Филипп Майер

Сын

© Мария Александрова, перевод, 2015

© «Фантом Пресс», оформление, издание, 2016

* * *

Моей семье

Во втором столетии христианской эры владычество Рима обнимало лучшую часть земного шара и самую цивилизованную часть человеческого рода…

…Его величие было унижено до того, что обратилось в прах, и вышедшие из холодных северных стран толпы неведомых варваров утвердили свое владычество над самыми цветущими провинциями Европы и Африки.

…Превратности фортуны, которая не щадит ни людей, ни самые великие из их произведений и которая низвергает в общую могилу и империи, и города.

Эдвард Гиббон

Семья Маккаллоу

Один

Полковник Илай Маккаллоу

Из фондов WPA[1] 1936 года

Мне предсказали, что я доживу до ста лет, и, перешагнув этот рубеж, я перестал сомневаться в этом пророчестве. Я умираю вовсе не христианином, хотя скальп мой цел, но если существуют Земли Вечной Охоты, туда-то меня и направят. Туда или к реке Стикс. Сегодня мне кажется, что жизнь была чересчур коротка: еще год — и я мог бы сделать что-нибудь полезное. А вместо этого прикован к постели и гажу под себя, как младенец.

Что стоит Создателю подкинуть мне силенок, чтобы смог я подобраться к воде, что течет через пастбища. Река Нуэсес, восточная излучина. Я всегда питал слабость ко всякой языческой бесовщине. Мысленно я уже трижды туда добирался. Известно же, что Александр Великий в последнюю ночь своей земной жизни улизнул из дворца и пытался прыгнуть в Евфрат — понимал: если тело его исчезнет без следа, люди решат, что он, подобно богам, вознесся на небеса. Жена поймала его в последний момент. И приволокла домой, вынудив умереть как обычный смертный. А еще спрашивают, почему я не женился второй раз.

Если б явился мой сынок, я бы не стерпел его победной улыбки. Семя моего позора. Мне известно, чего он достиг, и подозреваю, он давно благословил берега Иордана, раз уж Квана Паркер, последний вождь команчей, даровал парню жалкий шанс дожить до пятидесяти. В обмен на эти сведения я отдал Кване и его воинам молодого бычка; великолепное животное забили копьями по старому обычаю на моем пастбище, что прежде было их охотничьими угодьями. Вместе с Кваной пришел и почтенный вождь арапахо, и когда мы уселись, чтобы разделить еще теплую печень быка, омытую его собственной желчью, как велит древний обычай, он вручил мне серебряное кольцо, собственноручно снятое им с пальца Джорджа Армстронга Кастера[2]. На кольце есть надпись «7 Кав.» и глубокая царапина от копья. Но подходящего наследника я лишен, так что унесу это кольцо с собой в воды реки.

За то время, что я живу, можно привыкнуть ко всему. Декларация независимости, освободившая Республику Техас от мексиканской тирании, была ратифицирована 2 марта 1836 года в жалкой лачуге на берегу Бразос. Половина из подписавших ее страдали от малярии; другая половина — сплошь бандиты, бежавшие в Техас от виселицы. Я был первым младенцем мужского пола, родившимся в новой республике.

Испанцы торчали в Техасе сотни лет, но все без толку. После прибытия Колумба они покорили всех индейцев, стоявших на их пути, и хотя я не встречал ни одного ацтека, те наверняка напоминали тихих мальчиков из церковного хора. И только липаны-апачи остановили конкистадоров. А потом пришли команчи. Со времен монгольского нашествия мир не знал подобного. Они скинули в море апачей, разогнали испанскую армию, превратили Мексику в невольничий рынок. Я видел однажды, как команчи гнали пленников вдоль Пекос, сотни людей гнали как скот.

Почти поверженное аборигенами мексиканское правительство придумало отчаянный план усмирения и колонизации Техаса. Любой человек, абсолютно любой национальности, готовый поселиться к западу от реки Сабин, получит четыре тысячи акров свободных земель. Примечание к контракту, которое обычно печатают мелким шрифтом, в данном случае было написано кровью. Философия команчей по отношению к чужеземцам непогрешима, как сам Папа: мужчин — пытать и убивать, женщин — насиловать и убивать, детей — обращать в рабов или усыновлять. Мало кто из старушки Европы откликнулся на заманчивое предложение. Точнее, вообще никто. В отличие от американцев. Они-то хлынули мощным потоком. У них, видать, были лишние женщины и дети, которых можно принести в жертву Господу, — ибо мне даровано снимать плоды с древа жизни, как говорится.

