-то понравилась оконечность именно этого хребта. Левый его фланг примыкал к долине Кагула, а правый — к соседним хребтам, закрывавшим позицию справа и с тыла.

— На месте визиря я занял бы позицию на высотах, господствующих над открытой местностью, — сказал Олиц. — Расположившись внизу и имея позади себя высоты, визирь тем самым ставит себя в весьма трудное положение на случай отступления.

— В том-то и дело, что он не собирается отступать, — сказал Румянцев. — Визирь пришел сюда с надеждой и, уверенностью быстро расправиться с нами.

— Смотрите, — воскликнул Брюс, — они начали рыть, ретраншемент. Если визирь намерен атаковать, зачем ему укрепления?

— Еще не было случая, чтобы турки, став лагерем, не опоясали бы себя рытьем. Сие у них в крови. Они делают оборонительные сооружения даже в местах дневок.

Румянцев передал адъютанту подзорную трубу, которая больше не нужна была, и приказал в срочном порядке собрать генералов на военный совет.

Это был самый короткий военный совет из всех проведенных с начала кампании. Да и о чем, собственно, говорить? Обстановку все знали хорошо. У визиря под рукой до 150 тысяч воинов, в русской же армии после отправки части войск для прикрытия обозов осталось 17 тысяч. Соотношение сил было явно на стороне визиря. Зато русская армия сохраняла за собой инициативу, в ее власти было навязать противнику такие условия сражения, какие она считала для себя наиболее выгодными. Ко всему этому визирь явно ошибся с выбором позиции.

— Мы должны воспользоваться сим случаем, ибо такого случая может больше не представиться, — сказал Румянцев.

— Предлагаете атаковать немедленно?

— Да, пока противник не опередил нас.

В правильности решения в пользу атаки усомнился один Брюс. Он считал, что лучше все-таки подождать, когда к главным силам присоединятся войска прикрытия. Ведь там, на защите транспорта от нападения татар, отборные полки, там опытнейшие и храбрейшие командиры, такие, как Волконский, Потемкин, Подгоричани, Глебов, Гудович… В генеральном сражении, когда на карту ставится все, такие люди ох как нужны!

Доводы Брюса только рассердили Румянцева.

— Завтра или послезавтра, когда турки сами пойдут на нас, мы не сможем победить их, если даже и утроим свои силы. Исход баталии не всегда решается численным перевесом сил.

Брюс промолчал. Молчали и другие генералы. Они знали: ежели главнокомандующий принял решение и в решении сем уверен, его не сбить с толку никакими возражениями.

— Прошу подойти к столу и ознакомиться с диспозицией.

2

Темна и недвижна июльская ночь. Весь день что-то звенело, что-то голосило, звучало, и вот уже ничего этого нет. Тишина. Только с болот и озер доносится монотонная трель водяных бычков да с лугов редкое фырканье пасущихся там лошадей. Маршировать в такую ночь, когда знаешь, что где-то рядом притаился враг, жутковато. Ничто так не пугает в ожидании боя, как ночная мгла и тишина. Днем — милое дело — идешь и все видишь. А тут на каждом шагу могут застать тебя врасплох. Идешь и не знаешь, что турок может быть где-то рядом за кусточками, притаился и ждет, подойдешь ближе, а он на тебя с ятаганом… Не успеешь даже ружье с плеча сдернуть.

Выступив из лагеря, шли так, что одна колонна не видела и не слышала соседнюю. Баловаться цигарками и говорить в голос было строго-настрого запрещено.

С куревом можно обождать. Но разве выдержишь без разговора?

— Братцы, а до турка далеко?

— Тихо. Услышит его благородие, он тебе покажет турка.

— Хоть бы луна показалась, — не унимается первый голос. — Будто в преисподнюю идем.

— Видать, рекрут. Впервой идешь?

— Куда?

— На турка.

— Впервой. С кашеварства меня к вам…

— То-то в штаны напустил.

Унтер-офицер, услышав голоса, с угрозой прошипел:

— Разговоры!..

Неожиданно равнина кончилась, началась гора, крутая, словно стена, потом дорога как бы провалилась, ноги потеряли опору, и пришлось лететь вниз юзом.

— Вот це горка!

— Не горка, а Троянов вал, — авторитетно разъяснил приглушенный басок. — Теперь до турка недалече. Вон и костры их видать.

По цепочке пришла команда остановиться. Неведомо откуда появились их благородия господа офицеры, и колонны начали перестраиваться в каре.

— Братцы, а что за вал такой, Троянов?..

— Царь такой был, Трояном звали. Он сделал. От татаров.

Унтер-офицер на этот раз предупредил решительно:

— Еще раз услышу, в морду дам.

Солдаты притихли. Теперь было слышно одних господ офицеров, вполголоса подававших команды:

— Пушки вперед!

— Приказ командующего по цепочке: кавалерии графа Салтыкова перейти с левого фланга на правый.

Пока совершались перестроения, Румянцев, находившийся со штабом в первой дивизии, неотрывно смотрел на огни турецкого лагеря. Во время движения армии там поднималась тревога, раздавались даже выстрелы, но вскоре опять стало спокойно. То была либо учебная тревога, либо что-то другое, связанное с приготовлениями к отражению атаки. В последнее не хотелось верить. Однако всякое могло случиться: турецкие разведчики тоже даром хлеб не ели.

Начало светать. Проснулся ветерок. Еще не окрепнув, он слабо шевелил листья кустарника. Над рекой и озером висел туман.

— По всему, то была ложная тревога, — угадывая причину озабоченности главнокомандующего, сказал принц Брауншвейгский, прибывший на войну в качестве волонтера и старавшийся быть поближе к штабу армии.

Не ответив, Румянцев посмотрел на часы.

— Пора.

Тотчас взлетели две ракеты, и каре под бой барабанов, теперь уже не боясь открыть себя противнику, пошли вперед. Но что это? Турки, кажется, не спали. Едва загремели русские барабаны, как на открытом пространстве против ретраншементов стали выстраиваться спаги. Кавалерийская масса росла на глазах.

— Поставить пушки перед фронтом каре, приготовиться к отражению атаки, — подал команду Румянцев.

Турки допускали ту же ошибку, что и татары в сражении при Ларге: своей массой они заслонили ретраншемент и тем самым помешали турецким батареям открыть по наступающим огонь. Русские каре этим, конечно, воспользовались. Когда конная лавина приблизилась на расстояние ружейного выстрела, они открыли такую залповую пальбу, что в лавине той сразу образовались бреши, а потом и вовсе ее не стало. Вместо нее остались кучки ошеломленных всадников, которые, спасаясь, кинулись наутек, в глубокую лощину, пролегавшую между дивизией Брюса и корпусом Репнина.

Хотя спаги и были обращены в бегство, Румянцев понимал, что они могли снова собраться и вступить в бой уже с другой стороны. Он приказал отрядить против них егерей с пушками, что и было, немедленно сделано. Егеря заняли позицию у Троянова вала и открыли по ретировавшейся коннице убийственный огонь. Одновременно с этим каре Олица, возобновив наступление, стало подаваться влево с намерением закрыть неприятелю выход из долины, в которую он ускакал.

Маневр, предпринятый русскими, вызвал среди спагов страшную панику. Увидев, в какую ловушку их запирают, они с отчаянными криками кинулись из лощины к своему ретраншементу. Однако вырваться из лощины, ставшей для них западней, удалось не многим, большинство полегло на поле боя под картечным огнем артиллерии.

Ликвидировав угрозу со стороны спагов, Румянцев приказал возобновить наступление. Батареи направили огонь на ретраншемент, продолжая продвигаться вместе с каре. Наступавшим то и дело приходилось останавливаться, ждать, когда артиллеристы выкатят свои орудия вперед и прикроют их огнем.

— Подпоручик, — обратился Румянцев к одному из адъютантов, — скачите к Боуру и поторопите его с атакой бокового ретраншемента, пока противник обращен на нас.

Адъютант поскакал выполнять приказание, а Румянцев тем временем направил подзорную трубу на ретраншемент. Турки даром времени не теряли: с того момента, как остановились лагерем, они успели вырыть три линии укреплений. Брать их на штык будет нелегко. Однако русские богатыри брали и не такие ретраншементы! К тому же наша артиллерия уже сровняла часть укреплений. Молодец Мелисино! Его пушки бьют без промаха, турецкие батареи оказались против него беспомощными.

Наконец-то на гребне появилось каре Племянникова. Кажется, все идет, как задумано. Вот только почему-то молчит Боур. По диспозиции его корпус должен уже штурмовать ретраншемент на левом неприятельском фланге. Что могло его задержать?

3

Турки старались опрокинуть корпус Боура на подступах к укреплению лагеря. В течение четверти часа они палили из всех пушек бокового ретраншемента, затем напустили на наступавшее каре спагов. Те атаковали русских с трех сторон, но, встреченные сильным огнем, вынуждены были отойти. Вскоре, однако, спаги изменили тактику: перегруппировавшись, ударили русским в тыл. Они намеревались заставить их отказаться от наступления и ввязаться с ними в самостоятельный бой… Но их расчеты не оправдались. Вместо того чтобы повернуться лицом к атакующим, Боур ускорил движение вперед, предоставив спагов своему арьергарду. Вскоре он уже оказался на подступах к высоте, где окопались янычары с довольно сильной батареей. Увидев это, спаги сделали еще одну отчаянную попытку задержать наступавших: оставив тыл, они стороной обогнали каре и обрушились на его фланг. Выведенные из терпения, русские открыли по ним огонь со всех видов оружия. Новая затея с атакой кончилась тем, что атакующие, усеяв поле убитыми и ранеными, бежали в лагерь под укрытие своих сооружений.

Адъютант Румянцева прискакал в расположение корпуса в тот момент, когда Боур, окончательно рассчитавшись со спагами, готовился к штурму неприятельских оборонительных позиций, до которых оставалось не более трехсот шагов. Выслушав приказ главнокомандующего, он сказал, что постарается исполнить свой долг, и, подняв над головой шпагу, обратился к каре, стараясь понятнее выговорить трудные для него русские слова:

— Зольдаты! Генерал ожидайт победа. За матушка-императрица! Ура!

— Ура-а-а!.. — быстро устремились вперед батальоны, держа ружья наперевес.

Турки открыли суматошный пушечный огонь. Но то ли от испуга, то ли от неумения метко стрелять, только пальбой своей они не причинили наступавшим никакого вреда: снаряды со свистом пролетали через головы и шлепались где-то далеко позади.

Впереди во главе со своим неустрашимым командиром графом Воронцовым карабкались к неприятельской батарее егеря. За ними, полусогнувшись, шли гренадеры. Боур шел в середине каре вместе с мушкетерами. Подбадривал, торопил:

— Шнель, зольдат, шнель! Бистра, зольдат!

До ретраншемента он добрался, когда там уже вовсю шла рукопашная. Дрались егеря, дрались гренадеры. И хорошо дрались! Левый край укрепления находился уже в руках русских. Янычары были оттеснены к противоположному концу ретраншемента. Но у них еще оставалось много сил. С батарей к ним присоединилась артиллерийская прислуга, а вскоре на выручку подоспела еще одна толпа янычар. Схватка обострилась. Теперь уже трудно было определить, кто имел за собой больше территории боя. Все смешалось. Пушки давно уже молчали. Зато не смолкал рев голосов.

Один янычар дрался как разъяренный лев. Держа в одной руке ятаган, а в другой копье, он не подпускал к себе никого, уложил троих противников, а когда заметил русского генерала, стал решительно пробиваться к нему. Он почти достиг цели, вот и копье занес для удара, но тут, заслоняя генерала, выскочил молодой офицер, ударом фузеи выбил из его руки копье. Янычар занес над смельчаком ятаган. Офицер успел выстрелить в упор раньше. Янычар качнулся, но не выронил свой страшный ятаган, нашел силы ударить им по тонкой, почти мальчишеской шее противника и только после этого упал бездыханным.

Боур, а это в него целился копьем янычар, склонился над своим окровавленным спасителем, ощупал рукой. Офицер был мертв.

— Неси сторона, неси сторона, — попросил Боур солдат. Увидев своего адъютанта, приказал по-немецки: — Проследите, чтобы убрали и накрыли чем-нибудь. Мы похороним его со всеми почестями.

В страшной мешанине стали заметнее преобладать русские мундиры. Турки все чаще оглядывались по сторонам, как бы высматривая себе более удобный путь к ретираде. Наконец наступил момент, когда бойцовский дух из них вышел вон, они выскочили из полуразрушенных укреплений и побежали в тыл лагеря, не отвечая на выстрелы, полагаясь на одни только ноги.

В занятом ретраншементе солдаты принялись перевязывать раненых, окликать запропавших товарищей. Командир егерей граф Воронцов сидел на лафете захваченной пушки и платком вытирал потное лицо.

— Семен Романович, голубчик, — по-немецки обратился к нему Боур, — бегите с батальоном на поддержку главных сил. Атакуйте центральный ретраншемент с фланга, мы вас прикроем.

— Слушаюсь, ваше превосходительство, — поднялся граф и тотчас подал своим команду: — Батальон, за мной!

4

После того как Племянников, выйдя на гребень холма, убедился, что имеет от Олица надежную огневую поддержку, он подался влево, в долину, чтобы атаковать оттуда неприятельский фланг, как и предусматривалось диспозицией. Но случилось так, что янычары опередили его. Огромными толпами спустившись в долину между центром и левым флангом лагерных укреплений, они выждали, когда каре приблизилось вплотную, и кинулись на него с ятаганами. Главный удар пришелся в угол правого фаса и фронта, где находились Астраханский и первый Московский полки. Не ожидавшие нападения, астраханцы успели сделать ружейный залп, но тотчас были смяты противником. С криками «Алла а! Алла-а!» янычары ворвались вовнутрь каре и начали крушить направо и налево. Их было много, этих янычар, более десяти тысяч — в два раза больше, чем во всей дивизии Племянникова.

Две-три минуты резни, и вот уже каре разорвано пополам. Строя больше нет. Янычары успели захватить два полковых знамени, несколько зарядных ящиков. Их натиск усиливался, и казалось, что уже ничто не могло остановить этих разъяренных людей.

Русские дрались отчаянно. Но попробуй устоять, когда против одного идут сразу двое, а то и трое. Отбиваясь штыками, отступали, надеясь укрыться в каре первой дивизии. Турки преследовали. Пришлось вступить в дело и солдатам генерала Олица. Битва накалялась, и положение русских становилось все более отчаянным.

Увидев кровавую сечу, Румянцев на какое-то мгновение окаменел. В сражениях нередко случается, когда частичный успех той или иной стороны приводит к перелому всего хода баталии и перерастает в конечном итоге в решающий фактор победы. Упусти сейчас время, не успей принять меры к задержанию янычар, и русским придется уже думать не о победе, а о спасении остатков своей армии.

Оправившись от неожиданности, Румянцев круто повернулся к столпившимся военачальникам.

— Мелисино, картечным огнем отсеките янычар от лагеря, не допускайте подхода к ним подкреплений. А вы, князь, — обратился он к ротмистру Мещерскому, — конницей атакуйте с тыла. Дайте знать Салтыкову и Долгорукову, пусть по янычарам ударят с двух сторон. Генерал Олиц, выделите в подкрепление Племянникову Гренадерский полк.

Отдав приказания, Румянцев взглянул на оробевшего принца Брауншвейгского и со словами «Пришло наше дело» с былым проворством вскочил на коня. Это был уже другой Румянцев — не сосредоточенный в своих мыслях руководитель, а солдат, поддавшийся азарту боя, жаждущий поскорее пустить в ход свою шпагу.

За какие-то секунды доскакав до места рукопашной схватки, Румянцев спрыгнул в гущу в панике отступавших солдат и выхватил из ножен шпагу:

— Ребята, стой!

Знакомый голос любимого генерала словно отрезвил отступавших. Они остановились. Бежать после того, когда среди них появился сам главнокомандующий, могучий, неустрашимый, — да возможно ли это? Страх пропал. Если они теперь и боялись, то не за себя, а за жизнь главнокомандующего. Они стали сбиваться вокруг него, прикрывая доступ к нему своими телами, как пчелы прикрывают собой матку.

— Не трусь, ребята! — призывно звенел голос Румянцева. — Разбирайсь по плутонгам, по ротам, становись в каре. Слышите? Там уже бьют янычар наши гренадеры.

Уже после сражения Румянцев долго раздумывал над тем, правильно ли поступил, бросившись в бой со шпагой, оставив на время общее руководство баталией. И всякий раз приходил к выводу: правильно. В бою возникают такие критические моменты, когда ради торжества общего дела командир должен поставить на карту все, если нужно, даже не пожалеть себя. Не в том главное, что янычары могли порубить его. Примером личной отваги внести перелом в ход сражения — вот в чем главное. А то, что его могли убить, не изменило бы дела. Остановив янычар и организовав людей для продолжения наступления, он мог после этого и не жить — армия довела бы наступление до конца и без него.

Гренадеры — это был полк бригадира Озерова, — прокладывая дорогу штыками, пробились к Румянцеву, восстанавливавшему строй, и своей массой отгородили его от янычар. Турки, догадавшись, кого они так оберегают, полезли на них с новым приливом ярости. Они нападали словно обезумевшие. Напарываясь на штыки, отскакивали, а потом набрасывались снова. Около пяти минут сдерживали гренадеры бешеный натиск. Пять минут… Вроде бы совсем мало. Но они, эти минуты, явились спасительными для русской армии. Этих минут хватило Румянцеву, чтобы восстановить каре. Солдаты успели не только занять место в строю, но и перезарядить ружья.

— А теперь — вперед! — подал команду Румянцев. — Ура!

Янычары были ошеломлены. Расстроенное каре на их глазах вновь превратилось в организованную силу. И эта сила уже не отступала. Она сама пошла в наступление. Штыки ощетинились так, что с ятаганами не подступишься…

Словно задабривая главнокомандующего за недавнюю «промашку», солдаты старались изо всех сил. Штыки стали красными от крови. Убитый падал на убитого. Под ногами уже столько тел, что ступить некуда. А тут в самый раз подоспела тяжелая кавалерия генералов Салтыкова и Долгорукова. Самое лучшее, что теперь оставалось янычарам, это бежать, и они побежали — назад, к своему ретраншементу. Русские преследовали по пятам, настигая, кололи, глушили прикладами. Так и вступили они в ретраншемент, ни на шаг не отрываясь от преследуемых.

Когда Румянцев, в горячке потерявший где-то шляпу, со съехавшим набок париком ворвался с гренадерами в турецкие укрепления, там уже орудовали егеря графа Воронцова, присланные на помощь Боуром. Увидев главнокомандующего, граф хотел рапортовать, но тот заключил его в объятия:

— Семен! Родной! Вовремя успел!..

Вокруг и гренадеры и егеря кричали «ура». Кричали, расправляясь с остатками сопротивлявшихся. Подоспели полки Олица, появились гренадеры и мушкетеры Брюса. Зеленые и синие мундиры русских замелькали во всех ретраншементах.

Олиц с найденной шляпой главнокомандующего, с трудом переводя дыхание от быстрого шага, приблизился к Румянцеву и, как старший по годам, стал делать ему товарищеский выговор:

— Ваше сиятельство, как можно так рисковать? Нельзя! Мы могли остаться без армии… Извольте принять шляпу.

Румянцев, счастливый от мысли, что неприятель сломлен, что сам он жив, даже не ранен в опасной сене, обнял сконфузившегося Олица, поцеловал его в щеку, потом обнял Племянникова, с виноватым видом сунувшегося к нему, потом снова графа Воронцова — уже во второй раз.

— Победа, други мои! — опьяненный успехом, кричал он. — Виват!

— Виват! — кричали кругом.

— Ура-а-а!..

Бой продолжался. До полной победы было еще не близко. Но теперь уже никто не сомневался, что она достанется им, сынам великой России.

В лагере турок царила паника. Верховный визирь метался у своей палатки, рассылая людей в разные концы с требованиями, угрозами, приказами: задержать русских, отбить пушки, отбросить неприятеля от ретраншементов. Свита таяла на глазах. Многие из окружения, пользуясь суматохой, старались скрыться незаметно.

Перед выступлением из Исакчи Халил-бей приказывал, дабы не загружать транспорт и не утруждать себя в походе, оставить имущество на месте, но никто не послушался. Уверенные в легкой победе над главной русской армией, воины взяли вещи с собой, чтобы потом не возвращаться за ними обратно. И вот теперь ради спасения этих вещей они забыли про свой главный долг. Впрочем, он, верховный визирь, сам виноват, сам подал им худой пример — в Исакчи он оставил только наложниц с танцовщицами, а все остальное взял с собой. Даже казну прихватил. Кстати, куда она девалась? Казенные ценности навьючены на мулов, и не приведи Аллах, если достанутся русским.

Рядом разорвался снаряд, превратив в клочья угол визирской палатки. Поток воздуха вынес из палатки ворох бумаг. В одной из них визирь узнал свой план атаки русских, который разрабатывал весь вчерашний день. Сегодня визирь сам собирался идти в наступление, но Румянцев опередил его. Теперь, кажется, уже ничего нельзя сделать. Армия бежит. Крымский хан, должно быть, вообще струсил, отсиживается где-то…

— Во имя Аллаха, остановите русских, — неистовствовал Халил-бей. — Объявите всем: идет татарская конница. Сто тысяч татар! Что же вы стоите, Мустафа-паша? — накинулся он на растерявшегося начальника арьергарда. — Где ваша клятва? Ваши люди бегут, как стадо баранов. Скачите, верните всех.

— Аллах тому свидетель, я отрублю уши всем, кто осмелится бежать от неверных! — сверкнул глазами паша. Он сел на коня и вместе со своими телохранителями поскакал в тыл, полный решимости вернуть бежавшие войска на прежние позиции.

Халил-бей оставался у палатки. Хан! Должен же наконец появиться этот тупица? Но хана нет… А поток отступающих сгустился еще больше. Вот и янычары показались. Ятаганы вложены в ножны, за спинами мешки. Уходят, примирившись с поражением.

Халил-бей призвал их остановиться. Его не послушали. Тогда он выхватил у хранителей Магометово знамя и, размахивая им над головами, стал заклинать их образумиться, вновь обнажить ятаганы против русских во имя Аллаха и его пророка…

— Мусульмане, — призывал он, — не предавайте пророка! Собирайтесь под его знамя! Татары уже близко, мы разобьем русских!

Пробегая мимо, янычары кричали:

— Нет сил разбить русских, они поражают словно молнией!

Нет, этим скотам было не до Магометова знамени. Они спасали свои шкуры.

— Так знайте же, — с проклятием прокричал им вслед визирь, — там вас встретят войска арьергарда, вам отрежут носы и уши как изменникам и трусам!

Мустафа-паша, на которого ссылался визирь, и в самом деле был настроен решительно. Преградив с верными ему людьми дорогу, он стал своей рукой отрубать отступавшим носы и уши.

— Аллах дал мне власть казнить каждого, кто отступится от знамени пророка. Да покроются позором головы трусов!

Отрубая янычару нос, он не рассчитал и отхватил ему пол-лица. Несчастный упал в агонии.

— Со всеми так будет! Со всеми! — рассвирепел паша.

Толпа, на глазах которой совершилась казнь, в нерешительности остановилась. Но сзади наперли, людская масса сбила с ног разъяренного начальника, и он, опасаясь быть раздавленным, на четвереньках пополз в сторону. Когда он поднялся, поток отступавших уже занял всю дорогу. Об их задержании теперь нечего было и думать.

Откуда-то со стороны подъехал командир спагов.

— Русские силами до пятидесяти тысяч зашли в тыл лагеря, — сообщил он. — Надо уходить, Мустафа-паша, пока они не успели сомкнуть кольцо.

— Ты говоришь, пятьдесят тысяч? — запрыгал перед ним Мустафа-паша, размахивая саблей и, казалось, готовый ему тоже отрубить уши за такие слова. — Откуда пятьдесят, когда их всех меньше тридцати?

— Не знаю, не знаю, — шарахнулся от него командир спагов. — Где визирь?

Мустафа-паша саблей махнул в сторону лагеря: мол, там. Конный отряд поскакал в лагерь.

Предводитель спагов, разумеется, преувеличивал, когда говорил о 50 тысячах русских, якобы вышедших в тыл лагеря и угрожавших замкнуть кольцо окружения. За 50-тысячное войско он принял корпус князя Репнина, в котором не было и четырех тысяч солдат. Действуя по диспозиции главнокомандующего, Репнин сделал обходный маневр, вышел туркам в тыл и открыл по отступавшим толпам фланговый огонь. Он вообще мог закрыть выход из лагеря, но опасался спагов, которые кружили с превосходящими силами и могли нанести удар с любой стороны.

Между тем визирь все еще находился у своей палатки, но он уже не уговаривал сородичей вернуть утраченные позиции. Он был озабочен отправкой в тыл личного имущества.

— О великий визирь, — спрыгнув с коня, склонился перед ним командир спагов. — Положение ужасно. Русские в нашем тылу. Надо уходить, пока еще возможно. Я привел вам отряд охраны. Прикажите снять палатку.

— Оставьте, — обреченно махнул рукой визирь. — Сберегите только святое знамя.

Ему подвели коня, помогли сесть в седло. Взяв в руки поводья, он окинул прощальным взглядом лагерь с остававшимися в нем палатками и, сопровождаемый остатком свиты и отрядом охраны, выехал на дорогу. То была дорога на Исакчи, ставшая для него дорогой отступления.

5

В то время как легкие войска преследовали в панике убегавшего противника, Румянцев, разбив лагерь на высотах, недалеко от палаточного городка, оставленного турками, распорядился в первую очередь накормить солдат, находившихся на ногах более суток, после чего дать им хорошенько отоспаться.

На следующий день дежурный генерал Ступишин представил донесение об итогах сражения. Победа была полной. Визирь отступил за Дунай. Армия его пришла в совершенное расстройство. Среди турок ходили разговоры, что за Кагульское поражение визирь непременно поплатится своей головой. Войска крымского хана, так и не принявшие участия в генеральном сражении, отступили к Измаилу. Однако жители этой крепости побоялись, как бы они не привлекли на себя приемом хана внимание русских и не пустили их к себе. Татарам пришлось изменить направление и идти в сторону Аккермана, что вблизи устья Днестра.

— Составлена ли ведомость трофеев? — спросил Румянцев.

— Вот, пожалуйста, — положил перед ним бумагу дежурный генерал. — Нам достался весь неприятельский лагерь с палатками, обозом и несчетным багажом. В добычу взята вся его артиллерия, коей по первому счету оказалось сто тридцать пушек с лафетами.

— Наши потери?

— Убито триста сорок три, ранено пятьсот пятьдесят человек, без вести пропало одиннадцать. В числе убитых адъютант Копылов, капитан Кутузов, поручик Сабуров…

Румянцев тихо покивал головой. О гибели этого поручика он уже знает, ему докладывал Боур. Геройскую смерть избрал себе офицер!

— Пленных много?

— Счет их с каждым часом увеличивается. Уже есть более двух тысяч.

— Найдите среди них жителей Бендер и приведите ко мне.

Ступишин ушел, а Румянцев придвинул к себе ведомость трофеев. Читать, однако, было трудно. Строчки перед глазами расплывались. Он вспомнил, что не спал уже двое суток. Хорошо бы сейчас хоть на десяток минут прилечь… Но денщик, кажется, забыл поставить койку. Он вызвал адъютанта, попросил, чтобы постелили что-нибудь на пол. В палатку тотчас принесли две охапки сена, подушку, одеяла, простыни. Он молча подождал, пока устроят постель, потом сделал знак, чтобы оставили его одного, опустился на ложе и сразу же словно утонул в забытьи.

Он проснулся с ощущением неизъяснимого счастья, с которым когда-то, еще в детстве, просыпался в дни больших, с нетерпением ожидавшихся праздников; От свалившей его усталости не осталось и следа. В голове и во всем теле была такая легкость, словно побывал в волшебной купели. Сколько же времени он спал?

За плотной парусиной палатки, издававшей приятное тепло, угадывалось утреннее солнце. Откуда-то издалека доносились неясные звуки, походившие на звуки настраиваемых музыкальных инструментов.

Румянцев заворочался, и, едва под ним зашуршало сухое сено, в палатку вошли дежурный генерал с адъютантом.

— Здравия желаем, ваше сиятельство!

Румянцев поднялся, оправив на себе мундир, ответил на приветствие.

— Сколько же я спал?

— Много, ваше сиятельство, четырнадцать часов кряду.

— А что за звуки, которые слышу?

— Так ведь праздник, ваше сиятельство. Сами изволили назначить. Полки выстроены, пушки заряжены, священники с кадилами на месте. Ваше сиятельство ждут.

— Денщика ко мне!

Денщик уже ждал у входа с ведром холодной воды, мылом и прочими принадлежностями туалета. Из-за его спины робко выглядывал цирюльник. Ступишин с адъютантом вышли, предоставив им одним приводить главнокомандующего в долженствующий вид.

— Ну что? — встретили их командиры дивизий, толпившиеся у палатки.

— Сейчас выйдет.

Главнокомандующий появился через четверть часа — в парадном мундире, с орденами и лентами. Генералы, сняв шляпы, поклонились.

— Прикажете начинать церемонию?

— О да, конечно!

Войска были выстроены на равнине у подножия холмов, где еще недавно происходили жаркие сражения. Специальные команды успели очистить поле, о недавнем бое ничто не напоминало, разве что сильно помятая трава да черные вмятины на земле от снарядов.

Едва Румянцев появился перед выстроившейся армией, как раздалось дружное солдатское «ура». Ухнул пушечный залп, громом прокатился беглый ружейный огонь. Зазвучали торжественные звуки военного оркестра. Тотчас к этим звукам сначала вроде бы нерешительно, а затем все увереннее присоединились голоса солдат и господ офицеров. Началось пение благодарственной молитвы. Молитва сопровождалась пушечной и ружейной пальбой, раздававшейся через небольшие промежутки времени.

Но вот торжественная литургия подошла к концу. Румянцеву подвели коня. Началось самое главное — викториальное приветствие главнокомандующим войск.

Румянцев выехал на середину фронта построения. Остановился, обвел взглядом зеленые и синие от мундиров прямоугольники. Полки замерли в ожидании.

— Друзья мои! — начал Румянцев голосом, в котором слышалось сильное волнение. — Я прошел с вами пространство от Днестра до берегов Дуная, сбивая в превосходном числе стоявшего неприятеля, нигде не делая полевых укреплений, противопоставляя противнику одно мужество и добрую волю вашу во всяком месте как непреоборимую стену. Спасибо вам, друзья мои!

В ответ грянуло тысячеголосое «ура».

Румянцев начал объезжать строй. Он останавливался перед каждым полком, громко, чтобы слышали все, благодарил солдат за храбрость. Перед фронтом гренадер бригадира Озерова он задержался дольше обычного. Именно им был обязан за перелом рокового сражения с янычарами, разрушившими каре второй дивизии.

— Спасибо, друзья мои! Вы настоящие солдаты-богатыри!

— Ты сам прямой солдат! — закричали в ответ гренадеры. — Ты истинный солдат! Ты наш отец, мы все твои дети!

В других полках подхватили:

— Истинный солдат! Ты наш отец!..

— Его сиятельству ура!

— Ура-а-а!..

Если бы дозволял устав, они наверняка бы поломали строй, кинулись к главнокомандующему, чтобы взять и понести его на руках, — столько восторга, любви, преданности горело в их сердцах! Румянцев их понимал, и то, что их лица выражали именно это, а не другое, наполняло его сложным чувством, где были и личная гордость, и гордость за отечество, несокрушимой силой утвердившее себя перед лицом своего опасного врага. Более полувека назад государь Петр Великий, победитель шведов, пришел в сии места с армией, чтобы стать здесь твердой ногой. Тогда турки оказались сильнее, Петра постигла неудача. И вот русские снова здесь. Но теперь уже не турки торжествуют победу. Торжествуют россияне. О дух Петра Великого, ты утешился! Отныне место слияния Прута с Дунаем будет радостным памятником для россиян — памятником великой победы!

После торжественной церемонии солдат повели на обед, для генералов и старших офицеров было приготовлено угощение в самой большой штабной палатке, стоявшей рядом с палаткой главнокомандующего.

Направляясь на пиршество вместе с генералами, Румянцев заметил у своей палатки трех охраняемых конвоем турок.

— Что за народ?

— Пленные, ваше сиятельство, — доложил Ступишин. — Жители Бендер. Вчера изволили приказать…

— Ах да!.. — вспомнил Румянцев и с веселым видом обратился к своим спутникам: — Примем их, господа?

— А как же пир?

— Успеем.

Пленные выглядели напуганными, жалкими. У одного из них, уже немолодого, с сединами в бороде, от страха тряслись руки. Он, должно быть, решил, что пришел его конец: перед походом паши уверяли, что русские пленным отрубают головы или сажают их на кол.

— Скажите ему, чтоб не боялся, с ним ничего не сделают, — попросил переводчика Румянцев. — Да спросите, есть ли у него в Бендерах родственники?

Переводчик поговорил с пленным, после чего сообщил, что родственников у этого человека в том городе чуть ли не половина улицы.

— Это хорошо, когда много родственников, — заметил Румянцев. — А теперь спросите, будет ли еще воевать против русских?

Турок отчаянно замотал головой, всем своим видом показывая, что даже нечистая сила не заставит его поднять оружие против русских, он даже возвел руки к небу, как бы призывая в свидетели Аллаха. Его товарищи выразили свое отношение к войне такими же красноречивыми жестами.

— Добро, — удовлетворился ответом Румянцев. — А теперь отпустите их домой. Да не забудьте положить им в дорогу хлеба и еще чего-нибудь.

Олиц, сидевший в сторонке, ткнул локтем соседа: мол, каково, а?.. Мудрое решение. Сосед, а им оказался князь Репнин, выражением лица подтвердил: решение правильное. Отпускаемые на волю турки, видимо, даже не подозревают, какую услугу окажут стране, враждебной Турции, рассказывая своим соотечественникам о Кагульском сражении, закончившемся страшным поражением визиря. Их рассказы о разгроме турецкой армии, несомненно, скажутся на стойкости защитников осажденной крепости Бендеры.

После того как пленных увели, дежурный генерал попросил главнокомандующего заодно принять и татарскую делегацию.

— Какую такую делегацию? — удивился Румянцев.

— Мурзы какие-то, из Крымского ханства. В соседней палатке ждут.

— Ладно, зови.

Делегация была из пяти человек, представлявших Едичанскую и Белгородскую орды. Все пятеро, как на подбор, с черными окладистыми бородами, вида гордого, независимого.

Румянцев не имел желания тратить на переговоры много времени. Да и сами татары понимали, что русским не до них, поэтому старались быть краткими. Они объявили, что их орды готовы прекратить против русских военные действия, но русские должны дозволить им беспрепятственно и без риска для жизни пройти в Крым. Румянцев на это ответил, что татарам надобно решительно отложиться от турок, покориться русским, в противном случае их ожидает та же участь, что и турок при Кагуле. Все это он высказал с таким решительным видом, что не оставил мурзам никаких надежд на торг. Они обменялись взглядами и тотчас стали откланиваться. Один из них при этом заметил, что Панин-паша не такой сердитый, как Румянц-паша, и они быстрее найдут с ним общий язык.

Хотя встреча с татарами не дала никаких результатов, Румянцев остался ею доволен.

— Я думаю, господа, — сказал он, — Кагульская битва принудила подумать о мире не одних татар. Придет время, и запросит мира сам верховный визирь.

В это время палатка дрогнула от пушечного залпа. Олиц сказал:

— Петр Александрович, сие есть сигнал к началу пира. Прошу распорядиться.

6

«Наипаче приметили мы, колико военное искусство начальника, вспомоществуемое порядком и доброю волею подчиненных ему воинств, имеет не числом, но качеством преимущество над бесчисленными толпами неустроенной сволочи. Разбивши при реке Ларге 7 числа июля хана крымского и трех пашей, несравненная армия наша свету показала уже тому пример, но пример сей вяще возобновлен был 21 числа, когда многочисленная турецкая громада по весьма упорному сопротивлению была превосходною твердостью и храбростью наших воинов обращена в небытие… Самая опрометчивость янычар, прорвавшихся в каре генерал-поручика Племянникова, служила к умножению доказательством вышеописанной истины. Одно ваше слово «стой» проложило путь новой славы, ибо по сие время едва ли слыхано было, чтоб в каком-либо народе теми же людьми и на том же месте вновь формировался разорванный единожды каре на виду неприятеля и чтоб еще в тот же час, идучи вперед, имел он участие в победе. Но если такова была слабейшая часть, то какову же вообще приобрело похвалу победами и славою увенчанное наше воинство. Для оказания оному нашего монаршего благоволения и удовольствия, во-первых, обращаемся к вам, как умевшему разумом, искусством и храбростью приготовить с помощью Всевышнего победы и пользоваться оными и в лице всех вам подчиненных, отдавая сию справедливость и достойную похвалу, всемилостивейше пожаловали вас генерал-фельдмаршалом.

Полководцу, прославившемуся победами, первую часть нашли мы приличною. По вас же заслужили удовольствие наше и признание весь генералитет, а наипаче генерал Олиц, генерал-поручики: Племянников, граф Салтыков, князь Репнин и генерал-квартирмейстер Боур, также и другие, в помянутой реляции вашей означенные чины, их отличною храбростью и усердием в знак сего пожаловали мы первых золотыми шпагами; из числа же вторых, генерал-майоров князя Долгорукова и Мелисино, да полковника графа Воронцова — кавалерами ордена Святого Георгия в третий класс… За сие жалуем мы всех участвовавших в победе унтер-офицеров и рядовых медалями, а всех, как наших, так и чужестранных волонтеров обнадеживаем особливым нашим благовением…»

(Из рескрипта Екатерины II П. А. Румянцеву от 27 августа 1770 г.)

Глава VII

Эхо Кагула

1

После сражения при Кагуле верховного визиря Халил-бея стало не узнать. Был полон воинственной страсти, потрясал саблей, угрожая русским беспощадным уничтожением, и вдруг сник. Истощился. Словно проткнутый гвоздем бычий пузырь.

Войска его отступали, и он оказался беспомощным остановить бегущие толпы, организовать сопротивление противнику. Переправившись через Дунай, в Исакчу, неудавшийся полководец укрылся в своем шатре и, сказавшись больным, приказал никого не принимать, кроме казначея и начальника местного гарнизона. А сей начальник Али-паша, человек опытный в военных делах, со здравым разумом, уже был тут как тут. Его погнала к нему страшная весть, доставленная с той стороны Дуная бежавшими пашами.

— О визирь, — сказал он, желая утешить несчастного повелителя, — все в руках Аллаха. Еще, видно, не пришло время, чтобы русские были повержены в прах.

— Ты прав, дальновидный паша, — сказал в ответ Халил-бей. — Хотя я и послан султаном победить русских, Аллах определил их судьбу иначе.

Визирь попросил Али-пашу взять в свои руки руководство переправой остатков войск с левого на правый берег Дуная, собрать их в один лагерь и тем положить начало к восстановлению боеспособности армии.

— Я возьму все это в свои руки, о визирь! — пообещал Али-паша.

— Попутно постарайтесь усилить своими янычарами придунайские крепости: нельзя допустить, чтобы они попали русским.

— И это сделаю, о визирь!

— Знайте же, — предупредил Халил-бей, — я болен и все надежды возлагаю на вас. Да поможет вам Аллах!

Недуг верховного визиря был не таким уж опасным, как мог показаться его служителям. Обычное нервное потрясение. В обществе наложниц и милых танцовщиц, которые еще оставались в Исакче, он быстро утешился, хотя и продолжал не показываться в лагере. В его покои вход по-прежнему разрешался только двоим — казначею да начальнику гарнизона. Последний обычно приходил с докладом о положении на театре войны.

Положение представлялось удручающим. Турецкие войска отступали всюду. Русские уже овладели Измаилом, Килией, угрожали другим крепостям. Крепость Бендеры, обложенная армией Панин-паши, еще держалась, но судьба ее была предрешена…

Неудачи подорвали воинственный дух мусульман. Все только и думали, как бы поскорее вернуться к своим семьям. Многие спаги уже распродали своих лошадей. В войсках усиливались волнения. Янычары распускали слух, что во всем виноват он, верховный визирь, и надобно, мол, поставить на его место другого. Брожение в войсках еще больше усилилось, когда дошла весть об уничтожении русскими турецкого флота в Чесменской бухте. Ходили слухи, что в Константинополе против султана якобы восстала часть горожан, намеревавшаяся свергнуть его с престола.

— О великий визирь, — говорил Али-паша, — я не вижу иного пути, как искать с русскими мира. Езжайте в Константинополь, упросите султана. Только вы один можете возбудить в нем желание к прекращению войны.

Визирь уклончиво отвечал, что у султана есть другие советники, которые без него могут внушить ему мысль о мире. На другой день после этого разговора он написал письмо брату Осман-бею, своему наместнику в Константинополе. Он писал, что Оттоманская империя находится сейчас в таком положении, что ему, Осман-бею, надобно именем визиря призвать муфтия[31] и других государственных мужей склонить султана к миру.

Только спустя две недели Халил-бей узнал, какие ужасные последствия вызвало его письмо. Исполняя волю старшего брата, Осман-бей собрал совет главных лиц и, пользуясь присутствием на нем самого султана, смело заявил, что войну с Россией надо кончать, поскольку эта война ничего не даст империи, кроме страданий и унижения. Султан налился страшным гневом. Подойдя к наместнику, он выхватил саблю и одним махом срубил ему голову.

Расправа султана с наместником визиря, выступившим за мир, вызвала в Исакче настоящую бурю. Янычары завладели Магометовым знаменем и стали собираться в поход на Константинополь для свержения зарвавшегося монарха. Визирь оказался бессильным подавить бунт. Положение спас армейский казначей, пользовавшийся всеобщим доверием. Пугая янычар приходом русских в Константинополь, покорением ими всей империи, он уговорил их остаться на Дунае защищать Исакчу. Согласившись, янычары, однако, потребовали, чтобы казначей сам поехал к султану и передал их требования, которые заключались в следующем: 1) вернуть в прежнее достоинство бывшего визиря Муссина-Заде, пострадавшего за высказывания против объявления войны России; 2) употребить все средства к заключению мира; 3) освободить русского посла Обрескова и его свиту, находящихся под стражей, и отдать им должные почести; 4) считать отныне русских лучшими приятелями Порты.

Открыто отвергнуть требования янычар султан побоялся. Проще было отвести удар от себя на Диван[32]. Там много умов, и янычары не так обозлятся, когда узнают, что продолжения войны желают все сановники. Однако добиться желаемого решения от Дивана оказалось делом непростым даже для него, «величайшего из величайших», «страшнейшего из страшнейших». На своем заседании Диван высказался в пользу мира. Чтобы заставить принять угодное ему решение, султану пришлось пойти на открытые угрозы. После того как с заседания были удалены наиболее рьяные сторонники прекращения войны, Диван наконец сделал то, что от него требовали сделать. Кстати, к тому времени янычары уже притихли и походом на Константинополь больше не угрожали.

Между тем Халил-бей, павший в глазах всей армии, оставил Исакчу и со своими наложницами переселился в Бабадаг. Здесь его навестила группа пашей. Военачальники предложили ему попытаться провести наступательные операции за Дунаем силами оставшихся там войск. Халил-бей выслушал их с выражением человека, не понимающего, как люди не могут познать истину, в которую он сам давно уже вник.

— Мы были там со всей армией и то не смогли противостоять русским, — сказал он. — Можно ли надеяться на успех, когда от армии почти ничего не осталось?

Армия разваливалась все больше и больше. За последнее время усилилось дезертирство. Многие спаги тайно уходили в родные места. Собственно, Халил-бея это уже не волновало. Он знал, что султан не простит ему поражения при Кагуле, и ждал себе замену. И замена пришла.

Однажды в Бабадаг приехали из Константинополя каймакам[33] и трехбунчужный паша по имени Капиджи. Оставив каймакама у въезда в лагерь, Капиджи-паша нашел в городе главных военных начальников и показал им фирман о смене верховного визиря. Поднимать бунт из-за этого никто не собирался, и все направились с фирманом в ставку Халил-бея.

Халил-бей в это время развлекался музыкой. Взглянув на человека из Константинополя, он понял все.

— Пришли сообщить о назначении нового визиря?

— Да, ваша светлость, всемогущему султану угодно лишить вас звания великого визиря. Вот фирман, — подал бумагу Капиджи-паша.

Халил-бей даже не взглянул на документ. Он отдал Капиджи-паше визирскую печать, небрежно поклонился и ушел. Капиджи-паша послал за каймакамом, сидевшим все это время у ворот лагеря. Когда тот появился, он объявил пашам, что волею султана на сего каймакама возлагается временное начальствование над войсками до назначения нового верховного визиря.

Через несколько дней смещенный Халил-бей из Бабадага отправился прямо в ссылку, назначенную ему султаном. Разумеется, без наложниц.

Гнева султана не миновал и другой виновник военных неудач — крымский хан Каплан-Гирей: он лишился трона, который занял Селим-Гирей.

2

Командующий второй армией граф Панин наблюдал за рытьем первой параллели вокруг осажденной крепости Бендеры, когда ему доложили о прибытии в лагерь татарских мурз, пожелавших встретиться с его сиятельством.

— Сколько их, пятеро?

— Так точно, пять человек.

— Тогда ясно. Пусть подождут.

О возможном обращении к нему представителей татарских орд Панин был предупрежден последним письмом Румянцева и ждал их появления со дня на день. Хотя в Кагульском сражении татары непосредственного участия не принимали, оно, это сражение, потрясло их не меньше, чем турок. Мурзы стали серьезно подумывать о том, чтобы отложиться от воинствующего Константинополя, установить с русскими добрососедские отношения.

Прежде чем вернуться в лагерь, Панин решил закончить смотр земляных работ. Он не спешил возвращаться. Зачем спешить? Надо малость потомить татар ожиданием. Чтобы знали себе место и не вбивали в головы, что могут вести с ним, русским генералом, переговоры на равных. Он, конечно, их примет, но примет, как людей, нуждающихся в его покровительстве.

На рытье было занято до полутора тысяч человек. Тяжелая эта работа — копать параллели. Но что поделаешь, когда гарнизон крепости не желает сдаваться на милость? Надо готовиться к штурму.

С крепостной стены ударило несколько пушек.

— Ваше сиятельство, — закричали гренадеры, залегшие за земляным валом для прикрытия землекопов в случае нападения неприятеля, — турки по вас палят. Заметили окаянные!..

Панин посмотрел в сторону крепости и с показной беспечностью продолжал путь.

— Пусть потешатся, все равно не попадут.

Снаряды и в самом деле ложились далеко от него, саженях в ста, не меньше. Турки не могли похвастаться своей меткостью. Тем не менее Панин решил, что долго дразнить их заманчивой мишенью все-таки рискованно, и счел благоразумным приказать, чтоб ему подали лошадь. Через четверть часа он был уже в лагере.

Дежурный генерал, встретив его, доложил, что для переговоров с татарами подготовлена просторная палатка, где есть и стол и стулья.

— Стулья только для своих, — предупредил Панин, — татары могут постоять.

О том, как вести себя с татарами, чего им дозволять и чего не дозволять, Панин имел инструкцию от самой государыни. В деле налаживания отношений с Крымским ханством государыня рассчитывала именно на него, а не на Румянцева, чем он, Панин, естественно, гордился.

Императрица советовала ему действовать твердо и и то же время осторожно. В рескрипте на его имя она писала: «Совсем нет нашего намерения иметь сей полуостров (Крым) и татарские орды, к оному принадлежащие, в нашем подданстве, а желательно только, чтобы они отторгнулись от подданства турецкого и остались навсегда в независимости». Екатерина II считала, что приведение татар в подданство России могло бы возбудить в европейских дворах «зависть и подозрение» к новым приобретениям ее империи.

Панин принял делегацию в присутствии наиболее близких к нему генералов. На этот раз татары вели себя не так, как у Румянцева, без претензий на равенство сторон, всем своим видом показывая полную покорность. Видимо, многое поняли они за это время.

— Мы рады видеть вас нашими гостями, — сказал Панин, — и готовы выслушать. С чем изволили пожаловать?

Один из мурз, по виду более солидный, с толстым животом, выступил вперед и, потрясая невесть как появившейся в его руке бумагой, ответил по-русски:

— Наша пришла дает прошение.

Секретарь принял от него бумагу и подал командующему. Панин приблизил ее к глазам, мельком пробежал по строкам и вернул секретарю обратно.

— Тут все по-русски. Читай сам. Только суть.

Секретарь стал читать:

— «С общего согласия мы постановили, чтобы занимаемую нами ныне землю оставить и перейти со всеми татарами в Крым, ибо нельзя предсказать, каков будет результат мира России с Турцией. Если же нам этого доверия не сделают, то все татары, числом более 100 000, умрем до последнего».

Выслушав текст прошения, Панин посмотрел на своих военачальников, ожидая, не подаст ли кто голос. Генералы промолчали. Тогда он стал говорить сам. Он начал с того, что напомнил мурзам о полном уничтожении графом Румянцевым визирской армии, а также о поражениях, понесенных самими татарами, добавив при этом, что осада Бендер близится к концу и что все это ставит татар перед необходимостью искать единственное спасение — прибегнуть к великодушию русской императрицы.

— Если вы действительно желаете спасти свой род, — говорил он, — то вам надобно отторгнуться от турецкого скипетра, выйти из его подданства и зависимости, предаться в протекцию ее императорского величества, моей государыни.

Чтобы снять с мурз всякие сомнения насчет будущего татар, Панин заявил, что российская императрица не прекратит войну до тех пор, пока Крым не станет свободным от Порты. Россия возьмет на себя обязанность защищать свободный Крым всеми морскими и сухопутными средствами.

Когда татарам перевели его речь, они посовещались между собой и сказали, что для принятия решения им нужно время.

— Даю вам шесть дней сроку, — объявил Панин. — На эти дни обещаю прекратить против татар всякие военные действия.

Татары дали ответ раньше установленного срока. 29 июля в русский лагерь прискакал один из мурз, принимавший участие в переговорах, и от имени ногайской и едичанской орд объявил об их согласии прекратить военные действия и принять покровительство России.

Панин обрадовался.

— Мне остается только обнадежить ваших татар милостью ее величества, — сказал он. — Однако, чтобы мы могли приступить к делу, вам придется прислать ко мне аманатов[34].

— Аманаты будут, — заверил мурза.

Аманатов явилось девять. Как выяснилось, все они принадлежали к знатным родам. Именем своего народа они письменно объявили о своем желании отложиться от власти Турции и принять покровительство России. Единственным их условием было предоставление ордам возможности свободно перейти через Днестр и беспрепятственно пройти в Крым. Это условие не встретило возражений. Панин только предупредил, что ежели нынешний хан не согласится отложиться от Турции, то татары должны свергнуть его и избрать ханом Бахты-Гирея. Аманаты обещали сделать все так, как сказал им высокий русский начальник, затем сели на своих коней и уехали.

Мирные отношения с татарами как будто налаживались. Но вот с турками… До мира с турками было еще далеко.

3

Усиливая нажим на турок, очищая от них левобережье Дуная, Румянцев в то же время не оставлял мысли войти с ними в переговоры и положить конец войне. Полагаться на посредничество европейских держав не приходилось. Их действия в этом направлении представлялись неискренними. Призывая воюющие стороны к миру, они вместе с этим тайным образом подливали масла в огонь.

— Мне нужен офицер, хорошо знающий турецкий язык, — сказал однажды Румянцев дежурному генералу. — Найдите такого и пришлите ко мне.

В тот же день ему представили секунд-майора Петра Ивановича Каспарова. Крутолобый, чернявый, с глубоко запавшими умными глазами, он сразу внушил к себе доверие главнокомандующего.

— Откуда знаете турецкий?

— От пленного турка, который с прошлой войны жил в нашем имении.

— Еще каким владеете?

— Немецким, французским, английским.

— Добро! — Румянцев пригласил его сесть и продолжал. — У меня для вас важное поручение. Вы должны переправиться через Дунай, прибыть в ставку визиря и передать ему от меня письмо.

— Слушаюсь, ваше сиятельство.

Румянцев стал разъяснять значение поручения. Он, Каспаров, должен ехать не просто курьером, он должен повести себя как настоящий дипломат, всеми своими поступками работать на то, чтобы склонить турок к поискам мира. Содержание письма, которое следовало доставить визирю, было связано как раз с этой проблемой.

— Пока письмо не запечатано, — сказал Румянцев, — вы должны его прочитать. Это поможет вам яснее представить рамки своего поведения в ставке верховного визиря.

Письмо было не очень длинным. В нем Румянцев старался убедить верховного визиря в бесперспективности для турок продолжения войны, указывал на истинные причины кровавого раздора между соседствующими империями. «Кто не признает, — писал он, — что настоящая война возымела начало свое не от собственного произволения Порты, или же признания в ней нужды самим его султанским величеством, но от постороннего и ненавистного коварства злобствующих людей к славным, общеполезным делам ее императорского величества, кои помрачили истину и сюрпренировали добрую веру Оттоманской Порты. Им в существе нужно только было вооружить обе великие и сильные империи, одна на другую, и довесть их до разрыва, дабы они тщетною на обе стороны войною взаимно истощились, мало, впрочем, заботясь, кто в поверхности войны останется, лишь бы только они до своих коварных и обеим сторонам равно для переду вредных замыслов через то достигнули…» В качестве доказательства проявления со стороны Порты доброй воли Румянцев просил освободить из заточения русского посланника Обрескова и его свиту.

— Я понял все и постараюсь выполнить поручение вашего сиятельства, — заверил Каспаров, прочитав письмо.

— Вам будут содействовать два начальника из турков, которых освобождаем из плена, — сказал Румянцев. — Разговор с ними уже был, они согласны.

Каспаров принял от главнокомандующего письмо, взял с собой освобожденных пашей и выехал.

Румянцев рассчитывал, что его агент вернется не позже чем через неделю. Но назначенное время прошло, а его все не было. Прошло в ожидании еще несколько дней. Им стало овладевать беспокойство: в стане противника немало одержимых, которым ничего не стоит вонзить кинжал в любого русского…

На одиннадцатый день он услышал наконец в приемной знакомый, чуть простуженный голос. Не выдержал, сам открыл дверь.

— Каспаров, почему не заходишь?

Они обменялись рукопожатиями.

— Садись и рассказывай, — потребовал Румянцев. — Старайся ничего не упустить.

Каспаров выложил на стол письмо визиря и начал подробно докладывать о своем необычном путешествии. Прежде чем плыть за Дунай, он по совету сопровождавших его пашей, освобожденных из плена, обратился за содействием к коменданту Измаила. Тот снесся с начальником войск в Тульче, получил согласие и только после этого дозволил ему, Каспарову, ехать по назначению. При въезде в Тульчу Каспарова встретил представитель верховного визиря, который строго предупредил ехавших с ним пашей, чтобы те не говорили народу о падении Бендер. В городе пленных пашей взяли под стражу, а его, Каспарова, проводили на квартиру начальника войск, который принял его с подчеркнутой вежливостью, угощал кофе и трубкой. На третий день пребывания у этого хлебосольного начальника к нему прибыл секретарь визиря. Спросив, не поручено ли что-нибудь передать устно, и получив отрицательный ответ, он взял от него, Каспарова, письмо и исчез. Прошло еще два дня. Наконец Каспарову было дозволено прибыть в ставку рейс-эфенди. Здесь его угостили обедом, а уж потом повели к самому верховному визирю.

Ответ визиря ничего конкретного не содержал. В нем было много туманной неопределенности. «Вы, — писал он, — как первый предводитель войск Российской империи, сожалея о несчастий столь многих бедных подданных, изволили прислать к нам с майором Петром Ивановичем ваше запечатанное письмо, в котором уведомляете об искренней своей склонности к миру, освобождению министра вашего Обрескова и свободной отсылке его в ваш лагерь; и что ее императорское величество по своей великой милости и милосердию весьма склонна отвратить вражду и войну от сих обеих империй и установить вместо того вечную дружбу и доброе согласие… И как помянутый министр задержан был по нашим законам и древним учреждениям, то для рассуждения и посылки его в ваш лагерь, также и для склонности вашей к миру, нужно было, чтобы послал я содержание письма вашего к его высокому величеству, величайшему и страшнейшему императору, моему всемилостивейшему самодержцу и государю, который изливает на весь свет свои милости и щедрость и милосердие и который есть величайший между государями — чтоб о том уведомить его добрую и высокую волю; и для того тотчас писал я о сем к славнейшему подножию его высокого величества».

— Я не думаю, чтобы в ближайшее время могло что-нибудь измениться, — сказал Румянцев, выслушав текст письма. — Султан все еще не в состоянии продрать глаза и посмотреть на вещи здраво. Впрочем, все могло быть иначе, если бы не совали свой нос в распри между нашими империями французы и некоторые другие.

Румянцев оказал достойное внимание турецкому чиновнику, сопроводившему Каспарова в русский лагерь. Он поручил ему словесно передать верховному визирю самые добрые пожелания, подарил 100 червонцев, дозволил взять с собой четверых пленных турок, затем приказал вывести его из лагеря и переправить на ту сторону Дуная.

Глава VIII

Конфедераты

В сентябре 1770 года на гостиничный двор города Эпериеше, что в верхней Венгрии, въехала открытая коляска, с которой сошел человек средних лет с энергичным, чуть удлиненным лицом, в дорожном сером плаще, небрежно накинутом на плечи. Сбросив плащ на руки подбежавшего слуги, он с осанкой, которой мог позавидовать любой армейский офицер, направился к хозяину гостиницы и, назвавшись путешественником из Франции, потребовал приличную комнату. Хотя по одежде иностранец не походил на аристократа, в тоне речи и во всем его поведении выражалось столько повелительности, что хозяин тотчас засуетился и, не доверяя прислуге, сам повел его осмотреть отведенное ему жилье.

Комната оказалась довольно просторной, тихой, с двумя окнами в сад. Постояльцу она понравилась.

— Принесите мои вещи, — приказал он. — Если же кому понадоблюсь, потрудитесь проводить этого человека ко мне.

Хозяин ушел, еще больше уверовав, что постоялец не из простых смертных, по всему, важный чин, приехавший инкогнито, и с ним надо держать ухо востро.

Новый постоялец гостиницы был человек действительно необыкновенный. Он приехал с особым поручением министра иностранных дел Франции герцога Шуазеля. Звали его Дюмурье.

Герцог давно искал человека, способного объединить отряды польских конфедератов в сильную армию, готовую сражаться с русскими войсками. Дюмурье отвечал всем его требованиям. Красив, умен, с изысканными манерами, неотступен в своих решениях, имеет боевой опыт. Будучи полковником, он получил широкую известность еще в Корсиканской войне.

Цели герцога Шуазеля, как министра иностранных дел, были грандиозны. Он добивался нового возвышения своей страны, престиж которой заметно пал по вине царствующего короля. Чтобы возвыситься, нужно было унизить других. Герцог желал в первую очередь поставить на место те страны, которые замахивались на главенствующую роль в Европе. Страны эти — Россия и Англия. Герцога особенно коробили успехи России. Подумать только, дикая, полуазиатская страна, а тоже желает находиться в первом ряду! Развратная Екатерина II сделала королем Польши своего любовника и, кажется, не откажется взять под свой каблучок всю Европу. Пора ее осадить!

Герцог надеялся остановить и разорить Россию с помощью Порты и войск польских конфедератов. Для этого, нужна была длительная война, нужно было, чтобы Порта и конфедераты не складывали оружия. Англии он не опасался. Он даже намеревался при благоприятных обстоятельствах произвести на нее десант, и в этом ему могла оказать помощь Испания. Слава Богу, с Испанией у него имелись дружественные отношения. Сложнее было с восточной соседкой — Пруссией, убаюканной русской императрицей. Впрочем, у герцога и на этот счет был план. В случае открытого выступления Пруссии на стороне России он, Шуазель, попытался бы вовлечь в войну против нее Австрию. Кроме того, он рассчитывал возбудить против Пруссии и России Саксонию, предоставив ей возможность возвести на престол Польши саксонского принца. Наконец, на стороне Франции могла появиться еще одна союзница — Швеция, в которой его агенты вели многообещающую интригу.

Разумеется, министр не сказал всего этого своему человеку, направлявшемуся к польским конфедератам. В своей информации о политике Франции он ограничился только теми рамками, в которые могли посвящаться чины, занимавшие ступени, до которых дозволили подняться господину полковнику.

Дорога в стан конфедератов была длинная, и пока Дюмурье ехал сюда, он успел много сделать. В Мюнхене Дюмурье договорился с местным арсеналом о закупке для конфедерации 22 тысяч ружей с условием, что, если французское правительство оплатит эту покупку, оные будут отправлены по Дунаю к Буде, где их примут назначенные на то лица. Не тратил попусту он времени и в Вене, где также останавливался проездом. Здесь он встретился с представителями Барской и Литовской конфедераций Сперанским и Доманским, которые помогли закупить еще одну партию оружия.

И вот трудный путь позади. Теперь он может наконец хорошенько отдохнуть.

Дюмурье сменил дорожное платье и заказал обед. Но едва он успел это сделать, как в комнату вошли два незнакомых человека — один высокий, сухощавый, в военном мундире, другой толстенький, плотный, в партикулярной одежде. Высокий представился маршалом Литовской конфедерации графом Паца, второй — князем Сапегой, представителем Барской конфедерации. Оба они были чуть навеселе и не отличались особой скромностью. Усевшись, они учинили Дюмурье перекрестный допрос: как долго намерено французское правительство водить их за нос, когда дело касается оказания Польше военной помощи? Много ли он, Дюмурье, привез с собой денег для выдачи конфедератам? И, наконец, намерено ли французское правительство взять на полное содержание конфедератов, установив для каждого соответствующие должностные оклады?

— Вы пойдете с нами и доложите обо всем этом нашему собранию, — объявили они, словно видели перед собой простого информатора, а не будущего своего начальника.

— Что ж, если настаиваете… — со снисходительной улыбкой развел руками Дюмурье. — Я готов выступить перед вашим собранием.

От гостиницы пришлось идти не больше двухсот шагов. Остановились у двухэтажного дома с фасадом, увитым диким виноградом. Из распахнутых окон нижнего этажа слышалась музыка вперемешку с пьяными голосами.

— Наши развлекаются, — объяснил Сапега с улыбкой, по которой трудно было понять, то ли он доволен, то ли осуждает такое веселье.

Войдя в дом, они не стали заглядывать в помещение первого этажа, а сразу же поднялись на второй. На лестничной площадке расторопный лакей обогнал их и услужливо распахнул перед ними дверь в большую комнату, откуда остро ударило табачным дымом и еще какими-то необычными запахами. Когда Дюмурье переступил порог, ему поначалу показалось, что он попал в игорный зал. Посередине комнаты стоял большой стол, за которым плотно сидели люди военных и гражданских чинов и дулись в карты. Игра шла, как он понял, в фараона. Рядом с кучками денег стояли початые бутылки с вином, стаканы, две тарелки, загаженные окурками. Пьяные выкрики, смех, хлопанье ладонями по столу — все это напомнило ему притоны в парижских трущобах.

— Ого, новенький! — сразу же обратили внимание на Дюмурье. — Деньги у пана есть? Присаживайся, тут тебя мигом обчистят, если, конечно, не в сорочке родился.

— Пан Дюмурье, — представил гостя Сапега. — Пан имеет что-то нам сообщить. Прошу, господин полковник, — обратился он к гостю по-французски.

Дюмурье, внешне оставаясь спокойным, сказал, что готов ответить на любые вопросы своих новых друзей, Но сначала хотел бы кое о чем спросить сам. В Вене ему сказали, что у конфедерации 40 000 войск, и он хочет знать, где эти войска и существуют ли вообще. Маршалы на время оставили карты… Пан говорит, сорок тысяч? Нет, столько, пожалуй, не наберется. Но тысяч пятнадцать–семнадцать будет, это точно…

— Мы ответили на все ваши вопросы, — сказали гостю, — а теперь просим ответить на наши. Привезли ли нам деньги?

— Какие деньги?

— Без которых не можем воевать, не можем жить.

— Судя по образу вашего времяпрепровождения, вы не очень-то нуждаетесь в средствах, — с усмешкой кивнул на игорный стол Дюмурье.

— Мы требуем, чтобы Франция назначила нам денежное содержание.

— Именем Франции я не могу обещать вам денег для игры в фараон. Больше того, я напишу своему правительству, чтобы оно прекратило денежные выдачи даже тем, кому оно помогало до сих пор.

В зале поднялся невероятный шум. Французского агента, однако, это не смутило. Он сделал легкий поклон и преспокойно зашагал к выходу. Уже на лестнице его догнал Сапега.