Мой отец прибыл в Матагорда в 1832-м, в ту пору, когда смерть была обычным делом, а уж расстреляют тебя солдаты или команчи снимут скальп — все одно: Господь, считай, оказал тебе великую милость. К тому времени мексиканское правительство, встревоженное нашествием северных орд в свои пределы, запретило американцам иммиграцию в Техас.

И все равно это было лучше, чем жизнь в Старых Штатах, где на твою долю выпадали только жалкие крохи вроде редких колосков с уже убранного поля, если ты, конечно, не сын плантатора. Это пускай официальные документы доказывают, что, мол, только благодаря богатеям из Остина и Хьюстона мексиканцы смогли уцелеть и сохранить свои земли. Их потомки затеяли настоящую войну в книгах и газетах, лишь бы обелить имена родственничков и объявить их Основателями Техаса. На самом деле только простые люди, нищие, вроде моего отца, воевали за Техас.

Как любой здоровый боеспособный шотландец, он сражался у Сан-Хасинто[3], а после войны был и кузнецом, и оружейником, и землемером. Высокий, с гордой осанкой и сильными руками, словоохотливый — рядом с ним люди чувствовали себя уверенно и спокойно и лишь позже понимали, насколько они заблуждались.

Отец мой не был религиозен, оттого, наверное, я и вырос язычником. Впрочем, он будто всегда чувствовал дыхание бледного коня у себя за спиной. Всегда считал, что последние времена близки. Сначала мы жили в Бастропе, выращивали кукурузу, сорго, разводили свиней, расчищали пустоши под посевы. Пока не явились новые поселенцы, из тех, что дожидались, пока минует угроза нападений индейцев. Они привели с собой законников, чтобы оспорить заслуги и права тех, кто осваивал эту землю и побеждал краснокожих. Первые техасцы получили свои владения, заплатив за них настоящую цену — цену человеческой жизни, а читать и писать большинство из них не умело. К десяти годам я выкопал уже четыре могилы. Вся семья мгновенно просыпалась, едва заслышав топот копыт, и когда гонец с очередными вестями появлялся на пороге — кого-то из соседей закололи, как свиней на колбасы, — отец заряжал ружье и вместе с гонцом растворялся во мраке ночи. Храбрецы умирают молодыми — эта поговорка в ходу у команчей, но справедлива она и по отношению к первым американцам в Техасе.

Целых десять лет мужественные техасцы справлялись в одиночку. Однако правительству очень нужны были новые люди, особенно люди с деньгами. Словно невидимый телеграф донес благую весть Старым Штатам: отныне эта страна безопасна. И в 1844 году у наших ворот появился первый чужак: стрижка от парикмахера, магазинная одежда, гнедая кобыла. Попросил зерна, потому как у его лошади копыта воспаляются от травы. Лошадь, которая не может есть траву, — такого я в жизни не слыхивал.

Два месяца спустя у Смитвиков отсудили их участок, а потом за гроши купили землю Хорнсби и МакЛеодов. К тому времени в Техасе было больше законников на душу населения, чем в любой другой части континента, и через несколько лет все первые поселенцы потеряли свои земли и вынуждены были двигаться дальше на запад, вновь на индейские территории. Вся эта знать, подло укравшая чужое, уже замышляла войну, чтобы покрыть свои грязные делишки и сохранить своих черных рабов; Юг был бы разорен и погублен, но Техас, дитя Запада, остался бы в целости и сохранности.

Тем временем тучи нависли над моей матерью, происходившей из старого кастильского рода. У нее были тонкие черты лица, но кожа смуглая, и эти новые пришельцы объявили ее окторонкой — у нее якобы 1/8 негритянской крови. Господа белые плантаторы гордились своим умением замечать такие вещи.

К 1846 году мы перебрались за границы поселений, на отцовский надел на реке Педерналес. Это были охотничьи угодья команчей. Здешние рощи никогда не слышали звука топора, земли были тучны, а звери, жившие на них, плодовиты. Густые травы почти в человеческий рост, жирный чернозем под ногами, а по склонам даже самых крутых холмов — море цветов. Совсем не то что нынешняя каменистая пустыня.

Диким скотом легко обзаводиться при помощи лассо, и уже через год у нас было стадо в сотню голов. Свиньи и мустанги тоже ничего нам не стоили, бери сколько хочешь. А в придачу — олени, дикие индюки, медведи, белки, иногда даже бизоны; в реке — рыба, утки и черепахи; сливы, дикий виноград, хурма, дикий мед — насколько богата была эта земля тогда, и как же она испоганена людьми ныне. Одна была проблема — сберечь в целости свой скальп.