— Ах, сударь, — заговорил он, — вы не можете представить, как я огорчен поведением своих соотечественников! Но вообще-то, — продолжал он уже по дороге в гостиницу, — это милые люди. Вы не знаете поляков. Поляки не любят, чтобы ими повелевали. Поляки охотно покоряются одной только власти — власти слабого пола. Я уже распорядился послать за графиней Мнишек. Вы увидите, все будет улажено, стоит только ей приехать.

Дюмурье позволил себе усомниться.

— Вы не знаете пани Мнишек! — даже обиделся Сапега. — Первая дама Польши! Красавица и великая умница. Стоит с ней поговорить, и вы будете покорены ею.

— Что ж, увидим… — промолвил Дюмурье, уступая настояниям князя. Он имел слабость к красивым женщинам.

Графиня Мнишек оказалась действительно такой, какой ее описал Сапега. Обаятельная, темпераментная, ослепляюще красивая, она довольно быстро уговорила Дюмурье отказаться от своего намерения вернуться во Францию. Потом взялась за предводителей конфедератов. Она сумела восстановить нарушенный между ними мир, заставила Пулавского признать общую конфедерацию, отказаться от мести к Потоцкому. А главное, она взяла со всех слово беспрекословно выполнять все приказания военного представителя французского правительства.

Сделав свое дело, графиня Мнишек уехала домой, а господин Дюмурье принялся за дело, ради которого приехал, — готовить конфедератов к решающим сражениям.

Глава IX

Прошение об отставке

В Молдавию пришли осенние холода. Посохли, пожухли травы на лугах, посветлели леса. Правда, днем еще пригревало, но после пробития зори к легким парусиновым палаткам со стороны Прута наползал такой промозглый туман, что некоторые не выдерживали, поднимались со своих лож и шли греться к кострам.

Суровость осени первыми почувствовали конники. Лошади плохо ели засохшую на корню траву, худели на глазах. Особенно страдали карабинерные полки. Карабинеры представляли в армии тяжелую конницу, имели на вооружении помимо палашей и пистолетов еще и карабины. Лошади у них были тяжелой породы и годились больше для парадов, нежели для дела. Чтобы содержать их в теле, надобно было постоянно давать им овес. А где взять столько фуража, когда обозы не успевают завозить даже продовольствие для людей? Да и то сказать, была бы хоть польза от такой кавалерии! Пользы почти никакой… Амуниция карабинера была настолько отяготительной, что тот никак не мог угнаться за турецким или татарским всадником. К тому же, не получая достаточного фуража, тяжеловесы часто превращались в обыкновенных кляч, которые, случалось, и подыхали на лугах, куда их пускали пастись.

В отличие от чинов военной коллегии Румянцев не питал уважения к тяжелой кавалерии и старался всячески от нее избавиться. Еще весной он большую часть ее отправил в Польшу и вот теперь собирался рассчитаться с оставшимися двумя полками, переформировать их в драгунские. За разрешением совершить оное он обратился через голову военной коллегии непосредственно к императрице. Склоняя ее в пользу переформирования полков, он писал, что драгуны, как род войск, имеют перед карабинерами огромные преимущества, поскольку их можно использовать как в конном, так и пешем строю.

Положение в районах боевых действий опасений не вызывало. Правда, со вступлением в должность нового визиря турки пытались оживить свои действия, но быстро выдохлись. Действуя отдельными корпусами, русская армия продолжала прочно удерживать инициативу.

Героем событий на этот раз оказался князь Репнин. После Кагульского сражения ему покорились три неприятельские крепости — Измаил, Килия и Аккерман. Собираясь на совещания, генералы не давали ему прохода — все допытывались, как он мог одержать такие важные победы?

— Я нахожу с турками общий язык, — отшучивался Репнин, — потому и не оказывают мне сильного сопротивления.

— Но Килия оборонялась крепко!

— Оборонялась, а все ж до штурма дело не дошло.

Действия корпуса Репнина по овладению Килией Румянцев счел нужным разобрать на военном совете как пример сочетания умелой тактики и благоразумного подхода к интересам жителей осаждаемых крепостей.

Килия оборонялась четырехтысячным гарнизоном с 68 орудиями. Подойдя к этой крепости и обозрев ее положение, Репнин назначил для первой батареи местом в 80 саженях от гласиса[35] и приказал с этого места рыть траншею в левую сторону, другую же батарею, главную, приказал заложить против ворот.

Турки предпринимали отчаянные вылазки в надежде воспрепятствовать осадным работам. Каждая вылазка стоила им многих десятков убитых и раненых, осаждавшие же при этом не несли никаких потерь.

После того как подготовительные работы к штурму были закончены, Репнин направил в крепость пленного турка с воззванием к гарнизону сложить оружие, за что гарантировал гражданскому населению жизнь и свободу, а янычарам возможность уйти за Дунай к своим, разумеется без оружия. Реакция на воззвание последовала ровно через полчаса: турки открыли по осаждавшим сильную пушечную пальбу. Тогда Репнин подал команду своим батареям. Едва прогремел первый залп, как из крепости стали доноситься душераздирающие вопли. Репнин приказал прекратить огонь и послал к противнику второго парламентера. На этот раз турки оказались сговорчивее. Начальник гарнизона попросил трое суток на размышление.

— Никаких суток, — воспротивился Репнин, — могу дать только шесть часов.

Осада продолжалась. Незаметно наступил вечер. Шестичасовой срок, отпущенный туркам, кончился. Бомбардиры вновь заняли места у пушек. Репнин уже собирался дать команду к открытию огня, но тут из ворот показался с флагом турецкий парламентер. Подъехав к командиру корпуса, он стал умолять его продлить срок ультиматума хотя бы до рассвета. Репнин согласился.

На рассвете открылись главные крепостные ворота, и толпы горожан выступили навстречу русским солдатам. Греки и армяне, жившие в городе, вышли с хлебом и солью. Репнин воспользовался случаем поговорить с народом. Узнав, что жители испытывают недостаток в питании, он приказал выделить им из запасов сто баранов, направил в крепость лекарей помочь раненым, а тяжелобольных устроить в госпиталь.

Сделав необходимые распоряжения, Репнин отправился к себе завтракать. Но не успел выпить и стакана чаю; как адъютант доложил, что у палатки собралась толпа, которая желает видеть его сиятельство. Репнин, оставив чай, вышел из палатки. Вся площадь перед нею оказалась заполненной народом. То были турки — мужчины, женщины и даже дети. При появлении русского генерала они повалились на колени и, размазывая по лицу слезы, стали голосить на своем языке.

— Чего они хотят? — спросил Репнин адъютанта, понимавшего турецкий язык.

— Они благодарят вас за проявленное к ним великодушие и дают клятву никогда более не сражаться с нами.

Еще недавно все эти люди были противниками русских. Они их боялись. Паши изображали русских солдат головорезами, не щадящими ни женщин, ни детей. А вот они пришли, эти русские, и вместо того, чтобы сечь всем головы, преподнесли хлеб, мясо, лекарства… Нет, таким солдатам они больше не противники, отныне они им друзья…

Когда собравшиеся выразили все, что хотели выразить, Репнин сказал им, чтобы возвращались в свои дома и жили мирной жизнью, не боясь насилий со стороны русской армии.

Рассказывая обо всем этом на военном совете, Румянцев заметил:

— Сия победа тем, ценна, что она побудила простых турок изменить к нам свое отношение. Ведя военные действия, мы не должны упускать случая показать туркам наше желание иметь с ними добрососедские отношения, и мы всегда готовы прекратить войну, пусть только проявит готовность к миру их правительство.

До начала следующей кампании Румянцев рассчитывал надежно закрепиться не только в Молдавии, но и в Валахии. Одна из крепостей этого княжества — Журжа — была уже взята. Оставалось покорить Браилов, за который турки держались изо всех сил. Покорить не так, как Бендеры, а сохранив от разрушения здания крепости, чтобы потом можно было разместить в них на зиму войска.

Румянцев, как всегда, был деятелен, энергичен.

И вдруг в нем словно что-то оборвалось…

Это случилось в тот самый день, когда из Петербурга на его имя пришла очередная почта. Разбирая ее, он увидел на одном из конвертов знакомый почерк Параши. Сердце дрогнуло в недобром предчувствии. Только недавно было от нее письмо, он не успел еще ответить, и вот новое… А ведь она сама признавалась, что не любит писать.

Письмо оказалось коротеньким. Всего несколько торопливо набросанных строк. Сестра извещала о смерти графини Анны Михайловны Строгановой, просила его помолиться за упокой ее души, сказать о случившемся двоюродному брату покойной графу Семену Воронцову…

Он почувствовал, как голова стала наливаться свинцовой тяжестью. Смысл письма доходил медленно. Смерть… Маленькая, хрупкая графиня со светлым невинным взором. Боже, неужели такое могло случиться…

Он машинально сунул письмо в карман и направятся в расположение полка графа Воронцова. Адъютант последовал было за ним, но он его вернул. Сейчас он был ему не нужен. Был нужен один только граф, который еще ничего не знал и который, как и он сам, нуждался в утешении.

Было холодно и сумрачно. До пробития вечерней зори оставалось около часа, и солдаты коротали время у разложенных костров. Чтобы не обратить на себя внимания, Румянцев обходил костры стороной и облегченно вздохнул, когда, никем не замеченный, оказался у входа в знакомую палатку.

Граф при свете восковых свечей читал какую-то книгу. Увидев главнокомандующего, положил книгу и выпрямился с растерянным от неожиданности видом.

— Сесть можно?

Воронцов быстро подставил стул.

— Родные пишут?

— Давно уже не писали.

— А я вот сегодня получил. От Прасковьи Александровны.

— Прасковья Александровна, надеюсь, здоровы? — Голос графа дрожал от напряжения.

— Слава Богу, здорова, но… — Румянцев открыто посмотрел ему в глаза. — Ты человек сильный. Прочти сам.

С этими словами он положил письмо рядом с горевшими свечками и вышел из палатки.

Над лагерем нависали черные тучи. Где-то печально дренькала балалайка. У костров толпились солдаты, у них были свои разговоры, свои заботы.

У штабного домика его поджидал дежурный генерал Ступишин.

— Ваше сиятельство, из Петербурга Озеров вернулся.

— Озеров? — не сразу дошло до него. — Курьер?

— Так точно. Вернулся в чине генерал-майора.

Озеров сидел в приемной комнате. Увидев главнокомандующего, порывисто поднялся — довольный, улыбающийся, готовый к поздравлениям по случаю назначения ему генеральского чина. Однако фельдмаршал повел себя как-то странно, даже не догадался подать ему руку.

— Что в Петербурге?

Озеров, подавленный непонятной холодностью фельдмаршала, стал сбивчиво рассказывать о церемонии вручения ее императорскому величеству реляции о Кагульской победе, придворном обеде, приеме в военной коллегии. Румянцев, казалось, не слушал. В его поведении и облике было что-то необычное, нездоровое. Лицо без единой кровинки, словно у покойника. Таким сослуживцы его еще ни разу не видели.

— Скажи правду, не всем по душе пришлась наша реляция?

— Не всем, ваше сиятельство.

— Были такие, которые из-за зависти хотели худое нам учинить?

— Были, ваше сиятельство.

— Я этого ожидал…

Румянцев, опустив голову, помолчал немного, потом тихо промолвил:

— Ладно, в другой раз поговорим. А теперь прошу оставить меня одного.

Озеров решил, что настроение у фельдмаршала испортилось по его вине — не следовало говорить ему о худом, — и, желая поправить положение, стал уверять, опять-таки путанно, с какой великой похвалой отзывалась о его заслугах государыня-императрица, как милостиво говорила она о нем на придворном обеде. Румянцев смотрел на него теперь уже с нарастающим гневом.

— Я сказал, чтобы все шли вон. Вон!

Он рванул с себя шарф, чтобы легче было дышать, и уже другим, почти жалким голосом, попросил:

— Оставьте меня.

Все тихо вышли в прихожую. Ступишин сразу же принялся ругать Озерова за его длинный язык, за то, что «нагородил черт знает что» и тем довел его сиятельство до такого возбуждения.

— А что я такого сказал? — разводил руками Озеров. — Я правду сказал.

— Помалкивал бы лучше с правдой своей!

Безбородко, самый младший и по годам и по чину, но пользовавшийся покровительством главнокомандующего и по этой причине дозволявший себе быть с генералами на равных, сказал в защиту Озерова:

— В Петре Александровиче я заметил перемену, когда он разбирал почту. Что-то другое его расстроило.

— Доктора надо позвать, — посоветовал Озеров.

— Позовешь, а он от этого еще больше разгневается. — Ступишин умоляюще посмотрел на секретаря: — Тебя, Александр, граф любит, на тебя сердиться не станет. Зайди к нему тихонечко, разведай насчет доктора.

Безбородко понимающе кивнул головой, подошел к двери, прислушался, затем осторожно открыл ее и скрылся в приемной. Он пробыл там не более минуты.

— Ну что? — встретили его.

— В кабинет перебрался, спит.

Ступишин с облегчением перекрестился:

— Слава Богу! Авось все пройдет.

Поговорив еще немного, они разошлись. Безбородко направился в свою боковушку, где жил с двумя писарями. Писаря уже спали. Безбородко разделся и лег рядом, забыв про яблочный сок, который обычно пил перед сном.

Утром его разбудил денщик фельдмаршала:

— Вставайте, ваше благородие, его сиятельство зовет.

Безбородко протер глаза, быстренько оделся и побежал к главнокомандующему. Его сиятельство в полной своей фельдмаршальской форме медленно прохаживался по комнате. Он был спокоен.

— Долго спишь, — без гнева заметил фельдмаршал. — Садись и пиши ее величеству реляцию.

Безбородко занял место за столом, приготовил бумагу, перо, открыл склянку с чернилами.

— Начни с выражения благодарности ее величеству за награды и почести, которыми меня удостоила, за милостивое ко мне отношение. Сам знаешь, что писать.

Безбородко усердно заскрипел пером. Писал он не ахти как красиво, но быстро. Кстати, фельдмаршал красоты от него не требовал — на то были писаря, чтобы красиво перебелить. Он ценил его за грамотность, за умение быстро улавливать мысли своего начальника и излагать их понятным слогом.

— Написал?

— Написал, ваше сиятельство.

— Прочти, что получилось.

Безбородко прочитал.

— Добро, — одобрил Румянцев. — А теперь пиши далее. — И он стал диктовать: — «Принужден, всемилостивейшая государыня, с наивеличайшим души моей оскорблением признаться, что истраченное мое чрез тридцать шесть лет продолжении всебеспрерывно в военной службе, проходя трудности оной от самого солдатства по всем степеням чинов до нынешнего моего звания, в котором уже имею счастье вдругорядь под скипетром вашего императорского величества в поле противу неприятеля предводительствовать в звании главного военного чиноначальника, увечными болезненными припадками здоровья до того же телесные мои силы обременило, а дух разными приключениями стеснило, что вижу себя совсем лишенного возможности не только в наступающую кампанию в поле, но и в каком другом звании более продолжать всеподданнейшую вашему императорскому величеству и государству службу…»

— Что же это, ваше сиятельство? — протестующе положил перо Безбородко. — Отставка? У меня рука не поднимается писать.

— Поднимется. Пиши.

Кончив диктовать, Румянцев проверил написанное — все ли так, как диктовал, — поставил в конце письма свою подпись и, отвернувшись к окну, распорядился:

— Отправить сегодня же с курьером.

Часть четвертая

Глава I

Каштаны из огня…

1

Семь дней и семь ночей не знал покоя маленький австрийский городок Нейштадт, что неподалеку от прусской границы. До покоя ли тут, когда город удостоили чести своим прибытием молодой император Иосиф, сын состарившейся императрицы Марии-Терезии, и прусский король Фридрих II, утвердивший за собой славу великого монарха. Император приехал вместе с министром иностранных дел Кауницем. Помимо министра его сопровождало отборное войско в парадной форме — начищенное, напудренное, блиставшее белыми мундирами. Был еще обоз такой величины, что казалось, император прихватил с собой пол-Вены. Какого добра только не было! Даже знаменитый императорский золотой сервиз не был забыт.

Прусский король со своей немногочисленной свитой выглядел более чем скромно. Сопровождавшие его лица так же, как и он сам, были одеты в простые австрийские мундиры. Да и в самом поведении короля не было того кричащего величия. Фридрих вел себя так, словно превосходство Венского двора над Берлинским признавалось само собой разумеющимся. Горожане, старавшиеся не упускать ни одной мелочи в поступках великих мира сего, не могли не заметить, как Фридрих предупредительно уступал императору дорогу, хотя тот по летам годился ему чуть ли не в сыновья, никогда не выскакивал вперед, садился на лошадь только после него. Однажды после смотра войск, предназначенных для маневров (австрийцы хотели показать гостям, на что способны их храбрые солдаты), император, чрезвычайно довольный увиденным и снедаемый желанием поразить воображение короля, спросил его, что он желал бы еще увидеть. Фридрих пожал плечами и ответил в том смысле, что знает только то, что должен поступать в согласии с желанием его императорского величества.

Скромность прусского короля льстила австрийцам.

— Фридрих дружбы с нами ищет, — обсуждали в толпе зевак.

— Наверное, с русской императрицей разругался.

— Отношения с Россией у него прежние. Что-то другое заставило его ехать к нам.

Когда не знаешь правды, остается только предполагать, а предположения не так уж часто совпадают с истиной. О подлинных намерениях Фридриха никто не знал, да и знать не мог, потому что он, Фридрих, был не из тех простаков, у которых что на уме, то и на языке. Даже министрам своим, даже брату своему Генриху не сказал, что позвало его в необычный вояж.

Фридрих вынашивал план расширения своих владений без пролития крови прусских солдат. Тяжелая Семилетняя война, стоившая королю многих тысяч жизней его подданных, ничего не дала Пруссии. Теперь же в результате войны России с Турцией и польскими конфедератами складывалось положение, когда при умелой политике можно было кое-что приобрести, не обнажая меча. Разве мало в истории примеров, когда две стороны дрались между собой, выгоды же из этой драки получала третья. «Пруссия может и должна воспользоваться сим случаем» — вот с какими мыслями ехал сюда король.

В этой войне побеждала Россия. Следовательно, он, прусский король, мог поживиться за счет ее противников. К сожалению, владения Турции слишком удалены от прусских границ. Однако почему бы не прирезать к себе что-нибудь от Польши?

Прусский король считал этот план вполне реальным. Во-первых, конфедераты своим бунтовством довели Польшу до такого состояния, что под предлогом умиротворения этой страны можно совершить любую акцию.

Во-вторых, он, прусский король, видел для сей акции моральную основу как союзник России. Правда, его войска не участвовали в сражениях, зато он помогал ей средствами. А это уже многое значило.

Отрицательная позиция Франции его не пугала. Париж делал ставку на конфедератов, а конфедераты лишились в Польше последней опоры, к тому же Париж находился слишком далеко, чтобы вести здесь более активную политику. Другое дело соседние государства Россия и Австрия. С ними нельзя не считаться… Конечно, оба эти государства могут не согласиться с претензиями Пруссии на польские земли. Так ведь им, этим государствам, тоже можно предложить по жирному куску. Все сыты будут.

Зондирование возможности осуществления столь щекотливой идеи Фридрих решил начать с Австрии. В русских он не сомневался. Он надеялся уломать их, используя союзнический договор 1764 года. К тому же граф Панин, ведавший русской дипломатией, не обладал таким политическим опытом, как он, Фридрих II, и его нетрудно было попросту обвести вокруг пальца. Другое дело австрийский министр Кауниц. Честолюбивый до безумия, он жаждал славы самого искусного политика в мире, И он, кажется, много преуспел. Император Иосиф и даже сама Мария-Терезия не делали и шагу без совета с ним. Венский двор доверялся ему во всем, и только от него зависело быть или не быть согласию на раздел Польши. Вот почему, изъявив желание свидеться с Иосифом, Фридрих II пожелал, чтобы во встрече монархов принял участие также и Кауниц.

Официальных переговоров как таковых не было. Скорее это были частные разговоры, которые проходили при наблюдении за маневрами австрийских войск, за пышными обедами, даваемыми императором. Во время одного из таких обедов Кауниц сел рядом с королем. Тот, улыбнувшись, сказал:

— Мне приятнее видеть вас со мною, нежели против меня.

— А мне думалось, ваше величество большую приятность находите от соседства с русскими, —  с намеком заметил Кауниц.

Разговор о русских Кауниц заводил при каждом удобном случае. Он явно хотел разрушить союз Пруссии с Россией, и Фридриху приходилось вести тонкую игру, дабы внушить собеседнику, что союз этот вынужденный, что его, короля, толкнули на сей шаг опасения остаться в одиночестве перед лицом находившихся в союзе таких великих держав, как Австрия и Франция.

— Но разве Австрия давала повод для опасений ее политики? — поймал его на слове Кауниц.

— О нет, — возразил король. — Я восхищен мудростью вашей политики и был бы счастлив стать вашим верным союзником и другом. Однако нас еще разделяет тень Семилетней войны. Я искал дружбы с вами, но русские протянули мне руку раньше.

Кауниц выждал паузу.

— Союз с Россией вам ничего не даст, Россия истощена, слаба и будет разбита турками.

— Только Богу известно, чем кончится война, — вздохнул король. — Мне же пока известно, что терпят поражение турки, а не русские.

— Временные успехи еще ни о чем не говорят… Впрочем, — продолжал Кауниц, многозначительно помолчав, — я могу ошибиться в оценке положения воюющих сторон. Но если, как говорите, Россия могущественна, то это должно заставить вас насторожиться. Усилившись в Европе, она может попрать ваши интересы.

В это время к Кауницу подошел его секретарь и что-то сказал ему на ухо. Кауниц извинился, что вынужден прервать беседу, и в сопровождении секретаря удалился в соседнюю комнату. Он не возвращался с четверть часа. Король пытался по выражению лица императора определить, что заставило его министра так неожиданно покинуть обед. Но тот, видимо, знал не больше, чем остальные. Император о чем-то говорил с генералом, командовавшим маневрами, по-видимому, о достоинствах золотой чаши, которую тот держал на уровне глаз. Оба они были далеки от того, что занимало его, Фридриха II.

Наконец Кауниц вернулся. Король заметил, что красивое лицо его, еще не тронутое морщинами, было обеспокоено.

— Плохие вести, мой сударь?

— Из Константинополя прибыл курьер. Визирь с армией отошел за Дунай.

— После Кагульского поражения удержаться на левобережье ему было бы, конечно, трудно, — с поддельным сочувствием заметил король.

Кауниц приблизил к себе тарелку и принялся есть с такой жадностью, словно голодал больше недели. Глядя на него, голосом, не лишенным сарказма, Фридрих спросил:

— Курьер более ничего не привез?

Кауниц перестал есть.

— Вы правы, он привез еще что-то… Он привез письмо от каймакама с просьбой содействовать примирению Порты с Россией. Кстати, аналогичную просьбу он направил и министру вашего величества. — Кауниц поднес к глазам пальцы левой руки, посмотрел на ногти невидимо удовлетворившись их состоянием, продолжал: — Победы Румянцева могут внушить Петербургу опасные намерения. Я хотел бы надеяться, что Пруссия проявит в данном случае благоразумие. Что касается Австрии, то она не допустит, чтобы Россия перешла Дунай.

Король промолчал.

Когда обед закончился, император Иосиф вместе с Кауницем и другими сановниками направился принять константинопольского курьера, а Фридрих поехал в отведенную ему резиденцию. Он был доволен. Самонадеянный Кауниц получил серьезный урок. Он строил свою политику из уверенности, что в этой войне победят турки, а не русские, и вот теперь ему приходится за ошибку расплачиваться. Теперь ему волей-неволей придется перестраиваться в игре. Пока не поздно. Угроза же объявить войну России рассчитана на малолетних. Русских этим не напугаешь. «Посмотрим, что он будет говорить завтра, — подумал король. — Бьюсь об заклад, он непременно попросит аудиенции».

Фридрих не ошибся в своем предположении. На другой день, едва он успел принять первый завтрак, ему доложили о просьбе австрийского министра быть принятым для беседы касательно посредничества в заключении мира между Турцией и Россией. Кауниц имел рассеянный вид, говоривший о том, что он не так уж спокойно спал в минувшую ночь. Он говорил вяло, нехотя, говорил о том, что роль посредника его лично не устраивает и что с этой ролью лучше выступить прусскому министру, поскольку Пруссия имеет с Россией дружественные отношения.

— Австрии лучше подождать, — сказал Кауниц. — Мы примем на себя посредничество только тогда, когда Россия обратится к нам с такой же просьбой, как и Турция.

— От державы-победительницы такой просьбы может и не последовать, — заметил Фридрих.

— Насколько мне известно, Россия еще не победила и вряд ли победит.

Фридрих пропустил это мимо ушей.

— При предложении о мире несомненно возникнет вопрос о территориальных притязаниях. Россия, возможно, попытается сохранить за собой завоеванные провинции, в частности Молдавию и Валахию.

— Австрия не допустит соседства русских по Молдавии и Валахии! — не совладал с собой Кауниц.

Дав ему остыть, Фридрих сказал, что Пруссия, как и Австрия, против того, чтобы Россия получила часть турецких провинций. У России и без того хватает земли. Но если бы Россия захотела закончить войну не иначе, как с большими для себя выгодами, то было бы справедливо, чтобы и Австрия с Пруссией получили бы столько же выгод для сохранения общего равновесия, существующего между тремя державами. Короче говоря, если он, король, и согласится на какие-то территориальные приобретения Россией, то только в том случае, если Австрия и Пруссия, как главные державы-умиротворительницы, получат свою долю. При этих словах его взгляд встретился со взглядом австрийского министра.

— Мне кажется, — сказал Кауниц, — по этому вопросу нам следует поддерживать близкие отношения.

Фридрих просиял. Слава Богу! Наконец-то лед тронулся. Согласие Австрии на раздел Польши, можно сказать, обеспечено. Правда, выкладывать карты еще рано, но ведь все еще будет!..

Остался доволен и Кауниц. Он понял, что, хотя Пруссия и остается верной союзническому договору с Россией, русские интересы ей абсолютно безразличны, что ради собственных выгод она может изменить им в любой момент.

Прусский король и австрийский министр расстались как друзья. Дальнейшее пребывание в Нейштадте, теперь уже не имело смысла. Король приказал своим готовиться в дорогу. В тот же день он нанес прощальный визит императору Иосифу и выехал домой.

В Берлине его встретил брат принц Генрих.

— Я всю дорогу думал о тебе, — сказал ему король. — Тебе придется поехать в Россию.

— В Россию? Но меня, кажется, туда не приглашали.

— Это устроить не так трудно. Мы сообщим, что едешь в Швецию. И они тебя пригласят, поскольку будешь там рядом.

— А если не пригласят?

— Продвижение наших кордонов в Польше вызвало у русских сомнения относительно нашей политики. А где сомнения, там непременно появляется желание их рассеять.

— Положим, приглашение поступит, — помолчав, согласился принц. — А что мне там следует делать?

Король рассказал о своем плане расширения границ Пруссии за счет польских провинций. Генрих выслушал его с сомнением.

— Вы достигли согласия с Австрией?

— Наши беседы не касались Польши, — отвечал король. — Говорить об этом рано. К тому же нам выгодно создать мнение, что план раздела Польши исходит не от нас, а от России.

— И об этом должен позаботиться я?

— Насколько возможно. — Король посмотрел на него строго и продолжал: — На месте действуй по усмотрению. Не забывай об осторожности. Помни правило: когда недостает неопровержимых доказательств, лучше выражаться лаконично и не слишком разъяснять дело.

Сборы были недолги, и вот в один из благодатных осенних дней его высочество покатил в карете на Штеттин, где уже стояла на якоре королевская яхта. Он прибыл в Стокгольм спустя неделю после отплытия, а еще через неделю его посетил русский посол, который передал ему приглашение императрицы Екатерины II посетить Петербург.

2

Подготовка конфедератов к военным действиям шла вовсю. Дюмурье знал свое дело. Получив от французского правительства 300 тысяч ливров, он закупил десятки тысяч ружей. В Венгрии, Австрии и Пруссии шла вербовка волонтеров. Из Франции в его распоряжение прибыло более ста солдат и офицеров, с помощью которых он рассчитывал обучить военному делу формируемое войско.

Не сидели сложа руки и предводители конфедератов. Они готовили своих крестьян в ополчение. Плохо только то, что среди них не было единства. Про дисциплину и говорить нечего: что ни пан, то сам себе начальник. Здравый смысл подсказывал им признать вождем кого-нибудь одного. Но кого? В условиях страшного соперничества решить этот вопрос было не так-то просто. В вожди лезли чуть ли не все паны. Выскажешься за одного, станешь врагом других.

Дюмурье решил, что конфедератам лучше всего признать своим вождем кого-нибудь из иностранцев, и он указал им на принца Карла Саксонского, с которым не прерывал связи с момента их знакомства. Карл пообещал конфедератам, в случае одобрения его кандидатуры, выставить к весне 3000 саксонских войск, и вопрос о вожде наконец-то был решен. Вождя отказался признать один только Пулавский, который заявил, что он сам себе пан и вообще не желает подчиняться какой-либо власти.

Беда в одиночку не ходит. Не успел Дюмурье уладить вопрос о предводителе конфедератов, как возникла новая трудность. Из Варшавы в Эпириеш прибыл некий Макроновский и объявил о решении короля Станислава объединить все конфедерации в одну и стать их единоличным руководителем. Дюмурье вначале отнесся к этому сообщению с иронией.

— А что будет с теми, которые не пожелают испытать удовольствия соединиться с ним? — спросил он сановника.

— Король объявит их бунтовщиками и изменниками.

— Тогда я не завидую его величеству: ему придется объявить бунтовщиками всех поляков.

— Не спешите, месье, — осадил его Макроновский. — Насколько мне известно, конфедераты сами изъявили желание видеть короля своим руководителем.

— Да, это было, — подтвердили собравшиеся вокруг конфедераты. Среди них стали раздаваться голоса: — Решение короля меняет положение. Если король желает быть с нами, мы соединимся с ним.

— Необходимо немедленно послать в Варшаву делегацию.

— Но Станислав стоит за русских!

— Если объединимся, русские уйдут сами.

Дюмурье был поражен. Чего-чего, а такого непостоянства от конфедератов он не ожидал. Только вчера говорили одно, а теперь уже совсем другое. Дело, ради которого он приехал, на которое истратил уйму денег, грозило рухнуть самым ужасным образом.

Конфедераты больше его не слушали. Зачем им иностранец? У них есть свой король, под его руководством они быстрее достигнут своих целей. «Что же делать? — мучительно думал Дюмурье. — Все, кажется, летит в пропасть, и я не вижу человека, который смог бы призвать их оставаться верными прежним своим решениям».

— Мусье, надо послать за графиней, — шепнул ему один из противников короля.

Графиня Мнишек! И как он мог забыть про нее? Вот кто спасет положение! Он тотчас набросал коротенькую записку, сунул ее вместе с крупной суммой денег человеку, подавшему ему счастливую мысль, и попросил отвезти ту записку графине не мешкая.

Через день графиня была уже в Эпириеше. Она приехала не одна. С ней был адвокат по имени Богуш, пользовавшийся известностью за свое красноречие. Вместе с этим человеком она сразу же принялась за обработку конфедератов, и вскоре король был низложен.

О низложении короля Дюмурье послал в Париж подробный отчет. Он ждал если не наград, то хотя бы похвалы. Однако вместо этого он получил письмо, содержание которого его прямо-таки озадачило. Министерство иностранных дел именем короля потребовало от него «не компрометировать Францию и оставить поляков поступать, как знают».

«Ну не осел ли наш министр! — возмущался Дюмурье. — Сам же требовал активных действий, истратил кучу денег, а теперь на попятную».

Если бы господин Дюмурье был более осведомлен, он наверняка бы адресовал проклятия другому лицу. Дело было не столько в министре, сколько в любовнице Людовика XV мадам Дюбарри. Министр имел неосторожность испортить с ней отношения, и та восстала как против него, так и против проводимой им политики. Она стала внушать королю, что министр дает ему не те советы, которые следует давать, что его величеству лучше стремиться к умиротворению Европы, чем искать новой военной славы, которую он, король, уже имеет в избытке. Король не мог не поверить избраннице своего сердца и стал косо посматривать на министра. Господин Шуазель попытался «исправиться», но было уже поздно. Мадам Дюбарри не простила ему, и он вынужден был сойти со сцены. На пост министра иностранных дел вступил герцог Эгильон.

Новый министр не обладал способностями своего предшественника, но он лучше знал значение дам, окружавших короля. Стараясь угодить мадам Дюбарри, он отказался от активной помощи конфедератам, следствием чего и явилось письмо, полученное полковником Дюмурье.

Новая политика нового министра продержалась, однако, не более недели. Добившись изгнания из двора ненавистного ей герцога Шуазеля, мадам Дюбарри решила, что королю все-таки маловато той славы, которую он имел, что эту славу не мешало бы умножить за счет поляков и турок на востоке. Министр, уловив ее желание, быстро перестроился, и к полковнику Дюмурье полетели новые инструкции.

К счастью, полковник Дюмурье оставался еще на месте. Инструкции подоспели вовремя. Ознакомившись с ними, он распаковал приготовленные в дорогу вещи и возобновил свою деятельность.

3

29 октября 1770 года императрица Екатерина II давала в Царском Селе бал в честь принца Генриха. Уже почти месяц гостил в Петербурге брат прусского короля, и за все это время у него не было ни одного свободного вечера. Маскарады, театральные представления, катания… Впрочем, прежние увеселения не шли ни в какое сравнение с сегодняшним балом. Это был праздник с грандиозным фейерверком, имевший целью восславить дружеские отношения между Россией и Пруссией.

Собравшиеся гости, в том числе принц Генрих, не могли не восхищаться волшебным искусством петербургских мастеров холодного огня. Внимание всех привлекал крутящийся жертвенник — символ дружбы, перед которым были изображены две обнимающиеся девы, поправшие ногами змею и кинжал. Женщины означали Россию и Пруссию, змея — зависть, кинжал — вражду и злобу. Какое-то время жертвенник курился дымом. Но вот дым рассеялся, и над жертвенником показался рог изобилия, из которого тотчас посыпались цветы и плоды на связанные вместе русский и прусский гербы.

При входе в само помещение гостей ожидали другие символические изображения — красивая, ангелоподобная женщина с российским знаменем в руке, увенчанная лавровым венком, и Марс с прусским знаменем. У ног женщины, в которой подразумевалась российская императрица, лежала груда турецких трофеев. Марс, символизировавший Фридриха II, в левой руке держал венец над вензелем принца Генриха. Надписи на немецком языке гласили: та, что на стороне женщины, — «Заслужила на бранях», рядом с Марсом — «За отечество и друзей». На стяге между символами опять же на немецком языке были написаны слова: «И потомство пожнет плоды победы».

Идеи ко всей этой символике художникам и мастерам подала сама императрица. Она хотела, чтобы гости увидели в них несомненное право России на вознаграждение, как победительницы, и воздали должное Фридриху II, пожелавшему взять на себя роль примирителя… Трудно сказать, насколько глубоко проникло это в сознание принца Генриха и других иностранных гостей, но русские вельможи сочли необходимым выразить свое восхищение. Они стали кричать во весь голос: «Виват Екатерине!», «Виват Фридриху!», «Виват принцу Генриху!».

А потом раздался пушечный залп — салют. Голоса смолкли, и все во главе с самой императрицей направились в зал приемов, где должна была состояться церемония вручения орденов и подарков кормчим Русского государства, присланных прусским королем. Теперь в центре внимания был один принц. Именно ему поручил король вручить ордена и подарки.

Принц вручил ордена Большого Орла, украшенные бриллиантами, его высочеству наследнику Павлу, графам Никите Панину и Григорию Орлову. Императрице был преподнесен богатый фарфоровый сервиз, сделанный на королевской фабрике по специальному заказу, с украшениями в честь побед русского оружия в войне с турками.

Вручение орденов и подарков сопровождалось новыми здравицами в честь прусского короля и русской императрицы. Когда же церемония закончилась, заиграла музыка, начались танцы… Екатерина пригласила принца Генриха, посла Сольмса, а также наиболее близких к ней сановников в малую залу, где были накрыты столы для ужина.

Когда гости обнаружили, что рядом с ними за столом только те, кто руководит Россией, они поняли, что разговора о политике им не избежать. До сегодняшнего вечера принц Генрих уже имел несколько бесед с Императрицей. Он старался убедить ее в искренности своего короля, желающего поддерживать с ее величеством крепкую дружбу, убеждал, что продвижение прусских кордонов в глубь польской территории есть всего-навсего мера, направленная на защиту прусских владений от вторжения конфедератов, что же касается встречи в Нейштадте, то это не что иное, как ответный визит вежливости за прошлогоднее свидание в Нейсе.

Возвращаться к прежним разговорам принцу не хотелось, и, чтобы предупредить такую возможность, он спросил, имеет ли Русский двор намерение обратиться к Австрии и Пруссии с призывом о посредничестве для прекращения войны, как это сделала Порта.

— Мы не думаем, чтобы нам понадобились посредники, — сказала Екатерина. — К тому же отношения Австрии с Францией не позволяют нам пока быть откровенными с Веной.

— Мой король считает, что Австрия не имеет к России враждебных настроений, — заметил Генрих.

— Нам хотелось бы знать о видах России касательно мира с Турцией, — подал голос граф Сольмс, поскольку замечание принца было оставлено без внимания.

Екатерина удостоила его томным взглядом.

— Мы еще не обсуждали этого вопроса. Но я наверняка знаю, что будем требовать от Турции уступки Большой и Малой Кабарды и города Азова с землями, которые принадлежат России. Сверх того, я пожелала бы получить остров Родос, отчего Турция и Италия имели бы выгоду, покупая там из первых рук продукты севера.

— Но Турция и Австрия не согласятся с такими требованиями! — воскликнул принц.

— Вы хотите сказать, — вмешался в разговор Панин, — Россия должна принять мир без всякого вознаграждения?

— О нет, — возразил принц. — Россия несомненно заслуживает компенсации. Однако есть соображения, что это легче сделать не за счет Турции. Чтобы сохранить свою территорию в прежних границах, Турция способна продолжать войну до бесконечности.

Посол Сольмс решил, что принц сказал достаточно много, и, чтобы избежать уточнений, предложил тост:

— Ваше величество! Господа! Позвольте мне поднять бокал за искренность в наших взаимоотношениях. Без искренности нет взаимопонимания, а без взаимопонимания нет дружбы. Итак, господа, за искренность и дружбу! Виват!

После такого тоста продолжать переговоры стало как-то неловко, гости дали понять, что им пора домой. Когда их проводили, Екатерина и ее приближенные вновь вернулись к столу. Григорий Орлов, усаживаясь рядом с государыней, хмурился. Он был явно недоволен гостями, хотя и получил из их рук высший прусский орден.

— Не могу понять, — заговорил он, — что имел в виду принц, когда сказал, что проще получить достойное нас вознаграждение не за счет Турции? Если не за счет Турции, то за счет кого же? Уж не Польшу ли он имел в виду?

— Это было бы слишком нелепо, — возразил Панин. — Во всяком случае, на это мы никогда не пойдем.

— Надобно заставить принца выложить карты на стол, — промолвила Екатерина и, подумав, добавила. — Попробуем сделать сие после того, как он вернется из Москвы.

— А разве он едет в Москву?

— Я сама рекомендовала ему эту прогулку, — сказала Екатерина. — И вы, князь, — обратилась она к Голицыну, — будете его сопровождать.

Князь в знак послушания склонил голову.

— Пруссия, по-видимому, что-то затевает, — продолжала Екатерина. — Мне не понравилось, что их министр слишком много говорил об искренности. Не исключено, что они имеют виды на Польшу.

— Кстати, положение в Польше зело худое, — сказал Голицын. — Париж направил к конфедератам полковника Дюмурье, который имеет такие планы, что я боюсь, как бы Румянцеву не пришлось повернуть в Польшу большую часть своей армии.

— С конфедератами давно было бы покончено, если бы не двуличность Станислава, — зло сказал Орлов.

За польского короля заступился Панин.

— Король Станислав нам предан, но ему трудно избавиться от влияния своих дядей Чарторыйских, нашему же посланнику князю Волконскому недостает твердости.

— Вы предлагаете вернуть в Варшаву князя Репнина?

— Репнин нажил там много врагов. Я бы рекомендовал вашему величеству графа Сальдерна.

Сановники сразу же одобрительно загудели. Сальдерн нравился: умен, образован, тверд характером… Молчал один только Орлов. Он знал, почему Панин избрал этого человека. Сальдерн находился с ним в большой дружбе. Рекомендуя его послом в Варшаву, он получал возможность усилить свое личное влияние в польских делах. Старый прием. Чтобы надежнее сиделось у государственного кормила, он старался выдвигать на важнейшие посты своих людей.

— Что ж, пусть едет граф Сальдерн, — согласилась Екатерина.

На этом совещание закончилось. Сославшись на усталость, Екатерина оставила гостей и удалилась в опочивальню.

4

В начале декабря в Петербург пришла ошеломляющая весть: австрийские войска перешли границу Польши и вступили в герцогство Цибское, заняв 13 городов. В оправдание таких действий Вена выставила то, что-де Польша не уплатила Австрии государственный долг. Занятые земли объявлялись навсегда присоединенными к австрийской территории. Вскоре после этого поступило сообщение о дальнейшем продвижении в глубь польской территории прусских кордонов, занятии ими новой линии в Самогитии.

Сообщения с запада вызвали в русском правительстве сильную нервозность. Некоторые сановники стали склоняться к тому мнению, что между Фридрихом и Иосифом в Нейштадте была все-таки достигнута какая-то договоренность относительно Польши. При таком положении Россия могла оказаться в весьма трудном положении.

Принц Генрих в это время находился в Москве. В Петербург он вернулся 26 декабря и еще не успел отдохнуть с дороги, как получил приглашение от императрицы принять участие в семейном вечере. На вечере оказались те же сановники, которые принимали участие в прошлой беседе. На этот раз, однако, императрица не стала предлагать ему развлечений, а сразу пригласила его за стол для «дружеского разговора». Его спросили, известно ли ему о незаконном занятии Австрией польских земель.

— Да, — ответил принц, — граф Сольмс успел доложить мне об этом.

— Но признайтесь, ваше высочество, — придвинула ему бокал вина императрица, — то, что делает Австрия, все могли бы сделать и, кажется, уже делают…

Ее намек смутил принца, и он сбивчиво стал объяснять, что прусские войска, хотя и занимают в Польше новую кордонную линию, не завладевают ее провинциями.

— А почему бы и не так? — засмеявшись, уставилась на него императрица.

— И в самом деле, — вмешался в разговор граф Захар Чернышев, поддерживая шутливый тон императрицы. — Почему бы вам, скажем, не овладеть епископством Вормским? Пусть, если уж так повернулось дело, каждый получит что-нибудь.

Принц еще более смутился, не в состоянии уяснить, серьезно ли сие предложение или это просто шутка, рассчитанная на то, чтобы раскрыть планы короля. Он решил, что в его положении лучше все же перевести разговор на другую тему, и принялся рассказывать о впечатлениях о Москве.

Принц распрощался с императрицей и ее сановниками в десятом часу вечера и, приехав к себе, сразу же сел писать письмо королю. Он со всеми подробностями сообщил о беседе с императрицей и ее окружением, о высказанном ему предложении. В заключение писал; «Хотя все это было не более как шутка, но она не лишена значения, и я не сомневаюсь в том, что вы сможете извлечь из нее пользу».

На следующий день, отослав письмо в Берлин, принц поехал к графу Панину. Ему казалось, что наступил самый подходящий момент для переговоров, которые ему поручил король. Во всяком случае, вчерашний разговор у императрицы давал ему надежды на большую откровенность со стороны Русского двора.

Первый министр принял его с обычным для русских радушием. Однако принц не мог не заметить на лице его печати озабоченности. Было похоже, что причиной озабоченности были бумаги, которые он, видимо, только что читал и еще не успел убрать со стола.

— Не хотите ли кофе?

— Благодарю, — улыбнулся принц, вкладывая в свою улыбку призыв к откровенности и дружбе. — Я пришел кое-что уточнить в связи со вчерашним разговором у императрицы. Но вы, кажется, и без того утомлены.

— Мне пришлось встать раньше обычного.

— Дурные вести от графа Румянцева. — Принц хитровато прищурился. — Ходят слухи, что граф подал прошение о полной отставке.

— То только слухи. Фельдмаршал некоторое время был болен, но сейчас, слава Богу, все это позади, и он снова предводительствует армией.

Панин не стал говорить о Румянцеве всей правды. Зачем? Это внутреннее дело, касаемое только Российского государства. Когда Румянцев представил просьбу об увольнении со службы, императрица скрыла сию просьбу даже от некоторых членов военного совета, дабы не дать пищу кривотолкам. Предоставление отставки признанному полководцу в такой сложный момент сыграло бы только на руку противникам России. С таким мнением согласились все приближенные к государыне, в том числе и он, Панин, хотя в другой раз, может быть, принял бы иное решение. Чтобы уговорить Румянцева отказаться от решения уйти в отставку, Григорий Орлов послал к нему с письмом своего адъютанта. От адъютанта пока не поступило никаких сообщений, но государыня не сомневается, что интересы отечества возьмут у Румянцева верх над личными обидами и он останется во главе армии.

— У Румянцева все в порядке, — повторил Панин после некоторой паузы. — Что до бумаг на столе, то пришли они не с театра войны, а из Польши. Кстати, — нацелился он глазами на гостя, — в них есть касаемое вашего высочества.

— Вот как! — взметнул брови принц. — Надеюсь, это не составляет государственного секрета?

— Если бы и составляло, я, несомненно, огласил бы сей секрет из уважения к вашей высокой особе, — полушутя сказал Панин. — Дело в том, что конфедераты приняли акт о лишении Станислава престола и направили в Берлин агента предложить польскую корону вашему высочеству.

Генрих покраснел.

— Его величество на это никогда не согласится, — сказал он.

— Мы тоже так думаем. — Панин не спеша принялся прибирать на столе бумаги. — Король подписал с нами условие, по которому на престол Польши может быть выбран только природный поляк. Отказ Фридриха от этого условия разрушил бы наш союз.

От испытываемой неловкости Генрих даже заворочался в кресле.

— Мой король уже не раз представлял доказательства своей верности союзу и дружбе с российской императрицей. Я думаю, вашему сиятельству это известно не хуже меня.

— Разумеется. — Сложив бумаги в одну стопку, Панин небрежно бросил их в ящик. — Оставим разговор о польской короне. У вас, очевидно, есть ко мне более важные вопросы?

Принц оживился.

— Мне не дает покоя вчерашнее предложение относительно Вормского епископства. Я не обладаю большим чувством юмора, но мне показалось, что это была шутка.

— Возможно. Я не очень внимательно слушал вчерашний разговор.

Русский министр, кажется, решил играть в прятки! А ведь этот человек, недавно получивший из его рук высший прусский орден, мог быть с ним более откровенным.

— При здравом рассуждении дел предложение вашего министра графа Чернышева представляется вполне серьезным. Чтобы не нарушить равновесия сил между тремя державами, нам ничего не остается, как последовать примеру Австрии.

— Противозаконные акты никогда не служили примерами для подражания.

— Речь идет о здравой необходимости. Пруссия считает свои восточные границы крайне несправедливыми. К тому же в нынешней войне Пруссия, как союзница России, несущая на себе определенные тяготы ради победы, имеет право на какое-то вознаграждение.

— Наверное. Однако я не стану содействовать Пруссии в овладении землями, которые ей никогда не принадлежали.

Последнюю фразу Панин произнес с такой категоричностью, что принц понял: вести торг бесполезно. Разговор продолжался еще минут пятнадцать–двадцать, после чего принц откланялся и поехал к своему послу. Граф Сольмс, узнав о содержании разговора с первым министром, посоветовал воздержаться от дальнейшей активности и подождать, что напишет на его сообщение король.

Ответ из Берлина пришлось ждать недолго. Планы короля в отношении изменения восточных границ Пруссии намного превосходили то, на что до этого с робостью надеялся принц. Король писал, что приобретение епископства Вормского есть игра, не стоящая свеч, и что он не даст за него и шести су. «Другое дело — прусская Польша, — писал король. — Она стоит того, чтобы о ней позаботиться, если даже не включить в нее Данцига, потому что мы владели бы тогда Вислой и имели бы свободное сообщение с королевством, что весьма важно. Если для этого нужно тратить деньги, то дело стоит того, чтобы на него не скупиться. Но если гоняться за безделицей, то это будет иметь вид алчности, а я не хотел бы, чтобы ее мне приписывали, тем более что в Европе и без того уже так обо мне думают».

Письмо короля придало принцу смелости, и он направился в Зимний дворец с твердым решением уломать русских, если даже для этого понадобятся угрозы. Обсуждение проекта Фридриха проходило без участия императрицы. Принц на этот раз мобилизовал все свое красноречие. Он говорил, что Пруссия имеет древние права на западные польские земли и что настало подходящее время для того, чтобы воспользоваться ими. В чем заключались права и какие на то были доказательства, принц умолчал. Помня напутствие короля, он не очень-то прибегал к аргументам. Свою речь он закончил тем, что-де в Европе многие стараются отвлечь прусского короля от русской императрицы, предлагая ему «важные выгоды».

Последнее, по расчетам принца, должно было положить русских на лопатки, поскольку содержало в себе угрозу оставить Россию в одиночестве. Однако ни Панин, ни Орлов, ни Голицын, ни другие министры не выказали никакого замешательства. Наоборот, они усилили сопротивление прусскому плану, так что принц пришел в расстройство и покинул дворец в великой досаде. На другой день он выехал в Берлин, даже не сделав прощальных визитов.

5

…Так как Австрия присоединила к себе часть польской территории, то лучше всего будет, если Россия и я одинаково воспользуемся этим обстоятельством и, подражая примеру Венского двора, мы так же позаботимся о наших интересах для приобретения некоторых действенных выгод.

Мне кажется, для России решительно все равно, откуда бы она ни получила вознаграждение за военные издержки, на что она имеет право. И так как эта война возникла единственно по делам Польши, то я не понимаю, почему бы ей не вознаградить себя за счет пограничных земель этой республики?

Что касается до меня, то для поддержания равновесия с Австрией, почему я не могу так же, как и она, приобрести часть Польши? Это послужило бы мне вознаграждением как за денежные субсидии, так и за потери и убытки, которые я понес от этой войны.

(Из письма Фридриха II своему послу в Петербурге графу Сольмсу от 19 февраля 1771 г.)

Глава II

Место солдата — в строю

Канцелярия главной квартиры армии, пустовавшая всю зиму, с наступлением теплых весенних дней стала вроде кают-компании. Сюда тянулись как офицеры, так и генералы — заходили с надеждой узнать что-нибудь новенького из России, разведать, скоро ли выступать с зимних квартир, или просто так, отвести душу в беседе со штабными.

Сегодня «приманкой» послужило возвращение из отпуска генерал-квартирмейстера Боура и генерал-майора Кречетникова. Думалось так: раз люди побывали дома, значит, им есть о чем рассказать. Однако отпускниками сразу завладел дежурный генерал Ступишин. Точнее, не он ими, а они им. Генералы отсутствовали более четырех месяцев и желали знать все, что изменилось за время их отсутствия. Крепко соскучились они по армии.

На дворе зеленел май. В прошлом году в эту пору армия уже маршировала на турка, но сейчас задержалась с выходом. Причиной была поздняя весна. До ее прихода несколько месяцев кряду творилось что-то непонятное, совсем не похожее на то, к чему привык русский человек. Снежные бураны неожиданно менялись проливными дождями, дороги до того раскиселило, что невозможно было угадать, на чем лучше ехать — то ли на санях, то ли на телеге. Местные жители говорили, что они сроду не видели такой ужасной зимы. Непогодье затянулось до конца апреля. Обозники вконец измучились — не только запас, даже каждодневные нужды в продовольствии не успевали справлять. Но это еще не все. С холодами пришла лихорадка. Не простая, а какая-то заразительная. Недавно от нее генерал Олиц скончался. А сколько на погост низших чинов унесли, про то лучше не спрашивать.

К счастью, все это теперь осталось позади. Дождались-таки настоящего тепла, настоящего солнца. Трава появилась, а раз трава есть, не будут больше подыхать лошади. Теперь они и во время похода найдут себе корм.

— Когда я уезжал, наши пытались овладеть Браиловом, — вспомнил Кречетников. — Что-нибудь вышло?

— А как же! Когда это фельдмаршал не доводил до конца дело? Не только Браилов, и Журжа взята. Освобождена почти вся Валахия вместе со столицей Бухарестом. На этой стороне Дуная у турок остается одна крепость Турна. Скажу вам, господа, крепкий орешек. Генерал Потемкин пытался разгрызть сей орешек, да поломал зубы.

С улицы вошел Румянцев. Все поднялись, приветствуя главнокомандующего. Офицеры, решив, что, их присутствие стало лишним, потихоньку подались к выходу.

Фельдмаршал пригласил генералов к себе. В кабинете, кроме стола, стула и оттоманки, ничего более не оказалось. Простор. Ступишин лично распорядился убрать лишние стулья, чтобы посетители не заимели привычку засиживаться и тем самым отнимать у главнокомандующего дорогое время.

— Какие везете новости? — спросил Румянцев.

Боур рассказал, что самым крупным событием было пребывание в Петербурге и Москве брата прусского короля принца Генриха. О цели его пребывания точно неизвестно, но болтают всякое. О внутреннем положении в стране тоже говорят по-разному. Ему, Боуру, приходилось слышать жалобы на очень плохой урожай. В некоторых губерниях крестьяне едят траву… К этому бедствию прибавилась чума, перенесенная из Турции в южные районы страны. Правительство принимает жесточайшие карантинные меры, тем не менее чума неумолимо продвигается на север…

— К моим не заезжали?

— Я бывал Москва, но графиня дома не бывал.

С лица фельдмаршала не сходило выражение мрачной сосредоточенности. Казалось, он задавал вопросы механически, не вдумываясь в ответы, занятый своими невеселыми мыслями. Раньше он был не таким. Что-то с ним сделалось. Отяжелел, состарился заметно.

И Боур, и Кречетников не знали и не могли знать, что так опалило фельдмаршала. Из генералов знали правду о нем только Ступишин да Озеров. Фельдмаршал стал таким с того дня, когда послал императрице реляцию с прошением об отставке.

Теперь уже не укладывается в голове, что этот человек намеревался оставить армию — армию, которая признавала его своим отцом, которая чтила его больше, чем кого-либо. Да было ли это? Было… Однако Румянцев не ушел, Румянцев остался. После того как курьер отправился в Петербург с его реляцией, он некоторое время отлеживался в своей палатке, никого не принимал, за исключением доктора и адъютанта. Но мало-помалу то непонятное состояние стало проходить, и он вернулся к делам…

С тех пор прошло четыре месяца. История с отставкой стала уже забываться. Румянцев снова был в деле. Но теперь уже никто не видел его улыбающимся.

— Перевод фирмана готов? — вдруг круто переменил разговор Румянцев, обращаясь к дежурному генералу.

— Да, ваше сиятельство, он у меня.

— Прочти. Я думаю, всем будет интересно услышать, что в нем написано, — добавил Румянцев.

— Что за фирман? — заинтересовался Кречетников.

— Приказ визиря, который он направил своим военачальникам.

Ступишин стал читать:

— «По повелению пресветлейшего, величайшего, грознейшего, державнейшего, всей вселенной императора, который есть прибежище правоверных, моего августейшего государя, взял я себе в намерение овладеть всеми крепостями по Дунаю, находящимися в Молдавии и других провинциях, случайно доставшимися московской императрице…»

— Ого, аппетит у визиря не так уж плох! — воскликнул Боур по-немецки. Выражать эмоции на родном языке ему было гораздо удобнее.

Румянцев сердито сдвинул брови.

— Какие сведения собраны о новом визире?

— Сведения зело скупые. До назначения визирем Махмет-паша предводительствовал в Боснии. По слухам, человек смелый, решительный, но чрезмерно самонадеянный.

Румянцев стал медленно прохаживаться по комнате. Генералы молча ждали его решения. Фирман визиря побуждал к раздумьям. Было над чем подумать. Осуществление турками своих планов могло поставить перед русской армией серьезные трудности.

Ступишин заметил, что вступление в должность нового визиря уже сказалось на поведении турецких войск. Они стали вести себя агрессивнее, создавая угрозы то в одном месте, то в другом. В своих устремлениях турки особенно настойчивы на подступах к столице Валахии Бухаресту, где имеют за спиной сильную крепость Турну…

— Желай смотреть карта, — снова стал говорить по-русски Боур. — Карта карош язык имеет, карта много сказать умеет.

Ступишин ответил, что в распоряжении главной квартиры нет карт неприятельской территории, как нет описаний крепостей.

— Я знаю эти места, — сказал Кречетников, обращаясь к фельдмаршалу, — если, ваше сиятельство, дозволите дать мне корпус, Турна будет покорена в две недели.

— Нет, генерал, в Валахию вы не поедете, — сказал Румянцев. — Вам придется выехать в Польшу, чтобы заменить там командира тамошнего корпуса генерал-поручика Эссена, который просится в отпуск на лечение. — Подождал, не последуют ли со стороны Кречетникова возражения, и, поскольку таковых не было, продолжал: — Я забыл, господа, сообщить вам тревожную весть: польские мятежники под руководством полковника французской армии и других офицеров напали на наши отряды, заставили их отступить и сейчас угрожают Кракову.

Сообщение главнокомандующего было воспринято генералами так, словно это таило в себе для армии большую опасность, чем фирман визиря. Всем было ясно, что с переходом в наступление польских конфедератов обстановка на театре войны может резко усложниться. Сами по себе конфедераты с их разоренными мелкими отрядами не представляли большой опасности. Но заодно с ними были французы, на их стороне могли выступить также австрийцы, враждебность которых к России становилась все более очевидной. Наконец, на их сторону могли перекинуться польские коронные войска, верность которых королю Станиславу внушала серьезные сомнения.

По поводу последней опасности генерал-поручик Эссен доносил, что в местах расположения его войск сторону конфедератов готовы принять до 40 тысяч поляков, способных владеть оружием.

— Может быть, стоит укрепить наш польский корпус новыми войсками? — осторожно предложил Ступишин.

— Пока не вижу необходимости, — возразил Румянцев. — Войска нам понадобятся здесь. К тому же к Кракову направляется с отрядом генерал Суворов, а Суворов сражений еще не проигрывал.

— Мне кажется, — снова перешел с русского на немецкий язык Боур, — свои действия польские конфедераты соизмеряют с планами визиря.

— Не только визиря, — подхватил его слова Румянцев. — Мне думается, не последнюю роль тут играет Венский двор. Так или иначе, — продолжал он, — мы не должны оставаться в бездействии. Надо возобновить наступательные действия, чтобы не дать противнику перехватить инициативу.

— Но хватит ли сил, чтобы иметь верх?

— А разве в прошлую кампанию мы были сильнее? Наступать, только наступать. Лучшего решения я не вижу, — закончил Румянцев с решительным видом.

В тот же день поздно вечером состоялся военный совет, а через сутки барабанщики пробили генеральный марш, и армия, снявшись с зимних квартир, выступила в поход.

Глава III

Беда границ не признает

1

В центральную Россию пришла моровая болезнь — чума. Нежданно. Пришла и засвирепствовала со всей своей сатанинской лихостью. И застонал, заохал от горя российский народ:

— Уж не Бог ли нам наслал такое за грехи тяжкие?

Екатерина II, отдыхавшая в Царском Селе, сначала не видела в моровой болезни большой опасности. Ей почему-то думалось, что чума имеет южную природу и в северные места не пойдет. Но оказалось, что север чуме тоже доступен. И когда императрице донесли, что в Москве от этой болезни стали вымирать целые улицы и там случился даже в связи с той болезнью настоящий бунт[36], она выехала в Петербург обсудить положение на военном совете.

Более полной информацией о распространении чумы владел граф Григорий Орлов. На заседании совета он доложил, что по всей Москве вводятся карантинные запреты. В одном из монастырей открыта чумная больница. За городом для погребения умерших устроено десять кладбищ. Горожанам запрещено носить покойников в церкви для отпевания. Все запреты учинены в интересах самих же жителей, в интересах избавления их от страшного бедствия. Тем не менее чернь им воспротивилась, подняла бунт, разгромив Чудов монастырь и убив архиепископа Амвросия…

— А где был в это время генерал-губернатор?

— Граф Салтыков еще до бунта уехал в свою деревню. Покинули Москву также губернатор Бахметьев и обер-полицмейстер Юшков. Один генерал Еропкин остался, на него теперь надежда.

Императрица обратила взор к князю Голицыну:

— Может ли чума поразить армию?

— Боюсь, ваше величество, что сия болезнь там уже злодействует. Доктора Румянцева называют ее заразной лихорадкой. Она уже унесла сотни жизней.

— Почему же молчит граф Румянцев?

— Им открыты новые госпитали, вводятся разные строгости. Кстати, граф ходатайствует об увеличении жалованья медицинским чинам.

— Ежели сие считаете разумным, надобно увеличить.

— Нужна апробация вашего величества.

— Считайте, что она уже есть.

После небольшой паузы императрица снова заговорила с Орловым.

— Граф, — сказала она, — я прошу вас самому выехать в Москву и на месте принять меры, кои найдете необходимыми для пресечения чумы. Нельзя допустить, чтобы сия зараза дошла до Петербурга.

— Слушаюсь, матушка, — тотчас отозвался Орлов. — Постараюсь выехать сегодня же.

Когда о чуме и возможностях ее искоренения было сказано все, что можно было сказать, наступил черед говорить первому министру Никите Панину. Члены совета пожелали услышать от него правду о переговорах с европейскими странами, согласившимися содействовать России в деле заключения мира с Портой. Мир! Никогда еще он не был так нужен, как сейчас. Необходимость его заключения диктовалась тяжелейшим положением в стране. Два неурожайных года кряду, а теперь еще это новое бедствие — чума… Если войну не остановить, кто знает, во что она может обернуться.

— Что слышно нового из Вены?

— Пока ничего, — отвечал Панин. — Кауниц по-прежнему противится одобрению наших условий договора с Портой. У меня складывается впечатление, что он готов даже пойти на заключение с Портой союза, лишь бы та не шла нам на уступки.

— И как же нам теперь быть?

— Придется отказаться от прежних требований, предъявить самые умеренные. Иначе мы не сможем заключить мира.

— Как отказаться? — возмутился Орлов. — Ради чего тогда мы кровь солдат своих проливали?

— Нам нечего смотреть на австрийцев, — поддержал его граф Чернышев. — Австрийцы ищут для себя выгоды. Я их еще по Семилетней войне знаю.

— Воодушевленный поддержкой Чернышева, Орлов заговорил с еще большей решительностью:

— Надо продолжать войну до победного конца. Никакие посредники нам не нужны. Будем воевать до тех пор, пока турки сами не запросят мира на наших условиях.

— Но против нас почти вся Европа, — начал горячиться Панин, что на него, отличавшегося похвальным хладнокровием, было не похоже. — За спиной Турции стоят Австрия, Франция, могут выступить также Испания, Швеция, Дания. Я уже не говорю о польских конфедератах.

— О конфедератах не стоит говорить, Суворов их разогнал.

— Не скажите. По сведениям графа Сальдерна, против нас готовится выступить маршал Огинский. Мы не можем забывать и о том, что в польскую войну с каждым месяцем все больше втягивается Франция.

— Все равно, поляков нечего страшиться.

— И французов тоже! Что до мира, то надобно нам не на Вену, а на Румянцева надеяться.

Императрица попросила тишины.

— Не будем спорить, господа, доверимся опыту Никиты Ивановича. — Она с миротворящей улыбкой обратилась к первому министру: — Составите, граф, по сему вопросу обстоятельный доклад, чтобы мы могли определить новые пути к миру.

Это было самое короткое заседание совета из проходивших под председательством самой императрицы. Хотя оно проходило бурно, по главному вопросу так и не было принято решение. Будущее мира по-прежнему оставалось неясным.

2

О чумном бунте в Москве Румянцев узнал из письма жены, датированного 30 сентября. Вот это письмо:

«Батюшка мой, Петр Александрович!

Я вчера в Петербург приехала. Слава Богу, здорова. Только еще никого не видела. Из Твери я тебе писала о происшествиях московских, что там архиерея убили и карантинные дома разогнали. Граф Григорий Григорьевич Орлов поехал в Москву усмирять бунтовщиков, с ним несколько гвардии офицеров и артиллеристы. Сказывают, смятение трое суток продолжалось.

Петр Дмитриевич Еропкин, собрав из разных команд 170 человек, с пушками пошел на бунтовщиков. По бунтовщикам выстрелили три раза и 140 убили. Однако Петру Дмитриевичу самому досталось… После усмирилися, теперь все тихо.

За скоростью курьера писать больше не могу.