Два

Джинн Анна Маккаллоу

3 марта 2012 года

Тихие голоса и шепот в полумраке. Она лежала в громадном зале, который сначала приняла по ошибке за церковь или судебную палату. Не спала, но все равно ничего не чувствовала, — так бывает, когда нежишься в теплой ванне. Поблескивали канделябры, в камине дымились поленья, вокруг мебель в стиле короля Джеймса и какие-то античные бюсты. На полу ковер, подаренный, должно быть, шахом. Интересно, найдут ли ее здесь.

Это был большой белый дом в колониальном стиле: девятнадцать спален, библиотека, гостиная и бальный зал. И она, и все ее братья родились здесь, но сейчас это просто место встречи семейства по выходным дням и праздникам. Прислуга до утра не вернется. Сознание оставалось ясным, но вот все прочее словно отключили, и в этом определенно кто-то виноват. Ей уже восемьдесят шесть, но хотя она и любила повторять, что ждет не дождется, когда наконец отправится в Землю Manana[4], это было не совсем искренне.

Самое важное — это человек, который делает то, что я велела. Именно так она сказала репортеру «Тайм», и ее портрет поместили на обложку — сорокалетняя, но все еще яркая и страстная, она стояла у своего «кадиллака» на фоне целого поля насосов, качающих нефть. Едва познакомившись с ней, люди мгновенно забывали, что имеют дело с маленькой хрупкой женщиной. Гипнотический голос и глаза — стального цвета, как старый револьвер, и холодные, как северный ветер; эффектная женщина, хотя и не красавица. Фотограф-янки сумел это передать. Он заставил ее расстегнуть блузку, а волосы взбил так, будто она выходит из открытого автомобиля. Не вершина ее могущества — до этого еще пара десятков лет, — но очень важный момент карьеры. Ее уже начали принимать всерьез. Человек, который сделал эту фотографию, умер. Никто не станет тебя искать, подумала она.

Да, именно так все и должно было случиться; даже ребенком она почти всегда была в одиночестве. Ее семья владела всем городом. Людей она не понимала. Мужчины, на которых она походила во всем, не желали ее общества. Женщины, на которых она не походила вовсе, улыбались слишком часто, смеялись чересчур громко и напоминали маленьких комнатных собачонок, предназначенных лишь для населения интерьера. В этом мире не было места для таких, как она.

Прохладным весенним днем она, совсем еще девочка, лет восьми или десяти, сидит на террасе. А вокруг — насколько хватает глаз — зеленые холмы, и все это — насколько хватает глаз — земля МакКаллоу. Но что-то в картинке не так. Вот прямо на лужайке стоит ее «кадиллак», а старых конюшен, которые ее братец еще не успел спалить, уже почему-то нет. Я должна проснуться. Но тут заговорил Полковник, ее прадед. Где-то рядом и ее отец. Дед, Питер МакКаллоу, тоже был, но пропал бесследно, и никто о нем слова доброго не сказал ни разу, и поэтому она тоже его не любила.

— Думаю, в это воскресенье тебе следует появиться в церкви, — сказал отец.

Полковник же считал, что штуки вроде церкви — для черных и мексиканцев. Ему исполнилось сто лет, и он не упускал случая уведомить людей об их заблуждениях. Руки у него были крепкие, как шомпол, а лицо точно дубленая кожа, и люди говорили, что если он вообще может упасть, то только в собственную могилу.

— Эти священники, — говорил Полковник, — если не ухлестывают за вашими дочерьми, не сжирают всех жареных цыплят и пироги из ваших холодильников, то непременно объегоривают ваших сыновей.

Отец был раза в два крупнее Полковника, но, как не уставал повторять Полковник, мышцами силен, а разумом слаб. Ее братец Клинт купил у пастора лошадь с седлом, а под попоной обнаружилась мозоль размером со сковородку.

Отец все равно заставил ее идти в церковь, подняв ни свет ни заря, чтобы успеть в Карризо к началу занятий в воскресной школе. Глаза у нее слипались, и ужасно хотелось есть. Когда она спросила, что после смерти случится с Полковником, который в эту самую минуту безмятежно попивает дома джулеп, учительница сказала, что Полковник отправится прямиком в ад, где его будет мучить сам Сатана. В таком случае, заявила Джинни, я отправлюсь вместе с ним. Да, она была бесстыжей проказницей. Будь она мексиканкой, ее бы непременно высекли розгами.

На обратном пути она все никак не могла понять, почему отец норовит держаться поближе к училке, у которой нос похож на орлиный клюв, а изо рта пахнет так, будто кто-то внутри нее уже умер. Противная в общем, как ведро дегтя. Во время войны, говорил отец, я пообещал Господу, если выживу, ходить в церковь каждое воскресенье. Но когда ты уже должна была вот-вот родиться, у меня было так много дел, что я не сдержал данного слова. И знаешь, что случилось? Она знала — это она знала всегда. Но отец все равно напомнил: твоя мама умерла.

Джонас, старший брат, сказал, что не надо бы пугать малышку. Но отец велел Джонасу замолчать, а Клинт ущипнул ее и прошептал: в аду тебе первым делом ткнут вилами в задницу.

Она открыла глаза. Клинта нет уже шестьдесят лет. В полумраке комнаты ничего не изменилось. Дневники, вспомнила она. Однажды она уже спасла их и с тех пор хранила. Теперь эти бумаги найдут.

Три

Дневники Питера Маккаллоу

10 августа 1915 года

Сегодня мой день рождения. При помощи небольшой дозы виски пришел к выводу: я просто пустое место. Оглядываясь на прошедшие сорок пять лет, не замечаю ничего стоящего — то, что я по ошибке принимал за душу, напоминает скорее черную бездну, — я позволил другим людям создавать меня по их собственной прихоти. Спросить Полковника, так я вообще худший из его сыновей — он всегда предпочитал Финеаса и даже бедолагу Эверетта.

Этот дневник — единственная честная хроника семейства. Восьмидесятилетие Полковника планируется праздновать в Остине, и я не представляю, что можно искренне сказать о человеке, которого считают гордостью штата. Тем временем чертово лето продолжается. Телефонный кабель, идущий в Браунсвиль, надо бы закопать поглубже, а то всякий раз после ремонта мятежники вновь его взрывают. Вчера вечером сорок sediciosos[5] напали на Кинг Ранчо, в Лос-Тулитос случилось настоящее трехчасовое сражение, а президента Лиги Закона и Порядка Округа Камерон просто пристрелили, хотя не могу утверждать наверняка, считать последнее утратой или удачей.

Что до мексиканцев, когда видишь мертвые тела, валяющиеся в канавах или свисающие с деревьев, думаешь о них как о природном бедствии вроде нашествия пантер или волков. «Сан-Антонио экспресс» о них даже не пишет — на это ушло бы слишком много бумаги, — и теханос умирают безвестными; если их вообще решают похоронить, то забрасывают сверху щебнем, а чаще просто обвязывают тело веревкой и отволакивают подальше, где оно никому не будет мозолить глаза.

После того как в прошлом месяце прикончили Лонгино и Эстебана Моралесов (не знаю, кто это сделал, но подозреваю, что Нил Гилберт), Полковник придумал повесить на грудь всем нашим вакерос[6] записки: «Этот человек — хороший мексиканец. Пожалуйста, не трогайте его. Когда надобность в нем отпадет, я сам его шлепну». И они носят эти бумажки с гордостью; они прямо молятся на Полковника (как и все остальные) и называют его nuestro patron[7].

К несчастью для теханос, скотоводство здесь постепенно угасает. На прошлой неделе мы с Салливаном осматривали поврежденную ограду на западных пастбищах и к ночи насчитали только 263 коровы против 478 голов весной. Убытков на двадцать тысяч долларов, и все указывает, по меньшей мере косвенно, на наших соседей, Гарсия. Сам я скорее готов потерять королевство, чем обвинить невиновного. Но подобные чувства в наших краях редкость.

Всегда считал, что лучше бы мне родиться в Старых Штатах. Земля там пропитана кровью не меньше, чем наша, но им хотя бы больше не нужно носить оружие. Впрочем, характер у меня не самый подходящий. По мне, и Остин чересчур шумный город — так и кажется, что все его шестьдесят тысяч жителей орут разом, и все на меня. Я вообще ничего не забываю, годами храню в памяти звуки и образы, потому и остаюсь здесь, в месте, которое по-настоящему мое, неважно, подхожу я ему или нет.

Пока мы проверяли ограду, Салливан рассеянно заметил, что следы ведут на земли Гарсия, за реку, а она обмелела настолько, что перейти ее можно в любом месте.