Боже, дай, чтобы сие тебя нашло здорового! Прости, батюшка, мысленно тебя целую».

Курьер, доставивший это письмо, приехал в армию по поручению двора: с ним был рескрипт императрицы на имя Румянцева. В том рескрипте ничего не было сказано о чуме, но ее тень, тень бедствия, обрушившегося на Россию, виделась между строк. Императрица просила его принять меры к ускорению заключения мира с Турцией. При этом советовала не останавливаться ни перед чем, если даже и придется пойти на подкуп чиновников Порты. Она так и писала: «…вам скажу, чтобы вы всевозможные интриги и коррупции употребили у нашего неприятеля, не компрометируя, однако, себя, чтоб его как-нибудь довести до того, чтоб с вами вступили в переговоры о мире».

Румянцев, как и императрица, тоже хотел скорого мира. Но пойдут ли турки на переговоры? В последнее время они заметно взбодрились, стали даже предпринимать поиски крупными партиями на левый берег Дуная. И взбодрились, очевидно, не только потому, что сумели отвоевать Журжу. Определенную роль тут сыграла Австрия, не желавшая победы России. Румянцев подозревал о существовании между Турцией и Австрией тайного союза. Если бы Австрия желала соблюдать нейтралитет, с какой стати ей тогда перебрасывать свои войска из Италии к границам Валахии? Такой демарш уже сам по себе не мог не поощрить турок к более активным действиям.

При сложившихся обстоятельствах вступать в контакт с турецкими чинами, конечно, не имело смысла. Интриги и подкупы тут не помогут. Прежде чем возобновить попытки к проведению переговоров, необходимо лишить турок всякой надежды взять верх в настоящей кампании.

Отложив рескрипт императрицы о мирных переговорах в кипу «неспешных» бумаг, Румянцев принялся за разработку плана решающих, «венцевых» баталий кампании.

Наибольшее отрезвляющее действие на турок мог произвести удар, нацеленный на район пребывания главной ставки визиря — Тульчу и Бабадаг. Во время последнего поиска Вейсман брал Тульчу, но на Бабадаг, где находился визирь, не пошел. Теперь же Румянцев решил организовать поиск на сам Бабадаг с тем, чтобы нанести поражение стоявшим там отборным визирским войскам, а самого визиря заставить бежать. Кроме поиска на Тульчу и Бабадаг, Румянцев заметил еще две подобные операции, направленные против неприятельских опорных пунктов Мачина и Гирсова. Руководители этих операций подполковник Якубович и генерал-майор Милорадович должны были переправиться через Дунай с крупными отрядами каждый на своем участке одновременно с корпусом Вейсмана при поддержке Дунайской речной флотилии.

Готовя крупные поиски за Дунай, Румянцев в то же время не терял надежды выманить неприятельские силы из Журжи и других крепостей на просторы Валахии и дать им генеральное сражение. С этой целью он приказал генералу Эссену отвести вверенный ему корпус к Бухаресту и занять выгодные оборонительные позиции в четырех верстах от города.

Из военачальников армии Эссен был самым пожилым: ему шел шестидесятый год, однако он сохранил в себе еще достаточно сил, чтобы не отставать от молодых. Так же, как и молодые, он всегда ездил верхом, коляской никогда не пользовался. Словом, пороху в нем было еще достаточно. Недоставало лишь боевого опыта. Большую часть войны ему пришлось просидеть с войсками в Польше. А там многому не научишься. Там были стычки с конфедератами, но не было баталий, подобных Кагульской. Когда он вступил в должность командира действующего корпуса, ему показалось, что положение с опытом можно легко поправить, и смело напал на Журжу. Однако смелость дорого обошлась его войскам: под стенами крепости полегло более тысячи человек. Ничего не достигнув и никому ничего не доказав, он вынужден был отступить. Румянцев простил ему неудачу и принял меры не только к восстановлению, но и усилению боеспособности его корпуса. После понесенных потерь полки были доукомплектованы за счет резерва. Кроме того, корпусу была придана еще одна кавалерийская бригада под командованием князя Долгорукова.

Оборонительную позицию для корпуса Румянцев выбрал сам. Это была на редкость удачная позиция: цепь небольших высоток, а перед высотками совершенно открытая долина, которую никак нельзя миновать при движении войск со стороны Журжи. Высотки как бы перегораживали дорогу к Бухаресту. Устроив на них ретраншементы и установив сильные батареи, здесь можно было выстоять перед значительно превосходящим противником.

— Даже в том случае, если противник будет превосходить вас в пять-шесть раз, — объяснял Румянцев Эссену, — вы сможете легко продержаться до подхода главных сил.

Румянцев помог Эссену правильно расположить силы корпуса на занятой позиции, дал ряд советов на случай внезапного нападения турок и только после этого вернулся в главную квартиру.

До начала сентября Румянцев жил в палатке, но с наступлением осенних холодов по настоянию доктора вынужден был перейти в снятый для него дом богатого молдаванина-виноградаря. К нему стали возвращаться приступы лихорадки, и доктор требовал соблюдения постельного режима. Румянцев и сам понимал, что в его положении нельзя перегружать себя поездками, что следует отлежаться в тепле. Но разве улежишь, когда наступают решающие дни кампании!

В доме сельского богатея Румянцев жил не один, а почти со веем своим штабом. Сначала к нему перебрался дежурный генерал Ступишин, потом секретарь Безбородко, а за ними и некоторые другие чины. Нашел себе здесь закуток и армейский доктор. Ступишин считал, что присутствие доктора рядом с фельдмаршалом просто необходимо.

В тот день, когда Румянцев вернулся из-под Бухареста, доктора дома не было. Он появился только вечером и был чуточку навеселе, чего за ним никогда не замечалось. Объясняя свое состояние, он сказал, что пришел с пирушки, устроенной медицинскими чинами армии по случаю повышения им жалованья.

— Имею честь доложить, — предстал он перед Румянцевым, — первый тост был за здоровье вашего сиятельства, потому как сим повышением обязаны вам. Мои сослуживцы просили меня передать вашему сиятельству глубокую благодарность.

Румянцев нахмурился. Он не испытывал удовольствия от выслушивания благодарностей.

— Как с опасностью чумы?

— Опасность, можно сказать, теперь миновала.

— А больные?

— Их число уменьшается. Скоро всех излечим, — добавил доктор с самоуверенностью, внушенной хмельным состоянием.

— Всех, а меня излечить не можете, — усмехнулся Румянцев.

— Так вы же нас не слушаетесь! Сколько я вам говорить изволил: лежать. А вы не лежите. Все куда-то ездите, да еще верхом! Отлежитесь, а потом, пожалуйста, хоть вприпрыжку…

— Хорошо, — пообещал Румянцев, — с этого дня буду лежать.

Он и в самом деле покорился постельному режиму. Три дня кряду почти не вставал совсем, послушно выпивал все пилюли, какие предписывал доктор. Собственно, ему и ездить было некуда. Приготовления к наступательным операциям по сути дела были завершены, оставалось только ждать вторжения турок в Валахию, чтобы привести планы в действие.

На четвертый день Румянцеву стало легче, доктор разрешил работать, но с условием, чтобы оставался в тепле и никуда не выезжал. На своем условии доктор настоял даже тогда, когда к фельдмаршалу прискакал генерал Эссен с известием о предпринятом турками наступлении на Бухарест. У генерала был такой взбудораженный вид, словно доставленное им известие по своей значимости не шло ни в какое сравнение с тем, что случалось до этого.

— Каким числом противник? — спокойно спросил Румянцев.

— До тридцати тысяч конницы и до семи тысяч пехоты.

Эссен сообщил, что неприятель остановился лагерем у деревни Попешти, в шести верстах от его корпуса, и намерений к атаке русских позиций пока не выказывает.

Румянцев помедлил, раздумывая.

— Тридцать семь тысяч… Не так уж много. Если турки примут во внимание ваше превосходство в артиллерии, равенство в пехоте и, наконец, выгодность ваших позиций, они вряд ли решатся атаковать.

— А как же тогда быть?

— Самим атаковать!

Румянцев потребовал бумагу, начертил схему расположения Бухареста, деревни Попешти, русских укрепленных позиций и турецкого лагеря; затем прямоугольничками и стрелками показал, как лучше расположить войска и в каких направлениях они должны наступать Три прямоугольничка он нарисовал с фронтальной стороны, четвертый поместил в тылу неприятельского лагеря.

— У меня будет три каре, — сказал Эссен. — А этот откуда взять прикажете? — И он показал на четвертый прямоугольничек, помеченный в тылу неприятельских позиций.

— Я выделю в поддержку от главных сил еще один корпус под командованием генерал-майора Текелли. Алексей Алексеевич, — обратился Румянцев к Ступишину, — известите о сем господина Текелли. На вашем месте, — продолжал он, снова обращаясь к Эссену, — я лично встретился бы с генералом Текелли, чтобы совместно обсудить диспозицию. Вы найдете его в лагере.

— Я так и сделаю, ваше сиятельство.

— Атаку турецкого лагеря назначаю на двадцатое октября, — сказал Румянцев. — К вашему сведению, в этот день предпримут наступление за Дунай три крупных поисковых отряда, в том числе и корпус генерала Вейсмана. Что касается корпуса Боура, то ему будет приказано взять движение на Журжу с расчетом выхода неприятелю в тыл. К началу сражения он, конечно, не успеет, но своим маневром, несомненно, вызовет у вашего противника панику.

Чем больше Румянцев говорил, тем слабее становился его голос. Нет, болезнь еще окончательно не побеждена. Ему тяжело сохранять рабочее состояние даже здесь, в теплом помещении.

Румянцев выпил воды, передохнул немного и продолжал:

— При преследовании противника старайтесь не отрываться от него с тем, чтобы можно было на его плечах ворваться в Журжу, где он, наверное, будет искать спасения. И еще: ни в коем случае не пересекайте австрийскую границу, чтобы не дать австрийцам повода к непредвиденным действиям. Желаю удачи, генерал!

Последние слова Румянцев произнес уже направляясь к койке. Он выдохся окончательно. Эссен, понимая его состояние, поклонился и в сопровождении Ступишина вышел из комнаты.

Слабость, заставившая Румянцева слечь в постель, оказалась не простой слабостью. То было новое пробуждение лихорадки. У него появился жар. К вечеру состояние его ухудшилось до того, что он стал бредить. Доктор и Ступишин всю ночь не отходили от его койки.

— Я думаю, это от душевного перенапряжения, — сказал доктор. — Фельдмаршал слишком болезненно ко всему относится.

— Он боится за исход сражения под Бухарестом, — сказал Ступишин. — По крайней мере, мне так показалось, когда он наставлял генерала Эссена.

Утром доктор пустил больному кровь, и тому стало легче.

— Есть ли новости? — спросил Румянцев Ступишина еще не окрепшим голосом.

— Пока никаких. Генерал Текелли выступил еще вчера. Все идет, как задумано.

Доктор предложил больному выпить ложку приготовленного снадобья.

— Выпейте, ваше сиятельство, — уговаривал он, — выпейте и постарайтесь заснуть. Уверяю вас, через день-два будете уже на ногах.

Румянцев принял лекарство, и его оставили одного.

Прошел еще один день. Ступишин стал нервничать: пора бы от командиров корпусов быть курьерам, а их почему-то не было… Но вот наконец за окном послышался топот копыт. Ба, да это же сам генерал Эссен со свитой! Лицо довольное. Значит, все в порядке! Ступишин выскочил во двор и, едва Эссен слез с лошади, заключил его в крепкие объятия.

— Виват! Победа! — кричал Эссен, стараясь освободиться из объятий.

— Спасибо, генерал! Идем к фельдмаршалу, он ждет не дождется.

Румянцев, по шуму уже догадавшийся, что прибыли с важным известием, встретил генералов сидя на койке.

— Добро, генерал, добро! — сказал он, выслушав рапорт Эссена. — А теперь расскажи все подробней.

Эссен стал рассказывать. Как и было согласовано, его корпус атаковал неприятеля с фронта тремя каре.

Турки пустили вперед конницу с надеждой обойти наш левый фланг и прорваться к Бухаресту, но были отбиты. Сражение ожесточилось. Турки набрасывались то на центр, то на фланги, но каждый раз наши батареи картечным огнем заставляли их отходить. Наконец наступил момент, когда неприятель уже не в силах был атаковать и отошел к своим укреплениям. Тогда в штыки пошли гренадеры. Они ворвались в неприятельский ретраншемент и быстро овладели им… В этот самый момент в тылу турецкого стана появился корпус генерала Текелли. Среди турок поднялась паника. Они бросили свой лагерь со всеми стоявшими здесь пушками и побежали в сторону Журжи. Преследуя их, наши войска ворвались в крепость и сразу же овладели ею. Турецкий сераскир с остатками войск, узнав о приближений к Журже корпуса Боура, бежал за Дунай, оставив на поле боя до двух тысяч человек убитыми и всю свою артиллерию.

— Молодцы! — похвалил действия корпуса Эссена румянцев. — Будем надеяться, что добрые известия поступят и от других командиров.

Победа под Бухарестом настолько обрадовала его, что он почувствовал себя совершенно здоровым и приказал подать мундир. Он не мог больше, лежать.

Вскоре прибыли курьеры от Якубовича и Мидорадовича. И опять с хорошими вестями. Отряд Якубовича, переправившись через Дунай, напал на Тирсов, заставил ретироваться его двухтысячный гарнизон, после чего вернулся на свой берег, доставив с собой 70 неприятельских пушек и несколько судов, захваченных у пристани. Трофеи генерала Милорадовича были беднее, зато ему удалось разбить семитысячный турецкий отряд.

Не давал о себе знать пока Вейсман. Но два дня спустя пришел и от него рапорт. Да еще какой рапорт! Взяв с собой 8 батальонов пехоты, 5 эскадронов гусар и 300 казаков, он, переплыв Дунай, неожиданным ударом овладел Тульчей, затем двинулся к Бабадагу, где стоял визирь с 25-тысячным войском. В неприятельском стане поднялась страшная паника. Турецкие солдаты решили, что на Бабадаг идет с главной русской армией сам Румянц-паша, и, объятые страхом, бросились бежать. Напрасно паши увещевали остановиться — их не слушали. Удалось удержать в лагере не больше восьми тысяч человек. Но наступавшее войско Вейсмана и им не дало опомниться. Атака была настолько быстрой и решительной, что турки не отважились принять рукопашного боя и отступили. Вместе с ними ускакал и сам визирь с пашами.

Заняв Бабадаг, Вейсман разрушил устроенные здесь укрепления, собрал богатые трофеи, затем направился в Исакчу, стоявшую на правом берегу Дуная. Однако весть о поражении визирского войска дошла до Исакчи раньше его отряда. Напуганные защитники города решили не принимать боя. Вейсман вернулся в Измаил 24 октября, доставив с собой 170 трофейных пушек и много другого оружия.

Румянцев был доволен: план его осуществился полностью. Под кампанией 1771 года он сумел подвести эффектную черту. Туркам пришлось окончательно расстаться с левым берегом Дуная. Фирман визиря о возвращении в лоно Оттоманской империи Молдавии и Валахии, а также крепостей, «случайно доставшихся русской императрице», оказался актом бессилия.

— Я думаю, дела наши не так уж плохи, чтобы впадать в уныние, — подводя итоги кампании, сказал Румянцев. — Во всяком случае, теперь нам легче возобновить с турками разговор о мире.

— Совершенно верно, — подхватил Ступишин. — Теперь, ваше сиятельство, можно и о переговорах подумать.

— Что ж, тогда зови Каспарова, будем думать.

Глава IV

Польская трагедия

1

— Ваше величество, я хотел бы напомнить предупреждение моей государыни, что следует наконец определиться к одной позиции. Ваша нерешительность истолковывается противниками как слабость.

Так говорил русский посланник Сальдерн королю Станиславу. Он был недоволен королем и не скрывал этого. После поражения войск Огинского возникли реальные условия для возвышения королевской власти, доведения разгрома конфедератов до логического конца. Но король не воспользовался благоприятной обстановкой. Он продолжал играть прежнюю роль, которую трудно было истолковать иначе, как лавирование между польскими магнатами и русским правительством, Похоже было на то, что он все еще надеялся на примирение с конфедератами, не мыслил свое дальнейшее пребывание на троне без союза с ними, словно они были той единственной силой, от которой зависело быть или не быть ему королем.

Пользуясь его нерешительностью, неопределенностью в поведении, конфедераты действовали дерзко, открыто вербовали королевских солдат в свои отряды. Их дерзость доходила до того, что они врывались с подстрекательскими призывами в казармы коронных войск. И, как ни странно, власти такие, действия не пресекали, наоборот, они немедленно освобождали подстрекателей, если те подвергались аресту военачальниками. Однажды русские войска захватили группу конфедератов, разорявших королевское имение. Король, узнав об этом, потребовал освободить арестованных: так пожелали придворные дамы, а отказать им он не посмел.

Возможно, такими актами «великодушия» король желал смягчить к себе ненависть со стороны конфедератов. Но если это так, то он просто ходил в потемках. С помощью великодушия еще никому не удавалось превращать своих врагов в друзей. Те самые люди, которых он освобождал из-под стражи, стали действовать против него еще наглее. Один из них проник во дворец, с толпой придворных приблизился к королю, подал ему бумагу, затем спокойно удалился. Бумага оказалась актом низложения короля, принятым конфедератами в Эпериеше.

— Я благодарен вам, граф, за заботу об интересах моей страны, — отвечал король, на речь русского посланника, которую он находил слишком бесцеремонной и потому не мог с нею согласиться. — Но, право же, граф, вы склонны преувеличивать опасности со стороны конфедератов. Они вряд ли чем могут мне угрожать после того, как их отряды оказались разбитыми.

— Увы, я не могу разделить точку зрения вашего, величества, — сказал Сальдерн тоном человека, уверовавшего в свое право поучать руководителя союзного с Россией государства. — Конфедераты не собираются складывать оружие. Больше того, у меня есть сведения об их намерении захватить ваше величество и предать.

— Вот как! — оживился король. — Это даже интересно. Впрочем, я не думаю, чтобы эти сведения были достоверными. Пуская слухи о заговоре, мои противники желают взять меня на испуг, только и всего.

— Возможно, но я счел необходимым предупредить вас об этом.

Встреча проходила вечером. У короля было мало времени. Он собирался навестить больного дядю, князя Чарторыйского, и хотел побыстрее закончить разговор.

— Будем надеяться, граф, что ничего опасного не случится. Благодарю вас за все, что вы мне сообщили.

Сальдерн понял, что его время истекло, и стал откланиваться. Когда он ушел, король позвал адъютанта.

— Прикажите подать карету, я обещал навестить дядю.

— Нарядить усиленную охрану?

— Зачем? Слава Богу, на меня еще никто не покушался.

Князь Чарторыйский проживал в роскошном дворце, выходившем фасадом на тихую улицу. Сложенный из добротного кирпича, с дверями, окованными железом, дворец напоминал старинный замок, способный выдержать длительную осаду.

Когда королевская карета подъехала к подъезду, тяжелые двери замка-дворца распахнулись и навстречу гостю выбежали слуги хозяина. От кареты до самых дверей возник коридор из полусогнутых в поклоне фигур. Король прошел по этому живому коридору и в сопровождении камердинера направился в княжескую спальню.

— Как князь? — спросил он.

— Слава Всевышнему, его сиятельству лучше, — отвечал камердинер.

Князь полулежал, обложенный подушками. Комната освещалась множеством свечей, и король с удовлетворением заметил, что с момента последней встречи князь пошел на поправку: кожа на лице посветлела, глаза стали более подвижны.

Князь доводился королю дядей по материнской линии. Он никогда не почитал Россию, а с тех пор как Россия навязала Польше закон о диссидентах, возненавидел ее со всей лютостью. Это он внушал королю не слушать того, что говорил русский посланник, не верить посланиям русской императрицы, а видеть свой первейший долг в изгнании русских из страны, в восстановлении прежних порядков.

— Что нового сообщит мой король? — улыбнулся князь.

— К сожалению, мои новости так невеселы, что они вряд ли помогут вашему исцелению, — ответил король и стал рассказывать о своем сегодняшнем разговоре с Сальдерном. Князь слушал его, потупив взгляд.

— С твоей стороны, — помедлив, сказал он, — неразумно объявлять себя непримиримым врагом конфедератов. Король не может управлять государством без церкви, а церковь на их стороне.

— Но многие прелаты поддерживают русскую декларацию, — возразил король.

— Только на словах. Ни один истинный католик не примирится с законом, который уравнивает его в правах с православными. Вам рано или поздно придется искать союза с конфедератами.

— Возможно, вы правы, — в раздумье промолвил король. — Но попробуйте найти общий язык с этими людьми, когда они приняли акт о моем низложении. Если я сейчас остаюсь королем, то только благодаря присутствию в стране русских.

— Если конфедераты получат достаточно доказательств, что ваши отношения с русскими только игра, что душой вы на их стороне, они вас признают и откажутся от эпериешского акта.

Разговор затягивался. Но вот часы пробили десять. Король поднялся.

— Вам наскучили мои дружеские советы? — обиженно усмехнулся князь.

— Прошу меня простить, — сказал король. — Я приглашен на ужин к князю Адаму.

Король расстался с дядей с чувством смутного неудовлетворения. Советы умудренного опытом родственника не вызывали в нем внутреннего протеста, но тем не менее это было совсем не то, что ему хотелось услышать после трудного разговора с русским посланником. Он нуждался сейчас не в советах, а в самых простых соучастливых словах. «Странно, — с ощущением душевной горечи думал король, спускаясь по лестнице к парадным дверям, — с некоторых пор почему-то все находят должным лезть ко мне с советами, поучениями, словно я не в состоянии разобраться, какая дорога для меня удобнее».

На улице стояла темень. Ни луны, ни звезд. Слабый желтый свет, падавший из окон, смягчал темноту лишь на узком пространстве между фасадом дома и каретой, а дальше все сливалось в непроницаемую черноту. Даже деревьев, росших вдоль дороги, не было видно: их присутствие угадывалось лишь по шелесту листьев.

У кареты гарцевали на конях несколько человек охраны. Адъютант, сопровождавший короля, забежал вперед, распахнул дверцу кареты, помог королю сесть, крикнул кучеру, чтобы ехал к князю Адаму Чарторыйскому, и еще не успел он, нырнув в карету вслед за королем, откинуться на спинку сиденья, как лошадиные копыта гулко зацокали по мостовой.

Король не подавал голоса. Им все еще владело смутное чувство досады, вызванное разговором с дядей. Из головы не выходил, его совет представить конфедератам доказательства преданности — совет, который не мог не задеть его королевского достоинства. Вечно лавировать, поступать так, как того желают магнаты… Боже, как далеко все это от тех мыслей, надежд, которые испытывал он, принимая польскую корону! Нет, никогда не думал он, что ему придется перед кем-то заискивать, подстраиваться под чьи-то желания. А впрочем, чему тут удивляться? В Европе трудно сыскать другую страну, где король был бы так же безвластен, как в Польше. Магнаты — вот кто подлинные властелины Польши! Хотя их и не очень много, но они держат в своих руках судьбы всего народа. Их поместья — государства в государстве. Король не властен даже разместить в них свои войска. Личность магната неприкосновенна. Ни один суд не может осудить его. Он не платит ни податей, ни пошлин за вывозимый из Польши хлеб. Магнат — сила.

А что он, король? Станиславу вспомнилось, как он приносил присягу при вступлении на престол. Смысл этой присяги сводился к следующему: королю принадлежит величие, сенату — власть, дворянству — свобода… «Одно величие и ничего больше», — усмехнулся король над своими невеселыми думами.

Вдруг где-то рядом прогремели беспорядочные выстрелы, донеслись громкие грубые голоса, карета резко затормозила ход, а потом остановилась совсем.

— Станислав, сдавайся, ты окружен! — услышал король.

Он машинально открыл дверцу и, выходя из кареты, наступил ногой на что-то мягкое, упругое. То было тело сраженного пулей кучера. Рядом виднелось еще несколько трупов. Какой-то человек, удерживая шарахавшихся в испуге лошадей, кричал во все горло:

— Выходи, Станислав, сдавайся!

Король стоял у переднего колеса кареты, не испытывая страха и в то же время не утруждая себя принятием какого-либо решения. «Интересно, как они будут меня арестовывать?» — путалась в голоде глупая мысль.

Адъютант вылез из кареты следом за королем, но, увидев вооруженных людей, сразу же полез под карету. Его заметили, ухватили за ноги и выволокли на мостовую.

— Не уйдешь! Сдавайся, Станислав!

Адъютант в ответ что-то несвязно бормотал: от страха он не мог внятно говорить. Заговорщики поставили его на ноги и, чтобы убедиться, с кем имеют дело, выстрелили перед его носом из пистолета. Пороховая вспышка убедила их, что они ошиблись.

— Панове, это не Станислав! Станислав, должно быть, в карете.

Что было дальше, король уже не слышал. Он пустился бежать к дому своего дяди. К счастью, отъехать успели недалеко. Дом был рядом, а в окнах еще горел свет. Король добежал до подъезда за считанные минуты. Но что это? Парадные двери оказались наглухо запертыми. Король принялся отчаянно барабанить по ним кулаками. Тщетно! В доме будто все вымерли. А от кареты к нему уже мчались трое. Тот, что бежал первым, с ходу ударил его по лицу тупой стороной сабли, двое других схватили за руки.

— Не сопротивляйся, иди к карете.

Вскоре подошел четвертый.

— Надо проверить. Вдруг снова ошибка?

Станислав по фигуре и голосу узнал в нем одного — из конфедератских начальников Коссинского, который однажды, арестовывался русскими, но был отпущен им лично на волю. Коссинский поднес к его лицу пистолет дулом вверх и выстрелил. Вспышка убедила его, что на этот раз ошибки не было.

— Все в порядке, — обрадованно сказал он в ткнул короля в спину: — Поторапливайся!

Глаза привыкли к темноте, и Станислав теперь ясно различал и полосу дороги, и деревья, стоявшие по сторонам, и громады домов, разбросанные там и сям. В некоторых домах еще светились окна, но их, освещенных окон, становилось все меньше и меньше: они гасли на глазах. Варшава погружалась в ночной сон.

Короля посадили на лошадь и повезли к окраине. Он не сопротивлялся. Бесполезно. Его лошадь держал за узду сам Коссинский. Когда подъехали ко рву, ограждавшему город, Коссинский передал уздечку королю и приказал, чтобы тот верхом перескочил на ту сторону рва.

— Да не вздумай бежать, ваше величество, — предупредил он. — Пистолет у меня заряжен.

Лошадь под королем боязливо приблизилась к краю рва. Чтобы придать ей смелости, Коссинский сильно ударил ее хлыстом. Лошадь метнулась вперед, но, не рассчитав, упала на задние ноги. Король вылетел из седла. К счастью, на дне рва лежал толстый слой ила, и он не очень ушибся. Когда выбрался на сухое место, на одной ноге не оказалось сапога.

— Ваша лошадь сломала ногу, — мрачно сообщил ему Коссинский. — Придется дальше идти пешком.

— Не могу же я без сапога! — запротестовал король.

— Что ж, поищите.

Спустившись на дно рва, король долго шарил по грязи, пока не нашел то, что искал. Заговорщики ждали наверху. Весь облепленный липкой грязью, испытывая непроходящую боль от сабельного удара, король вылез на край рва и присоединился к своим противникам. Приказав королю следовать за ним, Коссинский пошел вперед, забирая чуть влево. Другие шли сзади.

— Куда мы идем? — пытался завязать с ними разговор король.

— Туда, куда нужно, — враждебно отвечали ему.

Прошагав с четверть часа, король почувствовал, что земля под ногами стала мягкой, а вскоре захлюпала вода. Коссинский остановился. Было похоже, что он, сам того не желая, завел всех в болото. Те, что шли сзади, подошли к нему и стали совещаться. Король не слышал, о чем они говорили.

— Долго ли нам придется стоять? — обратился он к главарю.

Коссинский не ответил. В молчании прошло минут пять. Наконец Коссинский решил идти дальше, приказав остальным не отставать от него ни на шаг. Вскоре болото кончилось, они вышли на сухую дорогу. Впереди показались очертания какой-то деревушки.

— Пойдем в деревушку, — решил Коссинский.

— Вы хотите передать меня русским? — сохраняя самообладание, проговорил король. — Там русский пост.

О существовании в деревушке русского поста он, конечно, не знал, но он был измучен, ноги едва передвигались от усталости, и ему хотелось хоть немного отдохнуть.

— Если хотите привести меня живым, то не мучьте меня, а дайте минутку посидеть.

Заговорщики сами валились от усталости, и Коссинский разрешил сделать привал. В этот момент послышался топот копыт, из темноты донесся оклик:

— Кто идет?

Заговорщики решили, что это русский разъезд, и разбежались кто куда. Один только Коссинский не тронулся с места.

— А я вас запомнил, Коссинский, — заговорил с ним король, когда топот копыт стих. — Вы попались в руки русских, когда грабили мое имение. Боюсь, в следующий раз за вас некому будет заступиться.

Коссинский не отвечал.

— Если я погибну, — продолжал король, — ваши сообщники, а они, наверно, уже схвачены русскими, несомненно укажут на вас. А идти дальше тоже опасно, поскольку можем напороться на русский разъезд.

— Прошу вам помолчать, — прервал его Коссинский. Однако в его голосе уже не было той враждебной решимости, что раньше.

Они пошли по направлению к деревушке и вскоре наткнулись на ветряную мельницу. За мельницей начинался ряд погруженных в темноту крестьянских домиков. Король вспомнил, что деревушка эта называется Мариенмонт и расположена всего в двух-трех верстах от Варшавы. У мельницы король споткнулся о какое-то бревно и решительно сел. Дальше идти он не мог. В голове звенело, болела нога — сказывался ушиб при падении с лошади.

— Я не двинусь более с места, вы можете прикончить меня здесь.

Коссинский молча опустился перед ним на корточки. Король уловил в его поведении нерешительность и смелее продолжал начатую игру:

— Разумеется, убийство короля — тягчайшее государственное преступление, которое позором ложится на весь род убийцы. Однако вы можете оправдаться тем, что оружием вынуждали меня сообщить вам важные сведения.

Коссинский молчал.

— Решайтесь, — продолжал король. — Рассвет приближается, и вы можете упустить время. Вы должны либо убить меня, либо раскаяться в содеянном и помочь мне вернуться в Варшаву.

Коссинский колебался. Какое-то время прошло в молчании. И вдруг он упал перед королем на колени:

— Ваше величество, снимите с меня тяжкий грех! Я готов искупить свою вину.

Наконец-то! Станислав подал ему руку, и мир состоялся. Король снова стал королем. Главарь заговорщиков возвращал ему власть и с этой минуты готов был выполнять все его приказания.

Станислав приказал ему разбудить хозяина мельницы и попросить у него ночлега. Когда приказание было исполнено и оба они вступили в тесную комнатку, освещенную восковой свечкой, король потребовал у хозяина клочок бумаги и быстро написал записку: «Я чудом избавился от рук убийц, спешите ко мне с 40 человеками на мельницу Мариенмонт. Я ранен, но не опасно».

— Возьмите эту записку, — обратился он к хозяину мельницы, — и скачите с ней в Варшаву, к начальнику королевской гвардии. Вас ждет щедрая награда.

Коссинский сидел в это время на лавке и клевал носом. Тело его ныло от усталости, и теперь, когда история с похищением короля для него лично разрешилась таким неожиданным образом, он не испытывал иного желания, как вытянуться на лавке и дать храпака. Он это и сделал, когда стало совсем невмоготу, забыв об этикете, не позволявшем поступать таким образом в присутствии высочайшей особы.

Проснулся он от шума, доносившегося с улицы. Короля в комнате не было. За окном горели факелы, при свете которых толпилось множество вооруженных всадников. Вскоре всадники с факелами ускакали, и в комнате вновь воцарилась тишина. Коссинский сел на лавку, почесал затылок, раздумывая, как быть, потом лег снова и уже не вставал до самого утра.

Тем временем король в сопровождении гвардии уже въезжал в Варшаву. Начинало светать. Факелы больше не были нужны, и гвардейцы побросали их при переезде через ров. Несмотря на ранний час, Варшава не спала. Улицы были заполнены толпами. Тревога, поднятая королевской гвардией, взбудоражила всех.

— Ваше величество приветствуют все поляки, — говорил королю, ехавшему в карете, начальник гвардии.

Станислав высунулся из кареты, в толпе тотчас замахали руками, шляпами. Раздались громкие возгласы:

— Да здравствует король! Да здравствует король!

Король не верил своим глазам и ушам. Еще недавно он мучился мыслью, что отвергнут нацией. И вот теперь он понял, что это не так. Его отвергли конфедераты, а не нация. Нация в лице простых поляков не имела ничего общего с конфедератами. Поляки были на его стороне, оставались верными подданными.

В тот же день, успокоившись и отдохнув, он направил Екатерине II послание, в котором подробно описал свои злоключения. «Не скрою, — писал он, — что покушение это было исполнением приказания так называемого «совета конфедератов», которые обыкновенно имеют убежище во владениях вашего величества. Я взываю в этом случае к вашей добродетели. Благоволите поспешить содействием вашим к окончанию беспорядков, которые производят такие возмутительные сцены, наносящие бесчестие человечеству, и от которых рука провидения спасла меня. Дерзаю в этом случае обратиться к вашим религиозным убеждениям, столь чистым, столь просвещенным и благодетельным. Одним своим словом вы восстановите спокойствие в моем отечестве и уничтожите поводы к преступлению. Я заявляю вашему величеству, что решился немедленно назначить министра при дворе вашего величества и прошу вас принять это посольство как знак уважения и дружбы, с которыми я всегда пребывал к вашему величеству и с которыми остаюсь и прочее».

Король Станислав не хотел больше лавировать. Он принял решение умиротворить страну при тесном и искреннем сотрудничестве с Петербургским двором. Но было уже поздно. В то время как он писал, это письмо, Екатерина II вместе со своим первым министром графом Паниным готовила послание прусскому королю, в котором давалось согласие на раздел Польши…

2

Фридрих II занимался проектом договора между Пруссией и Россией относительно раздела Польши, когда ему доложили о прибытии на прием австрийского посланника барона Ван-Свитена.

— Я жду, — сказал король, откладывая бумаги.

Он не очень полагался на своих министров и занимался внешнеполитическими вопросами лично. Не только потому, что вопросы эти имели сугубо важный, главенствующий характер государственной политики. В его правительстве не было такого искусного дипломата, который мог бы на равных состязаться с австрийским министром Кауницем. В своем деле Кауниц сущий дьявол, и неискушенному политику попасться на его удочку довольно просто. Он уже обвел вокруг пальца турецкого визиря и самого султана, заставив их путем посулов раскошелиться в пользу Австрии. Теперь Кауниц норовил поживиться за счет других государств-соседей. «Могу побиться об заклад, — подумал король, — что просьба барона об аудиенции связана с польским вопросом».

Фридрих вышел из-за рабочего стола и пересел в кресло. Несколько сделанных им шагов отозвались в ногах острой болью. Его уже давно мучила подагра, и он не находил средств излечить ее. Врачи советовали ехать на воды, но, во-первых, воды дают лишь временное облегчение, а во-вторых, у него не было для этого времени. Сейчас был такой момент, что, упустив его, можно было лишиться знатного куска, запах которого ему давно уже не давал покоя.

Барон Ван-Свитен, как всегда подвижный, самоуверенный, желавший во всем походить на своего министра, не вошел, а словно влетел в кабинет, расшаркался в поклонах и тотчас заговорил:

— Мое правительство направило в Петербург депешу касательно мира с Турцией, о чем вашему величеству было уже сообщено. Мое правительство надеется, — что ваше величество одобрительно отнесется в содержанию этого документа.

Депеша Кауница, о которой говорил посол, отвергала русские условия мира с Турцией. Зная об этом и в душе одобряя позицию Кауница (Фридрих не желал усиления России за счет Турции), король тем не менее счел разумным до поры до времени не выкладывать на стол свои карты. На слова барона он отвечал, что лично предпочитает ответы более умеренные, нежели те, которые Австрия делала прежде, и что он, желая всегда мира, был постоянно на стороне средств, к тому ведущих…

Закончив речь, король предложил послу кресло против себя. Беседа продолжалась. Но теперь разговор пошел уже совсем о другом. Оставив в покое русские мирные условия, барон сказал, что его правительство желало бы получить от его величества разъяснения по польскому вопросу в свете сделанных им предложений.

— Мне трудно что-либо сказать, поскольку еще ничего не решено, — промолвил король. — Однако, — добавил он, покосившись на стол, где лежал проект договора между Пруссией и Россией, — решение может состояться в самое ближайшее время.

— Если положение обстоит именно таким образом, — сказал посол, — не могли бы вы, ваше величество, дать мне, по крайней мере, письменное удостоверение, что Австрии будет обеспечено в этом деле полное равенство с Пруссией и Россией?

Фридрих пожал плечами, заметив, что это зависит не столько от него, сколько от России. Вызвать его на откровенность было не так-то просто. Король был осторожен и вел себя так, что посол постоянно чувствовал огромную дистанцию, разделявшую их.

— Мне поручено сделать вашему величеству предложение, — после некоторой паузы заговорил барон, не желая более тянуть время. — Уступите Австрии княжество Галацкое за право на ту часть Польши, которая при разделе этой страны будет назначена нам.

Король с усмешкой покачал головой:

— У меня подагра только в ногах, а такое предложение было бы в пору тогда, когда и голова была бы подвержена той же болезни. — Сделавшись серьезным, он продолжал: — Дело идет только о Польше, а не о моих владениях. Кроме того, я придерживаюсь. Мирных трактатов и в связи с этим будет не лишним напомнить вашему превосходительству о данных мне вашим императором уверениях не думать более о Силезии.

Довод короля, неотразимый своей логичностью, на некоторое время смутил барона. Однако у него был в запасе еще один план, и он сказал:

— Есть еще одно средство сделать раздел для нас более выгодным — это отделить от Турции в пользу Австрии Белград и Сербию.

Фридрих с трудом удержался, чтобы не расхохотаться. В последнее время Кауниц уже не делал секрета из своего союза с Портой. Он даже бряцал оружием, желая воодушевить ее на продолжение войны с Россией. И вот теперь Кауниц устами своего посланника выражал готовность предать интересы своего союзника, отнять у Порты богатые владения на Балканах. Разве не смешно?

Барон Ван-Свитен повторил свое предложение. Король с иронией отвечал, что очень рад тому, что Австрия еще не совсем отуречена, как считают в Европе, и ему приятно, что она хочет поживиться за счет своих добрых друзей — турок.

Посол сделал вид, что не понял насмешки, и снова спросил: что же он, король, все-таки думает по поводу предложения его правительства?

— Я думаю, что это не невозможно, — ответил король.

3

6 февраля 1772 года между Россией и Пруссией был подписан окончательный договор относительно раздела Польши. Когда Кауниц узнал об этом, он испугался, что останется без доли, и тотчас составил акт о желании Австрии принять участие в намеченном предприятии. Спустя несколько дней барон Ван-Свитен попросил у прусского короля новой аудиенции.

— Мое правительство, — сказал он, — при зрелом обсуждении современного положения приняло решение отказаться от приобретения Белграда и Сербии, однако для поддержания равновесия на севере оно желает приобрести часть Польши наравне с Россией и Пруссией.

С этими словами он вручил королю акт, присланный ему Кауницем. Король внимательно прочитал бумагу и положил ее на стол.

— Мне приятно, что Австрия присоединяется к нашему договору, — сказал он. — Но в акте я не нашел ваших конкретных территориальных претензий.

— Они будут представлены князем Кауницем позднее.

Встреча с австрийским посланником состоялась в феврале. Фридрих надеялся получить ответ от Кауница еще до начала марта. Но март наступил, а в Вене словно забыли о своем акте, о том, что обещали определить территориальные претензии к Польше в самое ближайшее время. В ожидании прошло больше месяца. Наконец Кауниц пригласил к себе посланников России и Пруссии и объявил, что Австрия желает иметь новую границу с Польшей по черте от Вялы вниз по Висле до Сандомира, оттуда до Паркова, затем вниз по Днестру, между Волынью и Красной Русью до Трансильвании.

Когда Фридриху сообщили об этом, он ахнул от удивления: Австрия требовала для себя больше, чем Пруссия и Россия вместе взятые. Фридрих запротестовал. Еще бы! Начертанные Кауницем границы подходили почти к Варшаве, Австрия брала себе лучшие польские провинции. С одних только соляных копей в Величке и Бохнии она могла бы получать больше доходов, чем Пруссия со всех присоединяемых к себе провинций. «Несправедливо!» — бушевал король. Однако для устранения сей несправедливости он не придумал ничего лучшего, как предложить Петербургу, чтобы Россия и Пруссия увеличили свои части в Польше для «сохранения справедливой соразмерности». В Петербурге к его предложению отнеслись без энтузиазма. Здесь понимали: если встать на путь соперничества в том, кто больше отхватит, от Польши могут остаться только рожки да ножки… Панин не терял надежды, что Кауниц прислушается к здравым советам и умерит свой аппетит.

Между тем Австрия, не дожидаясь согласия на свои требования, двинула войска в глубь Польши, спеша занять границы, начертанные Кауницем, Увидев это, Фридрих двинул вперед свою армию. Великие европейские державы спешили. Хотя тройственного соглашения еще не было, они уже рвали Польшу на части, словно это была не страна, заселенная людьми, которым, кстати, было далеко не все равно, в чьем подданстве находиться, а большой пирог, от которого надо было успеть отрезать самые лакомые куски, пока это не сделали другие.

Министр иностранных дел Франции герцог Эгильон, так много усилий затративший на разжигание войны конфедератов против русских и увидевший теперь, что усилия и средства Франции, вложенные в это дело, пошли прахом, готов был зареветь с досады. Будь Франция поближе к Польше, она могла бы тоже вцепиться в соблазнительный пирог. Но она была далеко от польских границ. На ее месте оставалось только шуметь, протестовать. Раз Франция ничего не имеет, пусть другие державы тоже ничего не получат. Обладая пылкой фантазией в размерах гораздо больших, чем допустимо человеку в его положении, Эгильон начал шумную возню, чтобы расстроить складывавшееся согласие трех держав. Он направил России и Австрии пространные ноты, уговаривая эти державы соединиться с Францией против Фридриха, чтобы заставать его отказаться от претензий на польские земли, а когда с этим не вышло, стал предлагать план тройственного союза между Россией, Швецией и Францией, потом вдруг стал натравливать Австрию на Россию. Кончилось тем, что Эгильон обратил взор на Порту, призывая ее к продолжению войны с Россией и обещая ей необходимую помощь. Эгильон собирался усилить турецкий флот новейшими кораблями, чтобы он мог выгнать русские эскадры из Средиземного моря. У французского министра были и другие планы, эффективные по замыслу, но для их осуществления Франции недоставало самой малости — политической изворотливости, твердости и… денег.

Пока в министерских кабинетах сочинялись ноты, а в салонах произносились пылкие речи, события развивались своим чередом. Все еще не давая ответа на требования умерить претензии на чужие земли, Австрия к концу мая заняла почти все польские провинции, которые предназначила себе. Сгорая от нетерпения, Фридрих снова предложил России увеличить намеченные для нее и Пруссии доли раздела. Панин и на этот раз ответил отказом и предпринял новую попытку к пробуждению совести у Венского двора. Его очередная нота на имя Кауница возымела действие. Кауниц наконец остановился. Он известил Петербург и Берлин об отказе Австрии от Люблинского и Хельмского палатинов, но заявил, что город Львов и соляные копи Австрии совершенно необходимы. Россия и Пруссия махнули на это рукой, и вскоре три державы оформили раздел Польши.

Глава V

Закат первого фаворита

1

В один из ясных, по-летнему жарких дней в Яссах, где располагалась главная квартира первой армии, встречали графа Григория Григорьевича Орлова, ехавшего для ведения мирных переговоров с турками. Мирного конгресса ждали давно. С ним связывали свои надежды обе стороны.

В том, что желаемые переговоры становились наконец реальностью, главная заслуга принадлежала Румянцеву. Ему пришлось немало «половчить», чтобы возбудить в визире желание к прекращению войны. Правда, о мире визирь подумывал и сам. Особенно с тек пор, как его войскам были нанесены поражения под Бухарестом и Бабадагом. Он с охотой вступил в личную переписку с Румянцевым, как только тот подал к тому повод. Зато другие чины Порты повели себя иначе. Среди советников визиря нашлись горячие головы, которые, поддавшись увещеваниям австрийских и французских друзей, ратовали за продолжение войны до тех пор, пока русские не будут изгнаны из всех владений и крепостей Оттоманской империи, «случайно доставшихся российской императрице», и пока они, русские, сами не запросят мира. Чтобы остудить эти горячие головы, Румянцеву пришлось расщедриться на кое-какие подарки.

Впрочем, все это теперь осталось позади. Договоренность о перемирии была достигнута, уполномоченные на конгресс назначены. Дело оставалось за самим конгрессом.

Встретить фаворита императрицы вышел почти весь город — генералы, офицеры, местное население. Собравшихся возглавлял сам фельдмаршал. Рядом с ним находился Алексей Михайлович Обресков, бывший русский посланник в Константинополе, выпущенный наконец из заточения и препровожденный в Яссы австрийскими офицерами. Вместе с графом Орловым он должен был составить русскую делегацию на мирных переговорах, а пока жил гостем у Румянцева, отъедался на армейских харчах после трехлетнего полуголодного сидения в подземелье Семибашенной крепости.

Орлов въехал в город в сопровождении знатной охраны и небольшого обоза. Едва его карета остановилась против собравшейся толпы, как грянул пушечный залп. То был салют в его честь. Довольный, улыбающийся, он молодецки соскочил на землю и тотчас заключил в объятия Румянцева. Потом облобызал Обрескова, Потемкина, стоявших тут же, помахал прочим шляпой, после чего снова широко улыбнулся Румянцеву, выражая готовность повиноваться его распоряжениям. Его повели в приготовленный для него роскошный особняк, утопавший в зелени.

— Ну как вы тут, рассказывайте, — тормошил Орлов сопровождавших. — Как с конгрессом? А вы, смотрю, выглядите ничего, — весело обратился он к Обрескову. — Признаться, я ожидал увидеть кощи да мощи, а вы вон какой — румянец во всю щеку.

— Посмотрели бы, каким его доставили!.. — сказал Румянцев. — Пусть нам говорит спасибо за армейский хлеб наш.

— А вам я, — вспомнил Орлов, хватаясь за рукав Румянцева, — поклоны привез. От матушки вашей, от Прасковьи Александровны и зятя вашего Якова Александровича, Яков Александрович теперь чин — генерал-губернатор…

Орлов находился в таком возбужденно-радостном состоянии, словно вырвался из неволи и теперь не мог насладиться свободой, той обстановкой, которая его окружала. Он остался доволен комнатами, предоставленными ему и его свите, говорил, что согласился бы остаться в них на всю жизнь, если бы не дела, если бы не воля матушки-императрицы держать его в Петербурге.

— Но вы еще ничего не рассказали о деле, — вдруг обратился он к Румянцеву, вспомнив о цели приезда.

Румянцев стал рассказывать о своих сношениях с визирем, а также с австрийским и прусским посланниками в Константинополе, пожелавшими взять на себя роль посредников в предстоящих переговорах с турками. Сношения эти выражались главным образом в обмене письмами и посланиями. 6 марта Румянцев получил, сразу три письма — от австрийского и прусского посланников и верховного визиря Муссина-Заде. В письмах сообщалось о предварительных условиях, выдвигавшихся Портой для ведения переговоров. Турки предлагали провести мирный конгресс в Фокшанах или Бухаресте, объявив на период подготовки и проведения конгресса перемирие. В случае срыва переговоров вследствие несогласия сторон военные действия предлагалось отложить еще на три месяца, считая со дня закрытия конгресса. Демаркационной чертой назначалась река Дунай.

Румянцев принял все предложения Порты, за исключением продления перемирия на три месяца в случае срыва работы конгресса. Принимая Дунай за демаркационную линию, Румянцев потребовал вместе с этим, чтобы во время перемирия турки не восстанавливали крепостей по правую сторону Дуная, разрушенных русскими войсками в результате предпринятых ими поисков. Кроме того, он предложил распространить перемирие на Крым и Черное море. Верховный визирь согласился со всеми его условиями.

— Я рад, что предварительные переговоры прошли успешно, — сказал Орлов. — Сие не может не обнадеживать. Но довольно об этом, — сделал он решительный жест, — я чертовски проголодался, а вы никак не догадаетесь предложить хотя бы корочку хлеба.

— О да!.. — вспомнил Румянцев. — Совсем из головы вылетело. Стол уже накрыт. Прошу следовать ко мне…

На обед были приглашены высшие армейские чины, а также офицеры, с которыми Румянцев имел дружеские отношения. Орлов не столько ел, сколько пил, и чем больше пил, тем заметнее менялось его настроение. Он уже не улыбался, не шутил, как в первые минуты приезда, глаза его заволоклись туманом уныния. Было похоже, что его мучило какое-то сомнение, касавшееся лично его, и это давившее на него чувство было очень сильно. Он сделался молчаливым, не задавал более вопросов, а ежели о чем и спрашивал, то с необычной для него рассеянностью, не выслушивая до конца ответы. Фаворит оживился лишь после обеда. Оставшись с Румянцевым с глазу на глаз, он спросил: известно ли ему, Румянцеву, кто возглавит турецкую делегацию и когда сия делегация прибудет?

— Я уже докладывал вашему сиятельству, — отвечал Румянцев, — конгресс будет проходить в Фокшанах, где к этому уже все готово. Что до турецких уполномоченных, то их имена названы в последнем визирском письме. Кстати, я собирался показать его вам.

С этими словами Румянцев полез в карман, достал перевод визирского письма и подал его Орлову. Граф стал читать. Читал он долго, словно испытывал затруднения в разборе почерка. В письме визирь выражал надежду, что открытие конгресса приведет к «добру и благополучию» и что фельдмаршал Румянцев со своей стороны «сделает все возможное, содействуя всеми силами делу укрепления союза и согласия». Для ведения переговоров со стороны Порты главным уполномоченным назначался Осман-эфенди, а его помощником Яссин-Заде. Визирь не упустил случая сообщить, что отец Османа-эфенди в свое время находился в большой дружбе с отцом фельдмаршала и что Осман-эфенди есть «слава всех секретарей, собрание всех знаний и добродетелей, источник красноречия, сокровище правописания и прочее».

— Вы ответили визирю? — возвращая письмо, спросил Орлов.

— Я послал к нему с ответом капитана Зумбатова.

В комнате было жарко, и Орлов, задыхаясь от духоты, стащил с головы парик. Волосы у него оказались с проседью, и это удивило Румянцева. «Ведь ему нет еще и сорока!» — подумал он. Вид фаворита вызывал неосознанное чувство жалости. Вспомнились доходившие до армии сплетни, что время Орловых уходит в прошлое. Да что сплетни! Не Брюс ли говорил ему, ссылаясь на осведомленность супруги Прасковьи Александровны, что государыня уже не благоволит фавориту так, как прежде, Орлов, должно быть, сам чувствует приближение своего заката, и не исключено, что именно это было причиной его уныния во время обеда.

Словно устыдившись седеющих волос, Орлов водрузил парик на место, сказал, что зело устал, желает отдохнуть, и, подымаясь со стула, добавил:

— Когда вернется Зумбатов, пожалуйста, пришлите его ко мне.

Из ставки визиря Зумбатов вернулся через три дня — в тот самый час, когда Орлов в присутствии фельдмаршала Румянцева беседовал с офицерами, назначенными для обслуживания конгресса. Уже немолодой, с сабельным шрамом на щеке, он произвел на Орлова хорошее впечатление.

— Слушаем вас, капитан, рассказывайте.

Зумбатов доложил, что турецкое посольство по пути из Константинополя остановилось в Шумле и находится сейчас там. С посольством едут посланники Австрии и Пруссии. По разговорам, услышанным им, Зумбатовым, турецкое правительство выдало каждому из них на расходы по 25 000 пиастров.

— Что ж, они с миром едут или так просто, форс показать?

— На лбу у них не написано, — пожал плечами Зумбатов.

На другой день от визиря пришло известие, что турецкое посольство прибыло в Рущук и готово отправиться в Фокшаны, на место проведения конгресса.

2

Предложение о назначении Григория Орлова для ведения мирных переговоров с турками исходило от графа Никиты Панина. Первый министр остановился на этой кандидатуре не потому, что высоко ценил его дипломатические способности. Наоборот, он считал его человеком, подверженным умственной лени. Орлов старался увиливать даже от заседаний военного совета, членом которого состоял, полагая, что женщины способны доставлять гораздо больше удовольствия, чем споры о политике. С отправкой Орлова за тридевять земель Панин связывал свои давние надежды — спихнуть его с дворцовой арены. При всей своей умственной лености Орлов претендовал на главенствующее положение при дворе, тогда как роль первого лица по всей справедливости и убеждению знати должна была принадлежать ему, Панину. Представители знати, которые стояли за Панина, ненавидели Орлова. Их оскорбляло то, что они, происходившие из более знатных родов, вынуждены теперь по должности сидеть в приемной этого человека в минуту его пробуждения, чтобы присутствовать потом при его выходе. А сколько протеста пробуждалось в них, знатнейших особах, когда им приходилось скакать (опять-таки по должности!) рядом с дверцами кареты императрицы, в то время как фаворит, «этот выскочка», блаженствовал в карете с ее величеством!..

Присутствие Орлова на конгрессе отлучало его из столицы по крайней мере на три месяца. Панина не очень удивило, что Екатерина, узнав об этом, не только не воспротивилась его предложению, но как будто даже обрадовалась и сама стала настаивать, чтобы на конгресс ехал непременно он, Григорий Григорьевич, а не кто-нибудь другой, и даже слушать отказалась, когда Григорий Григорьевич пытался дать понять, что такая длительная поездка его не радует, более того, он чует в ней для себя опасности…

Императрица была уже подготовлена к долгожданной развязке. Панин понимал это, и едва Орлов покинул Петербург, как явился к ней с твердым решением дать ход задуманному плану. Разговор начался с того, что он сделал очередной доклад о польских событиях, затем после наступившей паузы как бы между прочим заметил, что старания ее величества утаить от огласки скандальную связь графа Орлова с женой сенатора Муравьева оказались недостаточными и что сия история стала теперь достоянием всего Петербурга, Как ни держалась Екатерина, а все ж при последних словах его покраснела. Она сама знала об этом.

— Вы хотите мне что-то посоветовать?

— Боюсь, в таких делах советы могут только навредить. Я хотел бы лишь напомнить вашему величеству, что подобные истории бросают тень на достоинство августейшей особы.

— И это все, что вы хотели сказать?

— Да. Осмелюсь только добавить, что рядом с вами есть люди, которые питают к вашему величеству гораздо больше любви и преданности, чем граф Орлов, и которые во много раз лучше его. Ваши истинные друзья были бы счастливы, если бы вы пожелали протянуть руку одному из них.

Панин ожидал, что при этих словах государыня возмутится, и был готов к этому. Но государыня не возмутилась. Она только испытующе посмотрела на него и сказала, что ей все-таки приятнее выслушивать советы, в которых он, первый министр, разбирается лучше, чем она, а не подобные тем, которые только что услышала. Панин поклонился и вышел. Он был доволен, мало сказать, доволен, он был несказанно рад. Ему стало ясно, что государыня готова отвергнуть своего первого фаворита.

Проходя через приемную, Панин неожиданно увидел графиню Брюс.

— Прасковья Александровна! — обрадовался он. — Я о вас только что думал. У меня к вам разговор.

— Разговор? — делая удивленные глаза, протянула ему руку графиня. — Говорите же, я слушаю.

— Только не здесь. Прошу пройти со мной. Разговор будет длинным.

Капитан гвардии граф Васильчиков, вернувшись со службы, намеревался немного отдохнуть, когда слуга тихо вошел в комнату и положил на стол запечатанную записку.

— От кого?

— Не могу знать, ваше сиятельство. Какой-то унтер принес.

Записка была без подписи, но он сразу узнал почерк графини Брюс. «Сегодня в Эрмитаже, — прочитал он, — увеселительный вечер, вы должны быть непременно». От этой записки в голове капитана даже чуточку зазвенело. Он был влюблен в графиню, мечтал о близости с ней, и то, что она ему написала, вселяло надежду. Боже, неужели она и в самом деле решилась ответить взаимностью на его любовь?

Капитан сразу же засуетился.

— Который час?

— Да еще шести нет.

Вечера в Эрмитаже начинались обычно не раньше восьми. Времени, чтоб собраться, не так уж много. Пока то да се… Он то и дело подходил к зеркалу, вертелся так и сяк — все смотрел, хорошо ли выбрит, напудрен, ладно ли сидит на нем мундир.

— Иван, посмотри, хорошо ли сзади?

— Да быть вроде гожа, — отвечал Иван.

— Ты лучше посмотри.

— Да быть смотрел уже. Гожа, ваше сиятельство.

Капитан, хотя и обладал графским званием, денег имел мало и своего выезда содержать не мог. Как и большинство его товарищей-офицеров, он пользовался извозчиками. Ехать же к императорскому дворцу на извозчике считалось неприличным. Увидят — засмеют. Принимая во внимание это обстоятельство, он решил подъехать после начала вечера, чтобы не обратить на себя внимание гостей. Да ему, собственно, эти увеселения были и ни к чему. Его интересовала только графиня, приславшая записку…

Когда он прибыл во дворец, здесь уже шли танцы. Графини Брюс среди танцующих не оказалось. Он пошел по залам, отыскивая ее глазами. Увидел в проходной комнате, примыкавшей к танцевальному залу. Графиня была не одна, она стояла с мужем. Радость, волновавшая его с момента получения записки, померкла, Он решил, что над ним попросту подшутили, и в досаде повернул было обратно, но графиня его заметила и, оставив мужа, быстро подошла к нему.

— Я была уверена, что вы придете.

Взяв его под руку и весело разговаривая, она повела его в сторону, и вскоре они оказались в небольшом зальчике, где несколько человек играли в карты. Среди игравших Васильчиков узнал графа Никиту Панина.

— Не хотите ли, граф, составить компанию в роббер? — обратился к нему Панин после того, как графиня представила его.

В кармане у Васильчикова лежал всего один червонец, и он счел благоразумным остаться в роли наблюдателя. За разговором не заметили, как в сопровождении фрейлин подошла императрица. Игравшие в карты почтительно встали.

— Дозвольте, ваше величество, представить нашего друга графа Васильчикова, — кланяясь, сказала графиня Брюс императрице.

Екатерина посмотрела на вытянувшегося капитана тем кротким женским взглядом, который обычно вызывает у мужчин внутренний сладостный трепет.

— Мне кажется, этого молодого человека мне уже представляли, — с едва уловимым кокетством сказала Екатерина, подавая офицеру-красавцу руку.

— Полтора года назад, ваше величество, — с солдатским подобострастием ответил Васильчиков.

Императрица еще раз посмотрела на него тем же взглядом и пошла дальше. Графиня Брюс повела капитана обратно к танцевальному залу.

— Будете танцевать? — спросила она.

— С вашего позволения.

— Я очень рада за вас. — Она легонько сжала ему локоть и быстро пошла к тому месту, где оставила своего мужа.

Васильчиков чувствовал себя в дураках. Для чего, собственно, графине понадобилось вызывать его на этот вечер? Показать, как она верна своему милому мужу. И это дурацкое приглашение в роббер!.. Панин и его приятели непременно догадались, что у него ни гроша в кармане… И этот взгляд государыни! Она, кажется, как и в прошлый раз, приняла его за юнца, которому еще рано бывать в подобных обществах.

Ему расхотелось танцевать, и он поехал домой. «Вечер потрачен напрасно, — с досадой думал он дорогой. — У Васильева нынче попойка по случаю производства его в прапорщики, все товарищи там, а я вынужден возвращаться домой несолоно хлебавши».

Молодой офицер напрасно обижался на свою судьбу. Именно этот вечер, с которого он возвращался, как ему показалось, «несолоно хлебавши», дал счастливый поворот его жизни.

На другой день, едва Васильчиков приехал на службу, как его вызвали к полковому командиру. Любимец гвардейцев, старый заслуженный генерал, встретил его стоя.

— Поздравляю вас, граф. С сего дня вы назначаетесь флигель-адъютантом ее величества. Вот извещение, обязывающее вас быть при дворе.

Васильчиков опешил от неожиданности и, приняв бумагу, глупо уставился на генерала, ожидая разъяснений.

— Торопитесь, граф, — сказал генерал, — вы, кажется, и так уже опаздываете.

— К кому я должен обратиться? — обрел наконец дар речи капитан.

— Вашей персоной, кажется, интересовался граф Панин. Попробуйте начать с него.

«Это не граф, это она, она все устроила!..» — догадался Васильчиков, подумав о графине Брюс. Сердце его переполнилось счастьем. Графиня его любила! Этот столь высокий, столь важный чин, несомненно, выхлопотала для него она, его любовь. Отныне он будет жить при дворе. Это то, о чем он не смел даже мечтать.

Приехав во дворец, Васильчиков не нашел там Панина. Секретарь первого министра сказал, что его сиятельство будет только к вечеру, и посоветовал обратиться к гофмаршалу, находившемуся в своем кабинете. Васильчиков хотел было так и поступить, но, выйдя в коридор, увидел графиню Брюс.

— Я вас давно жду, — сказала она, улыбаясь какой-то заговорщической улыбкой.

Он показал ей извещение и сказал, что никак не — может объяснить себе то, что происходит.

— Неужели не догадываетесь? — сузила красивые глаза графиня.

— О чем?

— Вы полюбились самой государыне. — Васильчиков невольно посмотрел по сторонам: не услышал ли кто? Нет, он не поверил в то, что ему сказали. Он не мог поверить. Вчера государыня не подала ему даже намека на какие-то особые отношения. Она обошлась с ним, как обходится со всеми своими подданными… Во всяком случае, он ничего такого не уловил, если не считать странного, совсем не царственного взгляда.

— Я не понимаю, решительно ничего не понимаю…

— Вы все прекрасно понимаете, — возразила графиня. — Вам оказывается великая честь, и все теперь зависит только от вас, от вашего желания ответить на любовь взаимностью.

— Но… я все равно не понимаю. Вы хотите сказать, что… — Он не договорил и смешно заморгал глазами. — А граф Орлов?

— Ах, не думайте о нем. Не ваша забота о нем думать.

Графиня завела его в маленькую комнату, где были кресла, софа и можно было продолжить разговор, не боясь подслушивания.

— Итак, с сегодняшнего дня вы флигель-адъютант ее величества, влюбленный в свою государыню и готовый исполнять связанный с этим долг любви. Согласны ли с вашими обязанностями?

— О да, да!.. — вскричал Васильчиков. — Конечно да! Но скажите, что я должен делать?

Радостная поспешность, с какой он выразил свое согласие, вызвала в графине ревнивое чувство, она презрительно посмотрела на него и ответила холодно:

— Прежде всего показаться лейб-медику ее величества господину Рожерзону.

Что произошло дальше, Васильчикову вспоминалось потом как необыкновенный сон, вспоминалось отдельными картинками, как вообще вспоминаются сны. Он помнил, как обнаженный стыдливо стоял перед доктором-англичанином, как этот доктор похлопывал его по богатырским плечам и как сказал после всего этого по-русски, довольный: «Карашо!» Но еще сильнее запомнилось, как после докторского осмотра, все еще угнетаемый чувством пристыженности, он пошел с графиней Брюс в отведенные ему покои, богато убранные, с письменным столом заморской работы, как в безотчетном сладостном порыве открыл ящик стола и увидел там кучу денег и как на его изумление графиня сказала: «Тут ровно сто тысяч — первый вам подарок от государыни». Помнил, как графиня затем целый час объясняла ему, как должен себя вести, кого вызывать для прислуживания и прочее. И еще объяснила, в каком одеянии и в какое время должен заходить к ее величеству, показала потайную дверь, которая из его покоев вела в опочивальню ее величества. Он слушал ее с полуразинутым ртом, как старательный, но страшно несообразительный ученик, боясь упустить, не запомнить хоть одно слово. Потом, продолжая разговор, они вместе пообедали, не выходя из покоев, и графиня оставила его одного, сказав, что ей еще предстоит встреча с самой государыней.

Когда графиня ушла, он позвал слуг, чтобы те унесли остатки еды. Потом, следуя наказам графини, принял ванну, оделся в халат (в гардеробе почему-то оказались одни только халаты) и стал ждать своего часа. Время проходило в каком-то странном полузабытьи. Он сидел и ждал, не смея думать о том, что с ним станет, когда он откроет заветную дверь в опочивальню. Наконец наступило десять часов — время, когда государыня укладывается в постель. Он вспомнил предупреждение графини — заходить в опочивальню только после императрицы, посидел «для верности» еще с четверть часа и наконец решился.

Приблизившись к двери, он трижды перекрестился, подождал, прислушиваясь. Из спальни не доносилось никаких звуков. Боясь, как бы дверь не скрипнула, он тихонько потянул ее на себя. Она подалась свободно, и он сразу увидел ее, свою государыню. Государыня не спала, она тоже ждала этого часа, сидя на краю приготовленной кровати, ждала с распущенными волосами, в пеньюаре, открывавшем белую шею, высокую грудь. Увидев его, она сделала к нему несколько шагов и вдруг как-то странно качнулась, словно собиралась упасть. Он кинулся к ней и едва успел ухватить за талию, как почувствовал на шее ее мягкие руки, увидел рядом со своим лицом ее красные, ждущие поцелуя губы. «О Боже, — взмолился он, — дай рабу твоему силы!»

3

Открытие мирного конгресса было назначено на 27 июля. В этот день жители Фокшан еще с утра высыпали на улицу, надеясь увидеть редкое зрелище. И они не ошиблись в своих надеждах. Дом, выделенный для конгресса, был украшен разноцветными флагами. У подъезда стоял почетный караул. Начищенной медью сверкал военный оркестр.

Первыми у здания показались русские уполномоченные. Орлов и Обресков ехали в большой карете, впряженной в шестерку белых рысаков. Впереди кареты гарцевал гусарский отряд, за которым шли строем 150 пажей, одетых в роскошные одежды. Позади главной кареты следовали еще четыре парадных экипажа с двумя парами лошадей каждая.

Делегация турок выглядела скромнее. Главный уполномоченный Осман-эфенди ехал верхом, имея при себе 60 человек свиты. На нем был зеленый кафтан, подбитый горностаем. Одежда простая, будничная. Собственно, так оно и должно было быть. Все-таки не на торжества человек ехал, а униженно торговаться с победителями о цене за установление мира.

На первом заседании условия мира не рассматривались. Была только достигнута договоренность относительно продления срока перемирия до 21 сентября, после чего уполномоченные разъехались по своим резиденциям. Условия сторон были выставлены только на втором заседании, и, как только это было сделано, сразу же начались жаркие споры.

Русские уполномоченные требовали независимости татар, вознаграждения за военные издержки, свободного плавания русских кораблей по всем морям, принадлежащим Турции, распространения на русские торговые суда привилегий, которыми пользовались суда других дружественных с Портой держав.

Турки встретили эти требования многословным потоком возражений. Особенно их взбудоражило предложение о предоставлении независимости татарам. Осман-эфенди спорил так, что весь раскраснелся. Он говорил много, до изнеможения. Он уверял, что сделать татар независимыми от Оттоманской империи никак нельзя, потому что этому препятствуют религиозные причины. Татары, говорил он, принадлежат к секте суннитов, которая признает султана калифом или преемником Магомета. Если крымский хан потеряет зависимость от султана, татары должны будут признать его вторым приемником Магомета, чего религия мусульман допустить никак не может. Когда же эти доводы были отвергнуты, Осман-эфенди вдруг принялся ни с того ни с сего хулить татар, заявляя, что с таким народом, как они, русским лучше не связываться.

— Татары, — с самым серьезным видом говорил он, — по личным своим качествам не заслуживают никакого уважения. Порта тратит на них ежегодно от шестисот до семисот мешков пиастров и была бы рада избавиться от них, если бы не эти самые религиозные принципы…

Осман-эфенди кончил свою речь предупреждением: если Россия будет настаивать на независимости татар, Турция снова начнет войну. Его угроза, однако, никого не напугала. В ответ Орлов заявил, что независимость Крыма и татар есть непременное условие, которого требует Россия, а если Турция не согласна на это, то прочие пункты даже не будут представлены к обсуждению.

Заседание закончилось вечером. Вернувшись в свою резиденцию, Орлов сразу же послал за Румянцевым.

— Чем порадуете? — спросил Румянцев, входя к нему.

— Пока ничем.

Он коротко рассказал о ходе заседания, о неуступчивости турок. Румянцев Высказал предположение, что турки, по-видимому, чувствуют за спиной поддержку великой державы, а может, даже двух.

— Как бы там ни было, — мрачно сказал Орлов, — вам придется возобновить кампанию. Турок могут образумить только пушки.

Такая перспектива Румянцева не устраивала. Легко сказать: возобновить кампанию, но оправдаются ли возлагаемые на нее надежды? Он отвечал, что армия находится в крайне трудном положении: в полках масса больных, не хватает снаряжения, продовольствия, многие солдаты разуты, одежда на них истлела. Прежде чем приступить к новым решительным действиям, необходимо переобуть, переодеть армию, снабдить ее достаточным количеством боеприпасов, продовольствия и фуража, пополнить рекрутами.

— Я доложу о ваших нуждах императрице, — сказал Орлов. — Думаю, вы уже в скором времени получите все необходимое.

Они расстались как люди, не до конца понявшие друг друга. Орлов остался в Фокшанах, а Румянцев выехал к себе в Яссы. «Граф явно торопится, — думал дорогой фельдмаршал. — И напрасно торопится. Мир на скорую руку не делается. Тут нужно терпение».

Румянцев занялся подготовкой армии к военным действиям и в Фокшаны более не ездил. О ходе переговоров он узнавал теперь по коротким запискам Обрескова. А вскоре Обресков явился в Яссы сам. Он сообщил, что из-за неуступчивости турок конгресс пришлось закрыть без принятия каких-либо решений.

— А где граф Орлов? — спросил Румянцев.

— Выехал в Петербург, у него обнаружился какой-то недуг… А я, как видите, снова прибыл в ваше распоряжение, — добавил он таким тоном, который означал: мол, может быть, и надоел вам, а ничего не поделаешь, извольте принять и кормить.

4

Обресков был не прав, полагая, что Орлов выехал в Петербург по причине обнаружившегося вдруг недуга. Его взбаламутило письмо, полученное им из Петербурга от его доверенного. В письме сообщалось, что при дворе произошли некоторые нежелательные перемены, что фаворитом императрицы стал некто Васильчиков и что граф Панин ходит теперь «полным козырем» и прочие враги его сиятельства тоже, и что надобно по сим соображениям его сиятельству возвращаться незамедлительно…

Вот что на самом деле заставило графа рвануться дамой. Если он и испытывал недуг, то не физический, а тот, что давил душу. Он оставил в Фокшанах свой великолепный обоз, помощников, прислугу, личную охрану — оставил все и выехал на почтовых с одним только адъютантом. Куда девалась прежняя веселость! Лицо осунулось, улыбка более не трогала его губы. Почти всю дорогу он ехал молча, либо не слыша, либо не желая отвечать на редкие вопросы адъютанта. Одно только слово вылетало из его уст: «Скорее!» На почтовых станциях он отказывался от горячей пищи только потому, что не желал терять времени. Ел всухомятку. А про отдых и говорить нечего: он требовал ехать днем и ночью, и если ему когда и удавалось на часок заснуть, то только в экипаже на ходу.

Более двух тысяч верст проехал он таким образом: Москва была уже позади. До Петербурга оставалось каких-нибудь двести-триста верст, как вдруг на одной из станций к нему подошел незнакомый полковник и сообщил, что лошади его сиятельству для поездки в Петербург даваться более не будут, ее Величество приказала ему вернуться в Москву или ехать в любое из своих имений, появляться же в Петербурге запрещено.

— Не может сего быть! — вскричал Орлов. — Сие заговор моих врагов!

— Я имею собственноручный рескрипт императрицы, — отвечал полковник. — Извольте оставить тарантас и пройти в приготовленную для вас комнату.

Орлов подчинился требованию. Но он не желал, не мог подчиниться запрету ехать в Петербург. Он был уверен, что это дело рук Панина, стоит ему только сказать слово самой государыне, и все станет на место. Он умолял полковника разрешить ему продолжить путь, а когда это не подействовало, стал угрожать. Полковник, однако, с достоинством выдержал натиск.

— Если вы уверены, что это козни ваших врагов, — сказал он, — напишите государыне. Я готов повиноваться любому ее решению.

Орлов ухватился за эту мысль и тотчас настрочил длинное письмо. Он просил государыню, если ее сердце еще не остыло к нему, дозволить хотя бы на минуту прибыть к ней, пасть к ее ногам и развеять сомнения…

Ответ государыни пришел быстро. Тон ее письма был мягким, смиренным, почти умоляющим. Она призывала его к здравому смыслу, призывала забыть прошлое и не искать встреч, чтобы избавиться от взаимно тягостных объяснений. Она просила его поселиться в Москве или в другом месте, где он пожелает. Ежегодное содержание в 160 тысяч рублей ему будет идти по-прежнему, сверх того он получит еще 100 тысяч рублей на постройку дома… «Она от меня откупается», — с горечью подумал Орлов и велел сказать станционному смотрителю, чтоб закладывал лошадей.

— Государыня дозволяет ехать в Петербург? — спросил адъютант.

— Мы возвращаемся в Москву, — хмуро ответил Орлов.

5

После срыва конгресса в Фокшанах между Румянцевым и визирем вновь возобновилась переписка. Визирь искренне сожалел, что дело приняло такой оборот, и просил продлить перемирие. Его армия не была готова к возобновлению войны. Многие, турецкие солдаты рассеялись по домам, ушли за Балканы в надежде на скорый мир. В войсках не хватало продовольствия. Комендант Рущука вынужден был устроить за городом новое солдатское кладбище: смерть косила людей десятками…

Горячие головы предлагали Румянцеву воспользоваться трудностями, возникшими в турецкой армии, и перенести военные действия за Дунай. Осторожно намекал на необходимость возобновления активных военных действий и Обресков. Да что Обресков! Сама императрица писала ему о том.

Румянцев на все это только хмурился. Состояние его армии было не лучше визирской, если не хуже. Солдаты устали от войны. Госпитали были переполнены больными. В некоторых полках в строю оставалось менее половины личного состава. При таком состоянии армии только безумец мог рискнуть переправиться за Дунай. Нужно было время, чтобы привести армию в порядок, дать людям отдохнуть, подлечиться. И когда к нему пришло письмо визиря, он дал согласие продлить перемирие еще на 40 дней. Румянцев понимал, что рисковал этим навлечь на себя немилость государыни и ее окружения, требовавших «новых, скорых и решительных» побед, но его не могли остановить соображения личного благополучия. Он желал сберечь армию, которая нужна была России.

Визирь воспринял согласие фельдмаршала продлить перемирие с великой радостью. Он направил ему послание с выражением дружеских чувств и надежды на скорое возобновление переговоров о мире.

Румянцев не мог остаться глухим к посланию визиря. Он отвечал, что будет приветствовать возобновление переговоров, поручая их с русской стороны тайному советнику Обрескову. Местом проведения конгресса он предложил Бухарест, где для этого можно было найти удобное помещение.

Вскоре Румянцев получил от визиря одно за другим два письма, в которых давалось согласие на выбор Бухареста местом конгресса и было названо имя нового уполномоченного Порты на переговорах — действительного рейс-эфенди Елгази-Абдур-Розан-эфенди. Визирь писал, что новый уполномоченный есть «славная секретарей голова, одаренный многими знаниями и моралью, источник чистой риторики, сокровище приятного красноречия, обладатель совершенных достоинств и благовонной славы; одаренный высшей благодатью создателя господа, веры достойный в речах, искусный в секретах и приятный в обхождений». Прочитав эти строки, Румянцев невольно улыбнулся: умеют же турки хвалить своих людей!

Новый уполномоченный Порты и впрямь оказался человеком неглупым. Во всяком случае, он не страдал таким тупым упрямством, как Осман-эфенди, имел терпение выслушивать противную сторону до конца. За несколько, дней стороны достигли договоренности по многим пунктам мирного договора, но когда дошли до Крыма, переговоры снова зашли в тупик. Турки решительно отказались уступать России некоторые крымские крепости, признать гарантии России в отношении татар. Румянцев, внимательно следивший за переговорами, понял: речам пришел конец, настало время снова заговорить пушкам.

Глава VI

Поход за Дунай

1

Мирные переговоры прекратились в начале февраля, а спустя три недели Румянцев получил рескрипт императрицы с требованием немедленно перенести военные действия за Дунай, разбить армию визиря в Бабадаге, что ее величеству представлялось делом весьма нетрудным, после чего занять все пространство по ту сторону Дуная до самых Балкан.

Может быть, на месте Румянцева другой главнокомандующий и кинулся бы выполнять высочайшее повеление, чтобы показать свою рабскую покорность ее величеству и тем заслужить милость. Но Румянцев был не из таких. В плане императрицы он увидел смесь фантазии с уязвленным честолюбием и ничего больше. Он не мог принять ее план к исполнению. Не мог потому, что его нельзя было осуществить. По крайней мере в момент получения рескрипта.

По своей численности русская армия продолжала намного уступать турецкой. Ее списочный состав приближался к 77 тысячам человек, но под ружьем находилось не более 50 тысяч. Остальные либо пребывали в отдалении от района боевых действий, либо лечились в госпиталях. Семь пехотных полков стояли в Польше. Рекруты, направленные из России для доукомплектования армии, еще не дошли до места. Но дело не только в людях. Имелась большая нужда в амуниции, припасах. Будучи в Яссах и Фокшанах, граф Орлов обещал оказать содействие в удовлетворении нужд армии. Может быть, он и сдержал бы свое слово, но его сейчас нет в Петербурге. К императрице приблизились другие люди, которые и слышать не хотели о недостатках, испытываемых армией.

Ранней весной, когда для лошадей не было подножного корма, Румянцев находил возможным действовать наступательно только малыми отрядами против турецких войск, стоявших вблизи Дуная, с условием своевременного отхода назад. Только такими действиями можно было удерживать турок за Дунаем и сохранять за собой инициативу.

Свой взгляд на затруднения и невозможность перенесения в настоящее время главных действий за Дунай Румянцев в довольно решительных выражениях изложил в реляции императрице, посланной с курьером 25 марта. Его доводы, однако, не произвели на Петербург должного впечатления. В ответ на «дерзостную» реляцию государыня направила новый рескрипт, которым вновь приказывала открыть активные военные действия и перенести оружие за Дунай.

Екатерина была женщина упрямая. Но и Румянцев был не из тех, кто сразу падает на колени. Он решил стоять на своем до конца и написал ее величеству ответ, смысл которого состоял в том, что в настоящее время он еще более, чем раньше, находит правильным держаться выгодного положения, которое занимает его армия, а не искать успехов, «зависящих от удачи»

2

Во второй половине мая повеяло устойчивым летним теплом, луга к этому времени покрылись густой травой, и Румянцев отдал войскам приказ маршировать к Дунаю. На месте оставалась только дивизия генерал-поручика Салтыкова, которой предписывалось прикрывать тыл армии.

Для устройства переправы через Дунай Румянцев выбрал место против деревни Гуробалы, что в тридцати верстах от Силистрии. Здесь были очень удобные берега, да и течение спокойное. Но в Гуробалах стоял турецкий лагерь, и прежде чем начинать строить переправу, надо было захватить этот лагерь.

Румянцев приказал Вейсману произвести решительный поиск в район Карасу, дабы приковать к себе внимание противника, а после занятия им Карасу идти к Гуробалам и атаковать засевшего здесь неприятеля с тыла. Одновременно с этим приказанием Румянцев направил ордер Потемкину, предложив ему переплыть Дунай против местечка Ликорешт и ударить на гуробальский лагерь со стороны Силистрии, согласуясь с действиями генерала Вейсмана.

Сражение за Гуробалы было коротким. Увидев против себя отряды Вейсмана и Потемкина, турки открыли беспорядочную стрельбу, затем, бросив лагерь, отступили к Дунаю в сторону Силистрии. Их преследовали до самой крепости.

Захваченные пленные показали, что в Силистрии находится 15-тысячный гарнизон, не считая 20 тысяч человек под командованием Османа-паши, стоявших отдельным лагерем близ этой крепости. Кроме этих войск в распоряжении визиря имелось еще до 70 тысяч человек, стоявших в Рущуке, Никополе, Шумле и других пунктах. Простые расчеты показывали, что турецкая армия превосходила русскую числом солдат в два раза. Однако такая разница в силах не поколебала русских. 9 июня начали переправу первые полки, а 10 числа на той стороне Дуная была уже вся армия.

Главнокомандующий переправился последним. В сопровождении небольшого отряда охраны он сразу же поскакал в сторону Силистрии, откуда доносилась пушечная канонада. Наступление на Силистрию по его поручению возглавил генерал-поручик Ступишин, присоединивший к себе корпуса Вейсмана и Потемкина.

Румянцев не вмешивался в действия войск, наблюдая бой со стороны. Это было так на него не похоже!.. Обычно непоседливый, нетерпеливый, вникавший даже в малые детали баталий, он вел себя так, словно крепость, о необходимости взятия которой еще недавно говорил, перестала его интересовать.

— Может быть, туркам ультиматум предъявить? — обратился к нему Ступишин.

— Ежели так считаете, можно попытаться, — бесстрастно ответил Румянцев.

Парламентером был послан капитан Зумбатов, уже не раз ходивший к туркам с подобными поручениями и которого лично знал сам визирь. В крепость его впустили при заходе солнца, а выпустили в полночь.

— Ну что? — встретили его у фельдмаршальской палатки.

— Полный отказ.

Зумбатов показал письмо, врученное ему комендантом, и тут же перевел его текст. В письме комендант бахвальски заявлял, что уже принял меры для окружения и уничтожения русских войск и намерен не только не отдавать крепость, но не позволит русским взять из нее ни одного камня, ни одного гвоздя.

— Что удалось увидеть в крепости? — спросил Румянцев, не став комментировать содержание письма. Другого ответа от турок он и не ожидал.

— Численность гарнизона тысяч пятнадцать, — отвечал Зумбатов. — Пушек более ста, в том числе много новейших, французских. Турки не завязывали мне глаза, наоборот, они хотели, чтобы я увидел как можно больше.

— Обычный турецкий трюк, — усмехнулся Румянцев. — Они хотят, чтобы мы убедились, как они сильны, и оставили их в покое.

— Будем штурмовать? — спросил Ступишин.

— Потом решим, — ответил Румянцев и стал укладываться спать.

Собственно, решение было уже принято, он только никому о том не говорил. Никакого штурма, конечно, не будет. Наблюдая сегодняшние сражения, он понял, что план кампании, состоявший в захвате придунайской крепости Силистрии с последующим наступлением, на Балканы, при сложившемся соотношении сил не годится. Турки умели защищаться в крепостях, и штурм Силистрии мог обойтись русской армии ценой полутора-двух десятков тысяч жизней. А ведь кроме Силистрии были еще другие крепости! Нет, сей план не годится. Нужен другой план. Не штурмовать и не осаждать крепости, а блокировать подвижными отрядами — вот что нужно! После того как между крепостями и ставкой визиря будет прервано сообщение, они не будут представлять серьезной угрозы для наступающей армии… «Надо все дело повести иначе, — засыпая, думал Румянцев. — Не в покорении крепостей ключ к миру, а в разгроме главной визирской армии».

Русская армия простояла у Силистрии три дня. За это время она овладела последним турецким редутом, прикрывавшим крепость с запада, но склонить гарнизон к сдаче не смогла. К исходу третьего дня на Базарджикской дороге появился конный отряд численностью до семи тысяч всадников. Корпус Потемкина тотчас напал на него. Турки были разбиты наголову.

— Допросите пленных, узнайте, что за отряд и с какой целью сюда шел, — распорядился Румянцев.

Вскоре ему доложили, что разбитый отряд представлял собой авангард Базарджикской армии Нумана-паши, посланной визирем на помощь Силистрии и находящейся сейчас в тридцати верстах от крепости.

— Численность армии?

— Двадцать тысяч конницы и пехоты.

На следующий день один из разъездов обнаружил крупный турецкий лагерь близ деревни Кучук-Кайнарджи, что в нескольких верстах от левого фланга русской армии. Точно определить силы неприятеля было невозможно, поскольку он стоял за лесом, к которому с нашей стороны вело узкое дефиле. Генерал-майор Муромцев, ездивший на рекогносцировку, уверял, что турок было около десяти тысяч.

Присутствие неприятеля у Кучук-Кайнарджи угрожало тылу нашей армии в случае ее отступления к переправе. Румянцев принял решение выставить против него корпус Вейсмана, усилив его двумя кавалерийскими полками. Большего он выделить не мог, поскольку берег силы для сражения с армией Нумана-паши, направлявшейся, по показаниям пленных, к Силистрии. К тому же фельдмаршал был уверен, что Вейсман вполне справится с 10-тысячным отрядом и теми силами, какие у него имелись.

Расчеты фельдмаршала, однако, оказались ошибочными, и виноват в этом был генерал Муромцев, сделавший неправильную рекогносцировку. Как выяснилось позже, у Кучук-Кайнарджи находилось не 10 тысяч, а 30 тысяч отборного турецкого войска, в том числе тысяча пехотинцев — далкилычей, неустрашимых головорезов, дающих клятву драться с противником только на саблях. Это была та самая армия Нумана-паши, встречи с которой ждал Румянцев на подступах к Силистрии.

3

Генерал-майор Вейсман, получив приказ Румянцева, немедленно выступил к лагерю противника. Он пока еще не знал, как велик неприятель, на которого покушался. Да это его сейчас и не занимало. Привыкнув считать противника только после сражений, он боялся одного: как бы турки преждевременно не снялись с лагеря и не отрезали бы путь армии к Гуробальской переправе. Если бы эта случилось, он тогда не выполнил бы поставленной перед ним задачи.

Не доходя версты две до турецкого лагеря, Вейсман наткнулся на крутые горы, заросшие непроходимой чащей. Пока в чаще искали проходы, наступил вечер, Вейсман решил заночевать, дать людям перед боем хорошенько отдохнуть.

Утром, чуть свет, прозвучала команда, и корпус по узким проходам двинулся вперед. Вскоре показалась широкая поляна, переходившая в большую долину, которая простиралась до самой деревни Кучук-Кайнарджи. Корпус выстроился в каре и продолжал движение уже в боевом порядке. Конница следовала слева от каре, авангард под начальством полковника Кличко шел несколько правее от главных сил. В авангард входили лучшие силы — Кабардинский пехотный полк, два гренадерских батальона, казацкий полк, охотники-стрелки.

Турецкий лагерь располагался на высотке с крутыми склонами. Пехота, прикрываемая ретраншементом, занимала позицию на самой вершине. Подступы к лагерю прикрывались многочисленными рвами: Единственный открытый коридор к ретраншементу занимала неприятельская конница. Пользуясь складками местности, Кличко со своим авангардом сумел скрытно подойти к этому коридору, после чего открыл по спагам сильнейший ружейный огонь.

Оценив обстановку и решив, что Кличко один устоит против неприятельской конницы, Вейсман, не теряя времени, повел свое каре в атаку на нагорный ретраншемент.

— Вперед, ребята, не отставать! — подбадривал он своих солдат.

Когда до укреплений оставалось каких-нибудь сто шагов, оттуда с дикими криками выскочили толпы янычар и далкилычей. Без ружей, с одними саблями. Те, что остались в ретраншементе, поддерживали их частой пальбой.

— Не робей, браци! — загремел голос Вейсмана. — Дайте мне место, браци!

В минуты наивысшей опасности он всегда говорил своим «браци». Вейсман неплохо владел русским языком, но слово «братцы» у него почему-то не получалось. Он произносил его смягченно, на нерусский лад — «браци», и солдаты к этому давно уже привыкли.

С обнаженной шпагой Вейсман из середины каре протиснулся к переднему фасу, солдаты первой, шеренги потеснились, и он занял место с ними рядом, плечом к плечу.: Неустрашимость любимого генерала, его уверенность в победе придали солдатам смелости, и они, ощетинившись штыками, решительно двинулись на оравшую, сверкавшую ятаганами неприятельскую толпу. Турок было много, около десяти тысяч. В каре русских находилось только три тысячи воинов. Выходило: трое против одного. Опьяненные своим превосходством, турки окружили каре, стали нападать со всех сторон, стараясь разрушить строй, пробиться вовнутрь каре, после чего довершить уничтожение отряда. Но шеренги русских оказались словно из железа. Хотя русских было меньше, они не оборонялись, а наступали и наступали с такой отвагой, что первая волна сабельников почти вся была переколота штыками.

— Алла-а-а!.. — орали турки.

— Ура-а-а! — гремело в ответ из русского каре.

На какое-то время туркам все же удалось остановить русских. Их натиск усилился. Казалось, еще немного, и они возьмут верх.

— Браци! — воодушевлял своих Вейсман. — Держи фасы! Вперед! Коли, браци!

Неожиданно голос его оборвался. Находившиеся в одной шеренге с генералом солдаты видели, как один из янычар, пробившись к нему, выхватил из-за пояса пистолет и выстрелил в него почти в упор. Вейсман упал замертво. Двое солдат подхватили его обмякшее тело и отступили с ним вовнутрь каре.

— Генерал убит! — пронеслось по шеренгам.

Турки ликовали. Победа представлялась им совсем близкой.

— Браци! — вдруг раздался голос генерал-майора Голицына, обращавшегося к солдатам так же, как до последнего вздоха обращался к ним им любимый командир. — Не дадимся басурманам! Отомстим за генерала!

Двое солдат все еще держали тело Вейсмана на весу, как бы для того только, чтобы показать, как подло поступили турки, убив их славного командира, чтобы дать понять — за его смерть турки должны поплатиться.

Раздался рев голосов. Голицын, заняв место в первой шеренге, то место, которое до этого принадлежало Вейсману, размахивая шпагой, кричал что-то, но его уже не слушали. Ни к чему теперь призывы, ни к чему команды. Солдаты и без того знали, что делать. Они жаждали отмщения.

О неприятель! Бойся ярости русского солдата! В ярости он страшен, в ярости он беспощаден.

Русские штыки поражали словно молнии. Мертвые падали на мертвых. А турки все шли и шли. Наконец неприятельская толпа дрогнула. Самые отчаянные, самые смелые пали, те, что держались за их спинами, оказались слабее. Увидев участь своих товарищей, они стали пятиться, а потом и вовсе побежали. Остававшаяся в ретраншементе пехота усилила огонь, но это уже не могло спасти положения: русские в один миг перекололи всех, кто пытался оказать сопротивление.

Тем временем авангард полковника Кличко повел наступление на сам лагерь. Турки, увидев, что все укрепления и пушки оказались в руках русских, поняли, что надеяться больше не на что, и стали поспешно отступать… Для их преследования Голицын направил четыре кавалерийских полка, стоявших в арьергарде, прочим же полкам, уже сделавшим свое дело, дал отдых в захваченном лагере.

Усевшись на гребне высотки и оглядывая поле, усеянное трупами, солдаты дивились делу рук своих.

— Такого, кажись, еще не бывало. Сколько же мы их перекололи?

— Тысячи три будет.

Трупы не считали. В реляции Голицына фельдмаршалу было сказано, что около ретраншемента убито до 3 тысяч турок. На самом же деле потери противника превосходили эти цифры. Впоследствии сами турки определили свои потери в этом сражении пятью тысячами человек. Потери русских состояли из 152 раненых и 15 убитых. Вроде бы мало. Но в числе убитых был знаменитый Вейсман!

После того как Вейсмановский корпус присоединился к главным силам армии, Румянцев созвал военный совет. Он хотел, чтобы генералы сами сказали свое слово и разделили с ним ответственность перед императрицей: оставаться ли здесь, за Дунаем, или возвратиться на свою сторону?

Положение вроде бы благоприятствовало русской армии. И тем не менее Румянцев находил его бесперспективным. Наступление в глубь турецкой территории таило в себе большую опасность. Ведь в распоряжений визиря имелась еще масса войск! Между тем наша кавалерия была изнурена настолько, что лошади, в течение многих дней кряду не выходившие из-под седла, едва держались на ногах. Подножного корма почти не было. Чтобы не дать подохнуть лошадям, приходилось с берега Дуная возить камыш. Словом, кавалерия для продолжения активных боевых действий была непригодна, она нуждалась в длительном отдыхе. А без кавалерии гоняться за турецкими войсками было бы, по крайней мере, неразумно.

Военный совет, взвесив все обстоятельства, большинством голосов высказался за то, чтобы отказаться от дальнейших наступательных действий за Дунаем и вернуться на свой берег. На другой день был пробит генеральный марш, и армия двинулась к переправе.

Глава VII

Время сомнений, время надежд

1

Зал гудел словно улей. Народу было полно. Обычно заседания придворного военного совета проводились при закрытых дверях, а тут с высочайшего дозволения пришли кому надо и кому не надо — почти вся петербургская знать собралась. Уж очень был велик интерес к предмету обсуждения. До последнего времени с берегов Дуная приходили только победные реляции, и вдруг ошеломляющая новость: вопреки повелению государыни-императрицы Румянцев отказался наступать на турок и с правого берега Дуная вернулся на прежние позиции, чем дал визирю великие козыри, подорвал надежду на заключение скорого мира.

Сообщение об отступлении армии поступило недавно, но уже успело обрасти самыми невероятными слухами. Говорили, будто Румянцев сделал нарочно, чтобы досадить матушке-императрице, к которой никогда не питал должного уважения. Некоторые уверяли, что Румянцев загубил всю армию, более не в силах сражаться с визирем, оттого и отступил поспешно. Были и другие предположения. Человек ни в чем так не волен, как в своей фантазии.

— Позор! Позор! — раздавались негодующие голоса.

— Государыня этого не простит.

— Лишить его высочайших милостей!

— Графу Панину отдать армию!

Переговариваясь, собравшиеся нетерпеливо посматривали на дверь. Ждали появления императрицы, под руководством которой должно было начаться совещание.

Государыня вступила в помещение в сопровождении флигель-адъютанта Васильчикова, своего нового фаворита. Васильчиков несгибающимися ногами, словно находился на параде, подвел императрицу к креслу, затем отступил на три шага в сторону. Его поведение вызвало у многих восхищение: молодец, умеет себя держать!

Совещание началось выступлением графа Никиты Панина. Говорил он вяло, словно по принуждению:

— Я человек не военный, и посему мне трудно дать оценку тем оправданиям, которые приводит в своей реляции граф Румянцев. Но я должен сказать, что сей шаг усложняет наше внешнеполитическое положение. Противники могут воспользоваться сим в собственных интересах, чтобы заставить нас отказаться от требований к Порте, на которых доселе настаивали.

Выступление князя Голицына было более категоричным. Он сказал, что в неудаче, постигшей армию за Дунаем, следует винить одного Румянцева, который с самого начала сопротивлялся назначенному походу и, верный своему упрямству, не выполнил предписаний высшего военного совета.

— Что можете предложить нам, князь? — уставилась на него императрица тем взглядом, в котором не было ни одобрения, ни осуждения.

— Надобно сломить упрямство графа, заставить его вернуться на правый берег Дуная, овладеть, по крайней мере, Шумлей и Варной или же, послав к этим крепостям корпуса, осадить главными силами крепость Силистрию.

— На месте графа я повел бы армию прямо на Константинополь, — громко произнес Васильчиков, которому, видимо, показалось, что настал удобный момент и ему щегольнуть своим военным дарованием. Слова его прозвучали неуместно, но сановники учтиво смолчали, а некоторые даже закивали головой, спеша выразить полное с ним согласие. О жизнь! Хоть и дурак этот Васильчиков, а перечить ему не станешь. Как-никак «сердешный» друг государыни!

Реплика фаворита вызвала небольшую паузу. Потом выступил вице-президент военной коллегии граф Чернышев. Соглашаясь с выступлением князя Голицына, он высказал мнение, что одержанные Румянцевым победы вскружили ему голову, он занесся умом, и им стало трудно повелевать.

— Граф поддался фанаберии, он не желает слушать ничьих советов, — выкрикнул вице-канцлер князь Алексей Голицын.

— Он желает воевать только по своим планам! — присоединились к его голосу другие.

— Он дошел до того, что стал требовать докладов о сношениях с другими государствами!

Екатерина слушала все это с выражением судьи, которому надлежало справедливо определить степень вины человека, ради которого было затеяно обсуждение. Впрочем, так казалось только со стороны. Выбор ею был сделан давно, и в душе она была на стороне выступавших. Она одобряла их резкости, считая, что они непременно дойдут до самого Румянцева, и то, что это должна больно уколоть его самолюбие. То было ее маленькой местью — местью за слишком «вольное» отношение к ее повелениям. Чтобы заставить его перейти с армией Дунай, ей, императрице, пришлось направить ему два рескрипта — одного оказалось мало. Он не хотел переносить действия за Дунай, а когда его все-таки заставили, вернулся обратно, не сделав того, чего от него ожидали. Прав князь Голицын: Румянцев чрезмерно упрям, упрямство его надо разрушить, и она, императрица, это сделает. Сегодняшнее обсуждение его поступка будет для него уроком. Что до голосов о замене его другим главнокомандующим, то на это она, разумеется, не пойдет. Румянцев ей нужен. Она не видит пока полководца, ему достойного.

— Граф Румянцев доносит, что для ведения действий за Дунаем надобно утроить армию, — сказала императрица. — Я хочу знать ваше рассуждение, господа.

Притихнув, сановники стали переглядываться. Кто осмелится первым? Придется, видимо, опять подыматься Панину да Голицыну, потому что в сем деле больше других разбираются.

И в самом деле, выступать пришлось им, этим вельможам, потому что другие не решились. А вельможи эти оказались едины во мнении; численность армии утроить или даже удвоить никак нельзя. Моровая болезнь покосила столько народу, что в некоторых деревнях пахать стало некому. Возьмешь в рекруты последних мужиков — кому тогда хлеб растить, дворянство российское содержать? Казна пуста, а тут еще неурожаи… В южных и восточных губерниях смуты начались, того и гляди, все деревни взбунтуются.

При упоминании о смутах лицо Екатерины омрачилось. Смуты сами по себе не были опасны для трона. Она была уверена: стоит послать в ненадежные губернии войска, и мужики успокоятся. Ее смущало известие о том, что главный бунтовщик по прозвищу Емелька Пугачев выдает себя за Петра III, ее покойного супруга. Она боялась, что это может вызвать за границей нежелательные толки, которые тенью лягут на ее славу, славу справедливейшей, гуманнейшей императрицы. В Европе и без того уже показывают на нее пальцем, обвиняя в злонамеренных действиях против Польской республики.

— Итак, что же мы можем дать Румянцеву в подкрепление его армии? — спросила императрица, подавая этим знак к прекращению дискуссии.

— Тысяч десять рекрутов можем набрать да старых солдат тысячи три. А большего не можем.

Дворцовый звонарь пробил два часа. Подошло время обеда. Екатерина поднялась с кресла.

— Благодарю, господа, за участие в собрании, — сказала она и с присущей ей грациозностью направилась к выходу. Васильчиков устремился следом, норовя пристроиться сбоку, чтобы государыня в любой момент могла опереться на его руку. Те, что остались в зале, дружно прокричали:

— Виват Екатерине!

Екатерина обедала с одним Васильчиковым. Была среда, а в среду, как и в пятницу, на ее стол подавались только постные блюда. Ее обычных сотрапезников Нарышкина, Голицына, Панина, избалованных сытостью, сие никак не устраивало, и они предпочитали в эти дни обедать у себя дома.

— Не находите ли, мой друг, что собрание было слишком бурным? — ласково посмотрела Екатерина на фаворита.

— О да, — оживился Васильчиков. — Они так убежденно говорили!.. Но мне показалось, что вы им не очень верили.

— У нас любят наговаривать друг на друга, — сказала Екатерина. — Если бы я принимала на веру все то, что говорят, мне пришлось бы повесить всех моих сановников.

— Но доводы против Румянцева довольно убедительны.

— Они хотят его съесть, только я этого им не позволю. Румянцев мне нужен. К тому же, — добавила Екатерина с многозначительной улыбкой. — Румянцев доводится братом прелестной Прасковье Александровне, которой вы кое-чем обязаны.

Васильчиков, покраснев, склонил голову, давая понять, что он наконец все уразумел и отметает все возникшие в нем сомнения.

После обеда Екатерина пошла к себе дописывать письмо Вольтеру, которое начала утром и не успела закончить. Васильчиков остался один. Ему показалось, что государыня ушла от него недовольной. Он долго ломал голову, чем мог вызвать ее недовольство, но так и не смог понять.

Между тем государыня в эту минуту о нем совершенно не думала. Ее мысли были заняты знаменитым французским писателем, мнение которого о государях высоко ценилось в Европе. Она оправдывала перед ним возвращение русской армии из-за Дуная. Стараясь придать этому событию иронический оттенок, она писала: «Граф Румянцев вместо того, чтобы расположиться за Дунаем, как нам хотелось, почел за лучшее возвратиться назад, потому что не нашел обеда в окрестностях Силистрии, кухня же визиря была еще в Шумле. Это не могло не случиться, по крайней мере, граф должен был предвидеть, что надобно обедать, не полагаясь на своего хозяина. Я ставлю сие происшествие между ошибками правописания».

2

Молодой граф Михаил Румянцев, сын фельдмаршала, лежал на топчане и, подложив руки под голову, смотрел на единственное в своей комнате оконце, слезившееся от непогоды. Он с утра собирался написать матушке письмо, но так и не смог заставить себя взяться за перо. Да и о чем, собственно, писать? О том, как, приехав в армию, служил все эти месяцы? Служил не хуже других. В боях за Дунаем командовал гренадерским батальоном. За спины не прятался, старался быть впереди. Храбрость его отличил сам Вейсман, ныне уже покойный. Да и генерал Потемкин, к которому перешел из корпуса Вейсмана, тоже им доволен. Хвалил перед другими офицерами. Только нужно ли все это знать матушке?

Матушка, наверное, думает, что он, как генерал-адъютант, постоянно находится при батюшке. Напиши ей правду, чего доброго, занедужит от тревог и волнений. А правда такая, что отец держал его подле себя только два дня, а потом направил в корпус, чтобы поскорее к пороховому запаху привык да себя мог проверить: по плечу ли солдатское дело? Матушка многого не знает. Не знает, как трудно сейчас отцу, сколько бед на него навалилось. После возвращения армии из-за Дуная петербургские чины не давали ему покоя. Сколько нареканий, сколько злобствования! Отец пытался оправдаться, но его не захотели слушать. От него требовали нового похода за Дунай, обвиняя чуть ли не в трусости.

Настроение в войсках подавленное. От командиров в главную квартиру посыпались рапорты с просьбой об увольнении по болезни, откомандировании в Петербург. Генерал Потемкин после возвращения армии из-за Дуная снял мундир, облачился в халат и более не показывается из своей комнаты. Говорят, что он с утра до вечера дуется с денщиком в карты.

«Отец, наверное, даже не подозревает, как его генералы бесплодно проводят время, — с горечью думал граф Михаил. — Дисциплина разлагается, а он этого не видит. Все пишет что-то, никого к себе не пускает».

В сенях послышались шаги, в ту же минуту открылась дверь, и на пороге показался в мокрой накидке денщик Потемкина.

— Ваше сиятельство, генерал вас требуют, — доложил он.

Молодой граф поднялся, застегнул на все пуговицы мундир, накинул на себя епанчу и последовал за денщиком. Дождь перестал, но небо все еще не прояснялось, оставалось клочковато-серым, холодным. Под ногами хлюпала вода. Много пролило за эти дни, пора бы уж солнцу быть, а признаков к доброй перемене погоды пока не было.

— Генерал всех офицеров созывает?

— Не, — отвечает денщик, — одного вашего сиятельства затребовали.

Потемкин лежал на оттоманке, которую еще в прошлом году подобрал в турецком лагере и возил с собой всюду, лежал в домашнем одеянии: халат, чепчик, на ногах турецкие шлепанцы. Лицо его обросло бурой щетиной и казалось хмурым.

— А, Миша, — проговорил он, оставаясь на своем ложе. — Проходи, садись. Иван, поставь его сиятельству стул. Да ты брось накидку-то свою, — снова обратился он к гостю. — В шашки сыграть хочешь?

— Не обучен, Григорий Александрович, — признался граф.

— Тогда выпьем. Иван, подай нам ракию да квасу холодного, чтобы запить эту дрянь.

— Квасу нету, ваше высокоблагородие.

— А ты найди.

— Где найти? Во всем лагере нету.

— Вот похожу палкой по ушам, чтобы меньше разговаривал! Постой, куда побежал? Принеси сначала выпить и закусить.

Денщик накрыл низенький столик, придвинул его к оттоманке, чтобы его высокоблагородию удобно было откушать не вставая, после чего побежал искать квасу.

Ракия молодому графу не понравилась. По крепости она походила на русскую водку, но уж слишком была вонюча.

Потемкин от выпитого стакана даже не поморщился. Закусил соленым огурцом, посмотрел изучающим взглядом на гостя и вдруг спросил:

— О доме соскучился?

— Соскучился, Григорий Александрович, — чистосердечно признался граф.

— Хочешь поехать?

— Куда?

— В Москву, в. Петербург. К маме, тетушке твоей Прасковье Александровне.

— А батюшка отпустит?

— Со мной отпустит.

«Неужели тоже хочет ретироваться, как другие? — с обидой подумал граф. — А батюшка, кажется, его ценил…»

Как бы угадав его мысли, Потемкин пояснил:

— Я только в отпуск. Отдохну немного и обратно. Может случиться, вместе вернемся.

— Если так, другое дело. Я готов. Только батюшка отпустил бы.

— Отпустит. — Потемкин спустил наконец ноги на пол, сел. — Выпьем за сей уговор. Впрочем, нет. Пить больше не можно. Пойдем к фельдмаршалу.

Он сорвал с головы чепчик, швырнул его на пол, стремительно подошел к противоположной стене, толкнул прикрытую ширмой потаенную дверь, крикнул:

— Цирюльника ко мне!

Он умел жить, этот Потемкин. У фельдмаршала потаенных дверей не было, и оттоманки тоже не было, и низенького столика для угощений… У фельдмаршала все было просто, по-солдатски. А здесь, в жилище Потемкина, все было необычно.

С улицы с огромным глиняным кувшином появился запыхавшийся денщик.

— Ваше высокоблагородие, квасу!..

— Сам давись квасом. Мне мундир, шпагу и все прочее!

Не прошло и получаса, как поднялся с оттоманки Потемкин, и вот он уже стоял посередине комнаты, в новом мундире, выбритый, напудренный, подтянутый, веселый — такой, словно не было шестинедельного ничегонеделанья, а была жизнь, которой радовался. Улыбка так и играла на его лице.

— Вперед, граф! И горе тому, кто попытается нас задержать!

До главной квартиры они доехали в крытой коляске. Фельдмаршал был у себя, но к нему никого не пускали.

— Его сиятельство занят и принять сегодня не может, — твердо сказал Потемкину дежурный адъютант.

— Но у меня рапорт.

— Оставьте у меня, я передам, как только граф освободится.

Потемкин продолжал настаивать:

— Я прошу доложить. Если фельдмаршал не сможет принять меня, то, быть может, он найдет время для своего сына?

Дежурный адъютант посмотрел на молодого графа, совершенно растерявшегося, сбитого с толку нахальным поведением Потемкина, покачал головой и пошел докладывать.

— Все будет хорошо, не унывай, — кивнул Потемкин молодому Румянцеву.

Граф промолчал. Ему не нравилась вся эта затея. Зачем в самом деле рваться к отцу, когда он занят? Можно прийти в другой раз. Да и дело, которое они к нему имеют, не столь важное, успеется…

— Его сиятельство просит зайти, — доложил дежурный адъютант, вернувшись в приемную.

Потемкин сделал графу Михаилу знак, чтобы не отставал, и твердым шагом последовал в кабинет фельдмаршала.

Граф Михаил не видел отца с момента возвращения из-за Дуная. Сильно же изменился он за это время! Лицо пожелтело, щеки слегка обвисли, под глазами мешки. Постарел… Очень постарел. Михаил хотел рапортовать, как это сделал Потемкин, но отец опередил его, обхватил руками за плечи, притянул к себе. Не ожидавший от сурового родителя такой ласки, он чуть было не расплакался от прилива чувств.

— Ну вот… — нахмурился Румянцев-старший, смущенный выразившимся на его лице чувством. — Мне говорили, что ты настоящий солдат, а ты все еще ребенок.

Оставив сына, он обратился к Потемкину, стал расспрашивать его о состоянии вверенного ему корпуса. В последнее время пребывавший в меланхолии и имевший главным занятием игру в подкидного дурачка, тот плохо представлял, что делалось в войсках, поэтому ему пришлось положиться на свою фантазию. Врал он так искусно, что граф Михаил, прислушавшись к разговору, был просто поражен: так мог врать далеко не каждый. Впрочем, Румянцев-старший сам уловил фальшь. Нахмурившись, ой знаком заставил его замолчать и отошел к окну с видом недовольным, хмурым.

За окном падали и тотчас таяли на земле редкие хлопья снега. Вчера был дождь, а сегодня уже снег. Теперь хорошей погоды не жди, теперь жди зиму.

— Ничего так не разлагает армию, как неудачи, — тихо, словно для себя только, промолвил фельдмаршал.

Потемкин счел благоразумным промолчать, фельдмаршал отошел от окна и уселся за стол, с рассеянным видом уставившись на недописанное письмо. Потемкин стоял так близко, что без труда разобрал последние строки: «Из положения настоящего неприятеля видно, что он не готовит себя сражаться с нами в открытом поле, но берет все меры утвердиться в своих гнездах, которые добывать нельзя без большой утраты в людях, а всякие действия, как и сам переход за Дунай, сопряжены будут с отвагою».

Потемкин решил, что это письмо писалось императрице. В армии было известно, что в последнее время между фельдмаршалом и императрицей переписка заметно оживилась. О чем они писали друг другу, никто толком не знал. Однако люди, имевшие знакомство со штаб-офицерами, полагали, что фельдмаршал старается отвоевать у Петербурга право самому хозяйничать в армии, воевать не по чужим, а по собственным планам. В связи с этим даже говорили, что если фельдмаршалу откажут в его требованиях, он откажется от должности главнокомандующего.

— У вас рапорт об увольнении? — подняв глаза на Потемкина, неожиданно спросил фельдмаршал.

— Никак нет, ваше сиятельство, — слегка смутился Потемкин. — Я осмеливаюсь просить отпуск на лечение.

— И ты тоже? — обратился Румянцев к сыну.

— Мы собираемся вместе, — ответил за молодого графа Потемкин. — Постараемся вернуться как можно быстрее.

Румянцев помолчал.

— Ну что ж, езжайте, коль надумали, — наконец решил он. — Рапорты сдайте в канцелярию.

— Если у вашего сиятельства будут для нас поручения в Петербурге, мы с охотой их исполним, — сказал Потемкин.

— Какие там поручения!.. — сделал досадливый жест Румянцев. — Сказать откровенно, вы нужны мне здесь, особенно сейчас, когда надобно готовиться к новой кампании.

— План кампании уже прислан?

— На этот раз государыня решила, чтобы план составили мы сами.

От услышанного Потемкин даже закашлялся. Зная о требованиях фельдмаршала, он лично не верил, что ему удастся переупрямить военный совет. А вот переупрямил-таки!

Румянцев почти вплотную подошел к Потемкину, словно намеревался обнять его на прощание.

— Пожалуй, у меня найдется для вас одно дело. Постарайтесь найти время зайти в военную коллегию, пусть поспешат с переводом полков из Польши, обещанных мне государыней.

Потемкин заверил, что исполнит поручение сразу же по приезде в Петербург. Они пожали друг другу руки, затем Потемкин молодцевато повернулся и вышел за дверь. Граф Михаил остался на месте, с нерешительным видом глядя на родителя.

— Ну, а ты что? — повернулся к нему Румянцев-старший.

— Не знаю, батюшка… Может, лучше остаться, не ехать?

— Нет, почему же, езжай, коль надумал. Соскучился небось? — переменил он тон, вздохнув. — Матушке от меня поклон. Да передай, чтобы книгу «Шереметьева вояжи» прислала.

— Слушаюсь, батюшка.

— Ну а теперь иди, — стал легонько подталкивать он сына к двери. У выхода остановил, повернул к себе, тряхнул за плечи и, слегка оттолкнув от себя, повторил: — Иди.

Глава VIII

Путь в фавориты

1

Потемкин и молодой Румянцев не стали дожидаться хорошей погоды, выехали в самую грязь, теша себя надеждой, что ближе к России дорога пойдет лучше. Однако слякоть продолжалась до самого Киева, и только за Днепром они увидели наконец настоящие снега и смогли пересесть в сани.

Граф Михаил радовался встрече с русской землей — почтовым тройкам, с малиновым звоном катившим их от одной станции к другой, вешкам на дорогах, неоглядным синевато-белым степям, заиндевелым перелескам, морозу, приятно освежавшему лицо. Здесь, на Руси, все было мило. Хоть и бедная, нищая сторона, а все ж своя, родная…

Потемкин почти не высовывался из кибитки. Виды его не занимали, он сидел, погрузив лицо до самых глаз в воротник медвежьего тулупа, и не отзывался на восторженные восклицания своего молодого соседа. В мыслях у него было свое, совсем не то, что у графа. Он обдумывал план действий в Петербурге — план, родившийся еще в прошлом году и с тех пор не дававший ему покоя. План был дерзостный. Он собирался найти путь к сердцу императрицы, заменить собой Васильчикова, этого глуповатого дворянчика, которого он, Потемкин, знал еще по службе в гвардии и считал ниже себя во всех отношениях.

Конечно, он, Потемкин, не так знатен, как Васильчиков. Его родитель всего лишь отставной майор. Зато Бог дал ему то, чего не было у Васильчикова, — ум, образование. Он обучался в Смоленской семинарии, в Московском университете. Владеет французским языком. Когда Екатерина II вступила на престол, ему, вахмистру гвардейского конного полка, очень повезло. Он был произведен в офицеры, удостоен звания камер-юнкера, допущен в высшее общество… И все это благодаря ей, государыне. Будучи на приемах во дворце, он не раз ловил на себе ее взгляд, выражавший не одно только любопытство. Однако в то время он не смел даже мечтать о большем, что уже имел. Рядом с императрицей был Григорий Орлов, имевший на нее как на женщину прав больше, чем кто-либо другой. Но вот дошла весть, что Григорий Орлов отвергнут, что его место занял Васильчиков, и страсть забушевала в Потемкине с неуемной силой. Почему именно Васильчиков? Ведь место Орлова мог занять и он, Потемкин!

Ему трудно стало дышать в армии. Душа рвалась в Петербург. Он много думал, и каждый раз мысли сходились на том, что ему, боевому, заслуженному генералу с красивой наружностью, не так уж трудно будет оттереть этого пустозвона Васильчикова, все достоинство которого состояло в мужской потенции. Важно было только подобрать ключ к сердцу императрицы, найти поддержку среди ее приближенных.

И вот он мчался к заветной своей цели. Он солгал главнокомандующему, что едет в отпуск. Нет, он не собирался возвращаться в армию. Он собирался закрепиться в Петербурге. Любой ценой. И в этом он рассчитывал на помощь графини Брюс, сестры Румянцева, тетки графа Михаила, которого, кстати, и уговорил ехать только ради этого дела, В прошлом году графиня Брюс ввела к императрице Васильчикова, теперь она должна была сделать обратное, помочь удалить его, дать ход в опочивальню государыни более достойному человеку, то есть ему, Потемкину.

Потемкин считал, что первым шагом к достижению цели должно стать получение чина генерал-адъютанта. На это намекала в своем письме и племянница Браницкая, сообщавшая ему все придворные новости. Генерал-адъютантство при ее величестве давало в руки крупные козыри. В этом чине он мог быть постоянно рядом с императрицей.

В кармане у Потемкина лежало письмо, предназначенное императрице. Он сочинял его в дни своего бездельничанья, сочинял долго и с таким усердием, что запомнил написанное слово в слово. В письме было следующее:

«Всемилостивейшая государыня! Определил я жизнь мою для службы Вашей, не щадил ее отнюдь, где только был случай к прославлению Вашего имени. Сие поставя себе простым долгом, не мыслил никогда о своем состоянии и если видел, что мое усердие Вашего Императорского Величества воле, почитал уже себя награжденным.

Находясь почти с самого вступления в армию командиром отделенных и к неприятелю всегда близких войск, не упустил я оному наносить всевозможный вред, в чем ссылаюсь на командующего армией и самих турок.

Отнюдь не побуждаем я завистью к тем, кои моложе меня, но получили лишние знаки Высочайшей милости, а тем единственно оскорбляюсь, что не заключаюсь ли я в мыслях Вашего Величества меньше прочих достоин? Сим будучи терзаем, принял дерзновение, пав к священным стопам Вашего Императорского Величества, просить, ежели служба моя достойна Вашего благоволения и когда щедрота и Высокомонаршая милость ко мне не оскудевают, разрешить сие сомнение мое пожалованием меня в генерал-адъютанты Вашего Императорского Величества. Сие не будет никому в обиду, а я приму за верх моего счастья тем паче, что, находясь под особым покровительством Вашего Императорского Величества, удостоюсь принимать премудрые Ваши повеления и, вникая в оные, сделаюсь вяще способным к службе Вашему Императорскому Величеству и Отечеству».

Конечно, во всем этом есть риск быть неправильно понятым. Но риск оправдывает цель. Надо только постараться, чтобы это письмо попало в руки самой государыни, а не осело в канцелярии. И тут, наверное, опять не обойтись без прелестной тетушки графа Михаила…

На дорогу ушло три недели. Потемкин боялся, что придется задержаться в Москве у Мишиной матушки, но, к счастью, графини дома не оказалось: она находилась в это время в Петербурге. Так что в Москве только ночевали, а на другой день поехали дальше.

В Петербурге у Потемкина было много друзей и родственников, но он предпочел поехать сразу к Мишиной тетушке. Он желал сделать приятное своему юному другу и надеялся, что графиня Брюс это оценит.

Графиня Прасковья Александровна с врожденной своей непосредственностью зацеловала племянника, долго не выпускала его озябших рук, стараясь согреть их своим дыханием, чем привела его, угловатого, не привыкшего к такому обращению, в сильное смущение. Потемкин наблюдал за ними со стороны. Собственно, он пожирал глазами ее одну, с виду еще молодую, хорошенькую, женственную, и таял от мысли, что скоро, быть может, ему тоже придется принимать ласки от такой же вот прелестной женщины. В Петербурге у него была знакомая девица, но он не переписывался с ней и не знал, свободна ли еще она.

— А где матушка? — спросил молодой граф, осторожно освобождая свои руки.

— Ты же знаешь, она у нас никогда не останавливается.

Прасковья Александровна рассказала, как ее найти.

— Я, пожалуй, пойду.

— Соскучился по матушке?

— Я приду завтра, — не ответив на вопрос, пообещал племянник.

Он ушел, и Прасковья Александровна наконец-то занялась им, Потемкиным. Она стала расспрашивать о брате: здоров ли, собирается ли в отпуск и вообще как живет, чем занимается? У Потемкина были свои вопросы сгорая от желания поскорее задать их, он отвечал графине с торопливостью человека, не имеющего времени для пустых разговоров. Перейти от ответов к собственным вопросам Потемкину так и не пришлось: приехал со службы граф Яков Александрович, да не один, а со Стрекаловым, одним из секретарей императрицы. Товарищи по турецкой войне крепко обнялись, и на Потемкина снова посыпались вопросы, подобные тем, что уже задавала графиня. Затем все вместе, хозяева и гости, направились в столовую, где уже был накрыт обеденный стол.

— Вы приехали по поручению графа? — спросил Брюс.

— Я приехал в отпуск, — отвечал Потемкин. — Однако у меня есть письмо государыне, и я хотел бы, чтобы оно попало в собственные руки ее величества.

При этих словах Потемкин просительно посмотрел на графиню. Брюс, перехватив его взгляд, сказал, показав головой на Стрекалова:

— Я думаю, нашему другу сделать это проще.

Выражая готовность помочь делу, Стрекалов кивнул головой.

— Я не забываю услуг, мне оказываемых, — воссиял Потемкин. — Ваше высокородие, можете быть уверены в моем к вам искреннем расположении.

Он достал письмо и положил его перед Стрекаловым. Тот как-то небрежно, словно это была заурядная бумажка, какие во множестве проходят через его руки, сунул письмо в карман, сказав, что постарается если не сегодня, то завтра утром встретиться с государыней.

Дело было сделано, и Потемкин, успокоенный в мыслях переключился на другое. Интерес к окружавшим его людям иссяк. Теперь он слушал их рассеянно, почти не улавливая сути начатого между ними разговора. Он думал о своем — о том, что вот-вот вечер наступит, а ему надо еще где-то устроиться да еще найти ту, которой когда-то клялся в любви и о которой сейчас не знал, свободна ли.

…Этот день для Потемкина обернулся по-настоящему днем удачи. В гостином дворе, куда он отправился сразу после обеда, ему предоставили две прекрасные комнаты. Повезло и с розыском девицы: она оказалась не занятой и без долгих ломаний согласилась провести с ним длинный зимний вечер.

Приятно переспав ночь и щедро одарив девицу, разделившую с ним ложе, Потемкин в десять утра плотно позавтракал, после чего поехал в военную коллегию выполнять поручение Румянцева. Душа была переполнена предчувствием счастливых перемен в его судьбе, О жизнь!.. Наконец-то он с головой окунется в нее — настоящую жизнь, без забот о куске хлеба, полнокровную, царственную!.. А в том, что государыня не оттолкнет его от такой жизни, сомнений быть не могло. Он помнил ее воровато-поджигающие взгляды — взгляды, в значении которых еще никогда не ошибался. Он был ей приятен, а это самое главное. Может даже случиться, что, прочитав его письмо, она воспылает желанием увидеть его сегодня же…

В военной коллегии его приняли главные министры — президент князь Голицын и вице-президент граф Чернышев. Потемкин доложил о просьбе главнокомандующего с таким видом, который говорил, что подобные поручения ему не очень-то приятны и он исполняет их только по долгу службы.

— Ваш фельдмаршал выхлопотал себе у государыни полную власть, — сразу же закипятился Чернышев. — Мы теперь для него ничего не значим, пусть делает, что хочет, и к нам больше не обращается.

Вице-президент нес чепуху. Переброска полков из Польши в Румянцевскую армию осуществлялась по решению высшего военного совета и контроль за осуществлением сего решения возлагался на коллегию. Потемкин об этом, конечно, знал, но не стал перечить графу. В его положении перечить столь важным министрам было бы просто ребячеством. Румянцев находился далеко, а эти сидели рядом, и добрые отношения с ними ему, Потемкину, были необходимы. Он был пока ниже этих господ.

Граф Чернышев со старческой медлительностью разложил перед собой какие-то бумаги и бесстрастным голосом начал перечислять, с каких мест сколько рекрутов и регулярных полков отправлено Румянцеву с прошлого года. Потемкин его не слушал. Нужны ему эти рекруты! Глядя на этого симпатичного с виду старичка с фельдмаршальскими отличиями, он вспомнил историю, случившуюся с его беспутным племянником князем Кантемиром, пытавшимся стать любовником императрицы. Беспутный князь долго охотился за государыней, ожидая подходящего момента открыть ей свое сердце. Однажды ночью он проник в опочивальню и, сгорая от безумной страсти, бросился к ее ногам, умоляя ответить взаимностью на его чувства. Императрица позвонила, и его тотчас арестовали.

— Прикажете засадить в крепость? — спросил начальник караула.

— О нет, зачем же? — улыбнулась императрица. — Препроводите лучше к дяде, чтоб образумил немного.

«Интересно знать, где сейчас этот повеса, — не отводя взгляда от Чернышева, подумал Потемкин, — отказался ли он от своего безумного замысла?»

Князь Голицын, все это время прохаживавшийся по кабинету, сказал, как бы подводя итог разговору:

— Нужды фельдмаршала нам известны. Можете ему передать: мы сделаем все, что от нас зависит. Сегодня я обедаю дома, — добавил он дружеским тоном, — и буду рад принять вас у себя.

Потемкин отвечал, что приглашение знаменитого фельдмаршала и государственного мужа для него великая честь, но, к сожалению, не может принять приглашения, так как уже зван на обед графом Брюс.

Голицын протянул на прощание руку. Потемкин пожал ее, неожиданно мягкую, совсем не старческую, поклонился Чернышеву и уверенно зашагал к выходу.

На улице светило солнце, редкое в такое время года. Искрился снег. Мимо здания коллегий лихо проносились извозчики. Недалеко от дороги с визгом и лаем грызлась свора собак.

До времени обеда у графа Брюс оставалось еще более двух часов. Тем не менее Потемкин решил ехать, чтобы быть там до того, как соберутся гости. Он намеревался поговорить с графиней наедине. О чем? Да о чем выйдет! Важно, чтобы она признала в нем друга, полюбила бы, разумеется, как брата, а полюбив, стала помощницей в деле, которое он задумал.

Дома графиня оказалась не одна, а с племянником Михаилом.

— Я была во дворце, — сказала она ему с заговорщическим видом, едва он вступил в гостиную, — и кое-что привезла для вас.

С этими словами она достала из сумочки, шитой золотом, небольшой пакет и подала ему. Потемкин чуть смутился, словно пакет этот давал графине повод плохо о нем подумать.

— Вы довольны? — заметила его смущение графиня.

— О да! Благодарю вас. — Потемкин машинально вертел в руках пакет, не зная, как быть: то ли распечатать его в присутствии графини, то ли подождать.

Графиня вдруг вспомнила, что еще не распорядилась относительно вин к обеду, и, извинившись, направилась на кухню.

— Кстати, — вспомнила она, задерживаясь у порога, — ее величество приглашает вас в воскресенье на обед. Вместе с графом Михаилом.

Потемкин и граф остались одни. Теперь-то уж пакет можно распечатать, граф Михаил помехой не будет.

Письмо было написано императрицей собственноручно. «Господин генерал-поручик! — прочитал он. — Письмо ваше г. Стрекалов мне сего утра вручил, и я просьбу вашу нашла столь умеренную в рассуждении заслуг ваших, мне и отечеству учиненных, что я приказала изготовить указ о пожаловании вас генерал-адъютантом. Признаюсь, что и сие мне весьма приятно, что доверенность ваша ко мне была такова, что вы просьбу вашу адресовали прямо письмом ко мне, а не искали побочными дорогами. Впрочем, пребываю к вам доброжелательная Екатерина».

Потемкин аккуратно сложил письмо и положил его в карман. Выпрямился. Отныне он мог считать себя генерал-адъютантом ее величества. Первая дверь открылась. Но сколько впереди еще новых дверей!.. Впрочем, пока все идет как задумано, и если друзья помогут, откроются и другие двери.

Вошла графиня. Увидев ее, Потемкин пошел ей навстречу и вдруг упал перед, ней на колени, стараясь поймать ее руку.

— Графиня, — заговорил он, — я потерял голову от счастья. Государыня изволила назначить меня своим генерал-адъютантом. И сему счастью я обязан вам, милая моя… графиня! — Ему удалось наконец поймать ее руки, и он стал неистово покрывать их поцелуями. Графиня стояла растерянная.

— Встаньте, — умоляла она, — сюда могут войти.

Он не слушал ее, и она чувствовала на руках своих его слезы. Так продолжалось несколько минут. Потом он встал, осушил платком глаза и, отказавшись остаться на обед, уехал.

2

Воскресный обед у императрицы вылился в настоящий пир. Государыня, обычно скуповатая на столовые расходы, на этот раз расщедрилась, как никогда. На столе все было — и жареные индейки, и фазаны, и перепелки, и коровьи мозги, запеченные каким-то особым образом, известным только ее поварам, и заморские деликатесы вроде ананасов, бананов, апельсинов. А про вина и говорить нечего — бутылки стояли самых разных форм и размеров, с яркими красивыми наклейками, напоминавшими гостям, что сии вина не российские, а доставлены из Италии и Франции, где знают в них толк.

Щедрость государыни объяснялась присутствием на обеде новых лиц — молодого графа Румянцева, сына фельдмаршала, и Потемкина, недавно вступившего в придворное общество. В связи с назначением этого человека генерал-адъютантом императрицы в петербургских салонах возникло много всяких разговоров. Многие знали, что в свое время Потемкин был вхож в кружок императрицы. Вспоминали случай, когда при выезде его лошадь не желала отставать от лошади государыни, и они, государыня и Потемкин, ехали рядом рука об руку шагов сто, а может, и больше, — вспоминали все это и рядили, что случай тот неспроста случился, что сие есть предзнаменование и что Потемкину быть не иначе как новым фаворитом…

Однако, что бы ни говорили относительно будущего этого человека, за обеденным столом императрица сидела рядом с Васильчиковым, Потемкин же находился на противоположном конце стола и довольствовался тем, что непрерывно смотрел на императрицу — смотрел преданно, умиленно, как собака, ждущая, чтобы ее погладили. Во время обеда его вообще было не узнать. До появления императрицы и ее фаворита шутил, был весел, а тут сразу стих, загрустил…

Государыня, казалось, не обращала внимания на своего нового генерал-адъютанта. Она о чем-то перешептывалась с Васильчиковым да время от времени задавала вопросы об армейской жизни молодому Румянцеву, сидевшему от нее по правую руку.