— Вряд ли это старый Педро, — сказал он. — Но зятья его самые подлые мерзкие ниггеры, каких свет не видывал.

— Ты слишком много времени проводишь с Полковником, — буркнул я.

— Он действительно sabe[8] в мексиканцах.

— Я так не думаю.

— Тогда, босс, надеюсь, вы найдете другое объяснение, почему у нас поломана изгородь и следы ведут на пастбище Педро Гарсия, а мы недосчитались пары сотен голов. Были времена, когда мы просто переправились бы через реку и вернули скот обратно, но нынче это нам не по зубам.

— Старый Педро не может больше следить за каждым дюймом своих земель, как и мы не можем следить за нашими.

— Вы же взрослый мужчина, — вздохнул он, — не понимаю, почему вы ведете себя как маленький мальчик.

Больше мы не разговаривали. Он считал личным оскорблением то, что в наши времена мексиканцам позволено иметь так много земли. Вакерос подливали масла в огонь: за высокий голос при такой массивной туше они за спиной звали Салливана Дон Кастрадо.

А что до Педро Гарсия, беды преследовали его, как брошенный пес. Двух его зятьев мексиканские власти разыскивали за кражу скота — примечательный факт, учитывая равнодушие государства к этому вопросу. На прошлой неделе я наведался было к нему, но Хосе и Чико дали мне от ворот поворот. Дон Педро нет хорошо чувствовать, заявили они, прикидываясь, что не понимают мой испанский. Я знал Педро всю свою жизнь и не сомневался, что, как бы ни был болен, он примет меня, но, конечно, молча развернул коня.

Педро постоянно не хватало рабочих рук, кустарник заполонил пастбища, и последние пару лет старик толком справлялся лишь с половиной своего стада. Год за годом он зарабатывал все меньше, нанимал все меньше работников, и с каждым годом дела шли все хуже.

Но он все равно оставался добрым малым. У него в гостях мне было уютнее, чем дома. Мы вспоминали старые времена, когда на этих землях царил мир: белые пыльные дороги, глинобитные деревенские домишки, густая трава до самого стремени и никакого колючего кустарника. Теперь эти колючки повсюду, а старые деревни в запустении. Зато кривые деревянные лачуги растут как грибы и с такой же скоростью разваливаются.

Педро во многом был мне больше отцом, чем Полковник; если он когда-нибудь и отзывался обо мне грубо, я никогда этого не слышал. Он надеялся, что мне приглянется какая-нибудь из его дочерей, и одно время я вправду с ума сходил по Марии, старшей, но Полковник был категорически против такой связи, и я, как последний трус, сделал вид, что охладел. Мария уехала учиться в Мехико-Сити, а ее сестры вышли замуж за мексиканцев, которые положили глаз на пастбища Педро.

Больше всего я боюсь, что Салливан прав и что зятья Педро замешаны в краже нашего скота. Они, наверное, не понимают последствий; не понимают, что дон Педро не в состоянии защитить их.

11 августа 1915 года

Салли с доктором Пилкингтоном повезли Гленна, нашего младшего, в Сан-Антонио. Вчера вечером мы наткнулись на каких-то бандитов и мальчика подстрелили. Ранение в плечо, жизни не угрожает, и Полковник, разумеется, посчитал, что мне нечего тащиться в Сан-Антонио с раненым сыном.

Полковник решил, что стрелял кто-то из наших соседей. Когда я возразил, мол, было слишком темно, чтобы разглядеть наверняка, меня тут же назвали предателем.

— Если бы ты усвоил хоть что-то, чему я тебя учил, — заявил он, — знал бы, что это Чико и Хосе.

— Ну, у тебя, наверное, глаза как у пумы, если видишь в темноте на добрый фарлонг[9].

— Как тебе прекрасно известно, — фыркнул Полковник, — я всегда видел дальше других.

Внизу собралась добрая четверть населения города (белая четверть). А еще рейнджеры, наши вакерос и вакерос Мидкиффа. Через несколько минут мы отправляемся на ранчо Гарсия.

Четыре

Илай Маккаллоу

Последнее полнолуние весны 1849-го. Мы уже два года прожили землевладельцами на Педерналес, неподалеку от Фредериксберга, когда у нашего соседа увели двух лошадей прямо посреди дня. Этот парень, которого отец называл не иначе как Сифилитиком, пришел с Аппалачей. Он воображал, что Техас — это рай для лентяев, где дрова сами складываются в поленницы, фрукты падают вам в рот, а трубка всегда набита табаком и дурманом. Таких типов полно было на новых территориях, хотя большинство поселенцев походили на моего отца — стремились разбогатеть, если удастся прожить достаточно долго, — а еще были немцы.