После обеда гости разбрелись по разным уголкам. Молодого Румянцева государыня позвала с собой.

— Я вашему величеству не понадоблюсь? — напомнил о себе Потемкин.

— Вы только украсите нашу компанию, — улыбнулась государыня. — И вы тоже, — сказала она графине Брюс, не отходившей от племянника.

Они прошли в комнату, где после обеда государыня обычно занималась вышиванием или забавлялась игрой в карты. Государыня показала свое рукоделие, со сдержанной улыбкой выслушала слова восхищения. Потом положила вышивки на место и стала расспрашивать Михаила про здоровье отца.

— Дозвольте заметить, ваше величество, — вмешался в разговор Потемкин, — молодой граф знает о состоянии главнокомандующего не больше вашего генерал-адъютанта: он видел его только два раза — в день приезда и в день отъезда.

— Не понимаю, — выразила удивление императрица.

— Ваше величество, плохо знаете своего фельдмаршала, — все больше входил в роль Потемкин. — Фельдмаршал терпеть не может, когда кто-то путается у него в ногах, и жалости ни к себе, ни к другим не имеет. Едва наш юный друг прибыл в армию, как фельдмаршал ему приказ: адъютантов, мол, у меня и без тебя хватает, бери батальон да иди в самое пекло, ибо генерал-адъютанты, не глотнувшие дыма сражения, мне не нужны.

— Это правда? — обратилась императрица к Михаилу.

— Правда, — смущенно ответил молодой граф, хотя Потемкин рассказывал не совсем так, как было на самом деле.

— И вам не было страшно?

— А чего басурманов бояться? — снова вмешался Потемкин. — Турки только с виду страшные, потому как черны, словно черти. А стоит на них гаркнуть по-русски, так они сразу в кусты. Однажды граф Михаил со своим батальоном тысячную толпу янычар в Дунай загнал. Не столько пуль, сколько русского свиста те напугались. Слышали бы, ваше величество, как его солдаты свистят! В четыре пальца. Сунут в рот четыре пальца и как дунут — аж пыль столбом.

Потемкин нахально врал, врал так, что Михаилу стало не по себе — он стоял красный, смущенный; не зная, как быть, то ли поддерживать вранье своего бывшего начальника, то ли опровергать приписываемые ему заслуги. Потемкин незаметно подмигивал ему: мол, держись, в такой компании иначе нельзя.

Закончив эту историю, Потемкин тотчас начал рассказывать другую, кстати, тоже выдуманную, выдуманную экспромтом. Вскоре, однако, появился Васильчиков, и он сразу замолчал, на лицо его легла тень грусти. «Бог тому свидетель, — как бы говорил он своим видом, — я старался потешить ваше величество забавными историями, но в присутствии этого человека я не могу…»

Императрица сделала вид, что не поняла причины перемены в его поведении, и снова обратилась к молодому Румянцеву:

— Передайте вашему батюшке, чтобы с реляцией о замирении с турками прислал только вас.

Беседа была окончена. Оставив императрицу наедине с фаворитом, Потемкин, Прасковья Александровна и Михаил вернулись в столовую. Лицо Потемкина оставалось мрачным.

— Если завтра не найдете меня во дворце, — сказал он, склоняясь к графине, — знайте, что я уже в монастыре.

Прасковья Александровна сочувственно улыбнулась:

— Не огорчайтесь. Я уверена, все будет хорошо.

3

Прошло два месяца, как отбыл в отпуск Потемкин с молодым Румянцевым, пора бы вернуться обоим, а их все не было. Штаб-офицеры посмеивались:

— Дорвался Потемкин до петербургских красавиц, теперь от них арканом его не оттащишь.

— Не век ему с красавицами лобызаться, к весне приедет.

— Или весточку пришлет.

— Почему весточку?

— А потому. Уезжая, он продал своих лошадей. Должно быть, расчет имел не возвращаться.

— Ну это ты брось. Потемкин человек честный. Молодой граф тоже не вернулся, хотя и лошадей не продавал. Не иначе обоих дорога задержала.

Сам Румянцев о Потемкине не вспоминал. По крайней мере, при разговорах с подчиненными. Только один раз сказал про него ядовито:

— Потемкин обещал поднять на ноги весь Петербург, добиться улучшения снабжения армии, да, видно, сил не хватило.

С момента отъезда Потемкина в Петербург снабжение армии нисколько не улучшилось. За все это время в армейские магазины не поступило ни одной повозки с амуничным имуществом. Армия оставалась разутой и раздетой. А ведь впереди ожидались решающие сражения!

О подлинных планах предстоящей кампании знали немногие. Войсковым офицерам было объявлено, — что нового наступления не будет, что армия останется на левом берегу Дуная держать оборону, наступательные же действия предполагаются в архипелаге графом Алексеем Орловым, которому в подкрепление уже послано несколько кораблей.

Сведения такого рода представляют военную тайну. Однако Румянцев, обычно строгий в делах соблюдения тайн, на этот раз не очень заботился об утечке информации в лагерь противника. Об оборонительных намерениях армии говорилось открыто, и, казалось, фельдмаршал не видел ничего страшного в том, что сие станет известно туркам.

Однажды после инспектирования одного из полков фельдмаршал завел разговор с солдатами, стоявшими в очереди у ротного котла. Было время обеда. Кашевар разливал в солдатские котелки зеленовато-бурое варево, жидкое, без мяса. С продовольствием было худо во всей армии. В Молдавском и Валахском княжествах царило опустошение. Рассчитывать приходилось только на Польшу. Но доставлять оттуда провиант было нелегко. Не хватало тяглового скота. К тому же польские паны упорно не желали брать на себя обязанности подрядчиков по доставке провианта. Приходилось снаряжать на это войсковые обозы.

— Жидковат обед? — поинтересовался Румянцев.

— Ничего, ваше сиятельство, мы привычные, — послышалось в ответ.

— Перебьемся.

— Солдатский живот все пережует.

Поломав очередь, солдаты окружили главнокомандующего.

— Ваше сиятельство, говорят, будто все будущее лето придется нам сидеть на своем берегу и за Дунай более не пойдем. Как же тогда турков к миру принудить?

— С чего это вы вдруг о мире заговорили?

— Так ведь надоело, ваше сиятельство!.. В Россию-матушку хочется.

Румянцев нахмурился. Солдаты умеют задавать такие вопросы, что не сразу найдешься с ответом.

— Мне, дети мои, так же, как и вам, мира хочется и домой, в Россию, тоже хочется. Но мир через поле брани достигается. Надобно нам прежде турок побить, и мы их побьем, я вам обещаю.

В этот момент прискакал дежурный генерал.

— Ваше сиятельство, важная весть. С передовых постов доносят о пушечной пальбе, слышимой из Рущука и Силистрии.

Румянцев попрощался с солдатами и направился к своей свите, стоявшей в сторонке. Ему подали коня.

— В Корнешты! — вскочив в седло, бросил он.

Корнешты — небольшое молдавское село — было местом временного расположения главной квартиры. Когда добрались туда, Румянцев попросил дежурного генерала повторить все, что сообщили постовые. Тот стал докладывать. Передовые посты на Дунае еще три дня тому назад слышали, как турки на своей стороне палили из пушек. Стрельба слышна была три дня кряду, но со вчерашнего вечера затихла. Причина пальбы пока неизвестна.

— А сами что думаете по сему случаю?

Дежурный развел руками:

— По всему, это был салют в честь какого-то события. Возможно, новый визирь…

Румянцев застучал пальцами по столу, раздумывая.

— В канцелярии лежат письма пленных пашей, кои в Киеве содержатся. Найдите толкового человека, знающего турецкий язык, и пошлите его с этими письмами в турецкий лагерь, к визирю.

— Слушаюсь, ваше сиятельство.

— Внушите тому, на кого падет выбор, что письма только повод, — продолжал Румянцев. — Он должен узнать, что у них произошло, и заодно подтвердить слух о намерении нашем в будущую кампанию оставаться на своих местах и не предпринимать наступления.

Снаружи постучали.

— Что за порядки? — вспылил фельдмаршал.

Дверь открылась, и на пороге появился молоденький прапорщик.

— Ваше сиятельство, пакет от генерала Салтыкова, — бойко доложил он.

— Вы что, порядка не знаете?

— Виноват, ваше сиятельство, приказано в собственные руки.

Приняв пакет, Румянцев разрешил прапорщику уйти. Дежурный генерал с интересом придвинулся ближе к фельдмаршалу. Хмурость на лице фельдмаршала, начавшего читать присланную бумагу, стала сменяться выражением озабоченности.

— События и в самом деле серьезные, — сказал он, кончив чтение. — Умер султан Мустафа, на престол взошел его брат Абдул-Гамет. Графу Салтыкову сообщил о сем бежавший из плена арнаут.

Дежурный генерал с облегчением прокашлялся.

— Теперь ясно, кому салютовали турецкие крепости. Прикажете распоряжение о письмах пашей отменить?

— Ни в коем случае. Теперь посылка человека в неприятельский лагерь просто необходима. Мы должны знать, как пойдут события дальше.

После того, как дежурный генерал ушел выполнять приказание, Румянцев сел писать письмо императрице. Смена кормчих обычно не проходит без перемен в политике. Те, кто впервые приходит к власти, нередко впадают в состояние, имеющее отдаленное сходство с легким опьянением: им начинает казаться, что они гораздо умнее, одареннее своих предшественников и потому способны повести дела намного лучше. Если такие чувства овладевают человеком, получившим власть, надолго, то последствия смены власти могут оказаться самыми неожиданными. Вот почему Румянцев так торопился с сообщением о смерти султана. Императрица — должна узнать о смене монархов как можно скорее, чтобы взять сие в расчет при определении новых вех в государственной политике.

Закончив письмо и сделав соответствующие распоряжения, связанные с его отправкой по назначению, Румянцев приказал адъютанту седлать лошадей, чтоб ехать в дивизию графа Салтыкова.

— А обедать? — напомнил адъютант.

— В дороге закусим.

Через четверть часа он был уже снова на коне, снова рысил по осевшему после оттепелей снегу, отворачиваясь от ветра, хлеставшего по лицу мерзким холодом. В левой стороне живота сильно покалывало. Боль появилась сразу же после выезда в дорогу, и первая мысль была вернуться домой. Но, подумав, он решил продолжать путь.

Он не мог не ехать. Известие о смерти султана взывало к бдительности. На ум приходило предположение, что новый султан, не имея понятия о положении дел на театре войны, не знакомый с состоянием европейской политики, может загореться желанием ознаменовать свое вступление на престол активными действиями на Дунае с расчетом вознаградить Турцию за все поражения, понесенные ею при прежнем султане. Да и военачальники, наверное, будут искать случая для одержания победы над русскими войсками, чтобы обратить на себя внимание нового монарха.

«Как бы там ни было, нам надо быть начеку!» — размышлял Румянцев дорогой.

До графа Салтыкова добрались уже близко к полуночи. Граф, сытно поужинавший, чистенький, готовившийся ко сну, узнав, что главнокомандующий явился к нему из Корнешт, не сделав ни одной остановки, восхитился:

— Боже! Да ведь это же сорок верст! Отмахать столько без отдыха!.. Да у вас, ваше сиятельство, отменное здоровье!

«Тебе бы мое здоровье, жирный боров», — усмехнулся про себя Румянцев, едва держась на ногах от усталости и усилившихся болей. Вслух спросил:

— Что слышно с той стороны?

— Хлопцы мои с того берега турка притащили. Басурман уверяет, будто там в наступление готовятся, чтобы сим нового султана порадовать. Султан обещал за победы великие милости.

Румянцев не мог более стоять и опустился на широкий топчан, застланный роскошным турецким ковром.

— Вам нужно отдохнуть, ваше сиятельство, — встревожился Салтыков, обратив внимание на его болезненный вид.

— Вы правы, — сказал Румянцев. — Распорядитесь, чтобы приготовили постель. О делах поговорим завтра, — добавил он, отводя взгляд.

…Ответ императрицы на письмо Румянцева о вступлении на престол Турции нового султана пришел в первых числах марта. Императрица писала, что смена султана неминуемо вызовет в стане противника смуту, и расстройство и в связи с этим предлагала Румянцеву воспользоваться «благоприятным моментом», назначить особый экспедиционный корпус для внезапного удара на Силистрию и Варну. Этим же рескриптом она уполномочивала его вести с представителями Порты мирные переговоры.

Рескрипт расстроил Румянцева. Не только потому, что от него отдавало непониманием обстановки, сложившейся после смерти султана. В нем сказывалось стремление придворных военачальников вновь навязать ему свои планы, к тому же планы нереальные. «Спекулятивные воины» не понимали того, что с приходом к власти нового султана никакой «растерянности» и никаких «смут» в турецкой армии не произошло. Скорее, все выглядит наоборот. По последним сведениям, для усиления оттоманской армии в стране производятся новые наборы, новый верховный визирь Муссин-Заде Магмет-паша заявил о своем стремлении уже в самом скором времени отвоевать крепости и города, захваченные русскими войсками. Не «растерянность», а усиление воинственных настроений — вот что явилось результатом смены власти.

План немедленной отправки экспедиционного корпуса за Дунай был нереален и по другой причине: стояли зимние холода, а солдаты не имели ни справной обуви, ни теплой одежды. Подпиши придворные начальники предложенный план своими именами, Румянцев просто-напросто высмеял бы их. Но под рескриптом стояла подпись императрицы, и давать волю своей досаде было небезопасно. Тем не менее он не удержался от того, чтобы не влить в свой ответ императрице яд сарказма. Напомнив о плохом, снаряжении вверенных ему войск, он заявил, что в настоящее время, в условиях продолжающихся холодов, не может вывести в поле солдат. И добавил: «…разве что в полной наготе».

Спустя несколько дней Румянцев получил письмо от жены, точнее, два письма, вложенные в один пакет, — одно от жены, другое от сына Миши. «Батюшка мой, Петр Александрович! — говорилось в первом письме. — Я писала тебе через офицера который к Алексею Михайловичу Обрескову поехал, и книгу послала «Шереметьевы вояжи». А теперь скажу, что Г. А. Потемкин пожалован генерал-адъютантом и нынешнюю неделю дежурит и в армию не поедет. Сказывал, мне, что на будущей неделе посылает нарочного курьера в армию и к тебе хотел писать. Я очень довольна, что он Мишу ласкает и сам к нему часто ходит».

Румянцев попробовал представить себе Потемкина в роли генерал-адъютанта и невольно усмехнулся: «Хитер! Армия ему теперь и впрямь не нужна. Ему дороже подол императрицы».

Письмо сына оказалось таким же коротеньким. Он сообщал, что задерживается в Петербурге потому, что хочет дождаться возвращения из-за границы братьев, о которых соскучился. «Я очень скоро приеду, мне непременно надо ехать, — писал он, — да и здешняя жизнь мне не очень приятна…» В конце приписка: «Позабыл вам, милостивый государь батюшка, отписать, что я в прошедшее воскресенье обедал у государыни, и она со мной долго говорила».

«Ах, Миша, Миша!.. — с восхищением подумал о сыне Румянцев. — Знать, ты тоже будешь солдатом, как и родитель твой!»

Он бережно сложил письма и спрятал их в шкатулку.

4

Войдя в общество императрицы, Потемкин быстро стал здесь своим человеком. Придворные дамы были от него без ума. Он был совсем не такой, как другие. Не чванился, не умничал. Умел ко времени мило улыбнуться, сказать ласковое слово, обронить веселую шутку. А уж сколько знал забавных историй! Слушаешь и не наслушаешься. Приятнейший человек!

И вот с этим милым, веселым человеком стряслось что-то непонятное. Он вдруг заскучнел, сделался молчаливым, в присутствии императрицы тяжко вздыхал, словно его мучил какой-то недуг. Однажды он совсем не явился на службу. Встревоженные поклонницы послали к нему человека узнать: не заболел ли? И были потрясены, когда их посланец доложил, что генерал-адъютант в полном здравии, но решил более не служить во дворце и уехал в Александро-Невский монастырь с намерением постричься в монахи.

Исчезновение новоиспеченного генерал-адъютанта вызвало во дворце многочисленные толки. Все только и говорили об этом невероятном событии. Недоумевали что могло заставит столь необыкновенного человека сменить генеральский мундир на монашеское платье? Некоторые из придворных дам уверяли, что причиной была любовь. Влюбился человек, а ему не ответили взаимностью, вот он и решился… Вспоминали его вздохи в присутствии императрицы и многозначительно покачивали головой. Боже, неужели в саму государыню?.. А почему бы и нет? Чем он хуже Васильчикова? Нисколько не хуже, даже во сто крат лучше. Хотя и с поврежденным глазом, а красивее. И ума палата. Васильчиков пальца его не стоит. Жаль, что государыня сама этого не видит…

Чем больше разговоров, тем решительнее становились поклонники влюбленного. На Васильчикова теперь уже смотрели чуть ли не с презрением. А когда представился удобный случай, дамы стали просить государыню, чтобы ее величество не позволили «усохнуть» в монастыре такому великолепному человеку, каким был Потемкин.

— Но я всего лишь земная царица, — сказала на это государыня с томной улыбкой, — я не могу повелевать людьми, которые отдают себя служению Всевышнему.

— Достаточно одного вашего слова, и он вернется.

Екатерина продолжала прикидываться непонимающей.

— Если так, можете передать ему, что я буду рада вновь увидеть его в нашем обществе.

Вскоре после этого разговора графиня. Брюс поехала в монастырь. Она нашла любимца придворных дам в келье, освещенной восковыми свечами, и едва узнала его. Он был в монашеской одежде, обросший курчавой бородой, с волосами, свисавшими почти до плеч, — ни дать ни взять святой старец! Только здоровый глаз его по-прежнему источал знакомое тепло молодости.

— Ах, Григорий Александрович! — закачала головой графиня. — Вы ли это?

Потемкин смиренно сложил перед собой руки ладонями внутрь и поклонился монашеским поклоном.

— Чем же вы тут занимаетесь? — продолжала графиня, не зная, как быть: то ли протягивать руку для поцелуя, как делала раньше, то ли припасть к его руке, ища благословения.

— Обучаюсь церковному уставу, — степенно отвечал Потемкин, движением головы показывая на раскрытую книгу, лежавшую на столе с горящими свечами. — Я уже объявил вашим: готовлюсь постричься.

Потемкин глубоко и как-то убито вздохнул, словно желая сказать этим, что он еще не забыл светскую жизнь, которую покинул, но ему не миновать этих стен, потому что такая судьба…

— Ее величество жалеет, что укрылись в монастыре. Ее величество просила сказать, что будет рада вновь увидеть вас в своем обществе.

Потемкин, выпрямившись, снова вздохнул и неожиданно заговорил о своей несчастной доле, о том, что ему, должно быть, самим роком предписано Скоротать век в монастырских стенах, что в светском обществе его преследуют одни разочарования… Он говорил страстно и, как показалось графине, с неподдельной искренностью.

— Нет в мире человека, который был бы предан матушке-государыне так, как я, — взволнованно звучал его голос. — Но есть причины, которые побуждают меня находиться подальше от общества ее величества. Я мучаюсь, когда вижу рядом с ней человека, мне ненавистного…

— Я вас понимаю, — растроганно сказала графиня, — и думаю, что все обойдется. Во всяком случае, я не советую вам торопиться с обрядом пострижения. Скоро я приеду к вам с более приятными известиями.

Здоровый глаз Потемкина наполнился слезами. Забыв о своем монашеском облике, отшельник опустился перед графиней на колени, как делал это раньше, и стал с жаром целовать ее руки.

— О моя спасительница!.. — страстно шептал он. — Я никогда, никогда не забуду вашей доброты. До гроба буду вашим слугой.

Он поднялся с колен только после ее ухода, поднялся и ликующе стал взлохмачивать волосы. Он был доволен, очень доволен. Визит графини Брюс оживил в нем сладостные мечты и надежды. Дорога к заветной цели расчищалась. Еще немного, и он станет тем, кем должен быть.

Потемкин подошел к столу, захлопнул книгу и небрежно бросил ее на подоконник. К черту церковный устав! Теперь он ему не нужен. Графиня Брюс умеет держать слово. Не позже как через неделю она выведет его из этой могилы.

Графиня Брюс приехала даже раньше, чем он предполагал. Ровно через три дня. На прекрасном лице ее сияло довольство.

— Я прислана за вами, генерал, — весело сказала она, — прислана ее величеством.

Потемкин не стал задавать вопросов, не стал ломаться, как в прошлый раз. Он понял: раз его желают видеть, значит, все в порядке.

— Подождите немного, я быстро, — с радостной покорностью сказал он и удалился в другую комнату.

В келье не было свечей. Слабый дневной свет пробивался через единственное узкое оконце, похожее на бойницу. Графиня подошла к этому оконцу и от нечего делать стала смотреть на монастырский двор. Там светило солнце. С крыш собора свисали толстые сосульки. С громким чириканьем носились воробьи. Стояла середина марта. Хотя под солнцем еще серебрился снег, весна уже давала о себе знать.

Когда Потемкин после недолгой отлучки возвратился в келью, графиня не удержалась от восторженного возгласа. Он снова был в генеральском мундире, чисто выбритый, в парике — молодой, красивый, такой, каким его привыкли видеть во дворце.

— Покорный ваш слуга ждет ваших приказаний, — изящно склонил он голову перед графиней.

— В таком случае следуйте за мной, — весело подхватила графиня.

Они поехали сразу к Зимнему дворцу. У главного подъезда их никто не встречал. Собственно, Потемкин этому был даже рад. Зачем лишний парад? Незаметно исчез, незаметно вернулся. Очаровательная графиня знала, как вести дело.

Они поднялись в покои императрицы. Графиня шла впереди.

— Знаете, а мне как-то вдруг страшно стало, — признался Потемкин, когда они остановились перед знакомой двустворчатой дверью.

— Держитесь, — кивнула ему графиня и добавила доверительно: — Васильчикова больше нет.

Императрица находилась в обществе придворных дам и обер-камергера Шереметева. При появления Потемкина дамы зашушукались, Екатерина, вышивавшая на пяльцах, мельком взглянула на него и, как ему показалось, лукаво улыбнулась. Она была молода, свежа, красива.

— Ваше величество, — обратилась к ней графиня Брюс, — мне удалось вызволить из монастыря нашего отшельника.

Екатерина снова посмотрела на него, но теперь уже пристально.

— Вы вернулись, потому что там вам стало скучно?

— Нет, ваше величество, — расшаркался перед ней Потемкин. — Я честно собирался служить Богу, — но там, в монастыре, я понял, что кроме небесного есть еще бог земной, без которого жизнь моя есть ничто, и вот я вернулся.

Государыня поджала губы, делая вид, что ничего не поняла из его слов. Воспользовавшись наступившей паузой, дамы стали расспрашивать Потемкина о монашеской жизни.

— Жить в такой обители! Наверное, это так интересно!..

— О сей жизни могу кое-что рассказать, если дозволит ее величество.

Государыня, разумеется, дозволила.

— Сделайте одолжение. Только, жаль, что не могу услышать вашу историю. Мне нужно идти.

Она ушла вместе с графиней Брюс. В ее уходе Потемкин усмотрел добрый признак и стал с веселой развязностью рассказывать историю из блудной жизни монахов, кстати, тут им же сочиненную.

Едва он закончил рассказ, как вернулась графиня Брюс, чтобы позвать его с собой. Они вышли в коридор.

— А теперь что прикажете делать? — загородил дорогу своей спутнице Потемкин.

— Я должна повести вас к лейб-медику ее величества.

— Доктору?

— Да. Так надо.

Потемкин без пояснений догадался, для чего нужно показаться доктору-англичанину. Этот человек был последним из тех, кто ограждал доступ к опочивальне ее величества.

— Вам я обязан всем своим счастием! — Потемкин схватил руку графини и крепко прижал ее к своим губам.

Глава IX

Кучук-Кайнарджи

1

Молодой граф Михаил Румянцев вернулся в армию в начале апреля, в самую слякоть. Отцу он привез десятка три лимонов — домашний гостинец, — а также письмо от матушки.

— Прибыл вовремя, — обрадовался его приезду Румянцев-отец. — Опоздай на неделю, и ты бы нас мог здесь не застать.

— Новый поход?

— Да. На сей раз будем наступать за Дунаем, пока турки не запросят мира.

…Начало нового наступления намечалось на 15 апреля, но к этому времени из ударных корпусов Каменского и Суворова смогли переправиться за Дунай только пехотные полки. Кавалерию пришлось задержать на левом берегу реки до появления подножного корма. Погода стояла холодная, — зелень не шла в рост, а без зелени кавалерия, что пехота без хлеба. К счастью вскоре подули южные ветры, и все стало преображаться на глазах. Конники повеселели. Уже к 9 мая Каменский, подтянул к Карасу все свои силы, а через день с ним вступил в связь Суворов, перешедший Дунай у Гирсова. Следом за ударными корпусами, оставив зимние квартиры, вышли на намеченные рубежи другие соединения армии.

Противник, однако, не давал о себе знать. Турки, по-видимому, поверили в слух о намерении русской армии оставаться на левом берегу Дуная и не ожидали скорого открытия военных действий. Чтобы разведать неприятеля, Каменский выслал вперед по базарджикской дороге три полка донских казаков. Казаки проскакали по направлению на Базарджик 20 верст и не встретили ни одного турецкого солдата. И только повернув на Силистрийскую дорогу и достигнув селения Кучук-Кайнарджи, они обнаружили турецкий лагерь, стоявший на опушке леса. Неожиданное появление русских настолько ошеломило турок, что они даже не попытались организовать сопротивления. Потеряв до 300 человек убитыми, бросив боевые знамена и все лагерное имущество, они бежали в сторону Силистрии.

Первая стычка, конечно, еще ничего не определяла, Румянцев требовал от ударных корпусов, пользуясь неподготовленностью турок, развертывать решительные действия, дорожа каждым часом.

Фельдмаршал руководил армией из своей ставки. Апрельская сырость пробудила в нем старую болезнь — лихорадку. О верховых выездах не могло быть и речи. Да, собственно, в этом и не было надобности. Руководить наступлением из одного центра было удобнее. Между главной квартирой и войсками поддерживалась эстафетная связь. Приказы на места доставлялись в считанные часы. Так же быстро доставлялись донесения с мест. В необходимых случаях, когда был нужен совет главнокомандующего, военачальники приезжали сами. Именно так поступили Каменский и Суворов, когда составили план совместных действий.

Главнокомандующий принял их в присутствии дежурного генерала. Он был бледен. Суворов, сам временами страдавший лихорадкой, не мог не заметить его болезненного вида.

— Ваше сиятельство, у вас жар — сказал, он.

Румянцев досадливо поморщился:

— Пустое, — и сухо предложил: — Докладывайте.

Каменский с некоторой торопливостью, боясь слишком утомить главнокомандующего, стал излагать намеченный им и Суворовым порядок наступления. Оба генерала считали, что имея главной целью наступлений овладение Шумлой, как и предусмотрено общей диспозицией, их корпуса должны идти к Базарджику, а потом к Козлудже. После овладения этими пунктами они находили целесообразным выслать отряд к Варне, чтобы привлечь к сей крепости внимание противника и таким образом ослабить его в Шумле. Шумлу предполагалось взять внезапным ударом. В случае неудачи оба корпуса отходили к Силистрии для соединения с главными силами армии.

Выслушав Каменского, Румянцев с минуту смотрел на разложенную перед ним карту, потом тихо, словно боялся сорвать голос, заговорил:

— Что ж, план ваш в целом можно одобрить. Но я позволю себе высказать некоторые мысли, которые постарайтесь взять в расчет.

Соображения фельдмаршала сводились к следующему: корпус Суворова должен перейти от Гирсова к Черноводам, показывая вид движения к Силистрии, в то время как усиленный отряд из корпуса Каменского направился по берегу Черного моря к Варне, чтобы внушить неприятелю мысль о намерении нашей армии захватить эту крепость. Поход на Базарджик следует начать только после этих маневров: Каменскому — по главной дороге, Суворову — параллельно с войсками Каменского, прикрывая их со стороны Силистрии, время от времени посылая к этой крепости небольшие партии для маскировки действительного движения. В случае столкновения корпуса Каменского с неприятелем на открытом пространстве Суворов должен ударить туркам в левый фланг или тыл, стараясь отрезать противника от Шумлы. Обязательным условием успешного наступления является тесная связь между корпусами и согласованность действий. Действия против самой Шумлы допустимы только при объединении сил.

— За мной помимо корпуса значится дивизия князя Репнина, — напомнил Суворов. — Могу ли войска этой дивизии в случае необходимости вызвать на помощь для действий за Дунаем?

— Часть войск, конечно, можете, — ответил Румянцев. — План планом, но обстоятельства в любой момент могут, заставить вас принять иное решение. Так что поступайте по усмотрению, соблюдая согласованность.

При последних словах фельдмаршала Каменский замычал и исподлобья посмотрел на Суворова.

— Нам трудно добиваться согласованности, — сказал он. — Мой сосед во всем старается навязать свое мнение.

— Мнения могут не совпадать. Но если возникает спор, согласно уставу первенство должно принадлежать генералу Каменскому, как старшему, — предупредил Румянцев.

Каменский удовлетворенно качнул головой, Суворов, недовольный, промолчал.

Когда они, решив свои вопросы, ушли, Румянцев с озадаченным видом спросил дежурного генерала:

— Как думаете, сработаются?

— Должны, ваше сиятельство. Каменский, правда, слишком самолюбив, Суворов — порох, а все ж должны, ваше сиятельство, — закончил генерал.

Румянцев с сомнением покачал головой:

— Вряд ли. Впрочем, переставлять их теперь уже поздно: план кампании вступил в силу.

2

Ударные войска Каменского и Суворова в первые дни наступления не встречали упорного сопротивления. Узнав, что русские идут, на Базарджик, турки выслали навстречу пятитысячный конный отряд. Они еще не знали, что наступление ведется крупными силами, решив, что ото всего лишь поисковая операция. Беспечность обошлась им дорого. Отряд был разбит и бежал по Шумлинской дороге, оставив, на поле боя три пушки и семь знамен. Вскоре Каменский вошел в оставленный турками Базарджик.

Узнав о разгроме неприятельского отряда, Румянцев, приказал Каменскому взять из корпуса Суворова столько войск, сколько потребуется, и продолжать движение на Шумлу. Суворов в свою очередь получил в подкрепление три полка из резерва.

Осторожный Каменский, больше всего боявшийся турецкого окружения, продвигался вперед очень медленно. Смелость взыграла в нем лишь после того, как стало известно о переходе на правый берег Дуная всей русской армии, заперевшей выходы из придунайских неприятельских крепостей и таким образом обезопасившей тылы ударных корпусов. Утром 9 июня его войска дошли до селения Юшени, что неподалеку от Козлуджи, и стали ждать прибытия сюда же корпуса Суворова, следовавшего по другой дороге.

Корпус прибыл к полудню. Соединившись, войска расположились на отдых, а их главные командиры. Каменский и Суворов с крупным отрядом казаков выехали на рекогносцировку местности, где разведчики обнаружили крупные силы противника.

Турецкий лагерь располагался у самых стен Козлуджи, упираясь с одной стороны в перелесок, а с другой — в земляной вал, опоясывавший город. Однако точно определить его позиции не довелось. Сражение началось еще до того, как была закончена рекогносцировка.

А произошло это таким образом. Когда головной отряд казаков стал приближаться к Козлудже, он неожиданно столкнулся с неприятельским пикетом. Короткая стычка вызвала в турецком лагере переполох. Навстречу казакам тотчас выступили спаги. Они приблизились к ним на расстояние ружейного выстрела, но вдруг повернули назад и стали отступать по узкому лесному дефиле. Казаки кинулись их преследовать. Со стороны казалось, что спаги просто струсили и, не пожелав принять боя, решили скрыться. На самом же деле это было не так. Позволив казакам выйти из дефиле на открытое пространство, спаги повернулись к ним лицом и стремительно атаковали. Завязался ожесточенный бой.

Казаки дрались отчаянно, но турецких конников оказалось намного больше, к тому же из лагеря к ним на помощь уже спешили янычары. Часть атакующих спагов ударила казакам во фланг, стараясь отрезать их от своих. Увидев это, казаки дрогнули и стали отступать к дефиле. Однако узкий лесной коридор оказался заполненным другими кавалеристами, направленными Каменским в помощь казакам. Возникшая пробка сразу же вызвала панику, которая перекинулась даже на эскадроны, охранявшие командиров корпусов.

— Ваше сиятельство, — обратился Суворов к Каменскому, — надо немедленно звать пехоту. Сражения теперь не миновать. Я постараюсь задержать турок до подхода главных сил.

Суворов поскакал к дефиле. Проход оказался так забит людьми и лошадьми, что о проезде верхом нечего было и думать. Пришлось сойти с коня и пробираться дальше пешком.

— Всем спешиться! — от эскадрона к эскадрону передавалась его команда. — Отвести лошадей в сторону, освободить проход для пехоты! Сабли в ножны! Открыть по противнику ружейный огонь!

Лес помешал благополучной ретираде перед лицом превосходящего противника, поставил казаков в весьма опасное положение. Но он же, лес, дал им преимущество перед спагами, как только перешли они к огневой обороне. Спаги были стремительны и опасны на открытой местности, но стоило им доскакать до опушки, как их атака захлебнулась. В лесу саблей не размахаешься, зато лес не мешал вести ружейный огонь.

Обороняясь, русские стреляли метко. Уже десятки лошадей метались по полю перед дефиле, потеряв седоков. Спаги не выдержали и поскакали обратно, подальше от смертоносных пуль.

Молодец Суворов! Вовремя сообразил, как отогнать атакующих.

Новую атаку спаги предприняли уже вместе с янычарами. Но и эта атака не принесла им успеха. Пока янычары из лагеря подходили к полю сражения, через дефиле успели пройти три батальона гренадер. Выстроившись в каре, они надежно загородили проход через лес. Янычары попытались сбить каре лобовой атакой, но были отбиты. Ударили во фланг и снова, встретив шквал огня, вынуждены были отступить.

— Береги силы, ребята, — подбадривал солдат Суворов. — Подождем подкрепления, а потом — в штыки!

Мощь авангарда быстро росла. Вскоре в распоряжении Суворова стало уже четыре каре. Понимая, что успех сражения теперь полностью зависит от действий этого авангарда, Каменский послал, в помощь Суворову из своего корпуса еще два пехотных полка и всю свою кавалерию. Сам же с остатками войск занял оборону на близлежащих высотах.

Бой продолжался уже несколько часов. Турки более не атаковали, но и не намеревались уступать своих позиций. Они повели по русским каре сильную ружейную и пушечную пальбу. Между тем русские могли отвечать им только из ружей. Артиллерия застряла где-то в тылу. Посылаемые Суворовым курьеры неизменно доносили: «Дорога узка, не могут проехать». Наконец, уже к вечеру, на опушке показались долгожданные пушки, Слава Богу, добрались-таки! Солдаты сразу повеселели.

— Теперь держись, турок, будет тебе жарко!

Вступление в бой русской артиллерии сразу изменило соотношение сил. Неприятельский огонь стал ослабевать, а потом наступил момент, когда Суворов поднялся во весь рост, взмахнул над головой шпагой:

— За мной, богатыри! В штыки! Ура!

Восемь часов длилось это сражение. Оно закончилось внушительной победой русских. Турки бежали, оставив свой лагерь, 29 пушек, 107 знамен. Поле было усеяно телами убитых. Около ста человек сдались в плен.

3

Невелика крепость Шумла, поменьше Силистрии, да крепки ее стены. Место же она занимала очень выгодное: тут сходились в узел дороги, ведущие из Адрианополя и Варны в придунайские крепости. Великий визирь Муссин-Заде неспроста избрал ее местом своего постоянного пребывания. Отсюда он надеялся с помощью Аллаха исправно управлять войсками, если не уничтожить, то хотя бы вытеснить русских из Валахии и Молдавии или, на худой конец, удержать за Дунаем, чтобы при возобновлении переговоров о мире добиться от них некоторых уступок. А то, что мир с русскими необходим, Муссин-Заде понимал еще до того, как стал великим визирем. Он не одобрял действий своих предшественников, как и внешнеполитического курса покойного султана. Они слишком доверялись советам западных европейских держав и тем ставили страну в трудное положение; Австрия, на которую они особенно рассчитывали, их попросту обманула. Взяла от Порты все, что могла, после чего плюнула на союз с нею. Франция, правда, держалась прежних позиций, она стояла за продолжение войны с Россией и даже помогала Порте оружием. Но ведь помощь ее была небескорыстной! За новые пушки, которые получила Турция, приходилось платить золотом. Впрочем, дело не только в золоте. Помогая Турции, она желала использовать эту помощь для того, чтобы самой крепко стать ногой в Малой Азии.

Нет, война с Россией Турции совсем ни к чеку, и он, Муссин-Заде, в этом был абсолютно уверен. Турция и Россия соседи, а это очень худо, когда соседи дерутся между собой, соседи должны жить мирно.

О своих видах на мир Муссин-Заде не побоялся сказать самому султану. Султан ему поверил и предоставил полные полномочия: мирись, если это так необходимо. Одно только условие поставил: чтобы мир был почетным, не унизил бы достоинство Оттоманской империи, могущественной из могущественных.

— Прежде чем подписать мир, ты должен порадовать нас победой, — сказал ему султан.

— Если надо, я отдам за тебя мою жизнь, — уклонился от прямого ответа Муссин-Заде.

Он хорошо сделал, что не поклялся султану добиться победы. Клятва обернулась бы обманом. Хотя великий визирь стремился к победе, хотя и готовился атаковать русских, Румянцев оказался хитрее его военачальников. Он опередил турецкую армию, сам перешел в наступление. Попытки остановить его в открытом бою кончились для турок поражением. Слава Аллаху, что крепости уцелели. Еще есть надежда отсидеться в крепостях. Авось русские сами уйдут на тот берег Дуная, как поступили в прошлом году. Уйдут, и тогда снова можно начать переговоры о мире.

Сладкие надежды! С этими надеждами визирь не расставался ни на один день. Вот и сегодня, едва закончился утренний намаз, как вызвал к себе пашей. И опять с тем же вопросом: что русские?..

Вопрос приводит пашей в смущение, Они переглядываются. Один из них открывает рот чтобы говорить, но визирь делает нетерпеливый жест:

— Молчите, молчите. Я по глазам вашим вижу, что положение не улучшилось. Да и как может улучшиться, когда у великого султана такие тупые начальники? У них только наложницы на уме…

— О великий визирь, все в руках Аллаха! — осмеливается говорить Ага-паша, предводитель янычар. — Аллах поможет, и мы разобьем русских.

Визирь страдальчески вздыхает. Он не верит ему. Абдул-Резак тоже хвастался, что сможет разбить русских, заставить их вернуться обратно за Дунай. А что вышло? У Козлуджи потерял армию, бежал трусливо, оставив противнику лагерь и всю артиллерию.

— Мне душно, откройте окно.

Абдул-Резак с рабской готовностью бросается выполнять приказание. Визирь смотрит на его широкую мясистую спину, вытянутую дыней голову, и к нему приходит мысль, что было бы полезно ради устрашения других пашей отрубить эту голову за поражение при Козлудже. Однако он тут же отгоняет эту мысль: всех не казнишь!..

Через распахнутое окно ветерок вносит запах гари.

— Разве в крепости пожар?

— Слава Аллаху, с прошлого года не было ни одного пожара. То дым от русских костров.

Глаза визиря наливаются гневом.

— Я приказывал отогнать русских и, кажется, не жалел для этого войск.

— Ваши войска, о великий визирь, храбрейшие из храбрейших. Но русские дерутся как дьяволы. Они заставили укрыться в крепости всю нашу конницу.

Визирь приказывает закрыть окно. Настроение окончательно испорчено. Он снова начинает брюзжать, обвиняя военачальников в отсутствии должного усердия. Ему не перечат. Стоит ли раздражать больного, старого человека, который уже одной ногой стоит в могиле?

— Пошлите в Силистрию и Рущук курьеров, нам потребуется помощь.

— О визирь, дороги к крепостям отрезаны. У Силистрии стоит с армией сам Румянц-паша.

— Тогда пусть скачут в Варну.

— Варна тоже отрезана.

Визирь возносит руки к небу:

— О, всемогущий Аллах, что сделал ты с армией правоверных? Лучше возьми мою жизнь, но не дай покрыть позором мои седые волосы!

Пашам становится жалко своего визиря, и они начинают наперебой уверять его, что трудное для турок положение продлится недолго, что русским не удастся завладеть крепостями и с наступлением осенних холодов они вынуждены будут уйти за Дунай, поскольку пожухнет трава и им нечем будет кормить лошадей… В хоре голосов не слышно только голоса Ресми-Ахмет-эфенди, первого советника визиря.

— Разве тебе нечего сказать, эфенди? — не слушая пашей, обращается к нему визирь.

— Мой повелитель, я занят мыслями о переписке с русским фельдмаршалом. — Голос советника звучит мягко, вкрадчиво. — Мне думается, еще не поздно искать с ним почетного мира.

На лице визиря появляется усмешка недоверия. Почетный мир!.. Стремление к такому миру должно подкрепляться оружием, а что он может противопоставить сейчас Румянцеву, обложившему его разрозненные силы? Румянцев будет диктовать свои условия, и ему, великому визирю, остается только торговаться с ним…

— Оставьте меня, — делает нетерпеливый жест визирь, — мне нужно подумать.

Визирь думал час, думал два, думал три. Наконец позвал секретаря.

— Подойди поближе, Нишанджи-эфенди, — сказал он ему, — и слушай, что скажу. Составь письмо к графу Румянцеву, русскому фельдмаршалу. Напиши, что мол, нами уже устранены многие препятствия к заключению мира, и мы просим прислать уполномоченных для переговоров о заключении перемирия хотя бы на несколько дней.

— Я все понял, о великий визирь.

— И еще. Прикажи от моего имени послать гонца за Балканы к сераскиру Юсуфу-паше. Пусть поднимет свое войско, прибавит к нему все, что есть за Балканами, и спешит к нам. До начала переговоров с русскими мы должны непременно отогнать их армию от Шумлы.

— Все будет сделано, о визирь! Да поможет вам Аллах в ваших великих планах!

Встреча с военачальниками до того утомила визиря, что он пожелал лечь в постель. В последнее время здоровье его ухудшилось. Сердце временами, схватывало так, что на теле выступал холодный пот, С таким сердцем вернуться бы ему скорее в Константинополь, да нельзя оставлять Шумлу, нельзя бросать на произвол дело заключения мира.

Через несколько дней визирю стало лучше. Но едва он встал, как слег снова. На этот раз его свалило известие о поражении войск Юсуфа-паши, направлявшихся к Шумле. Русские их встретили в сорока милях от крепости и заставили бежать обратно.

Вскоре на голову визиря обрушился новый удар. Русский главнокомандующий в ответ на его письмо решительно отказался от перемирия, потребовал сразу перейти к заключению мира и предложил в связи с этим выслать в русский лагерь своего уполномоченного.

Визирь снова почувствовал сильные боли в сердце, но не стал звать врачей, а послал за Ресми-Ахмет-эфенди. Первый советник явился с румяным лицом хорошо пообедавшего человека. Его здоровью можно было только завидовать. Силен как буйвол.

Визирь показал советнику письмо Румянцева.

— Что о сем скажете?

— У нас нет другого выбора, — сказал советник, прочитав письмо. — Придется согласиться с предложением русских…

— Наша армия числом солдат все еще превосходит русскую, — как бы в раздумье промолвил визирь.

— Но она разобщена, заперта в крепостях.

Визирь долго молчал, раздумывая. Потом попросил советника составить вместе с секретарем новое письмо на имя Румянцева, еще раз попросить в том письме установления хотя бы краткого перемирия, предложить для проведения мирного конгресса один из островов на Дунае между Рущуком и Журжей, представлявший собой нейтральное место.

4

Наступление русской армии за Дунаем развивалось гораздо успешнее, чем предполагалось. Турки оказались буквально запертыми в своих опорных пунктах. Попытки восстановить сообщение между крепостями не приносили успеха. 24 июня рущукский сераскир Ассан-Бей, пытаясь восстановить прерванную связь с Шумлой, бросил на русский отряд заслона около 5 тысяч конников и до 8 тысяч пехоты. Отчаянная вылазка обернулась для турок поражением. Потеряв убитыми до 800 человек, они вынуждены были вернуться в крепость. Вскоре Ассан-Бей предпринял новую вылазку, но уже на Константинопольскую дорогу. И опять его постигла неудача. На этот раз он потерял убитыми до 1000 человек.

Румянцев теперь уже твердо знал, чем кончится начатая кампания. Турецкая армия оказалась в расставленных силках, из которых ее могла вызволить только новая 100-тысячная армия. А столько войск султан прислать сейчас не мог. Ему надо было держать еще армию для защиты архипелага, где действовал русский флот.

Командиру ударного корпуса генералу Каменскому не терпелось пойти штурмом на Шумлу. В начале кампании его приходилось постоянно подталкивать, а тут сам рвался вперед. Он хотел доказать всем, что способен одерживать победы и без участия Суворова.

Суворова не было с ним уже более недели. Вскоре после сражения при Козлудже знаменитый генерал заболел лихорадкой и подал рапорт с просьбой о предоставлении отпуска для лечения. Румянцев удовлетворил его просьбу, хотя и понимал, что ссылка на болезнь была только предлогом, что подлинной причиной была ссора с Каменским. Не сработались два видных военачальника. Каменский обидел боевого товарища тем, что пытался приписать себе главную заслугу в победе над турками, одержанной при наступлении на визирскую армию.

В ответ на просьбу Каменского дозволить штурмовать, последний оплот визиря Румянцев через эстафетную связь направил ему ордеров котором не рекомендовал иных действий, кроме как «не выпускать неприятеля из Шумлы и тем не ослаблять наших операций на Дунае». Он допускал, что Каменский один мог справиться с Шумлой. При сложившихся обстоятельствах Каменский мог даже пленить визиря вместе с его армией. Но стоило ли на это идти? Визирь был нужен ему сейчас не как пленник, а как лицо, которое могло подписать мир на условиях, ему продиктованных. А в том, что визирь вынужден будет это сделать, Румянцев не сомневался. Русская армия не оставляла никаких шансов для спасения турецкой армии иным путем.

Правда, попав в силки, визирь продолжал торговаться. Он еще не давал согласия на принятие условий мира, предложенных Россией. Он просил перемирия и открытия нового мирного конгресса. Но от его писем уже веяло безысходностью.

Двадцать восьмого июня Румянцев получил от визиря очередное письмо, в котором он, снова поднимая вопрос о перемирии и конгрессе, изъявлял готовность направил в Журжу своих представителей для переговоров. Румянцев ответил незамедлительно. Он предупредил визиря, чтобы тот не посылал уполномоченных в Журжу, а вошел в сношение с генералом Каменским. Касаемо главного он написал следующее: «О конгрессе, а еще менее о перемирии, я не могу и не хочу слышать. Ваше сиятельство знаете нашу последнюю волю: если хотите мира, то пришлите уполномоченных, чтобы заключить, а не трактовать главнейшие артикулы, о коих уже столь много толковано и было объяснено. И доколе сии главнейшие артикулы не утверждены будут, действия оружия никак не перестанут».

Отправив ответ на визирское письмо, Румянцев вызвал князя Репнина, вернувшегося из отпуска.

— Займитесь изучением материалов Фокшанского и Бухарестского Конгрессов, — сказал он ему. — Вам придется подписывать мир с турками.

— А господин Обресков?

— Обресков застрял в Фокшанах, не скоро доберется, а переговоры могут начаться не нынче-завтра.

— Вы думаете, визирь согласится на мир без конгресса?

— Визирю некуда больше деваться.

Главнокомандующий не ошибся в своих расчетах.

Спустя два дня от Каменского поступило срочное донесение: визирь выслал к нему для отправки в главную квартиру армии двух уполномоченных со свитой из ста человек.

— Очень хорошо, — обрадовался Румянцев. — Я встречу их в Кучук-Кайнарджи.

Он отобрал из корпуса Репнина два пехотных полка, пять эскадронов кавалерий и с этим войском направился в селение, прославившееся неслыханной победой русских войск над превосходящим противником. Он избрал это место для встречи с турецкой делегацией не только потому, что оно должно было напомнить ей в несокрушимой силе русского оружия. Селение Кучук-Кайнарджи стояло на дороге Силистрия — Шумла, по которой направлялось подкрепление войскам, осаждавшим ставку визиря. Пусть турки своими глазами увидят, как велика угроза главному визирскому лагерю.

Уполномоченных визиря Румянцев принял не сразу. Их заставили более часа простоять у входа в селение, потом повели, пешком по дороге мимо войск, делавших вид приготовления к походу на Шумлу, и, наконец, сопроводили к большому глинобитному дому с виноградником.

— Фельдмаршал ждет вас, проходите.

В комнате, куда их привели, кроме Румянцева оказалось еще несколько генералов. Им представили всех: Гессен-Дармштадтский, брат супруги великого князя Павла, князь Репнин, дежурный генерал Игельстром, генерал-квартирмейстер Муромцев.

После обычных в таких случаях церемоний главный турецкий уполномоченный Ресми-Ахмет-эфенди вручил Румянцеву письмо визиря и сразу же заговорил о необходимости немедленно начать переговоры. Румянцев внимательно посмотрел на него и, ничего не ответив, попросил переводчика устно перевести содержание визирского письма.

Письмо визиря, содержало общие слова о желательности скорейшего мира.

«Я прошу всемогущего, — переводил переводчик, — ниспослать нам свое благословение к постановлению блаженного мира, и вашим дознанным мне благоразумием, проницанием, скромностью и храбростью, отличая и отделяя во всяком пункте трудное от нетрудного, я не сомневаюсь, что плод скромной вашей, твердости будет средством к облегчению сего дела, так как и я, ваш искренний, упражняюсь облегчить, сколько можно, затруднение от дел и ваше сердце то засвидетельствует…»

Едва переводчик закончил перевод, как уполномоченные снова стали просить начать переговоры. Румянцев медлил. Наконец заговорил:

— Видит Бог, как велико мое почтение к визирю. Однако в сей момент я считаю невозможным остановить движение войск к Шумле и потому нахожу открытие переговоров несвоевременным. Впрочем, — после небольшой паузы продолжал он, — я могу согласиться на переговоры, но только с условием, чтобы все было кончено и мирный трактат был подписан не позже как через пять дней.

Уполномоченные с минуту посовещались между собой; и объявили, что с условием фельдмаршала согласны.

— Сегодняшний день не в счет, — сказал Румянцев. — Переговоры начнутся завтра. Где и в котором часу — вас уведомят дополнительно. С нашей стороны переговоры будет вести сей генерал, — показал он на Репнина.

Когда турок повели в отведенные им квартиры, Муромцев широко перекрестился:

— Слава Богу, войне приходит конец.

— Потрудитесь заготовить два ордера, — строго сказал ему Румянцев. — Первый — Каменскому. Сообщите о переговорах да строго предупредите, чтобы не лез в пекло. Теперь нам потеря и одного человека дороже ста турков убитых. Второй ордер — Глебову. Сим уведомите его, что по обстоятельствам мирной негоциации я с малым отрядом остаюсь вблизи места мирных переговоров, общее командование армией вручаю ему. Задача такая: пока идут переговоры, держать противника в утесненном, запертом состоянии, укреплений его не атаковать.

Румянцев был предельно сосредоточен, говорил быстро, отрывисто. Таким Репнин видел его в Ларгском и Кагульском сражениях. Весь во власти главной своей мысли. Ни слова лишнего.

Но вот распоряжения отданы, генерал-квартирмейстер с дежурным генералом ушли писать ордера, и строгие глаза фельдмаршала как бы оттаяли, с лица исчезла печать напряжения, и он дружески кивнул Репнину.

— Кажется, я свое сделал, теперь слово за вами, князь.

— Я вожу с собой две бутылки шампанского, — сказал Репнин. — Не выпить ли нам по сему случаю?

— О нет, поберегите до более торжественного часа, — улыбнулся Румянцев. — Тем более, мне еще предстоит написать письмо визирю.

5

Жарким выдался этот день, 10 июля 1774 года. В огромной палатке, где уже пятый день проходили переговоры между воюющими сторонами и где сегодня предстояло подписать мирный трактат, стояла духота. Над головами турецких уполномоченных мерно, ни на минуту не переставая, то поднимались, то опускались опахала из диковинных перьев: слуги старались вовсю. Пот с уполномоченных визиря лился градом. И наверное, не только потому, что было жарко, им было сейчас очень тяжко. Они признавали себя побежденными.

Вот секретарь придвинул подготовленный трактат к Ресми-Ахмет-эфенди. Рука уполномоченного потянулась к перу, и все заметили, как она мелко-мелко задрожала. Нелегко подписываться под таким трактатом. Условия мира для Турции были более тяжелыми, чем те, которые предъявлялись на Фокшанском и Бухарестском конгрессах и от которых тогда турецкая делегация неосмотрительно отказалась.

Трактат состоял из 28 параграфов. Согласно этим параграфам, русско-турецкая граница на юго-западе устанавливалась по Бугу, а на востоке — по Кубани. Таким образом, к России отходила часть Северного Причерноморья, расположенная между Днепром и Бугом, Азов с прилегающей территорией и Кабарда. Крымское ханство отделялось от Оттоманской империи, которая признавала его независимость с сохранением, однако, зависимости татар от турецкого султана в делах религии. К России отходили две важнейшие крымские крепости Керчь и Еникале, обеспечивавшие беспрепятственный проход русских кораблей из Азовского моря в Черное. На Азовском море, кроме Азова, Россия приобретала также Таганрог, а в устье Днепра — крепость Кинбурн. Трактат давал русским кораблям гарантию Свободно проходить из Черного моря в Средиземное и обратно, плавать по Дунаю, приставать к турецким пристаням, ходить по каналам и другим водным сообщениям империи. В отношении торговли в пределах Оттоманской империи русские купцы получали такое же право, каким уже пользовались Англия и Франция. Особым «сепаратным артикулом» Оттоманская Порта обязывалась уплатить Российской империи за «убытки военные» в три года и в три срока в переводе на русские деньги 4 миллиона 500 тысяч рублей.

Мирный трактат предоставлял России право оказывать покровительство всем христианским подданным Оттоманской империи. Включение сего параграфа должно было, по мнению Румянцева, не только облегчить участь славян, греков, румын, молдаван, страдавших от турецкого ига, но и вместе с этим обеспечить со стороны этих народов поддержку политики России на Балканах и Кавказе.

Процедура подписания договора продолжалась недолго. Как впоследствии доносил Румянцев императрице, трактат был учинен — «без всяких обрядов министериальных, а единственно скорою ухваткою военного, соответствуя положению оружия с одной стороны превозмогающего, а с другой — до крайности утесненного».

— Я позволю себе напомнить, господа, — обратился к турецкой делегации князь Репнин, — что заключенный нами договор должен быть скреплен подписями и печатями верховного визиря и фельдмаршала графа Румянцева. Его сиятельство граф Румянцев считает, что размен ратификациями должен состояться не позже чем через пять дней.

Ресми-Ахмет-эфенди склонил голову, выражая тем свое согласие.

После того как дело было сделано и заключительное заседание закрылось, Репнин поспешил с подписанным уполномоченными трактатом к главнокомандующему. Румянцев ждал его в своей палатке вместе с сыном, одетым по-дорожному.

— Виват, ваше сиятельство! Мир подписан!

Они крепко обнялась. Молодой Румянцев смотрел на их восторженными глазами и улыбался, счастливый.

— А ты почему медлишь? — с шутливой строгостью напустился на него отец. — Прикажи подать коляску — и с Богом в Петербург!..

В палатку толпой вошли Воронцов, помогавший Репнину в переговорах с турками, Глебов, Игельстром и другие генералы. Они стали шумно поздравлять Румянцева. Именно ему, этому человеку, принадлежала главная заслуга в победоносном завершении трудной войны. Пять лет боролся он с сильнейшим противником и во всех сражениях выходил победителем. Он показал себя не только великим полководцем, но и замечательным дипломатом. Он сделал то, чего не могли добиться на мирных конгрессах ни Орлов, ни Обресков.

— Не мешало-бы по сему случаю пир закатить, — промолвил Глебов, любивший повеселиться.

Ему возразили:

— Подождем подписи верховного визиря.

Многим еще не верилось, что все будет так как решено уполномоченными.

Глава X

Посольство в Константинополь

1

Как только договор о мире был подписан верховным визирем, Румянцев поручил доставить сей документ на ратификацию императрице князю Репнину. В этот день лихорадка вновь свалила его, и последние наставления именитому курьеру он давал уже лежа в постели. У него был такой страдальческий вид, что в течение всего разговора князь испытывал желание испросить дозволения остаться в лагере, чтобы быть с ним рядом, а в Петербург послать кого-нибудь другого.

Угадывая его мысли, Румянцев хмурился; а потом, вдруг сказал:

— Не думай обо мне худо. Бог даст, не умру. Не пройдет и трех дней, как снова буду на ногах.

— Я всю дорогу буду молиться, чтобы Бог поскорее вернул вам здоровье, — промолвил Репнин.

Румянцев ошибся, полагая, что сможет быстро подняться на ноги. Болезнь затянулась, и по настоянию доктора он со штабом переехал в Фокшаны, где имелись более благоустроенные помещения. Доктор требовал соблюдения полного покоя, но безделье отзывалось в нем еще большим мучением, чем сама болезнь. Румянцев не мог лежать как труп. Он требовал, чтобы ему докладывали о всех событиях в армии, давал по этим докладам необходимые распоряжения, собственноручно писал ответы на приходившие в его адрес письма. А писем приходило много. Из Петербурга, Москвы и других городов. То были письма с выражением восхищения по случаю заключения мира.

Им восхищались не только соотечественники. Им восхищалась вся Европа. Прусский посланник в Константинополе Цегелин, с которым Румянцев поддерживал постоянную связь, в одном из писем писал: «Я не льстец какой-нибудь, но я не могу удержаться, чтобы не сказать, что Ваше превосходительство вели войну как хороший генерал и, ловко воспользовавшись обстоятельствами, заключили мир как искусный министр. Вся слава этого мира принадлежит вам».

Мир! Это то, к чему Румянцев всегда стремился. Но хотя мир был подписан, фельдмаршал еще не мог чувствовать себя спокойным. Уж слишком много было противников сего акта как в европейских странах, некогда подтолкнувших Турцию на войну, так и в самой Турции.

В конце июля в Фокшаны пришла весть о скоропостижной кончине верховного визиря Муссина-Заде. После подписания мира визирь вознамерился отправиться в Константинополь, но едва доехал до моря, как его постигла смерть. Это было столь неожиданно, что Румянцев почувствовал новый приступ болезни. В голову полезли всевозможные предположения. Смерть верховного визиря могла быть следствием тайных интриг Сераля или враждебной ему партии, а может, даже следствием султанского приговора. В последнем случае только что заключенный договор мог быть объявлен недействительным, а ответственность за содеянное взвалена на покойника.

Румянцев распорядился послать в расположение турецких войск агентов с целью установления истинных причин прискорбного события. Он успокоился лишь после того, как его убедили, что визирь умер естественной смертью от старой болезни сердца, которая резко обострилась по дороге в Константинополь.

Вместо усопшего новым визирем султан назначил Мегмет-Измет-пашу. И перед Румянцевым снова возникли мучительные вопросы: что он за человек, этот новый визирь, какого направления ума, каково его отношение к России, к мирному трактату? Румянцев обратился со всеми этими вопросами к Цегелину. Тот ответил незамедлительно, но полную характеристику новому визирю дать воздержался. Он написал только, что Мегмет-Измет-паша известен как человек хорошего характера. И ничего другого. Впрочем, в письме прусского посланника содержались сведения, проливавшие свет на настроения в Порте, — сведения, которые Румянцев очень желал знать. Посланник писал: «Хотя народ, кажется, вообще доволен заключенным миром, тем не менее министерство и особенно улемы иначе об этом думают. Они сильно осуждают покойного Муссина-Заде и уполномоченных его, но тем не менее вино налито, нужно его выпить! Они не в таких обстоятельствах, чтобы отменить подписанное покойным визирем. Эти господа никогда не могли себе вообразить, что со столь многочисленной армией и в надежде на военное счастье нового султана, на которое они много рассчитывали, они будут поставлены в такое крайнее положение! Но тем выше слава тех, которые сумели сбить эту суетную спесь, и я обнимаю Вас от чистого сердца за то, что Вы намного поубавили эту оттоманскую гордость».

В начале сентября в армию вернулся князь Репнин. В новом чине. На радостях по случаю заключения мира императрица удостоила его званий генерал-аншефа и подполковника лейб-гвардии Измайловского полка.

Возвращение князя явилось для всех полной неожиданностью: говорили, он едет с посольством в Константинополь, а оказался снова в армии. Румянцев о сем был извещен самой императрицей. Еще в августе, сожалея о слабости его здоровья, она написала о своем решении направить князя ему в помощники. Однако императрица сказала далеко не все. Ее заботило не только желание сделать ему облегчение. В кармане у Репнина лежал высочайший рескрипт, коим он уполномочивался «беспрепятственно вступить в командование армией» в случае смерти Румянцева. Докладывая в Петербурге о состоянии здоровья фельдмаршала, Репнин несколько сгустил краски, чем и побудил двор принять такое решение.

На лице князя выразилась радость, когда он увидел фельдмаршала не в постели, а за письменным столом. Хотя болезнь и не отступила окончательно, Румянцев чувствовал себя уже настолько хорошо, что мог работать по нескольку часов в сутки.

— Я привез вам заморские лекарства, — сказал Репнин, — но, вижу, они вряд ли вам понадобятся. У вас прекрасный вид.

Он передал ему письмо императрицы, сообщив на словах, что государыня приняла решение отдать под его команду кроме первой и вторую армию, находящуюся в Крыму.

— А что же князь Долгоруков?

— Князь поступил опрометчиво, поспешив с отводом войск. Государыня им весьма недовольна. Вашему сиятельству предоставляется полнейшая свобода действий. Впрочем, — добавил Репнин, — все это вы найдете в письме ее величества.

Румянцев прочитал письмо и надолго задумался. Привести в исполнение условия мирного трактата оказалось делом не менее сложным, чем заключить его. Турки могли под разными предлогами уклониться от точного смысла договора и даже вовсе нарушить его. Их действия в Крыму как раз говорили об этом.

Крым был занят русскими войсками еще в 1771 году. В том же году татары (не без содействия России) избрали своим ханом Саиб-Гирея, независимо от Порты. Порта, однако, не признала Саиб-Гирея и утвердила в ханском звании Девлет-Гирея. Мало того, она вознамерилась вторгнуться в Крым. В июле 1774 года турки высадили у Алушты крупный десант. Хан Саиб-Гирей, клявшийся до этого в верности дружбе с Россией, переметнулся к противнику. Желая выразить туркам свое «раскаяние» за прежние действия в пользу России, он даже выдал им состоявшего при его дворе русского резидента Веселицкого.

После получения известия о заключении Кучук-Кайнарджийского мира военные действия в Крыму были прекращены. Однако турецкий сераскир под разными предлогами стал откладывать отвод своих войск. Отказывался он также освободить русского резидента. Словом, положение в Крыму было сложное.

— Я рад, что мне назначили такого помощника, как вы, — сказал Румянцев. — Дел для вас будет много.

— Не пощажу сил, ваше сиятельство, — заверил князь.

— Так вот, — Румянцев закрыл глаза, посидел так с минуту, отдыхая, и продолжал: — Прежде всего подберите умного человека для отправки в Константинополь в качестве нашего поверенного. На мой взгляд, на эту роль может подойти полковник Петерсон, уже имеющий опыт ведения сношений с Портой. Необходимо дать понять Дивану, что пока нам не будет отдан Кинбурн и турецкие войска не выйдут из Крыма, не освободят нашего резидента, мы не вернем Турции ее крепостей, которыми сейчас владеем. Что касается отправки в Крым новых войск, постарайтесь сделать сие как можно быстрее.

Румянцев зябко поежился. Решив, что с ним начинается приступ, Репнин поднялся, чтобы оставить его в покое.

— Посиди, — удержал его Румянцев, — проклятая лихорадка еще не совсем одолела меня. — Он повернулся к нему всем корпусом и, заглядывая в глаза, спросил:— Что ж не рассказываешь, как там. Утихла крестьянская война?

— Бунтовщики дошли было до Саранска, но теперь, слава Богу, рассеяны. Государыня послала против них графа Ивана Панина и генерала Суворова.

— Гм, Суворова… Не хотел бы быть на его месте. Постой. — встрепенулся Румянцев, — ты сказал, дошли до Саранска? В том краю моя вотчина Чеберчино. — И добавил со вздохом: — Жаль, если бунтовщики ее разграбили. Там прошло мое детство.