До прихода немцев считалось, что в жарком климате невозможно делать сливочное масло. Как и невозможно выращивать пшеницу. Рабовладение вбило это людям в головы, но немцы, которым никто ничего подобного не объяснял, заявились сюда и принялись взбивать первоклассное масло и выращивать обильные урожаи благородного злака, продавая и то и другое по баснословной цене своим обалдевшим соседям.

У немцев не было аллергии на работу, это сразу становилось ясно, стоило лишь бросить взгляд на их владения. Если, проезжая мимо поля, вы видели ровно вспаханную землю, борозда к борозде, значит, участок принадлежал немцу. Если поле каменистое, а борозды вьются так, словно их прокладывал слепой индеец, если на дворе декабрь, а хлопок еще не убран, сразу понятно, что перед вами участок местного белого поселенца, переехавшего из Теннесси в надежде, что Мать Природа в бесконечной щедрости своей каким-то чудом сама примется рабски трудиться на него.

Но я забегаю вперед. В то утро отец должен был решить сложную задачу: украдены две чахлые лошаденки, и следы неподкованных пони ведут прямиком в холмы. Здравый смысл подсказывал, что злоумышленники все еще неподалеку — никакой уважающий себя конокрад не удовлетворится шелудивыми колченогими клячами, — но закон приграничья требовал преследовать злодеев, поэтому отец вместе с другими мужчинами бросился в погоню, а меня с братом оставил, вручив каждому по ружью и посеребренному пистолету, трофею из Сан-Хасинто. Этого считалось вполне достаточно для защиты крепкого жилища, поскольку армия стояла у границы и набеги индейцев прекратились с начала 40-х.

Мужчины уехали еще до полудня, и мы с братом, совсем мальчишки, чувствовали себя абсолютно взрослыми и нимало не беспокоились. Аборигенов мы не боялись. Несколько дюжин тонкавов[10] жили неподалеку в ожидании, пока правительство откроет резервации, они, может, и рады бы ограбить каких-нибудь заезжих янки, но не рискнут досаждать местным: нам хватило бы самого ничтожного повода, чтобы броситься на индейцев.

К двенадцати годам я подстрелил самую крупную пантеру в Округе Бланко. Не терял след оленя даже на каменно-твердой земле, а внутренний компас у меня был не хуже, чем у отца. Даже мой братец, питавший странную слабость к книгам и прочей поэзии, мог заткнуть за пояс любого парня из Старых Штатов.

Да, брата я стыдился. Порой приходилось указывать ему на следы, которые он не заметил, объяснять, в какую сторону шел олень, сыт был зверь или голоден и почему вдруг забеспокоился. Видел я дальше, бегал быстрее, слышал малейшие шорохи, а ему казалось, что мне чудится.

Но братца это нисколько не волновало. Непонятно с чего, он не сомневался в своем превосходстве. И если я ненавидел каждый свежий след фургона, каждую примету появления новых поселенцев, мой брат всегда знал, что должен уехать на Восток. Он бесконечно твердил, насколько лучше жизнь в больших городах, что его мечты вот-вот сбудутся, ведь урожаи на наших землях богаты, поголовье скота увеличивается и скоро родители смогут нанять работника, чтобы заменить его.

Благодаря немцам из Фредериксберга, где было собрано больше книг, чем во всем остальном Техасе, люди вроде моего братца считались нормальными. Он знал немецкий, потому что наши соседи говорили на этом языке, французский — потому что это самый лучший язык, и испанский — потому что без этого в Техасе не проживешь. Он прочел «Страдания юного Вертера» в оригинале и заявлял, что тоже пишет роман, и гораздо лучше, хотя почитать никому не давал.

Помимо Гете и Байрона мысли моего брата занимала наша сестрица. Она была красотка, а на пианино играла так же здорово, как он читал и писал. Их близость все вокруг считали непристойной. А про мою вытянутую физиономию немцы говорили, что я похож на француза.

Могу сказать: если что непотребное и было между братом и сестрой, я этого никогда не замечал. Хотя, конечно, с ним она всегда разговаривала голоском нежным, как шелк, и сладеньким, будто с языка прямо карамель течет, а со мной обращалась ровно с дворняжкой. Братец, бывало, сочинял пьесы для домашних представлений, где они изображали несчастных влюбленных, а мне доставалась роль индейца или разбойника, который губит их жизнь. Отец притворялся заинтересованным и бросал на меня сочувственные взгляды. В целом, на фоне братца, который был «так себе, сойдет», меня отец считал почти идеальным. Но мама гордилась своими старшими детьми и возлагала на них большие надежды.