Его знобило. Репнин снова поднялся, но теперь уже с более решительным видом.

— Прошу прощения, Петр Александрович, но вам необходимо в постель.

Румянцев, соглашаясь, кивнул головой. Он более его не задерживал.

2

Прекращение войны между Россией и Турцией устраивало далеко не всех. Министр иностранных дел Франции господин Шуазель из кожи лез, чтобы разрушить хрупко воцарившийся мир. Его мучила зависть мародера, которому не удалось похитить с поля сражения столько, сколько смогли другие. Еще бы! Австрия и Пруссия, не участвуя в войне, успели крепко поживиться за счет Польши, Австрия, кроме того, выманила у Порты огромное количество золота. А что Франция? Франция оставалась с пустым карманом.

Из Парижа в Константинополь летели письма за письмами, послания за посланиями. Суть их была такова: покойный визирь Муссин-Заде совершил ошибку, подписав мир на предъявленных Россией условиях, но эту ошибку еще не поздно исправить, заявив об отказе отдать русским Крым. Париж уверял, что военные средства России настолько истощены, что она не решится возобновить войну из-за татар. К тому же русский главнокомандующий граф Румянцев смертельно болен, можно сказать, дышит на ладан, а другого такого полководца у русских нет, так что в случае нового столкновения военное счастье непременно покинет Россию…

В то время как господин Шуазель полагался на силу французского красноречия, австрийский министр Кауниц решил слов попусту не тратить. Он ввел свои войска в Дунайские княжества и выставил там пограничные столбы с австрийским государственным гербом.

Румянцев лежал больной в постели, когда с этим известием к нему явился князь Репнин.

— Я не стал бы беспокоить ваше сиятельство, — сказал князь, — но поведение Австрии создает делу мира гораздо больше опасностей, чем усилия Версальского двора. Турки могут подумать, что сей акт совершен с нашего согласия, что у нас с Веной имеется тайное соглашение, направленное против интересов султана, и со ссылкой на это отказаться ратифицировать Кайнарджийский трактат.

— Откуда добыты сии сведения?

— От командующего нашими войсками в Валахии генерала Борка.

— Генерал Борк больше ничего не говорил?

— Австрийцы выразили желание установить связь с командованием нашей армии.

Румянцев надолго задумался. Репнин терпеливо ждал, не нарушая молчания. Наконец фельдмаршал заговорил:

— Положение не так уж опасно. Мне даже думается, что Кауниц, сам того не подозревая, помогает нам быстрее наладить отношения с Турцией. Следует только умело воспользоваться его ошибкой.

Он предложил следующий план: поскольку начинать войну с Австрией из-за Дунайских княжеств никак нельзя, дело сие безрассудное, следует объявить относительно этой державы полнейший нейтралитет. С другой стороны, необходимо поступить так, чтобы Турция не приняла этот нейтралитет за одобрение поступков Кауница. Наконец следует дать понять Австрии, что она не может оставаться совершенно спокойной насчет того, что Россия ничего не станет предпринимать против ее действий в княжествах.

— Что касается желания австрийского командования войти в сношения с нашим командованием относительно княжеств, — продолжал Румянцев, — то идти на таковое нам никак не можно. Никаких переговоров! Пусть генерал Борк сделает им примерно такое заявление: так как по заключенному ныне мирному трактату Валахия и Молдавия возвращаются Порте Оттоманской, то до нее и принадлежит дело австрийского занятия.

Немного передохнув, Румянцев добавил:

— О всем, что мы тут говорили, сообщите нашему поверенному в Константинополе. Много зависит от того, как он сумеет воспользоваться сим обстоятельством.

После того как Репнин ушел, Румянцев вызвал секретаря и стал диктовать ему послание визирю. Не навязывая своих суждений, он просил визиря «для облегчения взаимных сношений» прислать в главную квартиру русской армии поверенного с такими же полномочиями, с каким был направлен в Константинополь русский полковник Петерсон. Румянцев хотел, чтобы турецкий поверенный мог лично убедиться в отсутствии у русского командования каких-либо контактов и тем более договоренности с австрийским правительством и что политика Австрии русскими не одобряется…

Позднее полковник Петерсон рассказывал, что, получив письмо фельдмаршала, верховный визирь обрушил на австрийцев поток брани. Нет сильнее ненависти, чем та, что загорается к тому, кто из друга превращается во врага. Визирь выразил австрийскому посланнику резкий протест. С того момента не стал он слушать и французского резидента.

Так это было или не так, но на свое послание Румянцев получил весьма благожелательный ответ. Визирь сообщил, что Порта не желает более терять понапрасну драгоценное время и всемогущий султан будет рад принять русское посольство.

— Ну вот, — удовлетворенно сказал Румянцев Репнину, показав ему послание визиря, — опасные подводные камни, кажется, остались позади. Собирайте посольство — и с Богом!..

3

В истории русско-турецких отношений такого внушительного посольства не было еще ни разу. В свите поела князя Репнина насчитывалось до 500 человек: 18 обер-офицеров, 4 штаб-офицера, 13 строевых офицеров; 12 греческих офицеров, гусарские, кирасирские и гренадерские команды, трубачи и литаврщики, пехотные музыканты, певчие, гайдуки, скороходы, дворяне посольства, пажи, лекари, переводчики, секретари — все чины не упомнишь.

Посольство вступило в Константинополь через Адрианопольские ворота. С распущенными знаменами, с музыкой и барабанным боем Репнин ехал на богато убранной турецкой лошади, высланной ему самим султаном. В седле держался величественно, как и подобает представителю страны-победительницы. Его супруга, утопая в мехах, следовала в открытой коляске.

Жители города высыпали на улицу, чтобы своими глазами посмотреть, какие они, эти русские, с которыми так долго враждовали и которые теперь ехали к ним не с войной, а с миром. Местами возникали такие толпы, что турецким чинам, сопровождавшим посольства, приходилось освобождать дорогу силой.

Вид города будоражил воображение русских. Здесь все было не так, как в России. Плоские крыши приземистых глинобитных строений, высокие минареты, купола, сверкавшие позолотой, зелень деревьев, Яркая пестрота одежд, блестящие украшения на чалмах и кинжалах риджалов, коричневые полуобнаженные тела черни — в другом месте такого не увидишь. Нищета и роскошь были рядом, заявляли о себе вызывающе.

Смеркалось. К месту расположения посольства прибыли уже при свете факелов. Здесь русских ждали роскошные апартаменты. Посол с супругой устроился в двухэтажном дворце, построенном в европейском стиле, с большими залами для приема гостей и комнатами-боковушками для прислуги.

По предварительной договоренности, визирь должен был принять русского посла 28 ноября. В назначенный день Репнин вместе с поверенным в делах полковником Петерсоном, маршалом посольства Булгаковым и двумя секретарями направились в визирский дворец. У парадного подъезда их встретили переводчик и два чиновника, к которым вскоре присоединился первый церемониймейстер Порты. После обмена обычными приветствиями русских пригласили в помещение.

Зал, куда их ввели, оказался таким большим, что Репнин не сразу заметил идущего ему навстречу невысокого человека с узкой полуседой бородкой. То был сам визирь.

Приблизившись друг к другу, представители некогда враждовавших государств обменялись поклонами. Затем визирь жестом пригласил посла в кресло, сам сел против него на софу. Переводчики остались стоять, Репнин с интересом разглядывал человека, являвшегося правой рукой султана. Его внешность внушала уважение. Крутой лоб, черные, с коричневым отливом глаза, мохнатые брови.

Усевшись, визирь спросил посла о здоровье. Тот ответил и в свою очередь задал аналогичный вопрос. После столь нехитрого выражения учтивости собеседники перешли наконец к главной теме беседы. Репнин сказал, что российская императрица желает твердо и нерушимо содержать «блаженный» мир, заключенный между двумя империями, — и попросил визиря исходатайствовать ему аудиенцию у султана.

Пока Репнин произносил речь, визирь, не шевелясь, смотрел куда-то поверх его головы. Он оживился только после того, как в разговор вступил переводчик. Внимательно, выслушав перевод, он тут же начал ответную речь.

Переводчик переводил:

— Его сиятельство отвечает вашему сиятельству, что он со своей стороны, желая утвердить и сохранить блаженный мир, приложит к достижению этой цели совершенное попечение и труд. Его сиятельство ощущает истинное удовольствие от того, что выбор посольства пал на особу, в коей обитают способность и прилежание к общим интересам обеих сторон.

Едва переводчик закончил перевод визирской речи, как вошли слуги с серебряными подносами. Они поставили на столик перед визирем и послом конфеты, шербет, кофе, розовую воду. Потом появились слуги с подарками. От имени визиря послу подали соболью шубу с парчовым верхом. Собольи шубы, правда крытые сукном, получили также поверенный в делах, маршал посольства, секретари.

Репнин остался доволен встречей. На следующий день он отправил визирю свои подарки, а когда узнал, что на 1 декабря назначена аудиенция в Серале, послал подарки с секретарями самому султану.

Посещение Сераля было обставлено более впечатляющими церемониями, чем визит к верховному визирю. Через первые ворота дворца Репнин проехал верхом на подаренной ему лошади, но у вторых ворот пришлось спешиться. Стоявший здесь чиновник предложил сесть на лавку, поставленную у ворот, и ждать приглашения в Диван. Он добавил при этом, что так поступают все послы.

Репнин возмутился. Сесть на простую лавку и униженно ждать? Нет, этого он себе не позволит. Другие послы, возможно, и ждали приглашения у ворот, но он, русский посол, делать этого не будет. Он хочет, чтобы его приняли немедленно, если же его видеть здесь не желают, он готов уехать обратно.

У князя был такой решительный вид, что чиновник испугался, как бы он и в самом деле не повернул обратно, и повел его в комнату, где стояли мягкие софы и столы с восточными сладостями. Слуги наперебой стали предлагать угощения.

— Когда же войдем в Диван? — нетерпеливо спросил Репнин.

— Сию минуту, сию минуту, — угодливо отвечал чиновник.

Наконец дверь, ведущая в Диван, распахнулась, и Репнин вступил в овеянное таинствами помещение. Кроме той, через которую вошел Репнин, в помещении имелись другие двери. В одной из них показался верховный визирь, в другой — нишанджи, в третьей — рейс-эфенди. После того как визирь прошел на свое место, Репнину показали на табурет против него. Репнин знал, что для выяснения полномочий его должны были посадить рядом с нишанджи. Теряя терпение, он заявил, что сам перейдет на лавку нишанджи, если не будет приглашен. Визирь в знак согласия склонил голову, и Репнин перешел туда, где ему полагалось быть.

Церемония выяснения полномочий длилась с полчаса. Когда она закончилась, визирь отправил рейс-эфенди к султану с письменным докладом. Репнину предложили идти к последним серальским воротам и ждать султанского приглашения. На полдороге от Дивана к воротам турки надели на него соболью шубу, на маршала посольства и секретарей — шубы горностаевые. В этих шубах они и уселись на лавку возле ворот в ожидании аудиенции. Ждать пришлось недолго. Через четверть часа пришли два сановника с драгоманом и объявили, что великий султан милостиво согласился допустить их пред свои светлые очи.

В сопровождении серальских чиновников Репнин направился в тронный зал. Здесь все кричало роскошью: ковры, золото, хрусталь, диковинные украшения… В глубине зала — трон с восседавшим на нем султаном, по обеим сторонам трона — фигуры сановников.

Репнин сделал несколько шагов между рядами сановников, трижды поклонился султану, затем произнес речь, схожую с той, какую говорил при встрече с визирем, и в заключение преподнес грамоту от государыни-императрицы. Грамоту из его рук принял капитан-паша, который в свою очередь передал ее визирю, а уж тот положил ее возле султана.

Выслушав перевод речи русского посла, султан что-то сказал визирю, и тот обратился к послу с ответной речью:

— Его императорское величество государь император, прибежище света, повелел мне известить вам, что есть его императорская воля, дабы мирный трактат, заключенный между его империей и империей Российской, был навсегда сохранен и исполняем.

Русский посол низко поклонился султану и направился к выходу. Дело, порученное ему императрицей, было совершено.

Репнин прожил в Константинополе несколько месяцев. 29 марта он имел у султана еще одну аудиенцию, 31 марта нанес прощальный визит верховному визирю, после чего выехал на родину.

Глава XI

Сладость и горечь славы

1

Летом 1775 года в Москву перебрался почти весь Петербург во главе с самой императрицей. Здесь, в первопрестольной столице, Екатерина II собиралась торжественно встретить возвращавшегося с театра войны фельдмаршала Румянцева и вместе с ним, вместе со всеми генералами, всей знатью весело отпраздновать заключение мира с Оттоманской империей.

Программу празднеств императрица составила сама. По ее повелению московские мастера возвели триумфальные ворота высотой в 48 аршин. Она хотела, чтобы Румянцев въехал в столицу через эти ворота непременно на колеснице, как это делали римские полководцы. Чтобы предупредить об этом фельдмаршала, навстречу ему были посланы знатные мужи.

Триумфальные ворота — это еще не все. На Ходынском поле словно по волшебству появились сооружения турецкого вида — с минаретами и каланчами, кофейнями и восточным базаром. Из города проложили сюда две дороги, одну из которых назвали «Доном», другую — «Днепром». При устьях этих «рек» поднялись ансамбли зданий, символизировавшие крепости Азов и Кинбурн. В «Азове» посетителей ожидало даровое угощение: на массивных столах были разложены жареные быки, установлены чаны с вином. «Кинбурн» имел вид огромного театра. Государыня собиралась устроить, здесь грандиозный маскарад — такой, какого еще не было во всем мире. К маскараду готовились рыцарские и турецкие костюмы.

Пока велись последние приготовления к торжествам, глашатай ездили по городу и извещали народ о высочайшем манифесте:

— Слушайте! Слушайте! Всемилостивейшая государыня, матушка-императрица по случаю мира пожаловала фельдмаршалу графу Петру Александровичу Румянцеву: 1) наименование Задунайского, для прославления чрез то опасного перехода его через Дунай; 2) грамоту с описанием побед его; 3) за разумное полководство — алмазами украшенный фельдмаршальский жезл; 4) за храбрые предприятия — шпагу, алмазами обложенную; 5) за победы — лавровый венок; 6) за заключение мира — масличную ветвь; 7) в знак монаршего благоволения — крест и звезду ордена Святого Апостола Андрея Первозванного, осыпанные алмазами; 8) в честь его и для поощрения примером его потомства — медаль с его изображением; 9) для увеселений его — деревни в пять тысяч душ в Белоруссии; 10) на построение дома — сто тысяч рублей из Кабинета; 11) для стола — серебряный сервиз и 12) на убранство дома — картины.

Императрица желала, чтобы народ знал о ее благоволении к великому сыну России. Пусть все видят: она умеет отличать великих людей, воздавать им то, чего они заслуживают.

Между тем вино уже лилось рекой. Императрица и ее окружение не стали ждать, когда прибудет главный виновник торжества. Зачем ждать, когда все желают веселиться, тем более что по случаю мира отмечен не один Румянцев? Государыня постаралась никого не обидеть. Щедрыми милостями были осыпаны фельдмаршал князь Голицын, граф Чернышев, братья Никита и Иван Панины, князь Волконский, граф Брюс и многие другие. Особенно повезло Потемкину. Еще недавно пожалованный в полные генералы, военной коллегии вице-президентом, лейб-гвардии Преображенского полка подполковником, он удостоился теперь новых почестей: государыня возвела его в графское достоинства Российской империи, вручила ему шпагу, осыпанную алмазами, и в знак особого благоволения портрет свой для ношения на груди.

Щедрость государыни будоражила умы. С ней, творилось что-то необычное. Она даже помолодела заметно, как молодеют женщины, которые уже в зрелом возрасте влюбляются в юношей. Она так и сияла вся, направо и налево швыряла деньгами, чего не было с ней раньше.

Одни Орловы не получили от нее столько, сколько надеялись получить. Правда, Алексей Орлов за победу над турецким флотом стал Чесменским, удостоился похвальной грамоты, серебряного сервиза и 60 тысяч рублей. Однако государыня уже не звала его к себе, не шутила с ним дружески, как бывало раньше. Охлаждение к герою Чесменской битвы кое-кто связывал с опалой его старшего брата Григория. Ходили также разговоры, что тут какую-то роль сыграла история похищения Алексеем Орловым из Италии самозваной княжны Елизаветы, выдававшей себя за дочь покойной императрицы Елизаветы Петровны. Двор старался сохранить эту историю в тайне. Но ведь неспроста говорят: шила в мешке не утаишь! Тем более что об истории сей писалось в европейских газетах. Из уст в уста передавались подробности: как граф Алексей по поручению императрицы разыскал эту самую княжну, оказавшуюся писаной красавицей, как соблазнил ее, осыпав золотом и дав обещание на ней жениться, как заманил на русский корабль, а потом, арестованную, приказал морем отвезти в Петербург и как она, узнав о предательстве возлюбленного, пыталась покончить с собой, будучи от него брюхатая…

Поступок графа Алексея вызывал осуждение. Не потому, что пленил княжну-самозванку. Нет, сию девицу надо было захватить непременно, Только не таким способом, каким воспользовался граф. Нельзя было играть на чувствах любви. Именно за это его осуждали, и осуждали крепко. Кто-то даже сочинил на него эпиграмму:

Всадника хвалят: хорош молодец!

Хвалят другие: хорош жеребец!

Полно, не спорьте: и конь и детина —

Оба красивы, да оба — скотина.

На торжества граф Алексей явился вместе со старшим братом Григорием. В последнее время тот много пил. Пил от обиды, пил от тоски. Он был одинок, у него не было семьи. Многолетняя связь с императрицей изуродовала ему жизнь. Он положил к ее ногам все, что имел. А что получил? Деньги, и только. Он не получил главного — счастья.

У графа Алексея тоже не было семьи, и он тоже считал себя несчастливым. Он признался в этом брату во время встречи после возвращения из Италии. В тот день они пили до поздней ночи. Пили и плакали. Оба жаловались на свою судьбу — Григорий говорил о кознях своих врагов и несправедливости императрицы, Алексей рассказывал о княжне-самозванке: какая она красивая, умная, о том, что он и в самом деле полюбил ее крепкой любовью, но не смог поставить любовь выше долга перед государыней…

На торжествах братья держались особняком. Со смешанным чувством зависти и негодования смотрели они на Потемкина, подвизавшегося возле императрицы, — самодовольного, надменного, нагловатого… Императрица то и дело с улыбкой взглядывала на него и, казалось, никого более не замечала. Когда-то вот так же она взглядывала на него, Григория. Тогда он был ей нужен — нужен, чтобы овладеть троном, чтобы закрепиться на сем троне… Теперь все это позади. Она жаждала славы великой монархини, и путь к такой славе ей расчищали уже не они, Орловы. Другие времена — другие люди.

10 июля в Коломенское, где остановилась Екатерина, прискакал граф Семен Воронцов, посылавшийся навстречу Румянцеву:

— О, ваше величество, — склонился он перед государыней, окруженной толпой придворных. — Фельдмаршал умоляет отменить церемонию въезда в Москву на колеснице и не устраивать в его честь никаких торжеств.

Рассмеявшись, Екатерина сказала Потемкину:

— Узнаю Николая-угодника!

И тут же, сохраняя веселость, обратилась к графу Воронцову:

— Скачите обратно и скажите графу, что мы не турки и уломать нас ему не удастся. Торжества не отменяются. Да предупредите, чтобы поторопился, иначе опоздает на обед.

Румянцев опоздал не только на обед, но и на ужин. В Москву он въехал глубокой ночью, когда его уже не ждали. Десять лет не был он в Москве — с того момента, когда выехал на должность президента Малороссийской коллегии. Десять лет!.. Много событий миновало с тех пор. Не раз пылала Москва в пожарах, черной смертью пробушевала в ней дума, и, несмотря ни на что, она почти не изменилась! Крепко же стоит первопрестольный град!

Когда Румянцев подъехал к своему дому, в некоторых окнах еще горел свет, во дворе тявкала собака. Слуги, услышав шум подъехавшей коляски и догадавшись, кто мог пожаловать в такой поздний час, открыли ворота. Собака перестала лаять, зато поднялся переполох — началась беготня, двор огласился мужскими и женскими голосами.

На шум вышла сама графиня. Увидев супруга, кинулась навстречу:

— С возвращением, батюшка!

Румянцев ткнулся губами в ее пухлую щеку и прошел в горницу.

— Дети дома?

— Николай с Сергеем в Петербурге, а Миша остался с офицерами в Коломенском, где государыня остановилась. Должно быть, еще веселятся. Тебя ждали. Народу съехалось — глазом не охватишь, — торопилась все выложить графиня, — весь Петербург приехал, все генералы, все сенаторы.

— И братец твой тоже?

— Князь Александр Михайлович в Петербурге за главного оставлен.

Вошел с сундучком адъютант фельдмаршала, ехавший с ним в одной коляске, и графиня, оживившись, снова стала рассказывать о торжествах — какие собрались знаменитости, какие потехи, увеселения представлялись сегодня и какие ожидаются завтра. Слушая, адъютант улыбался во весь рот, по всему, от мысли об ожидавших его удовольствиях. Румянцев молча хмурился. Он не испытывал радости от почестей, дождем посыпавшихся на него. Война, доведенная им до победного конца, открыла ему что-то такое, чему нельзя было радоваться, что наполняло душу смутной тревогой. Доктор, которому он по пути в Москву чистосердечно открылся, сказал, что это у него от усталости. Но усталость ли только была сему причиной?..

— Не прикажешь ли подать ужин, батюшка? — прервала его мысли супруга.

— Благодарствую. Лучше распорядись приготовить постель. Я хочу спать.

— Сейчас, батюшка, сейчас…

Засуетившись, графиня стала подыматься на второй этаж. Глядя на ее раздавшуюся спину, на растолстевшие ноги, Румянцев подумал: «Как же она постарела! Впрочем, я тоже уже не молодой».

Он сказал адъютанту, чтобы ужинал один, и медленно, превозмогая усталость, последовал за супругой.

2

Прошел год после торжеств по случаю мира, но разговоры об этом событии не затихали. В княжеских и графских салонах с удовольствием вспоминали, каким весельем были озарены те дни. Вспоминали, как на маскараде, устроенном на другой день после приезда Румянцева, императрица, одевшись в мужской костюм, заинтриговывала хорошеньких женщин, изысканно ухаживая за ними. Ухаживания за одной красавицей зашли так далеко, что та в порыве увлечения не удержалась и сорвала с нее маску. Чувствительной красавице пришлось сделать внушение за нарушение условий, предписываемых маскарадом.

О самом виновнике торжеств — Румянцеве — говорили пожимая плечами. Дивились его мрачности. Угрюм, неулыбчив. С чего бы это? Вроде бы все человеку дали, слава выше головы, а ему все, кажись, мало…

Ох уж эти светские салоны! Чего только в них не услышишь!

Уставший от войны, Румянцев мечтал о целебных водах. Однако государыня дала понять, что ей нужны его советы, и из Москвы он поехал в Петербург. Бог с ними, с этими водами, никуда они не уйдут. Он чувствовал в себе еще достаточно сил и был готов принять участие в решении важных государственных проблем, связанных с упрочением мира. Но получилось так, что в Петербурге он оказался за кругом лиц, делавших «большую политику». Мир «упрочали» без него.

Правда, государыня была к нему по-прежнему милостива, внимательна. Для проживания в столице предоставила ему роскошный дом, содержавшийся за счет казны, хотя его супруга и снимала здесь отдельный дом и он мог жить с нею под одной крышей. Оказывая такую милость, государыня, видимо, исходила из того, что графу будет покойнее жить отдельно от графини, ходили слухи, будто она совсем ему опостылела.

В ноябре высочайшим рескриптом Румянцев был назначен командующим всей российской кавалерией. Новое назначение было почетно, но не давало доступа в близкое окружение императрицы. Государственными делами заправляли прежние лица, если не считать Потемкина. Возвышение Потемкина представлялось поразительным. В первое время после возвращения с московских торжеств он еще не оказывал решающего влияния на государственные дела. Проживая во дворце, он целыми днями валялся на диване, в то время как его многочисленные поклонники и поклонницы раболепствовали перед ним, донося в мельчайших подробностях о веем, что творилось в Петербурге. Но вот Екатерина пожаловала его поручиком кавалергардского корпуса, исходатайствовала ему княжеское достоинство Римской империи с титулом светлейшего, и он тотчас, оставив диван, ринулся к вершинам власти, отпихивая локтями стоявших на его пути дряхлеющих сановников, к которым императрица уже теряла интерес. На его новый рывок к высотам не могли не обратить внимания зарубежные державы. Его имя стало предметом разговоров в европейских столицах. Многие монархи стали искать в нем союзника. Польский король препроводил ему ордена Белого Орла и Святого Станислава, принц Генрих от имени прусского короля Фридриха II возложил на него ленту Черного Орла. Ордена своих государств прислали ему также короли Дании и Швеции.

Между тем Румянцев продолжал жить в отведенном ему доме, испытывал чувство, сходное с тем, какое испытывает человек, забытый в приемной особы, обещавшей распорядиться его судьбой. Жизнь протекала однообразно. Днем большую часть времени он проводил за книгами, иногда ездил к жене обедать или навещал семейство Брюс, где черпал информацию о придворной жизни. С наступлением вечера выезжал в Эрмитаж на приемы, устраиваемые ее величеством.

Приемы были большие, средние и малые. На большие приглашалась вся знать и все иностранные посланники. Во время таких приемов устраивались пышные балы, которые сменялись спектаклями. На балах каждая дама имела обычно по два кавалера, которые с нею и танцевали и ужинали.

Средние приемы отличались от больших лишь числом людей. Другое дело — малые приемы. На них бывали только члены императорской фамилии и приближенные императрицы. Приглашение постороннего лица считалось знаком исключительной царской милости. Румянцев посещал такие приемы с необъяснимой душевной неудовлетворенностью. Он чувствовал себя лишним в этом избранном обществе и каждый раз ни о чем другом не думал, как только скорее вернуться в свое привычное одиночество.

Однажды — это случилось несколько недель спустя после неожиданной смерти невестки императрицы[37] — Румянцев получил приглашение на очередной прием, на котором должны были показать свое искусство знаменитые европейские музыканты. Он приехал в Эрмитаж с некоторым опозданием, когда концерт уже начался.

Собравшиеся находились в круглом зале. Чтобы попасть туда, нужно было пройти ряд смежных комнат и галерей, отличавшихся друг от друга своеобразием внутреннего устройства, мебели и украшений.

Зал был полупуст. В креслах сидело человек двадцать, не больше. Перед ними выступали трое: скрипач, виолончелист и арфистка. Екатерина не очень понимала музыку, больше того, она ее не любила, но, не желая отставать от моды, задаваемой европейскими дворами, приглашала в Петербург лучших музыкантов из Италии, Франции и других стран.

Появление в зале Румянцева не осталось незамеченным. Супруги Брюс мило ему улыбнулись, князь Голицын кивнул головой. Государыня тоже на него оглянулась и сделала приветственный жест. Потемкин шутливо погрозил пальцем, как бы осуждая за опоздание. Ах, Потемкин!.. Давно ли ты был простым армейским генералом, часто даже небритым, забывавшим следить за своей внешностью? Сейчас словно орел среди ворон. Выше всех себя поднял. Сверкаешь золотом да каменьями. И орденов на тебе больше, чем на других. Крепко же повезло тебе, счастливый ты человек!

Великий князь Павел пригласил Румянцева сесть рядом с собой. Наследник престола имел угнетенный вид. Должно быть, он еще не успел оправиться от потрясения, вызванного смертью супруги.

— Нравится? — повел головой в сторону артистов великий князь.

Румянцев пожал плечами: он еще не успел уловить, что исполняли музыканты.

— Мой покойный родитель недурно играл на скрипке. Вы это помните?

— Я не имел счастья слушать его игру.

— Странно, — надул губы Павел. — Мне говорили, император Петр III имел к вам особую привязанность.

— Я пользовался милостями его величества, но, к сожалению, армейская походная жизнь не дозволила мне видеть императора лично.

Павел промолчал, некрасиво выпятив губы. Ему было двадцать два от роду, но на вид можно было дать сорок, а то и больше. Рано состарился.

Музыканты, кончив игру, стали раскланиваться. В ответ раздались слабые хлопки. Императрица с веселым видом повернулась к Потемкину и что-то сказала. Тот засмеялся и тотчас захлопал в ладоши — и за себя, и за императрицу.

— Прощайте, граф, — встал с кресла Павел, — делать мне тут больше нечего.

На его уход почти не обратили внимания. Гости, переговариваясь, направились в соседний зал. Концерт закончился, на очереди были игры, забавы.

К Румянцеву подскочил Безбородко.

— Ваше сиятельство, за опоздание — штраф. Прошу гривенничек в пользу бедных, — выставил он перед ним оловянную кружку.

С невольной улыбкой Румянцев пошарил в карманах, но ничего не нашел.

— Так уж и быть, Петр Александрович, выручу, как старого своего начальника, дам в долг. — С этими словами Безбородко бросил в кружку собственную монету и, позванивая ею, подался к толпе гостей.

Безбородко ходил у Румянцева в секретарях без малого десять лет, и вот теперь он был под рукой самой императрицы, взявшей его на должность статс-секретаря. Был он просто Сашей, а теперь Александр Андреевич, видный в обществе человек. Впрочем, очутившись в новой роли, Безбородко сохранил прежнюю непосредственность, то наивно-смелое, лишенное заискивания обращение к лицам старше себя, которое не только прощалось, но кое-кому даже нравилось.

Гости стали усаживаться за карточные столики. Румянцев, ища уединения, принялся рассматривать висевшие на стенах плакатики. То были правила поведения гостей на вечере. Читать их нельзя было без улыбки. Правила запрещали гостям вставать перед государыней, если бы даже она и вступала в разговор с сидевшими. Запрещалось иметь сердитый вид, обмениваться оскорбительными словами, говорить дурно о ком бы то ни было, вспоминать о ссорах, — все это гости обязаны были «оставлять за дверью вместе со шпагой и шляпой». Правила предписывали также не лгать и не говорить вздор. За нарушение таковых полагался штраф — 10 копеек.

Читая плакаты, Румянцев услышал за спиной шелест платья и не очень удивился, когда, обернувшись, увидел — императрицу.

— Вы, граф, чем-то озабочены?

— Разве это видно по моему лицу?

— Это заметили все мои гости.

— Не знаю, как, объяснить… — замялся Румянцев. — Меня не покидает чувство, что с некоторых пор понапрасну ем хлеб вашего величества.

Екатерина рассмеялась:

— Я вас понимаю, сама не могу без дела. Но вы напрасно беспокоитесь, дело вам найдется, и даже очень скоро.

— Доброта ваша бесконечна, — поклонился Румянцев.

— Пожалуйста, не кланяйтесь, — предупредила государыня. — Может заметить Безбородко, а он, когда дело доходит до штрафа, неумолим.

— Мне будет приказано ехать в Малороссию?

— Для вас есть другое дело. Однако я не хочу быть нарушительницей правил, поговорим о всем завтра. Жду вас до обеда.

Не дав Румянцеву что-либо ответить, она быстро пошла прочь. Вскоре, однако, она ушла совсем, извинившись и пожелав гостям счастливо провести вечер. Несколько минут спустя следом за ней удалился и Потемкин. Так уж повелось: на собрания государыня приходила вместе с фаворитом, уходила же раньше, чем он.

На другой день утром разразилась гроза, и Румянцев смог выехать во дворец только в одиннадцатом часу. Едва он появился в приемной, как дежурный секретарь пошел докладывать.

— Ее величество ждет вас, — сказал секретарь вернувшись.

Екатерина была в белом чепчике и простеньком домашнем сарафане. На ее столе громоздились какие-то бумаги, в массивной чернильнице торчало перо.

— Рада приветствовать вас, граф, — сказала она, подавая руку.

Она, как всегда, улыбалась, но глаза выдавали сдерживаемое беспокойство. Румянцев с сочувствием заговорил о безвременной кончине великой княгини, выразил сожаление, что не смог быть при отпевании ее тела.

— О, то были ужасные для меня дни, — с задумчивостью сказала Екатерина. — Я забывала пить, есть, спать. Ума не приложу, — продолжала она, все более оживляясь, — каким образом поддерживались мои силы. Бывали минуты, когда сердце мое разрывалось на части при виде страданий моих близких. Но потом… потом я взяла себя в руки. Я стала каменной, не проронила более ни одной слезинки. Я говорила себе: если ты заплачешь, другие зарыдают, если ты зарыдаешь, другие упадут в обморок, потеряют голову.

Румянцев ей верил. Такие женщины, как она, в обморок не падают.

— Не будем больше об этом, — прервала свой рассказ государыня. — Нет смысла говорить о вещах, которым не можем помочь. Мертвые остаются мертвыми. Поговорим лучше о живых.

Екатерина подошла к столу, за которым только что работала, нашла среди бумаг табакерку, открыла ее и стала нюхать. Румянцев ждал, не решаясь прервать наступившего молчания.

— Я пригласила вас, граф, для того, — возобновила она разговор, продолжая нюхать табак, — пригласила для того, чтобы сообщить вам о нашем решении послать вас в Берлин для сопровождения наследника престола по случаю его бракосочетания с принцессой Вюртембергской, племянницей прусского короля.

Странная же штука, эта жизнь! Только что говорили о смерти великой княгини, скорбели об утрате, и вот уже разговор о выборе новой жены для наследника, еще не успевшего оправиться от траура. Румянцеву стало даже как-то неловко. Впрочем, он ничем не выдал себя и стал благодарить государыню за высокую честь, ему оказанную.

В этот момент вошел секретарь И что-то тихо сказал государыне.

— Да, да, конечно, — громко ответила ему Екатерина.

Не успел секретарь выйти, как появился Потемкин при орденах, подтянутый, красивый.

— Знаешь ли, князь, — обратилась к нему Екатерина, — граф Задунайский согласился ехать в Берлин. Я очень рада, потому что не знаю для этой миссии более представительного человека.

Румянцев благодарно поклонился. От его наблюдательности не ускользнуло, что государыня и Потемкин вели себя так, словно их встреча была уже не первой в этот только начинающийся день.

Потемкин протянул руку:

— Поздравляю, граф. Вы достойны этой чести.

В его голосе прозвучали покровительственные нотки. Раньше говорить подобным образом он бы не осмелился. Но сейчас, несомненно, считал себя равным с ним по заслугам, а может быть, даже выше, значительнее.

— Кстати, — продолжал Потемкин, — я тоже еду, только в другую сторону.

— Да, да, — подхватила Екатерина, — он едет в свои губернии, и я остаюсь совсем одна, без вас, без него… — добавила она и при этом так посмотрела на Потемкина, что тот невольно опустил глаза.

«А ведь она его любит», — подумал Румянцев.

Чтобы оправиться от минутной неловкости и свернуть разговор от нежелательной темы, Потемкин стал расспрашивать Румянцева о его времяпрепровождении в Петербурге, об общих знакомых из числа военной знати, которых Румянцев некогда называл спекулятивными воинами и которые до сих пор не могли простить ему этого. Оставив их одних, государыня отошла к окну.

— А знаете, граф, у меня врагов не меньше, чем у вас, — сказал Потемкин таким тоном, словно это делало ему честь. — Всему виной ордена, которые на меня нацепили. Зависть — вот где начало злу.

Беседуя, они приблизились к императрице, смотревшей в окно. За окном после дождя было еще сыро. Над черной дорогой низко носились вороны, высматривая выползших дождевых червей и с жадностью их заглатывая.

— Как они радуются возможности набить зобы бедными существами! — задумчиво промолвила Екатерина и, помолчав, добавила: — Все пожирают друг друга на этом свете!

Сказано было сильно, но в словах не чувствовалось искренности. Румянцев давно заметил: государыня часто говорила умные слова, не боясь обнажить правды, но делала это не из убеждений ума и сердца, а чтобы поразить слушателей величием своего рассудка, добротой души. То была игра, и только.

Потемкин счел нужным выразить восхищение государыне, Румянцев же промолчал, и это его молчание неприятно задело Екатерину. Заметно помрачнев, она вернулась к своему рабочему столу и снова потянулась к табакерке, однако на сей раз нюхать табак не стала — открыла крышку и тотчас ее захлопнула.

— Я рада, что договорилась о главном, — сухо сказала она Румянцеву. — Об остальном вам расскажет Никита Панин. Граф подготовил для вас подробную инструкцию.

Румянцев стал откланиваться.

3

Фридрих II встретил великого князя Павла и сопровождавших его лиц с большими почестями. На церемонии по случаю этого события участвовала вся столичная знать, весь генеральный военный штаб.

Король был торжествен и красноречив.

— Господа, — говорил он, обращаясь к гостям и своим соотечественникам, — я рад возможности еще раз выразить наше желание жить в вечной дружбе с великой Российской империей. Пока мы вместе, пока связаны дружбой, нам не страшны никакие бури, и ни одна держава не осмелится затмить солнце над Европой дымом военных пожарищ.

Павел слушал прусского короля, не сводя с него восхищенно-преданных глаз, Румянцев — с выражением человека, заранее знающего, что будут говорить в подобных случаях.

Кончив приветственную речь, король приблизился к гостям, облобызал великого князя, после чего обратился к Румянцеву, склонившему перед ним голову:

— Приветствую победителя оттоманов! — И после паузы добавил полушутливо: — Я нахожу большое сходство между вами и моим генералом Винтерфельдом.

— Государь. — отвечал Румянцев, — для меня было бы весьма лестно хоть немного походить на генерала, столь славно служившего великому Фридриху.

Король сделал вид, что не заметил иронии в словах русского фельдмаршала.

— О нет, граф, вы не этим должны гордиться, а победами вашими, которые передадут имя Румянцева позднейшему потомству.

Он представил гостям принца Вюртембергского, отца невесты, и других принцев. Вюртембергский и Румянцев уже знали друг друга заочно: они противоборствовали у стен Кольберга в Семилетнюю войну. Принц, в то время еще молодой, полный энергии, всеми силами старался удержать крепость, сражался упорно, но в конце концов отступил. Сейчас с сеткой морщин под глазами — неумолимым признаком приближающейся старости, — он стоял рядом с королем, стоял не как враг, а как друг, будущий родственник императорской фамилии России.

— Знакомство с вашим превосходительством, — сказал принц, — делает мне большую честь.

Румянцев ответил ему подобным же комплиментом.

После представления гостям приближенных короля состоялась церемония вручения наград и подарков. На Румянцева король возложил орден Черного Орла. «Ну вот, — подумал при этом фельдмаршал со сдержанной усмешкой, — теперь и я с Потемкиным поравнялся».

Немцы — народ аккуратный, знающий цену времени. Пребывание высокого русского посольства в Берлине было расписано буквально по часам. На следующий день после приема в королевском дворце гостей повезли в Потсдам, где к тому времени собрались войска для военной игры. Его величеству вздумалось потешить их примерным представлением Кагульского сражения.

Фридрих лично командовал действиями войск. А войска действовали как хорошо налаженный механизм. На представляемом поле «боя» было все — пушечная и ружейная пальба, бой барабанов, стремительное движение атакующих колонн, паническое бегство толпы, изображавшей турецкую армию, — ничего не упустили устроители потехи. Не было самой малости — того, что пришлось увидеть и испытать Румянцеву в действительном сражении, не было правды войны, не было крови, пота, разъяренных лиц, криков ужаса и стонов раненых. То была игра, и ничего больше. Тем не менее игра эта привела Павла в ребяческое восхищение. Глядя на красивые, вымуштрованные каре, он дергался на месте, обращался к Румянцеву:

— Не правда ли, граф, все это восхитительно! Русские так не сумеют.

Румянцев откровенно хмурился. Великого князя занимала лишь внешняя сторона, ни о чем другом он не думал. А надо бы! Русские, может быть, и в самом деле не смогли бы изобразить игру с таким блеском, как это делали королевские войска. Зато русские сумели сделать то, что сейчас здесь изображали!

Едва кончилось «сражение», как глашатаи стали звать на пир в честь «победителей». На пиру придерживались русских обычаев. Произносили тосты, пили, ели, потом снова пили. После каждого тоста — пушечный салют.

Румянцев почти не пил и не ел. Ему было неловко смотреть на великого князя, раболепствовавшего перед королем и его генералами. Он думал о том, что наследник русского престола так же недалек умом, как и его покойный родитель, и что восшествие его на престол обернется для России несчастней.

После пира гостей пригласили на заседание Берлинской академии наук. Румянцева, как и великого князя, усадили рядом с королем, в то время как принцы, а их было пятеро, остались стоять за их креслами.

Обращаясь к монарху и его гостям, великий формей произнес проникновенную речь, начиненную восхвалениями добродетелей наследника Российского престола. Он говорил:

— Великая и процветающая империя, предназначенная вашему высочеству, всегда будет опираться на столбы столь же прочные, каковые и ныне поддерживают ее. Пусть же в советах ваших всегда первенствуют министры, а в армиях, — тут формей обратил взор на Румянцева, — полководцы, одинаково любимые Минервою и Марсом. Да будет так! Сей герой здесь, и я невольным образом предаюсь восторгу, ощущаемому мною при виде великого Румянцева, который еще долгое время будет ангелом-хранителем России! Распространив ужас своего победоносного оружия за Дунаем, — продолжал оратор, — он ныне украшает берега Шпрее доблестями, не менее славными, возбуждающими удивление. Но чтобы достойно возвеличить мужа, который с храбростью Ахиллеса соединяет добродетели Энея, надобно вызвать тени Гомера и Вергилия, ибо голос мой для сего недостаточен.

Слава Богу, в академии исправно учились красноречию. Здесь знали, что говорить и как говорить.

— Вы, кажется, утомлены, граф? — обратил внимание король на невеселое настроение Румянцева.

— О нет, ваше величество, — возразил Румянцев,— просто мне взгрустнулось от мысли, что ничем не смогу отплатить оказанное мне внимание.

4

Из Берлина в Россию Румянцев выехал вместе со свадебным поездом, но в дороге, с согласия великого князя, повернул в Киев. На его плечах все еще лежали обязанности президента Малороссийской коллегии, и он рассчитывал сделать там кое-какие распоряжения. Впрочем, поводом для такого решения было не только это. Ему не хотелось участвовать в свадебных торжествах в Петербурге, не хотелось находиться рядом с теми, кто на глазах говорил сладкие речи, а за пазухой держал камень.

Дел в Киеве и загородном имении оказалось больше, чем он ожидал. Они задержали его надолго. В Петербург он смог вернуться только через год. Принцесса Вюртембергская к тому времени была уже обвенчана с наследником престола под именем Марии Федоровны.

В доме семейства Брюс, где он остановился по приезде в Петербург, его ожидала масса новостей: небывалое наводнение, подвергшее ужасу весь город; появление новых фаворитов, незнатных родом и ранее никому не известных; возвращение из южных губерний светлейшего князя Потемкина. Особенно муссировалась последняя новость. Когда князь покинул Петербург, кое-кто решил, что карьере его пришел конец, поскольку у государыни объявились новые «развлекатели». Но вот он вернулся, и все увидели, что его значение при дворе совсем не убавилось, наоборот, он стал еще влиятельнее. Во всяком случае, государыня видела в нем свою главную опору.

После визита к семейству Брюс, довольного своей жизнью, Румянцев поехал к жене, а на другой день заявил о себе императрице.

Улицы Петербурга в результате наводнения представляли собой болота с завалами всевозможного мусора, руинами деревянных строений, не выдержавших натиска воды. Бедствие было очевидным, и Румянцев ожидал найти императрицу, отягощенную заботами. Каково же было его удивление, когда увидел ее необыкновенно веселой, словно только что вернувшейся с маскарада.

— О граф, — воскликнула она, едва он вошел к ней, — видели ли вы, что произошло с нашей столицей?

Румянцев начал было выражать сожаление, но Екатерина не дала ему говорить:

— Знаете, я это предчувствовала. Когда я вернулась из Царского Села в город, стояла прекрасная погода, но я сказала: «О, будет гроза, потому что князь Потемкин и я изощрялись вчера в выдумках». И действительно, в 10 часов вечера ветер с шумом открыл окно в моей комнате. И пошел сразу дождь из всякого сорта предметов: черепицы, железных листов, стекла, воды, града и снега. В пять часов пришли доложить, что вода стоит у моих дверей и просит дозволения войти. Я сказала: «Коли так, то пошлите снять часовых у малых дворов, чтобы они не погибли, загораживая воде доступ ко мне».

Румянцев пытался осторожно перевести разговор на дела в Малороссии, но государыня явно не могла настроиться на серьезный тон. Она так и светилась веселостью, и он невольно подумал: «Это Потемкин!..» Ему уже рассказывали, с какой пышностью встретили князя из его недолгой поездки на юг. По дороге всюду в его честь устраивались триумфальные ворота, в городах произносились приветственные речи, закатывались праздники. Что касается самой государыни, то она подарила ему Аничковский дворец, пожаловала 80 тысяч рублей на поправку мебели. Странные, очень странные отношения поддерживала с ним государыня. Вроде бы теперь и не любовник ей больше, другие в ее опочивальню дорогу торят, а вот на-ка же!.. Князь остался главным в сердце, хотя и не делит с ней больше ложе. А впрочем, кто знает… Не исключено, что вместе с прочими и он урывает себе при случае цветы удовольствия. Государыня как женщина в сих делах, по всему, ненасытная.

— Князь Потемкин имеет план присоединить к России весь Крым, — наконец переменила разговор Екатерина. — Как вы это находите?.

Румянцев сказал, что такое решение может вызвать новую войну с Турцией.

— Ну и пусть, — небрежно бросила Екатерина.

Она так и не спросила о положении дел в Малороссии.

Оставив государыню в том же беззаботно-приподнятом настроении, Румянцев поехал к себе. И потекла у него прежняя столичная жизнь: днем книги, редкие посещения сената, вечером Эрмитаж, приемы, спектакли…

Однажды Румянцев приехал в театр посмотреть трагедию Княжнина «Росслав». Спектакль шел при полупустом зале. Устроившись в затемненной ложе, Румянцев без интереса смотрел на сцену. Трагедия его не трогала. Главным героем своего произведения сочинитель вывел некоего российского полководца Росслава, попавшего в плен к датскому и шведскому королю. Пленнику предлагали различные соблазны, дабы заставить его отречься от родины, но он все отверг, отверг даже любовь шведской княжны, трон, который та ему предлагала, отверг, чтобы остаться верным любви к своей отчизне.

В партере под ложей Румянцева, не обращая внимания на сцену, увлеченно беседовали два гвардейских офицера. Румянцев вначале относился к голосам разговаривавших как к шуму, который мешает слушать сцену, но когда услышал, как один из офицеров назвал имя Прасковьи Александровны, проникся вниманием.

— Да нет, точно говорю, — доносился приглушенный полушепот. — Все наши о том знают. Значит, так… заходит государыня в комнату, а там он с нею обнимается… Он, конечно, сразу государыне в ноги, прощение стал просить.

— А она?

— Кто, графиня Брюс? Ей от государыни полное прощение. Дело-то у них с государыней по части нашего брата общее…

Румянцев не мог больше слушать. Его охватило негодование. Какой-то пустой офицеришко осмелился порочить честь его любимой сестры! Нет, он этого так не оставит. Он в первом же антракте призовет его к себе и потребует объяснений. А впрочем, разумно ли?

Стоит ли затевать скандал? Сплетен в Петербурге от этого не убавится, он даст им только новую пищу…

Не дождавшись антракта, Румянцев уехал домой, Весь следующий день просидел у себя в кабинете. Им овладела странная апатия — ничего не хотелось делать, даже читать. В глубине души назревало — что-то болезненное, наполнявшее его смутной тревогой. В какую-то минуту появилось желание напиться простой русской водки, напиться допьяна, чтобы унять нараставшую душевную тревогу, забыться, и он даже распорядился доставить в кабинет два штофа, но в последний момент все же хватило сил осадить себя.

К исходу второго дня он не выдержал и поехал к сестре, он застал ее в слезах.

— Ах, братец!.. — метнувшись к нему, запричитала она. — Такое несчастье, такое несчастье! И кто бы мог подумать!.. Он заколол себя шпагой.

— Кто? — встревожился Румянцев.

— Как, ты еще не знаешь? Он… Свейковский. Ах, какое несчастье!

Румянцев насупился: стоило ли так убиваться из-за какого-то оболтуса? Свейковский был из компании молодых людей, соперничавших между собой за право быть любовником императрицы. А компания сия в последнее время возросла. После Потемкина, Екатерина все еще не могла остановиться на ком-либо одном. Был Корсаков, выдвиженец самого Потемкина, потом некий Страхов. Когда последний ей опостылел, на место любовника стали претендовать сразу двое — майор Семеновского полка Левашов и этот самый Свейковский. Хотя Свейковский и был знатнее родом, государыня отдала предпочтение его сопернику. И вот к чему это привело. Свейковский не перенес поражения и в отчаянии покончил с собой.

— Не вижу причин для расстройства, — холодно сказал Румянцев. — Одним подлецом меньше, только и всего.

— Не смей! — неожиданно громко закричала на него сестра с воспаленными от слез глазами. — Не смей, — повторила она, но уже тихо. — Он был очень, очень благородный человек. Он был не такой, как все.

Румянцев оторопело посмотрел ей в лицо, и ему вдруг вспомнился случайно подслушанный разговор в театре. И он подумал сейчас, что офицер рассказывал тогда правду.

— Скажи, — решительно заговорил он, стараясь удержать сестру во власти своего взгляда, — это правда, что государыня застала тебя в объятиях ее любовника?

— Какого любовника? — Глаза сестры расширились, слез в них как не бывало.

— Сама знаешь.

Спасаясь от его взгляда, графиня отвернулась к окну, некоторое время молча смотрела на погружающийся в сумерки город, затем приняла прежнее положение. На лице обозначилось выражение вызова.

— А если и правда, что из того? Бог дал мне сердце, а сердцу нельзя запретить любить.

— У тебя есть муж.

— А разве ты был бобылем, когда добивался любви Строгановой?

Боже, что она сказала?! Как посмела?! Как посмела сравнить бесстыдную распущенность с тем, что было между ним и прекрасной графиней? Он был оскорблен. Оскорблен до того, что не мог даже прикрикнуть на нее. Он круто повернулся и быстро зашагал к выходу. Сестра что-то кричала ему вслед, он более ее не слушал.

Карета стояла на месте. Денщик, разговаривавший с кучером, кинулся открывать дверцу.

— Пожалуйте, ваше сиятельство.

Румянцев неловко, ударившись боком о что-то твердое, влез в карету и откинулся на спинку сиденья.

— Куда прикажете?

Ответа не последовало. Выждав некоторое время, денщик повторил вопрос. Наконец Румянцев очнулся от его голоса и назвал адрес жены.

До дома жены езды не более четверти часа. Мысли о ней не покидали его всю дорогу. Боже, как глупо, что он жил с женой раздельно — она в одном, а он в другом доме! Они жили так, словно не были супругами. Он навещал ее реже, чем сестру… И все из-за дурацкой своей обиды. Не мог простить ей худых слов о поведении Прасковьи Александровны. А ведь она, супруга, в сущности, была права. Она раньше заметила то, что он понял только сейчас. Он был несправедлив к ней. Все эти годы она оставалась ему верной женой, а детям любящей матерью. Он должен сегодня же сказать ей об этом, должен попросить у нее прощения.

Графиня Екатерина Михайловна читала какую-то книгу, когда он, обуреваемый мыслями о раскаянии, вошел к ней в светлицу.

— Случилось ли что, батюшка мой? — сняв очки и положив книгу на стол, поднялась она. — На тебе лица нет…

Он порывисто поцеловал ей руку, как не целовал уже давно.

— Что случилось? — повторила она вопрос.

— Ничего не случилось. Я приехал сказать, что я не могу… мы не можем больше оставаться в этом болоте сладострастия и разврата. Завтра же уедем в Киев, будем жить в своем имении.

— В Киев? А государыня?

— Мое общество при дворе давно угнетает государыню, и она будет рада, если уеду наконец на место своей службы. Я должен быть там, — добавил он с твердостью человека, принявшего окончательное и бесповоротное решение.

— А дети? — слабо возразила она. — Они в нас еще нуждаются.

Ах, дети!.. Он почему-то всегда забывал о детях. Наверное, потому, что они выросли без него, выросли благодаря заботам одной только матери. Впрочем, дети уже взрослые. Миша в генералах ходит, к тому же у них есть влиятельные покровители — Голицыны, например. Неспроста же князь Александр Михайлович похвалялся перед императрицей, что любит своих племянников больше, чем родной отец…

— Всегда ты так, — начал сердиться, Румянцев, — обязательно отыщешь что-нибудь противное моим решениям. Пойми, — продолжал он, все более раздражаясь, — мне нечем дышать, я задыхаюсь. Ты сама говорила, что здесь царство интриг и разврата.

— Я этого не говорила.

— Говорила, но ты боишься признаться, потому что не желаешь ехать в Малороссию.

— Боже милостивый! Я ли не желаю?! Но у нас дети. Мы свое отжили, о них думать надо.

Румянцев в изнеможении опустился в кресло. Графиня тихо подошла к нему, взяла его руку, беспомощно лежавшую на коленях.

— Не сердись, батюшка мой, не могу я так сразу… Мне надобно с детьми. А ты езжай, батюшка мой, езжай, нельзя тебе здесь больше оставаться, тоской себя изведешь. Езжай, — добавила она твердо, — езжай, и да хранят тебя святые угодники!..

Часть пятая

Глава I

Перед новой грозой

1

Перебравшись в Малороссию, Румянцев и здесь не нашел душевного покоя. Исцеление не пришло. Порою ему бывало еще тоскливее, чем в Петербурге.

Нет, он не сидел без дела. Он посещал присутственные места, выслушивал доклады и принимал по ним решения, ездил по губерниям. И тем не менее смутное чувство одиночества не покидало его. Ему казалось, что он занимается не тем, чем следовало бы заниматься. Настоящее дело, которое могло быть его делом, было отнято другими, и те другие старались не подпускать его к себе, отворачивались от него, как от человека, который никак не подходил им в товарищи.

Двор забыл о нем. С ним более не советовались. О важнейших событиях он узнавал теперь из газет да из писем жены, детей и бывших сослуживцев, остававшихся верными в дружбе с ним. Светлым лучом в его жизни был визит графа Репнина. Граф предводительствовал 30-тысячным корпусом, направлявшимся в Европу в связи со спором между Пруссией и Австрией из-за баварского наследства. Ехал мимо и не удержался, чтобы не навестить бывшего своего начальника и учителя.

Уединившись, боевые товарищи долго беседовали. Вспоминали молодость, поход на Рейн. В тот раз решался спор об австрийском наследстве, сейчас адрес наследства изменился, но смысл спора остался прежним.

— Будем надеяться, что дело не дойдет до пролития русской крови из-за чужих интересов, — сказал Румянцев, которому целесообразность предпринятого похода представлялась весьма и весьма сомнительной.

— Войска нужны, чтобы оказать нажим на Австрию. Так, по крайней мере, считает граф Панин.

— А Потемкин?

— Светлейший намерен склонить Австрию на союз с нами против Турции. Он все еще носится с планом полного присоединения к России Крыма.

— Я слышал об этом. Если ему удастся сделать сие, избежав войны с Турцией, я первый подам голос, чтобы дать ему фельдмаршальский жезл.

— Не беспокойтесь, — улыбнулся Репнин, — светлейший добудет сей жезл и без вашего содействия. — Подумав, добавил: — Умен, но честолюбив до уродства. Будьте с ним осторожны. Честолюбцы бывают зело опасны.

Проводив Репнина, Румянцев почувствовал еще большую скуку. Он жил один — без жены, без детей. Жена обещала приехать, но так и не приехала: перебралась из Петербурга в Москву, в старый дом, там и осела. Судя по ее последним письмам, она вообще не намеревалась выезжать оттуда. Сыновья жили в Петербурге. Младших, Сергея и Николая, в день крестин великого князя Константина государыня пожаловала камергерами. У сыновей были свои заботы, свои интересы, и они даже писали ему редко. Сестра Прасковья Александровна после размолвки тоже ничего не писала. За все время одно только письмо пришло от нее, и то скорбное: она первая сообщила о смерти матери.

Так получилось, что Румянцев не мог быть на похоронах отца, похоронили без него и мать, умершую от старости. Старость неумолимо гасила и его силы. Ломота в костях при непогоде, новые морщинки на лице, новый клок седых волос — все напоминало, что дорога шла под уклон и где-то там, может быть, совсем недалеко его подкарауливает неизбежный конец…

В последний день августа 1779 года Румянцева потрясло еще одно скорбное известие: скончалась графиня Екатерина Михайловна. Получив эту весть, он некоторое время быстро, словно помешанный, ходил по комнате, а потом вознамерился ехать в Москву. Ехать немедленно, сию же минуту. Он шумел, топал ногами. Слуги забегали по комнатам, собирая в дорогу нужные вещи. На дворе был вечер, и адъютант осторожно пытался уговорить его отложить поездку хотя бы до утра, намекая, что к похоронам теперь уже все равно не успеть, что к его приезду покойную, наверное, похоронят, если уже не похоронили. Румянцев его не слушал, твердил свое: «Поторопитесь».

От Киева до Москвы 800 верст. Пять дней понадобилось, чтобы преодолеть это расстояние. Ехал днем и ночью и, конечно, опоздал. Оказалось, что графиню похоронили еще до того, как он получил известие о смерти. Дворецкий, успевший отправить в деревню за ненадобностью почти всех дворовых, со всеми подробностями рассказал, какие это были пышные похороны. Народу нашло пол-Москвы. Все Голицыны были, Бутурлины, Салтыковы… И, само собой, молодые графы, которые примчались из Петербурга, когда она, матушка, еще дышала. Только вчера разъехались по службам своим.

— А вы, ваше сиятельство, как от нас уехали, сильно постарели, — закончив рассказ о похоронах, сокрушенно покачал головой дворецкий. — И лицо у вас такое… Нездоровое лицо.

— Тяжело мне, дед.

— Это мы понимаем. Неужто не понимаем? Как говорят, лучше семью гореть, чем однова овдоветь.

Румянцев посмотрел лакею в лицо и печально вздохнул. Нет, дворецкий его не понимал.

— Кончим разговор. Я устал и хочу отдохнуть.

В обратный путь Румянцев выехал через три дня. Ехал медленно, подолгу задерживаясь на почтовых станциях. Ему некуда было спешить.

2

До конца семидесятых годов Потемкин не очень старался лезть в «большую политику». А потом вдруг воспылал такой деятельностью, что сановники только диву давались. Им был составлен план присоединения к России Крыма, или Тавриды, как в давние времена называли заманчивый полуостров. Он обещал императрице положить к ее ногам эту полуденную землю без единого выстрела. И не только это. Он собрался изгнать турок из Европы, создать на освобожденных от них землях новую империю с православной религией — такую, что находилась бы с Россией в вечном союзе. Он рисовал в проектах своих картину воскрешения Греции — то, что давно уже вынашивала в сердце своем сама императрица. Ему виделся Константинополь, открывающий свои врата христианству в лице русской армии. Воображение занесло его настолько, что позднее он позаботился вычеканить медаль с символическими изображениями: на одной стороне медали изображалась русская императрица, на другой — Константинополь, объятый пламенем, минарет, падающий в море, а над всем этим крест, сияющий в облаках.

Первый министр граф Панин, ведавший иностранной коллегией, человек осторожный, не терпевший авантюризма, относился к его планам с угрюмым молчанием, а когда понял, что сии замыслы одобряются самой императрицей, подал в отставку. Екатерине не пришлось колебаться, на ком остановить выбор. Место Панина занял Потемкин. Императрица считала себя человеком смелым и слепо поощряла служивших ей «смелых гениев». Без смелости славы не обретешь, а что за жизнь, когда нет славы!

Присоединение Тавриды представлялось Потемкину делом не таким уж сложным. Нужно было любыми средствами заставить хана добровольно отдать ханство России, принудить тамошних жителей присягнуть российской императрице — вот и вся морока. Юридической основой для таких действий должны были стать статьи Кайнарджийского трактата.

В своей затее Потемкин не учел лишь одного — того, что на Крым продолжала претендовать Порта. И тоже ссылаясь на статьи Кайнарджийского договора.

Вокруг того, как следует понимать те или иные статьи договора, между некогда воевавшими сторонами разгорелся настоящий спор. А когда возникает спор, пылким становится даже холодный ум. Русские приписывали себе главенствующее положение на полуострове на том основании, что им принадлежали здесь важнейшие крепости. В то же время ссылка в договоре на Магометов закон между татарами и султаном давала повод Порте выискивать здесь свои права.

Горячие прения, грозные намеки, неисполнимые требования проявлялись одно за другим. Желая заставить турок быть сговорчивее, Россия придвинула к южным границам войска, состоявшие из 58 полков. Командующим войсками был объявлен Румянцев. Со своей стороны Порта тоже стала усиливать свою армию, делая вид, что угрозы северного соседа ей совсем не страшны, и она готова во имя Аллаха, торжества «Магометова дела» возобновить кровопролитную войну.

Спор обострился до того, что солдаты обеих сторон полезли было в пороховницы. Однако в последний момент здравый смысл взял верх, и представители сторон снова (в который уж раз!) сели за стол переговоров. Пришлось пойти на взаимные уступки. В дополнение к мирному договору было объявлено, что крымский хан при посредничестве России уступает Порте степи между Бугом и Днестром для составления Очаковской провинции. В уплату за это султан публично отказывался от своих притязаний на Крымское ханство. Султан согласился довольствоваться тем только, чтобы при каждом избрании хана ему особым посольством доставлялась о том весть и чтобы при получении сей вести он выдавал бы новому хану благословительную грамоту по предначертанному образцу, не вмешиваясь в мирские дела ханства и уважая полную его независимость. Россия в свою очередь обещала после выдачи такой грамоты хану Шагин-Гирею вывести свои войска из Крыма.

Искры войны, угрожавшие вызвать пожар, стали угасать. Россия приступила к отводу своих войск. Но делалось это слишком медленно. Русским явно не хотелось уходить из Крыма. Да и был ли смысл уходить, когда Потемкин уже действовал вовсю, чтобы взять Тавриду под Российскую корону?

В то время как русские войска нехотя подымались со своих мест и делали вид движения на север, в Бахчисарае между Шагин-Гиреем и уполномоченными Петербурга велись переговоры о передаче ханом своих царственных прав российской императрице за пожизненный пенсион. Шагин-Гирей колебался. Ему не хотелось лишаться ханского престола, терять те блага и почести, которые так счастливо ему достались. В то же время он понимал, что его судьба находится в руках Екатерины. Трудно было ему в его положении.

Переговоры затягивались. Русские пока не угрожали. Они уговаривали. Они обещали хану молочные реки и кисельные берега, обещали сохранять гарем и даже умножить сей гарем юными красавицами, лишь бы тот согласился.

Развязку ускорили, сами того не подозревая, турки. Заподозрив в действиях русских подвох, Порта решила плюнуть на обязательства, взятые на последних переговорах, и высадила на Таманский полуостров, входивший во владения Шагин-Гирея, войска. Обеспокоенный хан послал туда своего человека узнать, что заставило турок пойти на такой шаг. Оттоманский паша, командовавший десантом, ответил хану тем, что приказал отрубить его посланцу голову на базарной площади.

Дерзкий, жестокий поступок паши был воспринят как вызов. Шагин-Гирей понял, что с турками ему не поладить, и покорился русским[38]. В Петербурге был тотчас составлен манифест. Российская императрица признала нужным дать силу тем правам на Крым, которые приобретены были оружием, и повелела упомянутую страну с землями, ей принадлежащими, взять окончательно под Российскую державу.

Когда весть о решении Петербурга дошла до Константинополя, здесь пришли в ярость. Горячие головы требовали объявить войну. Только силой оружия, говорили они, можно заставить русских отказаться от Крыма, уйти с Кавказа и из Северного Причерноморья.

Но одно дело возбуждать воинственные страсти и совсем другое — давать тем страстям ход. Имей Порта верных союзников, тогда бы еще можно было призвать мусульман под Магометово знамя. Но таких союзников у нее не было. Австрия давно изменила дружбе и сблизилась с Россией. Раньше была надежда на французов, но после того как Россия заключила с ними торговый договор, те тоже охладели к оттоманам. При таком положении идти на Россию новой войной было опасно, и Порта решилась на новые переговоры. Она признала власть России над Крымом. Россия в уплату за это отказалась в ее пользу от прав на некоторые земли, ранее принадлежавшие Крымскому ханству. Кроме того, она согласилась не требовать 4 500 000 рублей, назначенных ей по условиям Кайнарджийского мира.

Знаменательное событие отметили торжествами. А начались они, как обычно, с раздачи высочайших милостей. Главный герой торжеств светлейший князь Потемкин получил чин генерал-фельдмаршала и возведен на должность президента военной коллегии, освободившуюся после внезапной кончины князя Голицына. Он стал также шефом Кавалергардского полка. Государыня не обошла также и графа Румянцева, чьим именем пугала турок в споре за Тавриду: она возвела его в подполковники конной гвардии.

До самой масленицы и всю масленицу веселился двор. Затишье наступило только в дни великого поста. Повеселившись вволю, Потемкин выехал в свое наместничество. У него были новые планы, коими собирался вновь обратить на себя внимание России и всей Европы.

3

Вот уж правду говорят: счастье, что вешнее вёдро. Ненадежно оно: сегодня солнышко, а завтра, смотришь, уже хмурь над тобой… К середине 80-х годов в Константинополе снова забряцали оружием. Осмелела Порта! Она стала открыто требовать пересмотра подписанных обеими сторонами договоров, вывода русских войск из Крыма, возвращения «детей ислама» под покровительство великого султана.

Для устрашения турок в России были набраны тысячи рекрутов, созданы десятки новых полков. Но солдат надо было кормить, одевать. А где все взять? Из нищих деревень, где и без того не затихает ропот?

Екатерина обещала лично разобраться в причинах трудностей, возникших перед империей, разобраться и определить правительствующему сенату линию дальнейших действий. Ею был даже назначен день для «большого совета» в сенате. Но вдруг, никому ничего не сказав, она бросила все дела, уехала в Царское Село и более в столице не показывалась. Сенат встревожился. Фельдмаршал граф Чернышев помчался в Царское Село.

— Что с ее величеством? — обратился он к обер-камергеру графу Шереметеву.

— Разве не знаете? — удивился граф. — У государыни горе. Болен генерал Ланской.

Чернышев не стал задавать других вопросов и поехал обратно. Он, как и все сановники, окружавшие государыню, отлично знал, что значил для нее Ланской. Ланской был последним ее любовником, самым молодым и, может быть, самым любимым. Красивый, кроткий, вежливый в обращении, не выказывавший ни гордости, ни бахвальства, он избегал вмешиваться в дела управления государством, да государыня и не требовала от него этого. Государством управлять было кому и без него. Он нужен был ей как возлюбленный. Она пугалась приближающейся старости и бросилась в его объятия с отчаянной надеждой хоть на какое-то время испытать иллюзию молодости. Она была старше его в два с половиной раза.

Четыре года держала она его подле себя. Четыре года делился он с нею своей молодостью. Но в конце концов занемог. Ослаб. В последнее время он, уже больной, боясь лишиться того, что давало ему положение любовника, стал прибегать к искусственным возбуждающим средствам и этим окончательно подорвал свое здоровье. И, наконец, наступил момент, когда он уже не смог самостоятельно подняться с постели.

Встревожившись, государыня немедленно послала в Петербург за доктором. Тот приехал несколько часов спустя. Это был немец по имени Вейкард, грубоватый, с фигурой мясника, не привыкший к деликатному обращению. Сидя на краю постели, Екатерина с беспокойством следила, как он, этот доктор, неуклюже задирал больному рубаху, как прикладывал к его белой спине лохматое ухо с выступавшими жесткими белыми волосами, как долго после этого хмурил брови.

— Что с ним? — спросила она.

— Злокачественная лихорадка, ваше величество. — Брезгливо вытирая руки, доктор равнодушно добавил: — Он от нее умрет.

Екатерина посмотрела на притихшего возлюбленного, который вместе с нею слышал страшный приговор, затем уставилась на доктора широко открытыми глазами. В ее взгляде не было страха, а было возмущение, возмущение и требование, чтобы он, господин Вейкард, оставил свои неуместные шутки и дал больному то, что требуется по его болезни.

— Прошу удалиться, ваше величество, и больше к больному не заходить, — все тем же бесстрастным голосом сказал доктор. — Болезнь заразительна. — Так как императрица продолжала молчать, он, сделав паузу, заговорил снова, как бы оправдываясь: — Увы, помочь не могу. Впрочем, я буду рядом в комнате, которую, надеюсь, мне отведут. Если понадоблюсь, вызовете.

Ланской скончался через десять дней, скончался буквально на руках императрицы, все эти дни не отходившей от него.

Когда в Петербурге узнали о смерти фаворита, там пожалели: все-таки хороший был человек, царство ему небесное!.. А потом, поохав, стали ждать появления на сцене нового фаворита. Государственные бумаги стопами легли в глубокие ящики, в департаментах не желали иметь никаких дел. Если чиновники и усаживались за свои столы, то главным образом для того только, чтобы посудачить, погадать: на кого на сей раз падет выбор государыни?

В середине июля из «полуденных» краев приехал Потемкин, и главные чины облегченно вздохнули; наконец-то!.. Светлейший знает, как поступить, светлейший все сделает как надо.

Потемкин приехал не один с Федором Орловым. После смерти Григория Орлова (умер в 1783 году) отношение двора к его младшим братьям изменилось, они вновь продвинулись к первому ряду. Федор не отставал от светлейшего ни на шаг, и они поехали к императрице вдвоем.

Секретарь Храповицкий, увидев в дверях приемной нежданных гостей, обрадовался:

— Ну, слава Богу, теперь-то все обойдется!

— Как она… матушка наша?

Храповицкий тяжело вздохнул.

— Все ясно, — сказал Потемкин и обратился к своему спутнику: — Плакать умеешь?

— Когда-то умел, — невольно улыбнулся тот.

— Тогда уговор: как только зареву, поддержи, как можешь.

Потемкин не Храповицкий. Он лучше знал свою государыню, знал, как ее утешить.

Они вошли к ней вдвоем — он и Федор. Увидев их, Екатерина всплеснула руками и шагнула навстречу:

— Ах, друг мой, если бы только знали!..

Не договорив, она залилась слезами. И тут Потемкиным произошло чудо: он изменился в лице и зарыдал с таким исступлением, как только ревут деревенские бабы на похоронах своих кормильцев. К нему тотчас присоединился Федор Орлов. Однако голос у него оказался слабее, он кричал с повизгиваниями, как поросенок, которого собираются резать. Несколько ошарашенная таким поведением гостей Екатерина усадила их на тахту рядом с собой. У Потемкина лились натуральные слезы, он размазывал их по пухлым щекам и размазывал не платком, а рукавами мундира — так было эффектнее. Комнатные собачки государыни притихли у ног, задрав вверх удивленные мордочки.

Рыдания явно затягивались, и императрице пришлось самой утешать своих «утешителей».

— Полно, друзья мои, полно… Не надо больше об этом.

Она стала расспрашивать Орлова о Тавриде, где тот находился вместе с князем. Слез больше не было. В глазах ее уже теплился свет любознательности. Потемкин смотрел на нее сбоку, на нее и Федора, и вдруг понял: «А ведь он для нее совсем не подходит!»

С некоторых пор Потемкин сам подбирал государыне кандидатов в любовники. Так было надежнее прежде всего для него самого: Ланской, кстати, тоже был его «выдвиженцем». Теперь надо было решить, кого предложить на место усопшего. В запасе был Саша Мамонов, но в момент получения известия о смерти Ланского того на месте не оказалось: укатил куда-то со своей девчонкой.

Екатерина оставила гостей обедать. За обедом кроме них были только граф Шереметев да секретарь Храповицкий. О покойном Ланском не вспоминали. Потемкин с безудержной фантазией рассказывал о Новороссии: как там хорошо, красиво и весело, как радостно живется подданным ее величества, переселенцам из центральных губерний. Он был в ударе и говорил с таким увлечением, с такой искренностью в голосе, что даже Федор Орлов, видавший те края собственными глазами и не заметивший там рая, не посмел усомниться в правдивости рассказа.

— У меня нет причин не верить вам, — с мягкой улыбкой сказала князю Екатерина, — но в сенате имеются сведения другого рода. Из Новороссии поступили доносы о чинимых там беспорядках, о смутах среди тамошнего населения.

— О ваше величество!.. — Голос Потемкина мгновенно наполнился трагизмом. — Не верьте сему. То козни моих врагов. Ежели хотите убедиться в этом, приезжайте на новые земли и оглядите их своими царственными очами. Да, да, приезжайте, ваше величество, — ухватился за внезапно пришедшую мысль Потемкин, — осчастливьте край наш и снимите тревогу, которая вместе с вашими словами влилась в мою душу.

— Но сейчас ехать невозможно. В сенате, как мне докладывали, образовались настоящие завалы.

— Я расчищу их за одну неделю. Но при одном условии.

— При каком же?

— Вы должны дать обещание посетить полуденные земли.

— Хорошо, я обещаю. Но на сборы понадобится время.

— Я терпелив, ваше величество.

Потемкин опрокинул в бокал свой бутылку вина, но не усмотрел — вино, переполнив бокал, пролилось на скатерть. Ни капельки не смутившись от такой неловкости, он, залпом опорожнил бокал и надолго замолчал, осмысливая сгоряча сказанное за столом.

Светлейший сдержал свое обещание. Занявшись государственными учреждениями, он сумел быстро расставить вещи по своим местам, и колесо правительственной машины, замедлившее было ход, закрутилось с прежней быстротой.

В сентябре, с наступлением осенних холодов, Екатерина переехала из Царского Села в Петербург. К этому времени Потемкин успел сделать все, что считал необходимым. В Эрмитаже для нее были подготовлены теплые и уютные апартаменты. Что касается нового кандидата в фавориты, то он, уже проверенный доктором-англичанином и тщательно проинструктированный самим Потемкиным, слонялся по коридорам дворца, терпеливо ожидая момента, когда государыня соизволит обратить на него внимание. Это был Ермолов, славный малый, хотя и чуть туповатый. Потемкин лично представил его Екатерине, после чего судьба молодого человека была сразу определена и ему не пришлось больше слоняться по коридорам.

В ноябре выпал снег, установился санный путь, и Потемкин собрался в Новороссию, в свое наместничество. Прощаясь, он напомнил императрице о ее обещании посетить южные края.

— Непременно приеду, — подтвердила обещание Екатерина, — дайте только срок.

— Я не тороплю, — как и в прошлый раз, сказал Потемкин.

Подготовка к путешествию в наместничество светлейшего князя затянулась, однако, более чем на год. В августе 1786 года умер Фридрих II, и это событие заставило императрицу повременить с выездом. Начать свой вояж она смогла только в 1787 году.

4

О намерении императрицы совершить путешествие в «полуденные» земли России Румянцев узнал от киевского вице-губернатора, имевшего встречу по сему случаю с самим Потемкиным. Вице-губернатор сообщил, что императрица соизволила пригласить с собой знатнейшую компанию, в числе которой помимо русских сановников были австрийский император Иосиф II, пожелавший выдавать себя за графа Фалкенштейна, король польский Станислав, принц де Линь, посланники европейских государств.

— Господин Ермолов тоже едет?

— Какой Ермолов?

— Фаворит ее величества.

— Ах да… Ермолов… — дошло наконец до вице-губернатора. — Так ведь Ермолова при дворе давно нет. В фаворе ее величества уже Мамонов. Мамонов, ваше сиятельство, — повторил он с нажимом, чтобы фельдмаршал мог лучше запомнить фамилию нового фаворита.

Несколько дней спустя о вояже императрицы пришло правительственное уведомление. Как губернатору трех малороссийских губерний, Румянцеву предлагалось встретить высочайших особ и их спутников в пограничном с Малороссией местечке Чечерске, где предполагался их ночлег.

На исходе был февраль. Еще сильно подмораживало, особенно по ночам, но на солнечной стороне крыш уже повисли сосульки. На буграх появились проталины. Воздух сделался пахучим, предвесенним.

Встретить императрицу Румянцев выехал в возке, взяв с собой одного адъютанта. Всю дорогу он был молчалив, углублен в свои думы. Ему не нравилась затея государыни. Ехать в Тавриду в такое время, когда еще не улажены отношения с Турцией — не слишком ли опрометчиво? Порта может воспринять вояж как вызов, а это непременно усугубит положение. К тому же участие в поезде австрийского императора не может не обратить на себя внимания Прусского двора, который и без того с подозрением относится к развитию отношений между Россией и Австрией…

Чечерск был хорошо знаком Румянцеву: он обычно останавливался здесь во время поездок в Москву и Петербург. Однако на этот раз он его не узнал. Куда девались курные избенки с дырявыми крышами и оконцами, заткнутыми изнутри соломой и тряпками, чтобы не выдувало тепло? Вместо них стояли добротные дома с разукрашенными наличниками и воротами. Свежими красками поблескивала нарядная церквушка. Позади домов виднелись сады, привлекавшие взгляд точностью планировки, аккуратностью посадок. Постойте, да Чечерск ли это?

Румянцев приказал кучеру остановиться, выразив опасение, что они едут не той дорогой. Вместо старых изб можно, конечно, поставить новые, но насколько он, Румянцев, помнит, в Чечерске не было ни одной яблони, а тут сплошные сады.

— То не сады, ваше сиятельство, — сказал ямщик, — то хворост, для вида утыканный.

— Как для вида? — не понял Румянцев.

— А так… Приехал барин, согнал мужиков да с подводами в лес. Строгий барин. Палкой лупил, ежели не так дерево вкопаешь.

— А дома?

— То солдаты постарались. Много их тут было.

Румянцев вылез из возка и направился к ближайшему дому. Тропинки почему-то не оказалось, и адъютант побежал вперед, пробивая в снегу путь фельдмаршалу.

— Ваше сиятельство, сие не дом, — закричал он, добежав до размалеванных ворот.

Это была правда. То, что Румянцев принял за окна, были рисунки на огромном деревянном щите. Калитка тоже была не настоящая, нарисованная. Румянцев заглянул за щит, изображавший фасад дома, и увидел покосившуюся избенку, до крыши засыпанную снегом. Так вот, оказывается, в чем дело! Избенки оставались на месте, но их искусно скрыли от постороннего глаза.

— А где сами жители?

На этот вопрос не смог ответить даже дотошный ямщик, к которому обратились, вернувшись к возку.

— Не ведаю, ваше сиятельство, местного надо спросить.

В это время со стороны церквушки прискакали двое верховых, один в чине полковника, другой в партикулярном платье. Полковник, узнав Румянцева, спрыгнул с коня и стал рапортовать о подготовке к встрече государыни. Полковник сообщил, что ее приезд ожидается вечером, поэтому он распорядился расставить по тракту солдат для освещения дороги факелами.

— Вижу, старались на совесть, — с усмешкой повел головой в сторону изб Румянцев. — Одно непонятно: куда девались жители?

— А мы их в соседнее село согнали, — бойко ответил тот, что был в партикулярном, представившись предводителем местного дворянства.

Румянцеву объяснили, что все это — дома, сады и прочие «видимости» — сделано по личному распоряжению князя Потемкина.

— И как много таких маскарадных деревень? — полюбопытствовал Румянцев.

— По всему тракту, ваше сиятельство, до самой Тавриды.

Ночлежные дома находились недалеко от церкви. Один из них походил на настоящий дворец, какие обычно возводятся в больших городах. Он предназначался для самой императрицы. Когда Румянцева ввели внутрь этого здания, ему показалось, что он попал в один из уголков Эрмитажа. Разрисованные стены, картины, зеркала, бронзовые статуэтки, ковры, устилавшие пол… Полковник открывал двери в многочисленные комнаты и пояснял: «Это приемная, это столовая, это уборная…» Показал и опочивальню императрицы. Она была невелика по размерам, но обставлена со вкусом.

Румянцев попросил принести ему в комнату что-нибудь жидкого, горячего. Ему принесли наваристых русских щей, от которых его сразу потянуло ко сну, и он решил подремать, устроившись в кресле.

Он дремал до самого вечера. Проснулся от голоса адъютанта:

— Ваше сиятельство, едут!

Когда он, накинув на плечи шубу, вышел на крыльцо, городок весь сиял в огнях. Держа над головами факелы, на площади гарцевали уланы. Вдруг над фасадом главного здания разноцветными снопами взлетели огни фейерверка, грянул военный оркестр, и под его звуки на площади показался первый возок, впряженный в шестерку лошадей. Румянцев, сбросив с плеч шубу, направился к возку. К нему пристроились полковник, тот, что показывал ему помещения, и несколько представителей местного дворянства. Дворяне несли хлеб-соль.

Екатерина вышла из возка, опираясь на руку своего фаворита. Это был еще совсем молодой человек в генеральской шляпе, с мягкими, приятными чертами лица.

— Я рада, что нашла вас в таком великолепном виде, — сказала Екатерина, подавая Румянцеву руку.

Из возка вышли еще три человека, в которых угадывались иностранцы. Их представила сама императрица: принц де Линь, граф де Сегюр, барон Кобенцель.

Суматоха, вызванная приездом государыни и ее спутников, постепенно улеглась. Приехавшие расселились по комнатам, музыка прекратилась, установилась тишина. Но вот прошел час или даже меньше, и прозвучал пушечный залп, оркестр заиграл вновь. То был сигнал к началу пира.

Пир проходил в специально построенном здании. За длинным столом разместилось человек двадцать. Румянцева усадили между австрийским императором и французским посланником де Сегюром. Все внимание, разумеется, было обращено на императрицу. Произноси первый тост, предводитель местных дворян назвал ее величайшей из великих, добрейшей из добрейших и в заключение продекламировал стих Сумарокова:

— Петр дал нам бытие, Екатерина — душу.

Когда-то Екатерина противилась тому, чтобы ее называли великой. Но сейчас на лице ее было выражение приятности. С годами она привыкла к восхвалениям ее личности и уже принимала это как должное.

В ответ на тост представителя дворянства она сказала:

— Я служу Европе и империи, как повелевают мне Бог и моя совесть. Я никогда ничего не предпринимала, не убедись предварительно, что все, что я делаю, направлено на благо моего государства. Российское государство сделало для меня бесконечно многое, и я думаю, что моих личных способностей, направленных к благу, процветанию и высшим интересам государства, едва ли достаточно для того, чтобы я могла поквитаться с ним.

Речь императрицы вызвала новый прилив верноподданнических чувств. Все стали наперебой восхвалять ее личные достоинства, говорить о благах, которые она внесла в государство царственным правлением своим, божественной мудростью своей, — благах, сделавших всех ее подданных самыми счастливыми людьми, на свете.

После угощения все разбрелись по разным углам. Гофмаршал стал подбирать компанию для игр в покер. Екатерина первая изъявила желание сесть за карточный столик.

— А вы, граф? — обратилась она к Румянцеву.

Румянцев ответил, что был бы счастлив провести время в компании ее величества, но его ждут дела в губернаторстве и потому просит дозволения уехать.

— Разве вы поедете не с нами?

— Я буду встречать ваше величество в Киеве.

Екатерина взметнула брови, выражая неудовольствие, но удерживать его не стала.

Румянцев почувствовал облегчение лишь после того, как оказался в возке, и ямщик с гиканьем погнал тройку обратно, к Киеву. Впрочем, чувство досады его не покидало. Кутаясь в шубу, он с отвращением вспоминал речи, произносившиеся за столом. Сколько пустозвонства, сколько лести было в этих речах!

Лесть… Нет ничего постыднее, отвратительнее, чем эта униженная угодливость. И постыдность ее не только в том, что вся она соткана из лжи. Она оглупляет обольщаемых, побуждает мнить себя выше, чем они есть, и в конце концов делает их смешными в глазах нормальных людей. Поддаться лести — то же, что поддаться власти вина: в обоих случаях на какое-то время возникает ощущение ложной приятности, но конец бывает всегда печален…

Екатерина появилась в Киеве через несколько дней. Она осмотрела город, после чего сразу же поехала к Румянцеву, в его загородное имение. Там гостей ждал обед, ждал отдых. Этим имением, как и многим другим, Румянцев был обязан ей, императрице, и потому считал своим долгом щедрость оплатить щедростью.

5

Румянцев не ошибся в своем предвидении: вояж императрицы обострил отношения с Турцией. Порта встревожилась не на шутку. Она верила западным странам, а те давали понять, что сей вояж совершается неспроста, и советовали на всякий случай собрать на Дунае как можно больше войск.

К моменту приезда Екатерины в Тавриду войска Турцией в основном были уже собраны, фитиль в пороховую бочку вставлен, оставалось только поднести к нему спичку. И спичка была поднесена…

По наущению Порты кавказские горцы совершили набег на русские земли. В ответ на это русский посланник в Константинополе Булгаков по предписанию Потемкина пригрозил Порте «серьезными мерами». Порта в свою очередь выставила свои требования, свои угрозы. И тут началось…

Было еще не поздно залить водой фитиль войны. Екатерина и Иосиф вызвали в Севастополь, где завершали вояж, своих посланников при Порте, чтобы лучше узнать обстановку и дать им нужные наставления. Булгаков приехал осунувшимся от тревог и волнений. Он доложил, что Англия и Пруссия почти открыто призывают султана к войне с Россией, и султан, по всему, намерен последовать их совету. Во всяком случае, — армия турок быстро увеличивается, а на площадях и улицах Константинополя только и разговоров, что о войне… Австрийский посланник Герберт сообщил своему монарху примерно то же самое.

Выяснив обстановку, государи и министры собрались на совещание. Надо было принять разумное решение. Положение усугублялось тем, что к сообщениям посланников примешивалась еще одна неприятная весть: в Австрийских Нидерландах начался мятеж, пламя которого усиленно раздувалось ветром из Берлина.

На совещании присутствовал французский министр граф де Сегюр. Опытный дипломат повел себя несколько странно. Он оставил в стороне сообщения русского и австрийского посланников в Константинополе и все свое внимание сосредоточил на событиях в Австрийских Нидерландах, давая Иосифу понять, что при сложившихся обстоятельствах ему, Иосифу, следовало бы перевести взор с Константинополя на собственную империю, которой угрожают внутренние опасности. Французский дипломат был настолько красноречив, что Иосиф поддался его обаянию и заговорил о нежелании обострять отношения с Портой.

— Мы тоже желаем мира, — сказала на это русская императрица, — но не ценой унижения.

Иосиф развел руками:

— Будем надеяться на благоразумие султана.

На этом совещание закончилось. Монархи дали посланникам нужные наставления и заспешили домой.

Потемкин провожал императрицу до самого Перекопа. Возможность войны его не пугала.

— Если султан дерзнет нарушить мир, мы разрушим его империю, и имя вашего величества покроется еще более громкой славой.

— Я верю вам, мой друг, — отвечала государыня.

Возвращаясь домой, Екатерина проезжала по двести верст в сутки. Она спешила, ей не терпелось скорее отблагодарить светлейшего князя за все то, что он сделал для нее во время приятнейшего путешествия, новыми знаками милости воодушевить на еще более усердное служение ей и ее империи.

Прибыв в Петербург, она тотчас написала указ сенату, коим повелела изготовить похвальную грамоту с означением подвигов генерал-фельдмаршала Потемкина. За заслуги в деле присоединения Тавриды к империи Российской светлейший князь получал именование Таврического.

В то время как правительствующий Сенат готовил упомянутую грамоту, фитиль войны продолжал гореть. Посланники Англии и Пруссии уверяли верховного визиря, что гасить сей фитиль теперь уже нет никакого смысла. Не распускать же собранную с таким трудом армию! Да и момент подходящий. Австрия занята внутренним мятежом и потому не сможет помочь союзнице — раз, в Польше готовится против русских выступление — два, сама Россия бедствует от неурожая и потому не сможет прокормить большую армию — три…

Визирь решился. Как только Булгаков вернулся из Крыма, он вызвал его и предъявил ультиматум: Россия должна была отказаться от своих прав на Грузию, уступить Турции 39 соляных озер у Кинбурна, принять в Крым турецких консулов, уничтожить конвенции, заключенные после Кайнарджийского мира. Русский посланник выразил резкий протест. Тогда визирь, не дожидаясь им же установленного месячного срока исполнения требований, распорядился заключить его в темницу Семибашенного замка, туда, где в прошлую войну сидел Обресков. В тот же день султан подписал манифест об объявлении России войны.

Когда весть о неслыханном вызове Порты докатилась до Петербурга, российская императрица обнародовала свой манифест о войне. Предводителями войск назначались фельдмаршалы Потемкин и Румянцев. Первому вверялась главная — Екатеринославская армия, второму — Украинская. Иосиф II решил не оставлять свою союзницу в столь трудный час и выделил в помощь русской армии свое войско.

Глава II

Во втором ряду

1

Объявив войну, Петербургский двор стал ждать победных реляций от Потемкина. Почему от Потемкина? Да потому, что он был сейчас главной фигурой на сцене войны, от него, только от него зависело быть или не быть туркам побитыми. Что касается фельдмаршала Румянцева, то ему отводилась второстепенная роль. Со своей Украинской армией он должен был, вступив в Молдавию, прикрывать с запада потемкинскую армию, а также союзнический австрийский Корпус, имевший намерение путем осады взять Хотин.

В победе Потемкина императрица ни капельки не сомневалась. В своем распоряжении светлейший имел пехоты и конницы в два раза больше, чем было у Румянцева в прежнюю войну. А то, что эти войска лучшие во всей Европе, она, императрица, видела собственными глазами во время путешествия в Тавриду. Они покорили ее красивостью одежды, аккуратностью построений, согласованностью движений. Их могучее дружное «ура» до сих пор звенело у нее в ушах.

Нет, светлейший удачи не упустит. Он непременно порадует ее. На первый случай она согласна даже на маленькую победу. Победа ей необходима. Надо же утереть нос тем, кто, подталкивая султана на войну, обещал ему быстрое поражение России! Победа была необходима и для того, чтобы заткнуть рты недовольным в своей империи. Она знала: оттеснение Румянцева во второй ряд, отдача всей полноты военной власти Потемкину, еще не показавшему полководческого таланта, не находит одобрения даже среди близких ей лиц. Она видела это по их глазам, по тому, как они многозначительно замолкали, когда речь заходила о Потемкине. Они, эти Господа, совершенно не знали Потемкина. Потемкин — гений, которого ей послал сам Бог. Он все знает, все умеет. А главное, он предан ей, как никто другой. Он не посмеет не угодить ей. Он знает, что сейчас более всего ей нужно, он непременно поколотит турок и обрадует этим свою государыню.

Сгорая от нетерпения, Екатерина направляла к светлейшему одного курьера за другим, она почти умоляла его не оставлять ее в неведении, регулярно сообщать о ходе событий. Но Потемкин молчал.

Однажды до Петербурга долетел слух: турки напали на Кинбурн, причинив русским большой урон. Слух подтвердил сенатский курьер, вернувшийся из Тавриды, куда он отвозил очередное послание императрицы. В своем кругу курьер рассказывал, что русская армия оказалась плохо подготовленной к войне. Было много внешнего блеска, но не было порою самого необходимого для ведения войны. Сабли у конницы были тупее серпов. Не хватало артиллерийских снарядов. Бомбы и брандскугели часто не взрывались. Лошади походили на кляч.

Екатерина ничему этому не верила. Какие серпы, какие клячи? Она сама была в Тавриде, своими глазами видела, как прекрасно выглядят вверенные князю войска.

Но вот наконец пришло письмо от самого князя. Екатерина прочитала его и пришла в ужас. Письмо совсем не было похоже на те реляции, которые она некогда получала от Румянцева. От него несло страшным унынием. Потемкин изъявлял желание сложить с себя должность командующего армией. Он писал:

«Я стал несчастлив. При всех мерах возможных, мною предпринимаемых, все идет навыворот. Я поражен до крайности: нет ни ума, ни духу. Хочу в уединении и неизвестности кончить жизнь, которая, думаю, и не продлится».

В сенате злорадно посмеивались: армия не бригада, которой когда-то командовал, тут устройством маскарадов не возьмешь, тут надобно ум полководца иметь. Жидковат для главенствования армией светлейший… Выражая настроение знати, статс-секретарь Храповицкий осторожно напомнил государыне о Румянцеве: знаменитый полководец ни за что не дал бы туркам повода для торжества. Императрица вспыхнула:

— Хорошо же буду выглядеть, если стану менять свои решения, как платья!..

Она, была уверена, что мудрость твердого руководства состоит в том, чтобы придерживаться уже однажды принятого решения, если даже сие решение и ошибочное. Она и слышать не хотела об отставке Потемкина. Самому Потемкину она писала: «Закаляйте свой ум и свою душу против всех случайностей и будьте уверены, что вы победите терпением. Но оставить пост и спрятаться — это настоящее малодушие с вашей стороны».

Едва императрица отправила это письмо, как прилетела счастливая весть: турки, совершившие нападение на Кинбурн, были разбиты Суворовым. Хотя сражение у Кинбурна не имело решающего значения, хотя со стороны противника действовало всего лишь до шести тысяч человек и их нападение носило характер обычного поиска, Екатерина забила во все колокола. Она приказала служить благодарственные молебны, палить в знак радости из пушек. В столицы европейских государств полетели письма, депеши. Шумиха началась такая, словно произошло второе Кагульское сражение.

Вскоре, однако, фортуна снова изменила русским. Вслед за счастливой вестью Потемкин прислал реляцию, не оставлявшую для радости никаких надежд: разыгравшаяся буря разметала флот, соединенный им у Севастополя, многие корабли пошли на дно. Совсем пав духом, светлейший ничего не мог придумать, как просить у императрицы дозволения оставить Крым.

Императрица снова села за письмо. «Что это значит? — возмущалась она. — Без сомнения, у тебя явилась эта мысль сгоряча, когда ты думал, что весь флот погиб. Но что же станется с остальной частью флота после эвакуации? И как начинать войну после эвакуации?.. Лучше было бы атаковать Очаков или Бендеры, обратив таким образом оборону в наступление — что ты сам признал более подходящим для нас. Притом же не на одних нас дул ветер, я думаю. Не робейте! Мужайтесь!..»

Прошла зима, наступила весна 1788 года. Объявленная война все еще не развертывалась во всю ширь, стороны выжидали, не решаясь перешагнуть тот рубеж, после которого уже не бывает относительного спокойствия, а бывает то, что вызывает кровь и смерть.

В течение всего этого времени Екатерина не оставляла Потемкина в покое, забрасывала его письмами — то повелительными, то умоляющими, нежно-дружескими.

Потемкин отвечал редко, да и письма его не радовали. Он не решался менять образа действий. Только в июле пришло долгожданное донесение: Потемкин наконец-то привел войска в движение и осадил Очаков. Австрийский корпус в свою очередь расположился под стенами крепости Хотин.

Екатерина перекрестилась: давно бы так!.. Радостная весть была особенно кстати, потому что над ее империей нависла угроза с северо-запада. Войдя в союз с Турцией, на Россию двинула свои войска и флот Швеция.

2

Назначение командующий Украинской армией Румянцев воспринял со сдерживаемой душевной болью. Он отлично знал ограниченные полководческие способности Потемкина, и было обидно, что государыня отдала предпочтение этому человеку. Но хоть и больно было, а недовольство свое никому не высказывал. Больше того, когда граф Салтыков, переведенный в его армию, стал возмущаться несправедливостью решения государыни, он резко оборвал его, заметив, что долг солдата не осуждать решений своих повелителей, а служить там, где ему укажут.

Долг… Какое же оно спасительное, это слово! Щит, за который всегда можно упрятаться, когда тебя начинают тревожить сомнения. В свою пору Румянцев-отец ненавидел императрицу Анну Ивановну, ее фаворита Бирона, тем не менее служил им исправно, как служил когда-то Петру Великому, оправдывая это долгом перед отечеством. Тогда он, Румянцев-сын, осуждал отца, а теперь сам прикрывался тем же.

Осень и зима прошли в заботах об укомплектования полков. К военным действиям Румянцев смог приступить только в мае 1788 года. По плану, присланному из Петербурга, он должен был занять пространство между Днестром и Бугом.

Вступив на территорию противника, Румянцев двинул корпус генерала Эльмпта к Пруту, чтобы спугнуть стоявших там татар. Татары не стали принимать боя и бежали в сторону города Яссы. Вскоре, однако, они изменили направление и стали сосредоточиваться в районе Рябой Могилы. Когда их собралось там до 60 тысяч, Румянцев направился туда с основными своими силами.

Но татары и на этот раз не стали принимать боя. Они помнили, чем кончались сражения с «Румянц-пашою» в прошлую войну, и не желали рисковать.

Гоняться за подвижными войсками противника не было смысла, и Румянцев приказал армии остановиться на позициях, намеченных к занятию еще до ее выступления. Это оказалось очень кстати, потому что в армии к этому времени стали ощущаться большие трудности со снабжением. В полках истощились запасы продовольствия, не хватало пороха, амуниции.

Отчитывая кригс-комиссара за обнаружившиеся недостатки в снабжении, Румянцев напомнил ему, что армия только зимой получила большую партию обмундирования. Не могло же оно так сразу прийти в негодность!

— А обмундирование-то какое? — оправдывался кригс-комиссар. — Ветошь. С чужого плеча.

— Почему с чужого?

— Новенькое князь себе берет, а что старое — нам.

Румянцев сам замечал за Потемкиным грешок: пользуясь положением президента военной коллегии и первого министра, он брал себе лучшие полки, представлял к наградам и повышению в чинах только своих подчиненных, представлениям же его, Румянцева, не давал ходу. Поступками светлейшего двигало честолюбивое желание как бы подкупить своих воинов, показать им, что он умеет заботиться о людях и что служить под его началом гораздо выгоднее, чем у Румянцева. Разумеется, с его стороны это было очень скверно, и Румянцев открыто выражал свое недовольство. На ордена, задержки в повышении в чинах еще можно было махнуть рукой. Бог с ними, с этими орденами. Но забирать всю новую амуницию себе, а соседней армии спихивать старье!.. Да возможно ли это? Не наговаривают ли на князя лишнего?

— Я никогда не лгал, ваше сиятельство, — с достоинством сказал кригс-комиссар, уловив на лице фельдмаршала выражение сомнения. — В правдивости моих слов можете убедиться сами, ежели соизволите осмотреть транспорт с амуницией, только что прибывший из Кременчуга.

Румянцев приказал подать лошадь.

— Поехали.

Обоз, о котором говорил кригс-комиссар, стоял у временного магазейна, что в трех верстах от главной квартиры. Повозок двадцать, не больше. Часть подвод была уже разгружена и отведена в сторону, выпряженные лошади щипали реденькую траву. Солдаты толпились у входа в магазейн — те, которые выгружались, и те, что ждали своей очереди. Мешковатый офицер, руководивший работой, стоял тут же и мелом делал какие-то пометки на шершавых досках створки ворот.

Увидев фельдмаршала, солдаты засуетились, офицер выступил вперед с рапортом.

— Покажите, что привезли, — приказал Румянцев.

Рослый солдат, чья повозка оказалась рядом, распахнул парусину, коей укрывалась поклажа, и Румянцев увидел связанные лыком узлы помятого, поблекшего тряпья. Кригс-комиссар потянул к себе крайний узел и выдернул из него вещь, оказавшуюся мундиром.

— Вот, ваше сиятельство, извольте полюбопытствовать.

Румянцеву не стоило труда определить, Что мундир уже побывал на чьих-то плечах. Засаленный воротник протерся до того, что изнутри выглядывала тряпичная подкладка. На левом рукаве висел клок.

— А где обувь? — обратился кригс-комиссар к офицеру. — Принесите, пожалуйста, пусть его сиятельство и обувь посмотрит.

Офицер побежал в склад и вскоре вернулся с парой стоптанных, истертых на изгибах сапог. Вокруг стало тихо. Все уставились на фельдмаршала, лицо которого побледнело так, словно с ним случился приступ опасной болезни. Адъютант, встревоженный его видом, приблизился к нему почти вплотную.

— Заберите это, — сказал ему Румянцев и, не говоря более ни слова, быстро направился к лошади.

В главную квартиру фельдмаршал и его адъютант возвращались без кригс-комиссара, оставшегося у магазейна. Бледность все еще не сходила с лица командующего. Адъютант знал, что в таком состоянии его лучше не беспокоить, и потому всю дорогу молчал, неловко держа перед собой взятые из магазейна сапоги и солдатский мундир. Когда приехали в лагерь и сошли с лошадей, Румянцев сказал:

— Позаботьтесь взять в дорогу все, что необходимо. Выедем через час.

— Ехать далеко?

— Далеко. До князя Потемкина.

3

В приемной главнокомандующего князя Потемкина с утра сидели три генерала. Ждали пробуждения его светлости. Ждали тихо, время от времени поглядывая на часы, прислушиваясь к шорохам в соседней комнате, где изволил почивать светлейший. Сегодня почивал он дольше обычного. Уже десять часов миновало, а он все не показывался. Вчера вечером для его светлости и генералитета приезжие музыканты устроили концерт, потом были карты, вино. Наверное, поэтому спал так долго.

Генерал-квартирмейстер, выражая нетерпение, взглядом попросил генерал-адъютанта заглянуть в щелочку; не проснулся ли князь? Тот отрицательно покачал головой: сие делать не можно, надобно ждать.

Скоро уже два месяца, как главная русская армия осадила Очаков. Крепостица вроде бы небольшая, но очень важная. Она стояла на таком месте, с которого могла контролировать выход к морю из Днепровского лимана, где расположился молодой русский город Херсон. На военном совете некоторые генералы предлагали взять эту крепостицу штурмом, но князь не согласился. Хотя турки и имели здесь крепкую оборону, он был уверен, что они сдадутся без кровопролития. А куда им, туркам, деваться? Русская армия превосходила гарнизон крепости во много раз. Тут даже дурак в состоянии понять, что крепость обречена и ее падение всего лишь вопрос времени.

— Подождем, — сказал князь, и армия стала ждать.

Сам светлейший мог ждать сколько угодно. Сначала он жил в палатке, а потом для него срубили дом, обуютили роскошной мебелью, персидскими и турецкими коврами. Из Новороссии были вызваны музыканты, и по вечерам затевались такие представления, что шум доходил даже до стен крепости. А с того времени, как из Петербурга прикатила его очаровательная «душечка», князю и вовсе стало хорошо.

В приемную робко заглянул штаб-офицер.

— Чего тебе? — строго глянул на него адъютант.

— Фельдмаршал Румянцев приехал, желает видеть князя.

— Помести его в палатке и пусть ждет.

Офицер ушел. В опочивальне послышался скрип кровати, потом донесся воркующий женский голос:

— Ах, мой ангел! Ах, мой купидончик!..

Дежурный генерал, человек еще совсем не старый, завозился на стуле.

— Светлейший, по всему, проснулся, надо сказать ему о Румянцеве.

Адъютант снова отрицательно мотнул головой, на этот раз с большей категоричностью. Он, этот адъютант Попов, вел себя так, словно был в армии вторым после фельдмаршала лицом. Между тем и генерал-квартирмейстер и дежурный генерал, сидевшие сейчас в приемной, были уверены, что личность сия совершенно бездарная. Единственный предмет его преуспевания — карты. Он мог проводить за этим занятием дни и ночи. Злые языки утверждали, что благодаря картам он сделался генералом, кавалером ряда российских орденов…

Из опочивальни неожиданно показалась девица в накинутом на плечи пеньюаре и тут же, взвизгнув, отпрянула назад. Потом появился сам.

— Что нового, друзья мои?

Попов доложил о приезде Румянцева.

— Румянцев? Зачем пожаловал?

— Не ведаем, ваша светлость.

— Еще какие новости?

— Турецкий сераскир снова отказался принять наше предложение о капитуляции, — сообщил генерал-квартирмейстер.

— А что говорят перебежчики?

— Перебежчики говорят, будто в крепости стало худо с продовольствием. Солдаты и жители голодают.

— Хорошо, идите, я скоро приду.

Штабное здание располагалось рядом с домом светлейшего, Снаружи оно походило на сарай, но внутри было чистенько и уютно, хотя и тесновато немного. Здесь размещались кабинеты главного начальства, а также комната дежурных штаб-офицеров. Подсобные службы управления армии ютились в палатках, светло-серыми холмами окружавших главное помещение.

Потемкин появился в штабе в полной парадной форме. Он сразу же прошел в свой кабинет и приказал сказать фельдмаршалу Румянцеву, что он его ждет.

Румянцев вошел с таким возбужденным видом, словно собирался чинить погром. Глаза его источали гнев.

— Позвольте узнать, ваше высокородие, что сие значит? — сказал он, бросив на стол сверток.

Его голос звенел как натянутая струна. Потемкин потянулся к свертку, развернул его и увидел поношенный солдатский мундир.

— Ничего не понимаю.

— Таким старьем, снятым с плеч ваших солдат, вы намеревались одеть мою армию.

Потемкин пожал плечами.

— Делами снабжения занимаются кригс-комиссары. Вашим людям следовало бы обратиться к ним. А я ничего не знаю…

— Ах, не знаете!.. — Могучая фигура Румянцева угрожающе нависла над столом светлейшего. — И того, что мои офицеры не получают наград, повышений, вы тоже не знаете? И того, что боеприпасов у нас на одно только сражение?..

Это было уже слишком. Густо покраснев, Потемкин поднялся со стула. Он был возмущен, он так и пылал весь. Разговаривать с ним таким тоном!.. С ним, президентом военной коллегии, первым министром!

— Я не потерплю такого отношения. Извольте выйти вон!

Румянцева даже качнуло назад. Онемев, он некоторое время смотрел князю в лицо, потом круто повернулся и стремительно направился к выходу. Когда за ним захлопнулась дверь, Потемкин заходил по комнате, все еще находясь во власти мстительного порыва. Нет, он, первый министр, так этого не оставит. Он непременно потребует от государыни, чтобы избавила его от необходимости входить с Румянцевым в деловые отношения. В армии должен быть один хозяин, и пусть государыня выбирает: либо он, Потемкин, либо этот выживающий из ума старик!..

Взгляд его остановился на солдатском мундире, забытом Румянцевым. Он сбросил его на пол и стукнул кулаком по столу.

Вошел Попов.

— Убери эту рвань.

— Слушаюсь.

— И скажи… чтоб разобрались. Пусть вместо старья пошлют новое.

Потемкин быстро вспыхивал, но и быстро остывал. А остывая, обычно сожалел о том, что делал сгоряча. Это же самое было с ним и сейчас. Отдавая распоряжение адъютанту, он подумал, что все-таки поступил не совсем правильно по отношению к Румянцеву. На месте Румянцева любой бы возмутился. Надо было с ним как-то иначе… Нехорошо! На людях называл его своим учителем, а тут… Нехорошо, очень нехорошо получилось.

Попов вынес тряпье и зашел снова, чтобы доложить о генералах, ожидавших приема.

— К черту генералов! Проводи домой. Хочу водки.

Через полчаса он уже лежал у себя в «боковушке», на любимой оттоманке, и после стаканчика водки посасывал засахаренный ломтик лимона. Попов сидел тут же, угодливо держа бутылку. Он знал: при нормальном состоянии светлейший много не пил, и если заставлял наливать стаканчик до наступления обеда, значит, с ним начиналась хандра. А когда он в хандре, ему трудно угодить.

— Еще прикажете?

— Налей.

Потемкин выпил подряд три стаканчика, после чего уставился на адъютанта зрячим глазом, думая свою думу. Вдруг спросил:

— Румянцев — великий полководец?

Попов не мог угадать ход его мыслей и ответил наугад:

— Великий, ваша светлость.

— Правильно. Я против него унтер.

— Ну уж нет! — обрадовался возможности возразить своему начальнику адъютант. — Румянцев — полководец, а ваша светлость — полководец над полководцами. Если бы не были такими-с, ее величество отмечать бы не стали-с. А ее величество вашу светлость отметили, над всеми поставили, потому как заслужили-с.

В эту минуту в комнату впорхнула «душечка» князя.

— Ах, мой купидончик, вот где прячешься! Почему к себе не зовешь? Мне скучно.

— Сгинь, — мрачно сказал Потемкин.

— И ты еще кричишь! — обиделась девица. — Разве для того я дни и ночи летела из Петербурга? Подвинься, мой милый.

— Попов, налей ей стакан и пусть проваливает к черту. И чтобы сегодня же в лагере духу ее не было.

Попов взял девицу за руку и поволок в соседнюю комнату.

— Нельзя, дуреха, нельзя, — уговаривал он, когда они оказались за дверями боковушки и ей вздумалось плакать. — Приказано, нельзя, значит, нельзя. И вот что, милая, собирай-ка свои манатки, а я тем временем коляску закажу.

— Никуда я не поеду.

— Поедешь, коль приказано.

— Не поеду, и все.

— А ежели силу применим? До тебя была тут одна, с норовом, так его светлость приказали раздеть донага, привязать к телеге и в таком виде вывезти за лагерь.

Девица снова захныкала, но больше не упрямилась.

— Ты у меня умница, — погладил ее Попов. — Уезжай. Светлейшему сейчас не до тебя. Не до тебя, милая. Светлейший должен отдохнуть.

Выпроводив девицу, ставшую более ненужной князю, Попов направился в штаб. Когда князь впадал в хандру, он обычно брал на себя смелость давать от его имени указания по управлению войсками. Генералы, зная о его близости к светлейшему, принимали эти указания к исполнению, если даже они и лишены были здравого смысла.

Придя в штаб, он застал там генералов, которые еще до полудня намеревались попасть на прием к светлейшему.

— Господа, — обратился он к военачальникам, — его светлость просит вас вернуться в свои войска.

— Но у нас есть вопросы, решение которых требует участия самого князя.

— Если вопросы неотложные, я могу доложить о них фельдмаршалу.

Генералы наперебой заговорили о том, что в последнее время среди солдат усилились болезни и на армейском погосте уже не хватает места для могил. Они опасались, что, пока продолжается осада, армия может лишиться половины своего состава.

— Что вы предлагаете? — выслушав их, спросил Попов.

— Взять крепость штурмом.

— Сие не можно. Его светлость считает, что турки сдадутся и так. Ждать надо.

Проводив генералов, Попов прошел в дежурную комнату и, найдя здесь несколько штаб-офицеров, предложил им позабавиться картишками. Игра затянулась до захода солнца. Она могла продолжиться и дальше, если бы не прибежал за адъютантом денщик Потемкина. Князь требовал адъютанта к себе.

— А как он, ничего? — стараясь проникнуть в причину вызова, спросил Попов.

— Лежит. Только два раза по нужде вставал.

— И все?

— Еще писал что-то. Долго писал.

При появлении адъютанта князь поднялся с оттоманки, нащупал босыми ногами тапки, затем показал на письмо, лежавшее на столике.

— Отправишь Румянцеву.

Попов взял еще не запечатанное письмо и направился с ним в канцелярию. В дороге не удержался, развернул письмо и быстро прочитал его. Князь выражал Румянцеву сожаление о случившемся. Он уверял фельдмаршала в своих неизменных дружеских к нему чувствах, называл себя его учеником и высказывал готовность всегда следовать его советам… «Ах, князь!.. — осуждающе подумал Попов о своем хозяине. — Стоило ли унижаться перед этим гордецом?»

Отправив письмо и прихватив с собой бутылку бургундского, Попов вернулся к Потемкину.

— А я и карты с собой взял, — сообщил он. — Не угодно ли сыграть партийку?

За первой «партийкой» последовала другая, потом третья, четвертая… Они проиграли до поздней ночи. Потом Попов проводил князя до его опочивальни и пошел к себе, довольный, что помог князю немного оправиться от наплыва душевного уныния.

Недели две спустя в лагерь пришла радостная весть: войскам Украинской армии и союзного австрийского корпуса сдался Хотин. Потемкин взбодрился:

— Пошлите сераскиру новый ультиматум, пусть и он сдается, пока еще не умерли все его солдаты.

Ультиматум послали в тот же день, но и в этот раз турки отказались сдаваться.

К главнокомандующему явились генералы Репнин и Меллер с требованием не откладывать более штурма.

— Но крепость падет и без этого, — возразил Потемкин. — Перебежчики уверяют, что она продержится не более недели.

— Сдается мне, — сказал Репнин. — Гуссейн-паша нарочно посылает нам этих перебежчиков, чтобы лживыми сообщениями сбить нас с толку, оттянуть время до зимних холодов. Армия тает от болезней, — продолжал Репнин убежденно, — хлеб на исходе, близится зима. Либо штурм, либо сниматься на зимние квартиры — другого выхода нет.

Потемкин помедлил немного и наконец решился:

— Ладно, пишите диспозицию.

4

В то время как на юге две русские армии влезали в кровавую брань с турками, Екатерина II занималась «северной» войной. Занималась с присущим ей темпераментом. Она пылала желанием как следует проучить Густава III, этого своенравного шведского короля, дерзнувшего поднять руку на ее империю.

На севере, если не считать гвардии, было всего 14 тысяч регулярных войск. И хотя шведов было в три раза больше, она была уверена, что этих 14 тысяч вполне достаточно, чтобы разогнать всю королевскую армию. Ей не терпелось поскорее осрамить Густава перед Европой, и она, имея за плечами 59 лет, собралась сама отправиться на поле брани во главе батальона преданнейших ей русских солдат. Когда же приближенным удалось отговорить ее от этой безумной затеи, она села писать комическую оперу, дабы высмеять воинственные потуги завоевателя Густава посредством острого слова. Правда, она еще не знала, как и чем кончить свое произведение, но это представлялось ей не столь уж важным — главное, было найдено название опере: «Кослаф».

Пока Екатерина мучилась над своей оперой, события развивались своим чередом. Вознамерившись высадить десант на южном берегу Финского залива и внезапным ударом овладеть Петербургом, Густав поставил под паруса весь свой флот. Однако счастье не захотело ему служить. У острова Гогланд королевскому флоту преградила путь русская эскадра под командованием адмирала Грейга, того самого Грейга, который в свое время участвовал в сражениях с турками под начальством Алексея Орлова. Грейг еще тогда показал себя смелым командиром.

Сражение между двумя противоборствующими флотами длилось шесть часов. Превосходство оказалось на стороне русских, и шведы вынуждены были отойти и укрыться в Свеаборге.

В Петербурге донесение о победе у Готланда было встречено пушечной пальбой и колокольным звоном. Почувствовав в себе новый прилив воинственности, Екатерина оставила комическую оперу незаконченной и вновь возгорелась желанием личным присутствием в войсках воодушевить славных русских солдат на полный разгром «северного неприятеля». Ей хотелось испытать свой полководческий талант. Она собственноручно написала указ, коим определяла дальнейший ход войны. Сим указом повелевалось вице-адмиралу фон Дризену разбить шведов под Карлскроной, после чего взять курс на соединение с адмиралом Грейгом. В свою очередь Грейг должен был еще раз разбить шведов и уже потом идти навстречу вице-адмиралу фон Дризену с целью соединения эскадр…

Когда Екатерина прочитала проект указа Мамонову, своему фавориту, тот насупился. Мамонов не был знатоком в военном деле, но в нем хватило ума понять авантюрность затеи государыни.

— Не могу уразуметь, — пожал он плечами, — как можно быть уверенным, что оба адмирала непременно одержат верх в предполагаемых сражениях? Насколько мне известно, они еще не выиграли ни одной решительной битвы. Во всяком случае, один из них.

Екатерина вспыхнула:

— Я люблю большие предприятия, а не маленькие. Рассуждая так, их никогда не заставишь сражаться.

Однако, уступая фавориту, она тут же порвала указ, а потом разразилась досадливыми слезами. Фаворит утешал ее как мог. Бедняжка! Будучи государыней, она оставалась женщиной, а женщинам, скорым на слезы, нужна мужская ласка.

После этого случая недели три Екатерина вела себя тихо, спокойно. И вдруг воспылала снова. Ей пришло в голову послать Грейга и фон Дризена со всем флотом в Архипелаг, чтобы там они как следует поколотили турок, как в прошлую войну это сделал граф Алексей Орлов. Что же касается шведов, то ими, как ей казалось, не придется долго заниматься, поскольку они сами себя уничтожат, когда взбунтуется финляндская армия. Финнов будет достаточно, чтобы урезонить ненавистного Густава, уже давно напрашивающегося на осмеяние.

В поведении императрицы обозначились признаки, которых не замечали раньше. Она стала раздражительной, капризной, временами впадала в болезнь, которая не позволяла ей подниматься с постели. Прислуга была в тревоге, но ее личный доктор, знавший свое дело, оставался спокойным.

— Обойдется, — посасывая трубку, говорил он, — все женщины через это проходят: одни раньше, другие позже.

Однажды секретарь Храповицкий нашел Екатерину распростертую на кушетке. На вопрос, что с ней, она стала жаловаться на сильные боли в сердце.

— Это, должно быть, от осенней погоды, — предположил Храповицкий.

— Нет, — возразила она, — это — Очаков. Крепость не сегодня-завтра будет взята. У меня часто бывают такие предчувствия.

Не добившись быстрого поражения Густава, Екатерина стала утешать себя надеждой на блистательную победу Потемкина. Однако проходили дни, проходили недели, а вестей от князя все не было. Вот уже зима наступила, снегом покрылся Петербург, извозчики оделись в тулупы… Что же это в самом деле? Уж не забыл ли о ней светлейший?

Долгожданная весть пришла перед самым новым годом. Потемкин наконец взял Очаков штурмом. Туркам нанесено серьезное поражение. О подробностях Потемкин намеревался рассказать своими устами: он обещал выехать в Петербург в самое ближайшее время.

— Сашенька, друг, мой, — обратилась Екатерина к Мамонову, — прикажи, пожалуйста, выставить солдат вдоль дороги на двадцать верст, чтобы они факелами светили каждую ночь, пока не проедет светлейший князь.

Императрица преобразилась. В один миг помолодела, похорошела. Кто сказал, что она страдает женским недугом? Доктор-немец говорил глупости. Ее лихорадило другое, чего не понять ни одному доктору. Вот узнала, что едет Потемкин с великой победой, и нет в ней больше никаких колик. Кровь снова играет молодо.

И веселость вернулась. И нет более капризов. Она снова добра и прекрасна.

Потемкин приехал в вечернюю пору — солдаты с факелами оказались кстати, — приехал и сразу к ней, к своей государыне. Нетерпеливый, слегка огрубевший от южного солнца и северных холодов, которым подвергался во время своего длительного пути. Некоторое время, они смотрели друг на друга молча, изъясняясь только взглядами. «Ты нисколько не изменился, и я люблю тебя по-прежнему», — говорил ее взгляд. «Я тебя тоже люблю», — отвечал он ей блеском своего единственного глаза.

— А где Сашенька? — промолвил наконец Потемкин.

— Сашеньки сегодня не будет, сегодня мы будем одни…

Когда волнение от встречи немного улеглось, Екатерина сказала:

— Об Очакове я все уже знаю. А что слышно от Румянцева?.

Потемкин, поджимая губы, вздохнул.

— Мы не очень близки с графом.

— Почему так?

— Есть поговорка: два медведя в одной берлоге не живут.

Екатерина его поняла. Сказала, помолчав:

— Мы еще вернемся к этому разговору. А сейчас пора на бал. Нас там ждут.

Всю зиму веселился Потемкин в Петербурге. Бал следовал за балом. Царедворцы наперебой старались заманить его к себе в гости, устраивали в его честь великолепные праздники. Не оставался в долгу и сам Потемкин. Он сорил деньгами, не считая, и просорил немало. Впрочем, внакладе он не остался. Перед отъездом из Петербурга государыня выдала ему 100 тысяч рублей «на постройку дома», фельдмаршальский жезл, украшенный бриллиантами, орден Святого Александра Невского для ношения на груди с драгоценным солитером стоимостью 100 тысяч рублей, медаль с его изображением и вдобавок ко всему шесть миллионов рублей для продолжения военных действий.

Императрица не мелочилась. Игра стоила свеч.

5

Украинской армии, занявшей к этому времени всю Молдавию, кампанию 1789 года пришлось начать гораздо раньше, чем предполагалось. Воспользовавшись бездействием австрийского корпуса, турки еще зимой стали сосредоточиваться в низовьях Дуная, угрожая перехватить инициативу. В данной обстановке нельзя было медлить, и Румянцев предписал одной из своих дивизий продвинуться на юг, чтобы не дать противнику усилиться в районах, опасных для обеих русских армий.

В середине апреля выступившая дивизия достигла левого берега Дуная у устья Серета. Здесь она нашла укрепленный неприятельский лагерь, в котором находилось до шести тысяч янычар, и не мешкая его атаковала. Удар был настолько неожиданным и стремительным, что турки не смогли организовать серьезного сопротивления: 1500 турок сдались в плен, остальные пали от пуль и штыков.

Следом за авангардной дивизией уже маршировала вся Украинская армия. Румянцев спешил. Он надеялся разбить еще не успевшие объединиться войска турок, очистить от них левый берег Дуная и тем самым создать условия для наступления обеих русских армий в глубь территории противника.

Армия маршировала по левому берегу Прута. Местность знакомая. Редкие перелески. Холмы то опутанные зарослями, то травянисто-гладкие, с желтоватыми плешинами. Светлые зеркальца пойменных озер. Взобравшиеся на кручи селения с камышовыми крышами и огородами, спускавшимися до самого берега…

Румянцев ехал со штабом верхом. Почему-то не хотелось думать о войне. Весна, пробудившая жизнь на необозримых пространствах земли, тронула и его душу. На память приходили житейские картинки, в которых Он видел себя не генералом, а человеком мирных занятий. Вспоминал, как в своем имении в Тешани обсуждал с крестьянами, в каком месте парка лучше копать пруд, как те горячо спорили, отстаивая свое мнение, и как потом каждый день приходил смотреть на их работу и радовался, отмечая, как быстро расширяется ложе будущего пруда. И еще вспоминал удачливые рыбалки. За год до войны ему посчастливилось выудить из Днепра десятифунтового сазана. Своей добычей он тогда подивил всех домашних, ему говорили, что такую рыбину на Днепре отродясь никто не ловил.

Однажды, проезжая через небольшое молдавское селение, Румянцев остановил коня против уютного домика, залюбовавшись молодой женщиной, разрыхлявшей под окнами землю. Увлеченная делом, она совершенно не обращала внимания на проходившие мимо войска. Для нее не было войны. Для нее главным была земля, кормилица всех на ней живущих. И она с любовью возделывала ее, комочек за комочком, выдергивая и отбрасывая в сторону не успевшие сгнить корни прошлогодних растений. Гладкая загорелая кожа рук, обнаженных до плеч, лоснилась от пота. Все в ней было налито соком молодости, силы.

— Здравствуй, молодка, — сказал он ей.

Молдаванка выпрямилась, повернула к нему узкое кареглазое лицо. Глаза ее чем-то напомнили глаза маленькой графини Строгановой, недолгой зарей блеснувшей в его жизни.

— Здравия желаю, господин.

— Ты, оказывается, знаешь русский!.. — обрадовался Румянцев.

Женщина отвечала, что в прошлую войну у них на постое были господа офицеры, вот она и научилась немного.

— Водички не дашь?

Она что-то крикнула в распахнутое окно на своем языке. Вскоре из дома появился черноволосый подросток с глиняным кувшином. Она взяла у него кувшин и подала Румянцеву.

— Сын? — показал Румянцев на подростка.

— Сын.

— А муж где?

— Муж нет. Муж турок увел. Шесть лет увел. Муж — могила.

Румянцев выпил немного и вернул кувшин. Потом пошарил в карманах, нашел золотой, бросил к ее ногам и поехал дальше. Ему стало вдруг грустно. Короткая встреча с незнакомой женщиной напомнила ему, как одинок он в этом мире. У него уже не было столько друзей, как бывало прежде, и семьи тоже не было. Жена умерла, а дети… Дети, став взрослыми, разлетелись, они и писем-то ему почти не писали… Судьбой его детей больше занимались тети и дяди.

Войска стояли лагерем в двух-трех верстах от молдавского селения. Подъезжая к штабным палаткам, Румянцев еще издали увидел генерал-аншефа князя Репнина, нервно прохаживавшегося перед оседланной лошадью, которую держал за уздечку его денщик. В глубине сознания шевельнулось недоброе предчувствие. Каким образом князь оказался здесь? Ведь он оставался в главной армии за Потемкина. Приехал с поручением светлейшего? Но с каким?..

У князя был сконфуженный вид, словно знал за собой вину перед ним, фельдмаршалом. Во время последней встречи в Киеве они лобызались как близкие товарищи, на сей раз что-то удержало Румянцева раскрыть объятия.

— Прошу, — не выражая ни радости, ни горечи, пригласил он князя и первый шагнул в палатку.

Когда они оказались одни, Репнин достал из сумки пакет и подал Румянцеву:

— Рескрипт ее величества.

Он говорил что-то еще, но Румянцев его не слушал.

Сломав печать, он извлек из пакета письмо и стал читать. Репнин умолк, наблюдая за ним. Он видел, как лицо фельдмаршала медленно покрывалось бледностью; как рука, державшая бумагу, начала мелко-мелко дрожать…

Репнин знал о содержании рескрипта. В нем императрица сообщала о решении объединить обе армии, Екатеринославскую и Украинскую, в одну под предводительством князя Потемкина, ему же, Румянцеву, предписывалось прибыть в Петербург для «употребления к служению в другом месте».

Едва фельдмаршал кончил читать, как Репнин протянул второй пакет:

— Ордер главнокомандующего князя Потемкина. Сим повелевается вверенные вам войска передать мне.

Румянцев не стал читать ордера, он сказал, что все необходимое, связанное с передачей армии из одних рук в другие, князь найдет у генерал-квартирмейстера, и вышел из палатки.

6

После того как Румянцев передал армию Репнину, многим казалось, что он сразу помчится в Петербург. Но вопреки ожиданиям, Румянцев в Петербург не поехал. Петербургу он предпочел глухую молдавскую деревушку, где поселился у вдовы, той самой, что однажды поила его водой. Молодая женщина оказалась настолько доброй, что уступила ему и денщику весь дом, сама же с сыном поселилась в сарае.

О последствиях своего поступка Румянцев не думал. Просто ему захотелось плюнуть на все и хоть немножко пожить в тиши. Для заживления раны нужно время. Чем больше рана, тем больше времени. А рану ему нанесли великую. Потемкин знал, как это делать. Коварный человек! После той ссоры он написал покаянное письмо, называл себя его учеником, желал с ним дружбы, а на деле… Подло, очень подло поступил. Подло и мерзко.

Поведение Румянцева в ставке главнокомандующего расценили как вызов. Князь Потемкин направил к нему дежурного адъютанта с поручением убедить его подчиниться высочайшему рескрипту и не мешкая выехать в Петербург. Однако Румянцев не стал с адъютантом даже разговаривать. Встревоженный таким оборотом дела, Репнин, в свою очередь, разместил в деревушке довольно крупный отряд охраны. А ну если туркам удастся выкрасть знаменитого фельдмаршала? Это же скандал на всю Европу.

Хоть и глуха была деревушка, Румянцеву не давали здесь покоя, и вскоре он выехал в Яссы.

В Яссах жизнь потекла покойнее. Ему никто не мешал совершать длительные верховые прогулки, часами просиживать с удочкой на берегу тихой реки. В обществе он почти не показывался. Новости узнавал от адъютанта, посещавшего все офицерские собрания. Адъютант рассказывал о росте недовольства Потемкиным. В войне с турками распоряжениям и действиям князя недоставало уверенности, решительности. Полагаясь на самодеятельность командиров дивизий и, корпусов, он слишком часто предавался увеселениям. После объединения двух армий в одну Потемкин порадовал Петербург только двумя победами — у Фокшан да при реке Рымнике. В обоих случаях победы были одержаны без его участия, благодаря Суворову, действовавшему совместно с австрийским корпусом. Впрочем, этими победами объединенная армия не сумела воспользоваться должным образом. Потемкин побоялся идти за Дунай, ограничился лишь занятием Бендер и Аккермана.

Между тем время шло. Незаметно прошли лето, осень, наступила зима. Приближался Новый год, Румянцев решил, что пора пристать к какому-то берегу, и написал императрице письмо, что по слабости здоровья не может явиться в Петербург и просит дозволения выехать для лечения на воды.

Екатерина ответила быстро. Она не возражала. «Не могу притом скрыть от вас, — писала она, — что по случаю пребывания вашего в Молдавии не только здесь, но и в других местах, особенно у поляков, происходят многие и различные толкования для дел наших не полезные».

Румянцев, однако, на воды не поехал, а остался в Яссах. Ему вообще не хотелось уезжать из этого уютного городка. Между тем сюда перебрался с главной квартирой сам Потемкин, намеревавшийся начать переговоры с представителями Порты о мире. Городок сделался местом шумных сборищ и увеселений. Светлейший устраивал бал за балом, праздник за праздником, на которые получали приглашение даже рядовые офицеры. Не приглашался только Румянцев. Потемкин демонстративно отворачивался от него, всем своим поведением подчеркивая: «Ты здесь лишний, и тебе лучше уехать».

В апреле императрица прислала Румянцеву новый рескрипт. Она выразила недовольство его затянувшимся пребыванием в Молдавии и в категоричной форме потребовала от него либо ехать на воды, либо возвратиться в Россию, дабы своим присутствием в районе военных действий не чинить трудностей главнокомандующему. «Сия моя точная воля», — подчеркнула она.

Румянцев понял, что следует покориться и стал собирать вещи. Вскоре он выехал в Киев, в свое загородное имение Тешани.