Дом — две комнаты, соединенные крытым коридором, — стоял на крутом утесе, где из скалы бил источник, питавший речку Педерналес. Деревья вокруг такие громадные, как будто растут тут со дня творения. Отец сказал, что если мы найдем место, где лес не помешает построить большой дом, то там и поселимся. Мать, конечно, думала иначе.

Мы огородили прочным забором двор и загон для скота, соорудили коптильню, амбар и конюшню, где отец устроил даже небольшую кузницу. У нас в доме были нормальные деревянные полы, стеклянные окна со ставнями и немецкая печка, которой хватало всего нескольких поленьев на целую ночь. Мебель выглядела как покупная; мормоны в Бернете все починили и заново покрасили.

В большой комнате стояли родительская кровать под балдахином и койка сестры, а мы с братом делили кровать в неотапливаемой комнатке в конце коридора, хотя я частенько предпочитал ночевать на улице, в гамаке на старом дубе. Брат зажигал свечу и читал (мать позволяла ему такую роскошь), а я не мог спать при свете.

В большой комнате стояла главная семейная ценность — клавикорды, единственное наследство, доставшееся матушке от испанских предков. По воскресеньям немцы приходили в гости — полюбоваться на такую редкость, попеть и посмотреть представление очередной пьесы моего братца. Мать заводила разговор о переезде в Фредериксберг, где дети могли бы продолжить образование. Меня она считала пропащим созданием, и не будь сама участницей моего появления на свет, отрицала бы, пожалуй, свою роль в этом деле. Я же намеревался примкнуть к рейнджерам, как только подрасту, чтобы сражаться с индейцами, мексиканцами и прочими врагами.

Оглядываясь назад, я понимаю: мать знала, что должно случиться. В те времена люди были более открыты, мы чувствовали малейшую дрожь в пространстве вокруг, чуяли приближение опасности; даже типы вроде моего братца жили в согласии с природными законами. Это сейчас люди закованы в броню. Ничего не видят и не слышат. Земля искалечена, и Закон извращен. В Книге Господа сказано: я соберу вас в Иерусалиме и расплавлю вас в горниле моего гнева. Сказано, что так очистятся земли, которые нечисты[11]. Я согласен. Нам нужен великий пожар, пламя от океана до океана, и клянусь, я утоплюсь в керосине, если позволено будет запалить тот обещанный огонь.

Впрочем, я отвлекся. В тот день я старался заняться полезным делом, как все тогдашние мальчишки, — мастерил ярмо для быка. Сестра выглянула из дома и крикнула: «Илай, ступай принеси матушке из холодной кладовки над родником все запасы масла и варенья».

Я поначалу сделал вид, что не слышу, потому как нечего ей командовать, а что до ее предполагаемого очарования, оно давно не действовало. Признаюсь, частенько я дьявольски ревновал ее к брату, к тому, как они, бывало, сидели рядышком и улыбались чему-то, им одним понятному. Вдобавок она меня невзлюбила после того, как недавно я увел лошадь у ее главного поклонника, эльзасца по имени Хайберт. И неважно, что я вернул лошадь в лучшем состоянии, чем брал, порадовал животное, научил слушаться опытного наездника, Хайберт все равно ее бросил.

— Илай!

Будто на скотину упрямую орет. Жаль мне того бедолагу, который свяжется с ней навеки.

— Масло почти кончилось, — крикнул я в ответ. — Отец взбесится, если вернется, а масла нет.

И продолжил свое занятие. Здорово было сидеть в тени, а вокруг, миль на сорок, зеленеют холмы. А внизу речка да несколько маленьких водопадиков на ней.

Кроме ярма я решил выстрогать новое топорище для своего топора — как раз подыскал подходящую упругую ветку, получится мягче, чем нравилось отцу, а на конце еще приделаю полоску оленьего меха, чтоб не скользило.

— Ну-ка, поднимайся. — Сестра, в своем лучшем голубом домашнем платье, стояла прямо надо мной. — Тащи масло, Илай. Я не шучу.

Я посмотрел на нее снизу вверх, заметил свежий прыщик, который она попыталась чем-то замазать. Когда я принес масло и консервы, мать уже растопила печь и распахнула все окна, чтобы в доме было не так жарко.