Глава III

Агония славы

1

Царское Село. Приемная императрицы. В приемной только двое — дежурный камергер да статс-секретарь Храповицкий; ожидающий своего часа для входа к ее величеству.

За окном августовское утро. Ветер раскачивает парковые липы, гонит по синему небу белые клубочки, похожие на стадо овец. Лучи солнца пронизывают верхушки деревьев и неспокойными пятнами ложатся на противоположную стену комнаты.

К шуму листвы примешиваются приглушенные человеческие голоса. Это подъехали подводы с провизией. В летнем дворце намечается торжественный обед по случаю заключения мира со Швецией, и государыня лично распорядилась, чтобы из погребов Петербурга доставили все самое лучшее. В числе гостей ожидались иностранные министры.

Два года длилась никчемная война. Враждовавшие стороны не столько дрались, сколько бряцали оружием, пугали друг друга угрозами, источали сардонические усмешки. Шведский король неоднократно пытался атаковать русский флот и всякий раз терпел неудачу. Правда, 28 июня 1790 года шведским кораблям удалось нанести серьезный урон русской гребной флотилии, но Густав не воспользовался успехом. К этому времени у короля сложились другие планы. Из Парижа поступили вести о выступлении черни против своего законного монарха, и Густав решил, что революционная Франция, пожалуй, представляет для Швеции большую опасность, чем Россия. Густав высказался за переговоры, и вскоре представители сторон, собравшись в финской деревушке Вереле, подписали мирный договор, коим восстанавливались прежние отношения между государствами.

В массивных стенных часах, отделанных золотом, щелкнула, зашуршала пружина, и в тот же миг раздался мелодичный звон. Один за другим прозвучали девять ударов. Храповицкий подхватил со стола папку с бумагами и направился в кабинет государыни. Наступило его время.

Когда он открыл дверь, государыня уже сидела за рабочим столом. В капоте и креповом чепце, чуть съехавшем набок. Лицо вроде бы довольное, взгляд веселый. Значит, сегодня — у нее хорошее настроение.

Храповицкий, как всегда, поклонился. Государыня ответила ему легким кивком головы, потом с любезной улыбкой протянула руку:

— Рада вас видеть.

Храповицкий заметил, что среди красивых, хорошо сохранившихся зубов императрицы одного недостает. Странно, как он не обращал на это внимания раньше? Или, быть может, зуб выпал только минувшей ночью? Шестьдесят один год государыне. Возраст такой, что уже и до зубов дошло…

— Садитесь, прошу вас.

На столе государыни высилась стопка книг. Шесть томов. В одной из книг Храповицкий по корешку узнал сочинения французского философа Монтескье.

— Отобрала для чтения на сегодня, — перехватила его любопытный взгляд императрица и тут же с улыбкой добавила, чтобы он не принял ее слова за желание похвастаться: — По крайней мере, скажут, что мне есть что читать.

Желая польстить, секретарь отвечал, что о ее пристрастии к чтению уже давно знает весь свет.

— Это правда?

— Истинная правда, ваше величество.

— Ну, хорошо, — сказала Екатерина, довольная началом разговора. — Приступим к делу. — Что у вас?

Храповицкий положил перед ней письмо Гримма, ее постоянного французского корреспондента, дружба с которым продолжалась уже много лет. В последнее время Гримм, однако, стал ее раздражать своим сочувственным отношением к революционным событиям в Париже. Впрочем, не столько этим, сколько уверенностью, что она, российская императрица, разделяет его взгляды. В этом письме он просил ее величество прислать в подарок свой портрет антимонархисту Жану Марорселю, мэру Парижа.

Необычная просьба Гримма государыню возмутила:

— Я не желаю иметь ничего общего с каким-то Марорселем, которого при первом удобном случае вздернут на фонарном столбе.

Храповицкий понимающе склонил голову. Бедный Гримм! Он все еще верил в приверженность русской императрицы республиканским идеям. Как же он ошибался! Екатерина давно уже не та. Республиканство отброшено прочь. Никакого сочувствия взбунтовавшейся парижской черни с ее стороны не было и не будет. С нее довольно и одного Пугачева.

— Что есть еще? — отложила в сторону прочитанное письмо Екатерина.

— Представление графа Безбородко о назначении посланником в Швецию графа Сергея Румянцева.

На какое-то время Екатерина насупилась. Она все еще сердилась на строптивого родителя молодого дипломата. Румянцев заслуживал того, чтобы оставить его в забвении, его и всю его фамилию. Но она этого не сделала и не сделает. Пусть убедятся, что она не из тех, кто отдается чувству мести.

— Что ж, если Безбородко так считает, пусть будет посему. — И не желая возвращаться к принятому решению, заговорила о войне с Турцией: — Что слышно от князя Потемкина? Что-то молчит светлейший…

Секретарь понимал ее озабоченность. От князя давно уже ничего не было. А ему следовало бы почаще сноситься с Петербургом. Тем более сейчас, когда австрийское правительство, воспользовавшись смертью императора Иосифа, верного друга русского двора, заключило с Турцией перемирие, нарушив тем самым союзные обязательства по отношению к России.

Обстоятельства складывались так, что необходимо было усилить наступление на турок, дабы принудить их к миру. Между тем армия действовала вяло, не добилась ничего существенного, если не считать нескольких побед, одержанных корпусом Суворова. А ведь из казны туда ушло в три раза больше средств, чем Румянцев затратил на всю предыдущую войну.

Екатерина давно уже улавливала недовольство сановников ее фаворитом. Они только ждали случая, чтобы убрать его со сцены. Правда, вслух никто не осмеливался говорить про князя дурно, однако каким-то неосознанным чутьем она ощущала за своей спиной осторожную возню. Ох уж эта русская знать! Она умела добиваться своих целей.

— Румянцев покинул Яссы?

— Сразу же по получении рескрипта вашего величества.

Вошел Мамонов. Без доклада, как в собственную комнату. Такое дозволялось только ему.

— Ваше величество, — сказал он, — из Петербурга начали съезжаться гости. Все ждут вашего появления.

Храповицкий закрыл свою папку, поняв, что ему пора уходить. Екатерина посмотрела на него, потом на Мамонова и сказала:

— Хорошо, друзья мои, оставьте меня, я должна заняться туалетом.

В гостином зале императрица появилась перед самым обедом. Гости восторженно приветствовали ее. Граф Николай Салтыков приблизился к ней вместе с молодым полковником Платоном Зубовым. На Зубова она обратила внимание еще в прошлом году: он чем-то напоминал ей прежнего любовника, ныне уже покойного Ланского. Такой же красивый, с такой же робкой улыбкой на устах. Он ей сразу понравился, и когда Салтыков с Шереметевым попросили пожаловать его флигель-адъютантом, она не задумываясь сделала это.

— Вам идет быть полковником, — играя глазами, сказала она Зубову, склонившему голову. — Я рада за вас.

— Ваше величество, — вмешался Салтыков, — доброта ваша безгранична, но я уверен, что по случаю мира со Швецией этот юноша не будет вами забыт. Он заслуживает быть генерал-майором.

Екатерина посмотрела на Мамонова, на руку которого опиралась, рассчитывая увидеть на его лице выражение ревности. Но Мамонов и не думал ревновать. Поняв ее взгляд, он неожиданно поддержал обер-камергера:

— Слова графа совершенно справедливы.

— Коли так, быть посему, — решила императрица и вместе с фаворитом направилась в трапезную.

Обед продолжался около двух часов. О Швеции разговоров не было. Ограничились тем, что выпили за здоровье короля Густава. Кстати, тост в честь его величества произнесла сама императрица. Она больше не грозилась высмеять его в комической опере. С оперой покончено. Она видела теперь в Густаве честнейшего монарха, занявшего, как и она, непримиримую позицию по отношению к событиям во Франции. Именно эти события и обсуждались за столом. Все возмущались созывом в Париже национального собрания, говорили, что в том собрании нашли себе место одни только сапожники, неисправимые пьяницы.

— Это ужасно! — сокрушенно качала головой императрица. — Как может сапожник вмешиваться в дела правления государством! Сапожник умеет только шить сапоги.

После обеда гости разбрелись кто куда — в парк, зверинец, на берег канала. Мамонов пригласил императрицу в комнату, что рядом с ее опочивальней. Когда они оказались одни, он вдруг упал перед ней на колени и со слезами стал целовать край ее платья.

— Объясните, что сие значит? — встревожилась Екатерина.

— Ваше величество, прошу милости. Дозвольте уехать в Москву.

— В Москву?

— Обстоятельства принуждают… Дозвольте сочетаться браком с девушкой, меня любящей.

Екатерина отступила от него и опустилась в кресло, не в силах отвечать. В парке играл оркестр. Минорная музыка звучала как-то насмешливо-нелепо. Мамонов на четвереньках приполз к ногам своей августейшей любовницы и снова стал целовать край ее платья. Екатерина продолжала молчать. Но вот она поднялась, сказала изменившимся голосом:

— Встаньте и поступайте как знаете. Я дозволяю вам все.

2

В ставке главнокомандующего Потемкина к заключению мира со Швецией отнеслись без особого интереса. Зато весть о женитьбе Мамонова на фрейлине ее величества и его переезде в Москву вызвала многочисленные толки. Спорили-гадали: как все это могло произойти? Государыня ли его отвергла или сам ушел, не выдержав соперничества более юного и, следовательно, более сильного Зубова? И, наконец, кто такой Зубов, откуда он взялся, каков характером и будет ли относиться к Потемкину так же дружественно, как Мамонов?

В армии поползли слухи, что смена фаворитов при царственной особе есть начало конца карьеры светлейшего. Генерал-адъютант Попов делал все, чтобы слухи эти не дошли до князя. Но разве заслонишься от ветра ладонью? Князь и сам понимал, чем может обернуться для него смена фаворитов. Зубов находился под покровительством фамилии Салтыковых, а Салтыковы ни о чем другом не мечтали, как о смещении с высших должностей его, Потемкина.

Потемкин мог рассчитывать теперь только на личную привязанность к нему самой императрицы. И, подумав, он обратился к ней с трогательным письмом:

«Матушка, всемилостивейшая государыня! Матушка родная! При обстоятельствах, Вас отягчающих, не оставляйте меня без уведомления. Неужели Вы не знаете меру моей привязанности, которая особая от всех? Каково слышать мне со всех сторон нелепые новости и не знать: верить ли или нет? Забота в такой неизвестности погрузила меня в несказанную слабость…»

За этим письмом последовало второе, потом третье. Императрица отвечала ему аккуратно, стараясь рассеять в нем сомнения относительно его будущего. В своих уверениях она дошла до того, что разрешила приехать ему в Петербург. Пусть едет, пусть убедится, что ее отношение к нему нисколько не изменилось, она по-прежнему предана дружбе с ним и намерена оставаться таковой навсегда.

Потемкин решил воспользоваться приглашением. В феврале 1791 года он временно передал командование армией князю Репнину и выехал в Петербург.

3

Супруги Брюс собирались на бал, который давал князь Потемкин в великолепном Таврическом дворце, подаренном ему императрицей. В присланном приглашении говорилось, что сей праздник устраивается в честь матушки-императрицы.

— А может, не стоит ехать? — засомневалась вдруг Прасковья Александровна. — Мне трудно простить неблагодарность князя.

— Как можно? — возразил супруг. — У князя собирается весь Петербург, иностранные министры. Говорят, гостей более трех тысяч будет.

— Ну, как знаешь… — не стала настаивать графиня.

В прошлом году она начала свой седьмой десяток и как-то сразу остепенилась, вроде бы пообмякла душой, утратила интерес к новым знакомствам с офицерами. Ни к чему теперь ей эти знакомства. Раньше она старалась ради государыни, присматривала для нее любовников. Теперь этим занималась другая — придворная дама Проскурина. Ей, графине Брюс, государыня больше не доверяла. С тех самых пор, как застала ее в объятиях Корсакова, с которым делила свое царское ложе…

Когда супруги Брюс приехали во дворец, бал еще не начинался. Гости бродили по многочисленным залам, восхищенно разглядывая предметы убранства и украшения. Светлейший князь знал, чем блеснуть. Здесь кругом была такая роскошь, какая многим и не снилась. Зал, предназначенный для танцев, в два ряда окружали мраморные колонны, между которыми стояли ложи, убранные гирляндами. С потолка свисали огромные шары, заменявшие люстры. Их свет отражался в многочисленных зеркалах, вделанных в стены. Тут же стояли печи из лазурного камня, мраморные вазы.

Рядом с танцевальным залом размещался зимний сад. Это было нечто напоминавшее рай. Лавровые, померанцевые и прочие диковинные деревья, благоухавшие приятнейшими запахами. Зеленые холмики. Прозрачные водоемы с серебристыми и золотыми рыбками. Грот, отделанный зеркалами, с мраморной купальней внутри. Яшмовые чаши, лампады, венки и гирлянды из ярких цветов. Лабиринт, окружавший алтарь с жертвенниками благодарности и усердия, с истуканами древних знаменитостей и драгоценными сосудами. Зеленая лужайка, а на лужайке — высокая пирамида со свисающими с нее золотыми цепочками и венцами из уральских самоцветов. В центре сада на возвышении — статуя императрицы Екатерины II, исполненная из паросского мрамора. У подножия статуи надпись из золота: «Матери Отечества и мне премилосердной».

— Какое великолепие! — восхищалась Прасковья Александровна. — Если бы нам вздумалось устроить нечто подобное, нам не хватило бы всех наших средств.

— Князь вряд ли считал деньги, когда делал сие, — отвечал супруг. — Деньги-то не его.

Вдруг в толпе, заполнившей сад, наступило оживление: появился сам хозяин… Светлейший был в алом кафтане и длинной, унизанной бриллиантами, епанче. Драгоценные каменья блистали на всей его одежде, а на шляпе их было столько, что князь, боясь не выдержать тяжести, дозволил нести ее одному из своих адъютантов.

Как только появился князь, в глубине зала раздались удары колокола. Шесть ударов означали шесть часов. Гости замерли в ожидании.

— Ее величество августейшая российская императрица Екатерина! — громоподобно объявил густой бас.

Потемкин вскинул руки к небу:

— Ура!

— Ура-а!.. — подхватили гости.

В амфитеатре торжественно загремели трубы. Праздник начался.

Высочайшую гостью встречал сам Потемкин. Императрица привезла с собой весь двор. С нею были их высочества Павел Петрович, Мария Федоровна, внуки Александр и Константин. Окруженная своими близкими, опираясь на руку Зубова, Екатерина взошла на приготовленное ей место, откуда был виден весь зал. Сопровождавшие ее придворные уселись в ложах между колоннами.

По знаку хозяина трубы смолкли, зазвучала танцевальная музыка. Началось балетное представление, кстати сочиненное самим Потемкиным. Танцевавшие были в белых платьях, усыпанных каменьями. Они заученно выделывали разнообразные фигуры.

— Великолепно, — похвалила Екатерина. — Но я предпочла бы более тихое место.

— Пожалуйте, государыня, в другую залу, — поклонился ей Потемкин.

Он проводил ее в комнату, убранную коврами и гобеленами. В центре комнаты стоял механический позолоченный слон, который, словно живой, ворочал хоботом, а сидевший на нем игрушечный персиянин, одетый в шелковые одежды, забавно гремел колоколом.

Полюбовавшись диковинным слоном, Екатерина затеяла с великой княгиней Марией Федоровной игру в карты. Когда-то на подобных вечерах она, нарядившись в маскарадный костюм, сама участвовала в танцах, выбирая в партнерши юных красавиц. Но сейчас танцы ее не интересовали. Возраст!

Оставив императрицу за карточным столиком, Потемкин вернулся в танцевальный зал. Веселье было в разгаре. Танцы сменялись плясками. В зимнем саду между тем появились качели. Затейники приглашали гостей на забавные игры.

Увидев в толпе супругов Брюс, Потемкин подошел к ним.

— Рад, очень рад вас видеть. Пожалуйста, проходите туда. Сейчас откроется театр.

Не успели Брюс что-либо ответить, как он уже умчался к другой компании. Гости веселились, но сам он был невесел. Какая-то печаль отражалась на его лице. Накануне он говорил всем, что у него болят зубы. Но это ли только было причиной?

— Дамы и господа, — раздался уже знакомый бас, — его сиятельство приглашает желающих в домашний театр.

На сцене театра играли какую-то смешную сцену. Графиня и граф Брюс пришли на свои места с опозданием, поэтому не сразу могли уловить суть. Только к концу спектакля они поняли наконец, что речь шла о ловкости неверной жены, дурачившей в своей неверности откровенно придурковатого мужа.

Как только спектакль закончился, Потемкин поднялся с кресла, с видом всемогущего волшебника три раза ударил в ладоши, и сцена на глазах изумленной публики стала уходить в стену. Потом Потемкин попросил гостей на минутку выйти из зала и снова хлопнул в ладоши. На этот раз задвигался пол партера… Когда через минуту гости снова заглянули в помещение, кресел уже не было, а были столы, заставленные яствами и винами.

— Добро пожаловать, господа, добро пожаловать! — галантно приглашал князь.

Все стали усаживаться за столы. Где-то за портьерами заиграли музыканты, и ужин начался. Потемкин занял было место за спиной императрицы и ее фаворита, готовый служить им обоим, но государыня усадила его рядом с собой по правую сторону. Зубов сидел слева от нее, молчаливый, загадочный.

В одном зале поместить всех было, конечно, невозможно. Мест здесь удостоились только самые именитые, близкие к императрице. Большинству гостей пришлось ужинать за столиками, накрытыми прислугой в других залах. Кстати, они нашли за этими столиками все, что желали. И вина были самые различные — от французского шампанского до русской водки.

Вскоре дворец наполнился гулом человеческих голосов. Подогретые винными парами, гости уже не слушали музыку, каждый старался высказать свое мнение о чудесном празднике, устроенном светлейшим князем, и о самом князе. Многие говорили о нем с сочувствием. Дамы откровенно вздыхали:

— Такой красивый, такой обаятельный человек!

Общему настроению поддалась даже графиня Брюс.

— Я, наверное, напрасно думала о нем дурно. Все-таки он хороший.

Граф Брюс сердито буркнул:

— Сам черт не разберет, каков он.

После ужина гости снова занялись забавами. Императрица изъявила желание ехать домой. Потемкин не посмел ее удерживать. Он только сделался еще печальнее, плечи его опустились: на него было жалко смотреть.

Когда императрица, направляясь к выходу, стала проходить через танцевальный зал, с хоров, закрытых от публики разноцветными стеклянными украшениями, раздались звуки органа, подхваченные хором приятных девичьих голосов. То было величание всемилостивейшей матушки-государыни.

Екатерина невольно остановилась и с благодарностью посмотрела на Потемкина. Тот неожиданно рухнул перед ней на колени, схватил ее руку и, с трагическим видом прижав к щеке, залился слезами. Зубов, стоявший рядом, смотрел на него с нахмуренным видом…

Супруги Брюс покинули бал следом за императрицей. Уже в карете граф сказал:

— Светлейший князь — великий актер. Но, кажется мне, на сей раз актерство не спасет его. Закат уже недалек.

4

Покидая армию, Потемкин уверял, что вернется через месяц, но вот уже и весна прошла, лето наступило, а его все не было. Впрочем, генералитет армии это не очень тревожило. Нет светлейшего, ну и Бог с ним. В его отсутствие дела шли не хуже, а даже лучше.

Иначе посмотрели на длительное отсутствие главнокомандующего турки. Верховный визирь Юсуф-паша решил, что его отлучка дает реальные надежды для разгрома русских, что без Потемкина армия русских не сможет выдержать генерального сражения, и приказал своим войскам для учинения такого сражения собраться в район Мачина.

О намерении визиря Репнину стало известно от перебежчиков. В сторону города Мачина были посланы разведчики. Те подтвердили: турки и в самом деле собираются наступать, для чего стянули до ста тысяч человек…

В русском лагере всполошились. У турок-то набиралось сил в два раза больше! При такой ситуации немудрено было лишиться всех прежних завоеваний. На срочно созванном военном совете некоторые генералы находили самым разумным упрятать армию в крепостях и ретраншементах, отбиваться от неприятеля орудийным и ружейным огнем. Они уверяли, что если турки и произведут осаду крепостей, с наступлением зимних холодов все равно вынуждены будут сняться с открытых позиций и вернуться на свои обжитые квартиры.

Доводы сторонников обороны представлялись неотразимыми. Но вот поднялся генерал-поручик Кутузов-Голенищев, командир Бугского корпуса, отличившийся в сражении за Измаил[39].

— Слушая выступления на этом совете, — сказал он, — я вспомнил фельдмаршала Румянцева-Задунайского. Вспомнил и подумал: а как бы поступил в нашем положении сей знаменитый полководец?

Генералы одобрительно зашумели. В точку попал Кутузов! Ну, конечно же, Румянцев не стал бы сидеть в обороне, он сам бы пошел в наступление на турок, если даже их и было больше числом.

Колебавшийся до этого князь Репнин принял наконец решение:

— Не будем ждать, когда турки переправятся на нашу сторону. Сами атакуем неприятеля, используя момент внезапности.

Подготовка к выступлению началась сразу же после военного совета. Скрытно от неприятеля через реку было возведено несколько понтонных мостов, войска переправились на противоположный берег, а на рассвете 28 июня штурмом пошли на турецкий лагерь, не ожидавший нападения. Неприятель, застигнутый врасплох был разбит наголову. Более 4 тысяч убитых, 35 орудий, 15 знамен — таковы его потери.

Разгром турецкого лагеря при Мачине заставил верховного визиря иначе отнестись к оценке возможностей русской армии, и он послал к князю Репнину своих представителей с предложением начать мирные переговоры.

Откладывать заключение мира было неразумно. Враждующим сторонам давно осточертела война. Стоило ли продолжать проливать кровь?

31 июля обе стороны подписали предварительные условия. Турки подтверждали Кайнарджийский договор, отказывались от Крыма, уступали России земли между Бугом и Днестром…

У Репнина не было никаких сомнений в том, что Петербург одобрит подписанные условия. Он уже собирался направить о сем реляцию императрице, как вдруг в Галац, где стояла главная квартира армии, прибыл сам главнокомандующий Потемкин. Князь имел разъяренный вид.

— Где, — властно протянул он руку, — где те условия, которые изволили подписать, пользуясь моим отсутствием?

Репнин подал требуемые бумаги. Потемкин, даже не посмотрев, разорвал их в клочья и бросил под ноги.

— Вот как должно поступить с вашими условиями!

Вслед за этим на голову Репнина обрушился поток упреков в неточном исполнении инструкций, данных ему главнокомандующим перед отъездом в Петербург. Репнин слушал князя со сдерживаемым негодованием и, когда тот кончил, с достоинством сказал:

— Я исполнил свой долг и готов дать ответ государыне и отечеству.

Их ссора была слышна в приемной. Штаб-офицеры на цыпочках подходили к двери и так же на цыпочках удалялись прочь, встревоженно пожимая плечами: что же теперь будет?..

5

Война продолжалась. Разорвав вгорячах предварительные мирные условия, подписанные Репниным, Потемкин, однако, не очень ясно представлял себе, как довести дело до мира без этих документов. На более жесткие условия мира турки не соглашались. А с чего бы им идти на новые уступки? Их армия оставалась многочисленной, и со временем ратное счастье могло перейти на турецкую сторону.

Потемкин не находил себе места. Он уже раскаивался в содеянном. А тут еще скоропостижная смерть находившегося при армии принца Вюртембергского. Князь как-то сразу скис, угнетаемый ужасными предчувствиями.

Тело покойного отпевалось в местной церквушке. Когда Потемкин после отпевания вышел из храма, он не заметил, как вместо своей коляски сел на дроги, приготовленные для гроба. В толпе громко охнули: плохое предзнаменование. Поняв свою оплошность, князь слез с дрог и вместе с подбежавшим адъютантом направился к своему экипажу. Здесь уже сидела его племянница графиня Браницкая, приехавшая с ним из Петербурга «посмотреть на войну». Злые языки говорили, что она была для него не только племянницей… Но на то и языки, чтобы говорить всякое!

— Что с вами, друг мой? — встревожилась графиня.

Потемкин пробормотал в ответ что-то невнятное и приказал форейтору гнать в Яссы. В Яссы вот-вот должны были приехать турецкие уполномоченные, и он собирался возобновить с ними мирные переговоры.

В тихий, утопавший в зелени городок прибыли еще засветло. Но к этому времени князь уже потерял интерес к переговорам с турками. Его стало знобить. Доктор, осмотревший его, сказал, что с его светлостью сделалась лихорадка и надо немедля в постель…

Болезнь князя затянулась на много дней. Он оплошал настолько, что стал отказываться от пищи, спал мало и тревожно. И вот наступил момент, когда он не смог держать в руках даже карт, которыми старалась развлечь его графиня Браницкая.

— Все. Чувствую, конец приходит. — Позвав адъютанта, приказал: — Заложите экипаж. Не хочу более оставаться в Яссах. Яссы — мой гроб. Ежели умирать, то уж лучше в моем Николаеве.

В дорогу выехали ясным осенним утром. Князь, казалось, воспрянул духом. Он был весел, доволен, что оставляет «гроб свой». Но вот проехали двадцать пять верст, и ему снова стало плохо. Пришлось остановиться на ночлег в какой-то деревушке.

С наступлением ночи болезнь усилилась. Потемкин совсем не спал, ждал рассвета, а когда рассвело, велел внести себя в коляску и ехать дальше.

Лошади теперь уже шли шагом. Форейтор нарочно не прогонял их, чтобы не было тряско. К тому же князь то и дело приказывал останавливаться, спрашивал, нет ли поблизости деревни. Так ехали до самой темноты, а потом он сказал:

— Будет. Теперь ехать некуда. Я умираю. — И, помолчав, попросил: — Выньте меня из коляски, хочу умереть в поле.

У дороги тотчас расстелили епанчу, осторожно опустили на нее умиравшего. Слуги, ехавшие позади на простой повозке, зажгли факелы и выстроились, окружив своего хозяина.

Князь лежал лицом к небу, в стекленеющем глазу его блуждала неведомая мысль. О чем он думал, глядя на небо, на звезды, мерцавшие в неизмеримой дали? О государыне ли своей, в отношениях с которой было так много странного, неизъяснимого? Или, быть может, в хладеющем мозгу его возникали образы боевых товарищей, которым вредил крепко, но вредил не от злого умысла, а только из ревности к их славе?..

Всякие думы могут прийти к человеку в его смертный час. Прощаясь со звездами, со всем, что его окружало, Потемкин мог и не вспомнить про государыню или генералов, соперничавших с ним в славе. Он мог думать просто о неотвратимости судьбы. До самого этого часа он никогда не задумывался о смерти, жил так, как живут люди, которым колодец жизни представляется без дна. Он знал себя молодым и не замечал приближения старости с ее роковыми болезнями, он представлялся себе бессмертным. Но вот оказалось, что он такой же, как все. Ни один человек не может сподобиться камню. Всему живому дан срок — одни приходят, другие уходят, — и никто не в силах обрести бессмертие. Нет ничего вечного. Вечны только звезды, с которыми он, умирающий, расставался в свои последние мгновения, необъятное небо да земля, ставшая ему ложем. Да еще добрая слава, оставляемая в наследство потомкам как бесценное сокровище.

Слава, добрая слава!.. Но, позвольте, достоин ли ее он, Потемкин?

Старый лакей, стоявший без факела, смотрел на умирающего князя и озадаченно мял в руках шапку. Четверть века служил он ему правдой и верой, четверть века находился подле него, словно нянька при дитяти, но так и не распознал, что он за человек. Противоречивым, ох, каким противоречивым был его хозяин! Светлейший князь любил простоту и в то же время преклонялся перед пышностью, был горд и обходителен, скрытен и откровенен, хитер и доверчив, расточителен и часто скуп, сострадание соединялось в нем с жестокостью, робость с отвагой… В его поведении примечалось какое-то метание: то он вслух мечтал о герцогстве Курляндском, то о польской короне, то вдруг загорался желанием стать простым монахом и закончить жизнь в тиши монастыря. Он много раз брался строить дворцы, но никогда не доводил дела до конца и продавал те дворцы недостроенными. А его неожиданные вкусовые желания! Обычно князь не привередничал, ел с охотой даже солдатскую кашу, но случалось, что посылал курьеров за кислыми щами или квасом за десятки верст. Необычный был человек князь Потемкин!

У одного из слуг факел, издав треск, стал быстро гаснуть. Это напугало Браницкую. Она крикнула, чтоб засветили другой, и со сдерживаемым рыданием на коленях поползла к изголовью умирающего. Глаза князя были закрыты, и ей показалось, что он нарочно сомкнул их, чтобы не видеть сияния звезд.

— Посмотрите, доктор, — шепотом позвала она, — не заснул ли?

Доктор, опустившись на колени, прислонил ухо к устам князя и тотчас выпрямился:

— Его светлость скончался.

— Нет, нет!.. — по-бабьи завыла графиня и стала трясти тело князя в тщетной надежде пробудить в нем жизнь. Ее не останавливали. Обнажив головы, люди стояли в скорбном молчании и ждали, когда графиня придет наконец в себя.

Графиня проревела с четверть часа, потом, притихнув, но все еще не вставая с колен, принялась платочком вытирать мокрое от слез лицо. Адъютант и еще несколько человек из свиты молча взяли уже остывшее тело князя и перенесли на коляску.

Начинало светать. На небе оставались только самые яркие звезды. Адъютант подошел к графине, помог ей подняться и повел к экипажу. Вскоре все расселись по местам, экипаж развернулся и шагом поехал в обратную сторону — назад, в Яссы — город, который покойный князь называл своим гробом.

Глава IV

Кому передать шпагу?

1

Оставив места боевых действий и поселившись в имении Тешани, Румянцев более года никуда не выезжал. Мысль о том, что в его знаниях и опыте никто более не нуждается, гасила в нем интерес к государственной службе. Дни проходили однообразно — без радостей, без потрясений. Уже много лет спустя слуги фельдмаршала, рассказывая об этом периоде его жизни, могли припомнить лишь три или четыре события.

Одно из событий было связано с присылкой из Москвы книг, в числе которых оказалось сочинение Радищева «Путешествие из Петербурга в Москву». Это сочинение вовлекло Румянцева в мрачную задумчивость. Некоторое время он ходил сердитый, неразговорчивый, а потом вдруг загорелся желанием отправиться в путешествие по своим имениям, разбросанным по всей России. С большим трудом удалось уговорить его отложить эту поездку, по крайней мере до того времени, когда он окончательно оправится от своих недугов. Уступая уговорам, Румянцев, однако, приказал секретарю направить всем управляющим имениями письма с требованием, чтобы те представили отчеты о состоянии деревень, крепостных крестьян, о ведении ими сельского хозяйства, не упуская из виду малейшие подробности. На основе этих сведений он потом стал писать управляющим пространные инструкции о том, что им следует предпринять для умножения богатств имений и улучшения жизни крестьян.

Запомнился также день, когда пришла весть о кончине князя Потемкина. Домашние хорошо знали, как много зла причинил фаворит императрицы их любимому хозяину, и ожидали, что его сиятельство возрадуется сему известию. Каково же было их удивление, когда граф, получив весть о смерти, скорбно ссутулился, в опечаленных глазах его появились слезы.

— Что на меня так смотрите? — промолвил он. — Потемкин был моим соперником, худого сделал немало, и все ж Россия лишилась в нем великого мужа.

После заключения мира с Турцией, что было сделано уже без Потемкина, Румянцеву пришло из Петербурга приглашение принять участие в праздновании сего события. Румянцев ехать отказался, сославшись на недомогание. Позднее он узнал, что, хотя на празднике том и не было крикливой роскоши, как на торжествах по случаю Кучук-Кайнарджийского мира, генералы остались довольны. Каждый получил свое, кто повышение по службе и ордена, кто дорогие подарки и тысячные суммы из казны. Не обошла своей милостью государыня и его, Румянцева, как бывшего командующего Украинской армией. Она соизволила прислать ему шпагу, отделанную золотом и украшенную алмазами. Своей наградой ее величество как бы внушала ему, что в Петербурге о нем помнят и на него еще рассчитывают как на полководца в случае новой войны.

Война… На веку Румянцева их было несколько. Неужели будет еще? А почему бы и нет?.. Многие европейские монархи уже открыто точат ножи против Франции, обезглавившей своего короля. Да что Франция! Пламя новой войны может возгореться и в Польше, истерзанной соседними державами, толкаемой в пучину магнатами, не желающими знать ничего, кроме своих личных интересов. В 1792 году тарговицкие конфедераты, боясь, что реформы, проводимые сеймом, приведут Польшу на путь Франции, захватили власть в стране. Это дало повод России и Пруссии ввести туда свои войска. Вскоре под предлогом предупреждения распространения французской «заразы» территория Польши была перекроена во второй раз. Сейчас там установилось относительное затишье. Но надолго ли?

Пасху в этом году Румянцев праздновал в своем имении. Родственников и друзей поблизости не было, поэтому он пригласил на праздничный обед сельских стариков. Ему нравилось бывать в их обществе. Старики никогда не возбуждают споров, как это делают молодые. И это правильно. Зачем спорить? Разве не замечено, что в споре каждый остается при своем мнении? Старики — сама мудрость. Говорят степенно, без притворства, и не о пустяках каких-нибудь, а о вещах серьезных, значимых. Вот и сейчас, для начала выпили малость, закусили, потом, слово за слово, повели разговор, о погоде, о народных приметах, по которым знающие люди всегда угадывают, каким быть урожаю. А от урожая перешли, опять-таки незаметно, к последней войне с турками — говорили, как это хорошо, что между двумя соседними державами заключен мир. Война — дело противобожественное, народы и государства должны жить в полном согласии.

Слушая гостей, Румянцев невольно улыбался. В крестьянских суждениях было много наивного, но за этой наивностью стояла мудрость — бесхитростная, без заумных слов, в которые обычно обволакивают правду чиновничьи политики.

Кто-то вспомнил о шпаге, дарованной императрицей фельдмаршалу по случаю празднования мира. Старики пожелали взглянуть на подарок, и Румянцев с охотой удовлетворил их желание. Шпага, отделанная золотом, усыпанная алмазами, пошла по кругу. Осматривая ее, старики восхищенно покачивали головами.

— Дозвольте спросить, ваше сиятельство, дорога ли сия вещица?

— Не знаю, старики.

— А все же?

— Тысяч двадцать, наверное…

Раздались возгласы удивления. Шпага вновь пошла по кругу. Теперь ее осматривали более внимательно. Осматривая, прикидывали: сколько же на эти деньги можно купить лошадей или коров? Цифра получилась внушительная. Вздыхали: вместо того чтобы на пустые вещицы тратиться, пустить бы эти деньги в дело!.. Румянцев помалкивал. Старики не знали того, что в Петербурге бросают на подобные вещицы миллионы. Скажи им это — не поверят.

Румянцев проводил гостей с подарками. Все они были довольны, от души благодарили своего доброго барина, желали на прощание крепкого здоровья и многих лет жизни.

На третий день Пасхи из Киева приехал вице-губернатор с нехорошей вестью: в ночь на Страстную пятницу в Варшаве поляки напали на русских солдат, спавших в городских домах, и учинили настоящую резню.

— Откуда сие известно? — помрачнел Румянцев.

— С той стороны улан прискакал. Кстати, я привез его с собой, и вы можете поговорить с ним сами.

Улан был еще совсем мальчишка, с пушком на щеках. На вопросы Румянцева отвечал с робостью провинившегося солдата-новичка.

— Как же вы им поддались?

— Виноваты, ваше сиятельство. Никто не думал, что нападут…

— Много убитых?

— Много, ваше сиятельство.

Добавить что-либо к своему сообщению улан затруднялся: он ускакал из Варшавы в ту самую роковую ночь и о развернувшихся там событиях не имел полного представлений.

Прошло несколько дней. Из Польши прибыли другие беженцы, и картина стала постепенно проясняться. Выступление было подготовлено тайными организациями, имевшими связь с революционной Францией. Восставшие сумели увлечь на свою сторону почти всю королевскую армию. 24 марта заняли Краков, а менее чем через месяц овладели Варшавой. Король Станислав не смог противопоставить им что-либо. Да и генерал-аншеф Кречетников, командовавший стоявшими в городе русскими войсками, оказался бессильным подавить восстание, которое вскоре распространилось на всю страну.

«Пожалуй, дело оборачивается очень серьезно, — думал Румянцев. — Петербургу придется, видимо, посылать новые войска».

Однажды он сидел в библиотеке за чтением книги, когда слуга пришел сказать, что из Петербурга до его сиятельства прибыл человек с пакетом.

— С каким пакетом?

— Говорит, от самой государыни.

Румянцев тотчас спустился, вниз. Там его ожидал фельдъегерь в звании капитана.

— Рескрипт императрицы, — доложил он, протягивая пакет. — Приказано передать в собственные руки.

Румянцев извлек из пакета бумагу и нашел в ней следующее:

«Граф Петр Александрович!

Довольно небезызвестно, думаю, вам самим, сколь странное сделалось происшествие с войском моим в Варшаве и сколь ослабление, допущенное к тому, должно чувствительно быть для меня. Ничто так не прискорбно мне, как то, что поляки, имея всегда лучший и удобнейший случай предпринять то, что они могли предпринять теперь, когда среди самого войска моего находились. Но я оставляю говорить вам о сем; скажу здесь только то, что я слышала о лучшем состоянии теперь здоровья вашего; обрадовалась и желаю, чтоб оно дало вам новые силы разделить со мною тягости мои. Ибо вы сами довольно знаете, сколь отечество помнит вас, содержа незабвенно всегда заслуги ваши в сердце своем; знайте также и то, сколь много и все войско самое любит вас и сколь оно порадуется, услышав только, что обещаемый Велизарий опять их приемлет, как детей своих в свое попечение. Я уверена будучи не менее о вашем благорасположении к ним, остаюся несомненно в ожидании теперь о принятии вами всей армии в полное распоряжение ваше, пребывая впрочем навсегда вам усердная и доброжелательная

Екатерина».

Рескрипт императрицы вызвал у Румянцева разноречивые чувства. С одной стороны, он понимал, в каком трудном положении оказалась государыня, понимал и потому не мог не сочувствовать ей. Но в то же время… Вспомнились обиды, учиненные ею. Слишком долго держала она его про запас. Раньше надо было звать. Забыла, наверное, что ему скоро семьдесят. Старик. Голова побелела от седин. Да и здоровье не то. Ломота в костях, шум в голове — дорога под уклон пошла. На него даже прислуга смотрит как на человека, уже совершившего все, что ему отпущено, он живет теперь больше мыслями о прошлом. Будущее уже не манит великими планами. Дряхлеть стал. Конечно, ума в голове не убавилось, еще крепок рассудок. Но крылья поломаны. Не выдержали тяжести обид…

Минуты две молчал Румянцев, прочитав письмо. Но вот со двора донесся неясный шум. Он поднял голову и увидел в окно людей, гарцевавших на конях.

— Кто это?

— Штаб-офицеры из главной квартиры. Прибыли за приказаниями вашего сиятельства, — отвечал адъютант, каким-то образом очутившийся рядом.

— Гм, быстро нашли, — невесело усмехнулся Румянцев. — А куды поедут от меня, если не соглашусь принять армию?

Адъютант простодушно улыбнулся: мол, быть того не может…

— Ладно, быть посему, — принял решение Румянцев. — Скажи тем офицерам, чтобы возвращались в Киев, а то тут мне все цветы затопчут. И пусть передадут генерал-квартирмейстеру следующее: первое — немедленно вызвать ко мне из Белоцеркви генерал-аншефа Суворова, второе — для похода в Польшу отобрать войска, коими начальствуют чины не выше генерал-поручиков. Все. Выполняйте.

— Слушаюсь, ваше сиятельство!

3

Суворова ждали через неделю, а он приехал ровно через три дня. Прилетел как сокол. По-суворовски, нежданно-негаданно, В полной парадной форме, в орденах и лентах. Среди армейских чинов Суворов слыл «вольнодумцем», он не придавал значения строгости формы, позволял себе появляться в епанче даже перед всемогущим Потемкиным. Только при встречах с императрицей да Румянцевым появлялся он в полной форме со всеми регалиями.

Румянцев встретил его у подъезда. Они расцеловались и с минуту стояли обнявшись — один в полной генеральской форме, другой, повыше ростом, в домашнем капоте, без парика, с побелевшими волосами.

— Молодец, ах, какой молодец! — хвалил Суворова Румянцев то ли за его блестящую форму, то ли за быстроту, с какой тот отозвался на приказ. — Отдохни малость, приди в себя от дороги и тотчас ко мне. Эй, Остап, — позвал он одного из слуг, — отведи генерала в комнату, поможешь, в чем нужда будет, а потом сопроводишь ко мне в кабинет.

Суворов имел своего денщика, оказавшегося более расторопным, чем Остап. Он помог генералу раздеться, после чего принялся счищать с его одежды дорожную пыль. В то время как он без суеты занимался своим делом, Суворов, сняв нательную рубаху, с помощью Остапа умывался холодной водой. Плескался долго, с удовольствием. Умывшись, крепко обтерся полотенцем и стал одеваться.

— Пора, фельдмаршал, должно быть, уже ждет.

Рабочий кабинет Румянцева поразил Суворова своими размерами. В разные стороны выходили шесть окон. Простенки между ними были заставлены книжными шкафами. Мебель в основном полированная, заморская. Однако тут же стояли и дубовые стулья, сделанные топорно, но надежно. Рядом с дверью на стене висели четыре шпаги: две парадные, украшенные золотом и драгоценными каменьями, и две обычные, боевые.

— Прошу садиться, — показал Румянцев Суворову на кожаное кресло.

Он уже успел переодеться, стоял посередине комнаты во всем своем фельдмаршальском великолепии. Глянув на его ордена и ленты, Суворов невольно вытянулся, и Румянцеву пришлось повторить приглашение, чтобы тот сел наконец на указанное место.

— Известно ли вам, что произошло в Польше? — начал разговор Румянцев с оттенком официальности. Он обращался к нему теперь на «вы», и Суворов не мог этого не отметить. Такой уж был у фельдмаршала характер; когда разговор заходил о службе, он забывал о своих дружеских привязанностях. В турецкую войну он даже к сыну своему, графу Михаилу, командовавшему батальоном, обращался на «вы», не отличая его от прочих офицеров.

Суворов сказал, что ему кое-что известно о нападении польских мятежников на русские войска, стоявшие в Варшаве и других городах, и что он готов принять участие в сражении с ними, с этими мятежниками. Румянцев выслушал его до конца и только тогда сообщил:

— Я получил от государыни рескрипт, коим армия вверяется мне.

— Ваше сиятельство, — порывисто поднялся Суворов, — я буду счастлив вновь сражаться под вашими знаменами!..

— Не спешите, садитесь, — прервал его Румянцев. — Дело в том, что сражаться вам придется без меня. Армию поведете вы.

— Я?!. — Суворов смотрел на него, ничего не понимая.

— Стар я стал, Александр Васильевич, — неожиданна расслабился и перешел на приятельский тон Румянцев. — Здоровье пошаливает. Ты лучше сумеешь выполнить поручение императрицы.

— Но это невозможно. У меня нет на то высочайших полномочий.

— А ежели такие полномочия дам тебе я, командующий армией, как старшему генералу?

— В армии кроме меня могут оказаться более знатные чины.

— Не беспокойся, выше тебя никого не будет, — мягко улыбнулся Румянцев. — Я все продумал. В Польшу пойдут только корпуса, коими предводительствуют чины не старше генерал-поручиков. Ты, следовательно, из генералов будешь самый старший и посему, объединив корпуса, возьмешь над ними общее командование.

Суворов, восхищаясь его предусмотрительностью, пожал плечами.

— Ежели дело обстоит таким образом… Придется повиноваться.

Румянцев дотянулся до него рукой, похлопал по коленке:

— Куда денешься, придется.

Они обсудили план действий армии, затем спустились в столовую. Разговор продолжили за обеденным столом. Однако о деле больше не говорили. Помянули Потемкина. Покойный князь обоим причинил много зла. Завистлив был, не мог переносить, чтобы кто-то опережал его в славе, желал один гореть звездой над Россией.

— А все ж, несмотря на его ущербные стороны, князь был нужен России, — сказал Румянцев. — Заслуги его велики.

— Пишут ли вам ваши друзья, бывшие сослуживцы? — переменил разговор Суворов.

— Редко. Впрочем, ежели говорить откровенно, настоящих друзей у меня мало, и в этом, наверное, виноват я сам.

Румянцев вдруг нахмурился и надолго замолчал, досадуя на себя за то, что слишком разоткровенничался. К чему такие признания? Получилось так, что вроде бы пожаловался на свою судьбу, а этого он раньше себе не позволял… Суворов понимал, что творилось у него в душе.

— Вы, Петр Александрович, представить себе не можете, как много у вас друзей, — прочувственно сказал он. — Все мы, вся российская армия, к вам как к отцу родному…

— Не будем об этом, — остановил его Румянцев.

Обед продолжался около часа. После обеда они снова поднялись в кабинет. Румянцев подвел гостя к висевшим на стене шпагам.

— Как находите коллекцию?

— Великолепно! — загорелись глаза у Суворова. — Эти две с алмазами — награда императрицы?

— За войны с турками. Эта — память о родителе. А эта, — он снял с гвоздя крайнюю шпагу с обыкновенным железным эфесом, — моя собственная. Я прошел с ней две войны. — Он ласково погладил шпагу ладонью и неожиданно протянул Суворову: — Прими, Александр Васильевич. Мне она больше не понадобится, а тебе… У тебя впереди только начатая дорога.

Нежданный подарок сильно взволновал Суворова. Он достал клинок из ножен, с торжественным видом поцеловал его, как-то сразу засуетился и стал собираться в дорогу.

Провожать знаменитого генерала вышел весь графский дом. Прощаясь, Румянцев и Суворов долго стояли у тарантаса, обмениваясь словами, случайно приходившими на ум, далекими от того, что они испытывали сейчас. Но разговор надо было как-то кончать, и Суворов раскрыл для объятия руки:

— Дозвольте, ваше сиятельство!

— Дозволяю, Александр Васильевич.

Они обнялись, и тут Суворов увидел в глазах фельдмаршала слезы. Сердце его дрогнуло. Боясь, что с ним произойдет то же самое, он торопливо поднялся на ступеньку тарантаса и приказал форейтору трогать. Отъехав саженей пятьдесят, оглянулся, помахал на прощание шляпой. В ответ Румянцев лишь шевельнул рукой. Он все еще не мог овладеть собой. Слезы текли по щекам. У него было такое чувство, словно передал человеку, махавшему ему шляпой, самое дорогое, что у него было, и что с отъездом этого человека разрушались последние надежды вернуться в строй.

Тарантас давно уже скрылся за парковыми деревьями, а он все стоял, глядел на дорогу и плакал.

Эпилог

Повествование подошло к концу. Остается только сообщить, чем кончились события, упомянутые в последних главах, кратко рассказать о судьбах лиц, имевших отношение к главному герою.

Выполняя поручение Румянцева, Суворов довольно быстро добился победы в Польше. Армия Костюшко была разбита, сам он, раненый, попал в плен[40]. Из Варшавы предводитель восстания был доставлен к Румянцеву, как главнокомандующему, а от него уже в Петербург. При встрече с русским фельдмаршалом Костюшко держался достойно.

— Те, кто помешал нам освободить Польшу, заслуживают презрения, — сказал он. — Но наш гнев к вам не относится так же, как не относится и к генералу Суворову. Мы понимаем: вы выполняли свой долг.

По приказу Екатерины опасный польский «якобинец» был заключен в Петропавловскую крепость. Через два года, однако, он был освобожден вступившим на престол Павлом I, после чего сразу же покинул Россию.

Что касается самой Польши, то после подавления восстания великие соседние державы поделили ее территорию в третий раз, и как самостоятельное государство она фактически перестала существовать. Отрекшийся от престола король Станислав переселился в Россию, где и умер.

Екатерина умерла в ноябре 1796 года. На престол вступил Павел I.

В устои дворцовой жизни смена власти не внесла каких-либо серьезных потрясений. Спектакль остался тем же, сменились только декорации. Очевидец тех событий Адам Чарторыйский в своих мемуарах уверяет, что «декоративные» изменения произошли быстрее, чем можно было себе представить. Костюмы, прически, манеры — все стало выглядеть иначе. Если при Екатерине воротники и галстуки носили пышные, такие, чтобы чуточку закрывали нижнюю часть лица, то теперь их моментально уменьшили и укоротили. Раньше прически носили на французский лад — волосы завивались и закалывались сзади низко опущенными, теперь же волосы стали зачесывать прямо и гладко, с двумя туго завитыми локонами над ушами, на прусский манер…

Впрочем, перемены произошли не только в этом. Новый император Павел I лишил царских милостей почти всех друзей своей покойной матушки, которой не мог простить переворота 1762 года. И, наоборот, те, кто не пользовался ее кредитом, стали предметом его особого внимания. В числе последних оказался и Румянцев-Задунайский, продолжавший жить в своем имении под Киевом. Император писал ему теплые письма, делился своими планами, спрашивал его советов. Он надеялся найти в лице знаменитого фельдмаршала надежную опору. Но Румянцев остался верен себе. Он не мог поддержать нововведений императора, его планов, считая их противоречащими интересам России, о чем высказывался со свойственной ему прямотой. Их переписка продолжалась недолго. Через месяц после вступления Павла на престол с Румянцевым случился апоплексический удар, и он скончался. Император в память его великих заслуг перед отечеством повелел наложить военный траур на три дня.

Тело Румянцева-Задунайского было перевезено в Киев и погребено в Печерской лавре, у левого клироса соборной церкви Успения Св. Богородицы. На надгробной плите была высечена следующая надпись:

«Благословенна похвала

Надгробная его да будет,

Когда вся жизнь его, дела

По пользам только помнить будет!

Когда не блеск его прельщал

И славы ложной не искал.

Приидет росс, с почтением взглянет

На надписание гроба, скажет:

Не только славный лишь войной,

Здесь скрыт великий муж душой».

Позднее по заказу старшего сына покойного фельдмаршала Михаила Петровича был изготовлен надгробный памятник, но он оказался настолько велик, что установить его на место не представилось возможности. Памятник пришлось поставить у входа в церковь.

Кстати, дети Румянцева оказались достойными своего знаменитого родителя. Правда, старший сын Михаил, дослужившись до генерала, не стал тем, кем мечтал увидеть его отец. Не почувствовав в себе полководческого дарования, он посвятил себя государственной деятельности — служил сенатором, действительным тайным советником, обер-шенком. Он умер в 1811 году, оставив о себе добрую память как о человеке бескорыстном, ставившем интересы отечества превыше всего.

Жизнь второго сына, Николая Петровича, была связана главным образом с дипломатической службой. Некоторое время он занимал должность посла, был министром коммерции и одновременно директором водных коммуникаций. Дальнейшая его деятельность была связана с пребыванием на постах министра иностранных дел, председателя Государственного совета. Как директор водных коммуникаций, Николай Петрович принимал непосредственное участие в организации первого русского кругосветного путешествия Крузенштерна и Лисянского в 1803–1806 годах. Девять лет спустя после этого путешествия он организовал на свои средства новую экспедицию в Мировой океан. С именем Николая Петровича и его младшего брата Сергея Петровича было связано также открытие публичного Румянцевского музея, явившегося основой нынешней Государственной библиотеки В. И. Ленина в Москве.

Сергей Петрович Румянцев, как и старшие его братья, посвятил себя государственной службе. При Екатерине II он был посланником в Берлине, а затем в Стокгольме. Будучи сенатором, действительным тайным советником, он много занимался вопросами внутреннего устройства России. Это ему принадлежала записка, поданная Александру I, о необходимости предоставления помещикам права отпускать своих крестьян на волю с землей.

Несколько слов о военачальниках, с которыми Румянцев делил славу своих побед. Князь Репнин дослужился до чина генерал-фельдмаршала. За участие в войне с турками Екатерина II наградила его похвальной грамотой, выдала ему 60 тысяч рублей на «поправление домашних дел». Несколькими годами раньше она пожаловала ему в польских областях, присоединенных к России, несколько имений, которые раньше принадлежали графу Огинскому. Репнин не захотел пользоваться чужим добром и перед смертью вернул эти имения их прежнему владельцу.

Граф Иван Петрович Салтыков, участвовавший с Румянцевым в турецких войнах, к старости лет также удостоился звания генерал-фельдмаршала. Однако в новом чине граф ничем уже не командовал. После заключения мира с Турцией он поселился в Москве, где жил чрезвычайно пышно и весело. На обеды и ужины к нему ежедневно съезжались до шестидесяти гостей, а на балы, устраивавшиеся каждое воскресенье, — сотни человек. Как и его покойный родитель, фельдмаршал страстно любил охоту, для чего содержал до полтысячи собак. Салтыков умер в 1805 году, оставив единственному сыну 16 тысяч крестьян и 2 миллиона 800 тысяч рублей долга.

Намеренно избавляем себя от рассказа о знаменитых современниках Румянцева — Суворове и Кутузове. Эти генералы — уже новая эпоха в развитии полководческого искусства в России, и читатель найдет при желании о них сведения в других публикациях. Скажем только, что и Суворов и Кутузов до конца своей жизни считали себя верными учениками Румянцева.

Рассказ о великом сыне русского народа позволим себе завершить посвящением, начертанным на одном из памятников Румянцеву-Задунайскому:

«Слава вещала: я обрекла себя принадлежать российским героям во все пространства веков; народы древних лет чтили бы их полубогами; но сыны сынов позднейшего потомства воздвигнут им памятники сердечной признательности и любви; прехвальные имена их пройдут в роды родов, возгремят в песнях торжества, возбудят новых героев к истинной славе, и прежде мгновенный Дунай и река Рымник иссякнут в своих несметных источниках, нежели имена Задунайского и Рымникского, движущие сердцами богатырей, в неизмеримости времен затихнут; скорее все реки вспять потекут, нежели перестану я твердить о них в концах земли».

Справка об авторе

Петров Михаил Трофимович — российский писатель, прозаик, родился в Мордовии в 1924 году. Выходец из крестьянской семьи. Учился на историческом факультете Мордовского университета. Длительное время работал в различных органах периодической печати. Член Союза писателей России. Большая часть его произведений связана с историей Российского государства. В числе опубликованных книг исторические романы «Алена Арзамасская», «Боярин Российского флота», трилогия «Красный колосс».

Текст романа «Румянцев-Задунайский» с изменениями и дополнениями печатается впервые.

Хронологическая таблица

1725 год

4 января — родился П. А. Румянцев.

1731 год

П. А. Румянцев записан в гвардию.

1740 год

П. А. Румянцев зачислен в Сухопутный шляхетский корпус; в конце этого же года П. А. Румянцев в чине подпоручика отправляется в Финляндию, где находится его отец — А. И. Румянцев.

1743 год

П. А. Румянцев командирован отцом в Петербург c текстом Абоского мирного договора, за что был произведен в полковники и назначен командиром пехотного полка.

1744 год

П. А. Румянцев получает графский титул.

1756 год

Начало Семилетней войны. П. А. Румянцев назначается командиром бригады.

1757 год

П. А. Румянцев, командуя бригадой и дивизией, отличился в сражении под Гросс-Егерсдорфом.

1759 год

П. А. Румянцев, командуя бригадой и дивизией, отличился в битве под Кунерсдорфом.

1761 год

За успешное руководство осадой и взятие Кольберга П. А. Румянцев произведен в генерал-аншефы. Петром III П. А. Румянцев назначается командующим армией для действий против Дании.

1762 год

С воцарением Екатерины II П. А. Румянцев временно отстраняется от командования.

1764 год

При поддержке Орловых П. А. Румянцев назначается президентом Малороссийской коллегии и генерал-губернатором Малороссии; занимал эту должность до конца жизни.

1768 год

Начало русско-турецкой войны, П. А. Румянцев назначается командующим второй армией.

1769 год

П. А. Румянцев командует экспедицией по занятию Азова. С августа этого же года П. А. Румянцев назначается командующим первой армией.

1770 год

Русская армия под командованием П. А. Румянцева трижды разбивает превосходящие силы турок при Рябой Могиле, Ларге и Кагуле, чем обеспечивает занятие левого берега Дуная. П. А. Румянцев получает чин генерал-фельдмаршала.

1771–1774 годы

П. А. Румянцев во главе русской армии находится в Болгарии.

1774 год

Успешное наступление русской армии под командованием П. А. Румянцева на Шумлу вынудило Турцию заключить Кучук-Кайнарджийский мир.

1775 год

Граф П. А. Румянцев награждается почетной приставкой к фамилии — Задунайский.

1787–1791 годы

Во время русско-турецкой войны П. А. Румянцев командует второй армией. В обстановке взаимных интриг, считая себя обойденным, фактически отстранился от командования.

1794 год

П. А. Румянцев номинально числился главнокомандующим в Польше, но не выезжал из имения, будучи больным.

1796 год

8 декабря — П. А. Румянцев скончался.

Примечания

1

Имеется в виду Абоский мир 1743 которым завершилась русско-шведская война 1741–1743 гг. В в той войне Швеция пыталась вернуть утраченные после Северной войны территории. Русские войска под командованием П. П. Ласи и флот одержали ряд побед над Швецией.

2

Елизавета Петровна (1709–1761/62), русская императрица с 1741 г., дочь Петра I. Возведена на престол гвардией в результате дворцового переворота 25 ноября 1741 г.

Разумовский Алексей Григорьевич (1709–1771), граф, генерал-фельдмаршал. Участник переворота 1741 г. С 1742 г, морганатический супруг Елизаветы Петровны.

3

Бирон Эрнст Иоганн (1690–1772), граф, фаворит императрицы Анны Ивановны, создатель реакционного режима — бироновщины, который характеризовался засильем иностранцев, разграблением богатств страны, всеобщей подозрительностью, доносами, шпионажем, жестким преследованием недовольных.

4

Царевич Алексей Петрович (1690–1718), сын Петра I от первого брака с Евдокией Лопухиной. Царевич Алексей до восьми лет воспитывался у матери во враждебной Петру I среде. Боялся и ненавидел отца. Безвольный и нерешительный, он стал участником оппозиции реформам. Бежал за границу, был возвращен и осужден на казнь, умер в тюрьме.

5

Анна Ивановна (1693–1740), российская императрица с 1730 г., племянница Петра I, дочь царя Ивана Алексеевича (1666–1696), брата Петра I, болезненного и неспособного к государственной деятельности. Была возведена на престол Верховным тайным советом, Фактическим правителем при ней был Э. И. Бирон.

6

Алексей Михайлович (1629–1676), отец царя Петра I. В правление Алексея Михайловича усилилась центральная власть и оформилось крепостное право; с Российским государством воссоединилась Украина; подавлена крестьянская война под руководством С. Т. Разина.

7

Война за австрийское наследство (1740–1748) коалиции Франции, Пруссии, Баварии, Саксонии, Испании, Пьемонта и других стран, оспаривавших наследственные права Марии Терезии на владения австрийской короны и стремившихся к их разделу, против Австрии, поддержанной Англией, Голландией и Россией.

8

Закон о престолонаследии, согласно которому наследственное земли австрийских Габсбургов должны были оставаться неразделенными.

9

Шереметев Борис Петрович (1652–1719), один из сподвижников Петра I, генерал-фельдмаршал, граф. Участвовал в Крымских и Азовских походах; во время Северной войны командовал корпусом в Прибалтике и Померании.

10

Заводные — запасные лошади.

11

Вагенбург — расположение обозов и войсковых тылов.

12

Вагенмейстер — офицер, ведавший военным обозом.

13

Панин Никита Иванович (1718–1783), граф, государственный деятель и дипломат. Участник дворцового переворота 1762 г. Воспитатель великого князя Павла Петровича, будущего императора Павла I.

14

Имеется в виду великая княгиня Екатерина Алексеевна, будущая императрица Екатерина II (1729–1796). Пришла к власти, свергнув с помощью гвардии своего мужа императора Петра III, в 1762 г.

15

Великий князь Павел Петрович, будущий император Павел I (1754–1801), сын Петра III Федоровича и Екатерины II. Ввел в государстве военно-полицейский режим, в армии — прусские порядки; ограничил дворянские привилегии, проявлял самодурство. Убит заговорщиками-дворянами. Его отец — Петр III (1728–1762), внук Петра I, вопреки национальным интересам России заключил мир с Пруссией, что свело на нет результаты побед русских войск в Семилетней войне. Ввел в армии немецкие порядки. Свергнут в результате переворота, организованного его женой Екатериной II; убит заговорщиками.

16

Швайн — свинья (нем.).

17

Растаг — дневка на марше.

18

Суворов Александр Васильевич (1729/30–1800), русский полководец, генералиссимус. Создал оригинальную и прогрессивную систему взглядов на способы ведения войны и боя, воспитания и обучения войск, во многом опередив свое время. Не проиграл ни одного сражения.

19

Пас — проход.

20

Штерншанц — сомкнутое звездообразное укрепление с шестью или двенадцатью исходящими углами.

21

Орлов Григорий Григорьевич (1734–1783), граф, фаворит Екатерины II. Один из организаторов дворцового переворота 1762 г.

22

Дашкова Екатерина Романовна (1744–1810), княгиня, деятельница русской культуры. Участница дворцового переворота 1762 г., приведшего на престол Екатерину II. В 1783–1796 гг. — директор Петербургской академии наук и президент Российской академии. Автор мемуаров.

23

Синюха — река, левый приток Южного Буга.

24

Уряд — учреждение, штат.

25

Речь идет о манифесте от 18 февраля 1762 г. Петра III о даровании вольности и свободы всему российскому дворянству.

26

Амюзировать — занимать, отвлекать, сковывать.

27

Фурьер — лицо, занимающееся в армии доставкой провианта и фуража.

28

В действительности Молдаванчи-паша не был казнен, а только смещен с поста.

29

В упомянутых письмах Румянцев писал: в первом — о причинах неудачи, постигшей русскую армию у Браилова, во втором — о занятии русскими войсками города Журжи.

30

Потемкин Григорий Александрович (1739–1791), государственный и военный деятель, фаворит и ближайший помощник императрицы Екатерины II.

31

Муфтий — духовное лицо у мусульман, соответствующее христианскому епископу или митрополиту.

32

Диван — совещательное собрание сановников при султане.

33

Каймакам — начальник уезда, полковник (тур.).

34

Аманаты — заложники.

35

Гласис — пологая земляная насыпь перед наружным рвом укрепления.

36

Так называемый «чумной бунт» произошел в Москве в сентябре 1771 г., во время эпидемии чумы. Взрыв был вызван голодом и полицейским произволом. Восставшие убили архиепископа Амвросия, пытались ворваться в Кремль. Бунт был подавлен войсками.

37

Имеется в виду смерть первой жены великого князя Павла Петровича — Натальи Алексеевны (в девичестве — принцессы Гессен-Дармштадтской Вильгельмины) в апреле 1776 г.

38

После присоединения Крыма к России Шагин-Гирей некоторое время жил на пенсионе. Потом, вдруг заскучав, решил отправиться в Турцию. Однако там ему не простили сговора с русскими: по приказу султана он был удавлен.

39

Кутузов Михаил Илларионович (1745–1813), русский полководец, генерал-фельдмаршал. Ученик А. В. Суворова.

40

Костюшко Тадеуш (1746–1817), руководитель Польского восстания 1794 г. Ранен в бою и взят в плен царскими войсками, Освобожден из Петропавловской крепости в 1796 г.

Content

Михаил Петров
Румянцев-Задунайский

Петр Александрович Румянцев-Задунайский 1725–1796

Михаил Петров Румянцев-Задунайский

Часть первая

Глава I Фавор ее величества

Глава II Родительский наказ

Глава III Власть над собой

Глава IV Отец

Часть вторая

Глава I Опасный противник

Глава II Заговор

Глава III Фермор

Глава IV После Цорндорфа

Глава V Признание

Глава VI Трудны к миру дороги

Глава VII Кольберг

Глава VIII Переворот

Глава IX Сердце солдата

Часть третья

Глава I Тучи над Малороссией

Глава II Проба сил

Глава III Екатерина

Глава IV Лавры достаются решительным

Глава V Второй удар

Глава VI Гром Кагула

Глава VII Эхо Кагула

Глава VIII Конфедераты

Глава IX Прошение об отставке

Часть четвертая

Глава I Каштаны из огня…

Глава II Место солдата — в строю

Глава III Беда границ не признает

Глава IV Польская трагедия

Глава V Закат первого фаворита

Глава VI Поход за Дунай

Глава VII Время сомнений, время надежд

Глава VIII Путь в фавориты

Глава IX Кучук-Кайнарджи

Глава X Посольство в Константинополь

Глава XI Сладость и горечь славы

Часть пятая

Глава I Перед новой грозой

Глава II Во втором ряду

Глава III Агония славы

Глава IV Кому передать шпагу?

Эпилог

Справка об авторе

Хронологическая таблица

Примечания