— Илай, — окликнула она меня, — сходи к реке, налови рыбы, ладно? И хорошо бы фазана, если попадется.

— А индейцы? — спросил я.

— Ну, даже если поймаешь, не тащи сюда. Не стоит обниматься с дьяволом раньше времени.

— А где наш Святой Мартин?

— Ежевику собирает.

Прихватив удочку, ягдташ и отцовский «ягербуш», я аккуратно спустился по крутому известковому склону. «Ягербуш» стрелял одноунцевыми пулями, имел двойной спусковой крючок и вообще считался одним из лучших ружей в приграничье. Но отцу он казался слишком громоздким, чтобы перезаряжать, сидя в седле. Братец было заявил на него права, но выяснилось, что отдача чересчур сильна для его поэтической натуры. Ружье было чуть укорочено, но меня все устраивало. Из него запросто можно было уложить хоть старейшего из племени Эфраимова или, если хотите, сшибить белку с ветки на любом расстоянии — стреляешь специально мимо, а белка падает замертво от одного грохота, шкурка целехонька. Я был очень доволен «ягербушем».

Педерналес — речка мелкая и узкая, ярдов сто в ширину и всего несколько футов глубиной. По берегам росли старые кипарисы и сикаморы, а в самой реке полно водопадов и живописных заводей, где резвились угри. Как и большинство рек Техаса, для плавания в лодке она не приспособлена, что, по мне, даже хорошо — народу на реке поменьше.

Я нарыл червей на берегу, набрал чернильных орешков на поплавки и отыскал удобное местечко в тени кипариса. Выше по склону раскинула ветви шелковица, усыпанная ягодами, — их было столько, что никаким птицам не справиться. Сняв рубаху, я забрался на дерево и нарвал ягод, сколько мог, чтоб отнести матушке.

Потом занялся рыбалкой, но все время был настороже — дома-то мне снизу не видно было. Индейцы любили проехаться вдоль русла реки, а отец забрал единственную магазинную винтовку. Впрочем, оно и к лучшему, потому как я вынужден был внимательно смотреть по сторонам — капли поблескивают на камнях, следы скунса в грязи, цапля в дальней заводи. Даже рысь пряталась в ивняке — думала, никто ее не заметит.

Дальше по берегу в ореховой роще белки баловались с зелеными еще орехами — надкусывали их и швыряли на землю. Мне всегда было любопытно, почему белки так поступают, они ведь портят половину орехов, прежде чем те созреют. Надо бы преподать им урок. Беличья печень — лучшая наживка; будь сам Создатель рыбаком, он бы только ее и использовал. Но тяжелое ружье против пушистых хвостов — это чересчур. Жаль, что у меня не было с собой «кентукки» 36-го калибра. Я присмотрелся внимательнее к шелковице, которую набрал для матери. В общем, вскоре шелковица кончилась. Мама все равно больше любит ежевику. Шелковицу она считает чем-то вроде чая из сассафраса, дурной заменитель.

Просидев еще час с удочкой, я заметил на другом берегу стайку индеек и подстрелил одну. Начисто снес ей голову с семидесяти ярдов. Я в отличие от брата умел метко стрелять. Птица продолжала бешено хлопать крыльями в попытке взлететь, а кровь фонтаном била вверх. Выстрел, который мог бы остаться в истории.

Привалив удочку камнем, я прочистил ствол, отмерил порох и зарядил ружье. Потом побрел вброд через реку за своим трофеем.

Рядом с индейкой, лежавшей в луже крови, из песка торчал наконечник копья, дюйма четыре длиной. Я присел рядом и долго разглядывал его; две бороздки у основания, которые пытаются копировать нынешние мастера. Местный кремень другого цвета, от кремового до коричневого, и это поведало мне кое-что еще — наконечник проделал долгий путь.

Когда я вернулся к своей удочке, та медленно плыла вниз по реке, а на крючке болтался здоровенный сом — такой случай выпадает один на миллион. Я боялся, что упущу рыбину, но сумел без труда вытащить ее на берег.

Странно это все, — задумался я. Сидя на берегу, я заметил нечто непонятное и в небе над головой. Приложил к глазу неплотно сжатый кулак и в эту самодельную подзорную трубу разглядел Венеру, заметную на небосклоне ясным днем. Очень дурной знак. Я подхватил индейку, сома, измазанную шелковицей рубашку и торопливо поволок все добро домой.

— Быстро ты, — удивилась мать. — Только одна рыбина?

Я протянул ей индейку.

— Мы услышали выстрел и заволновались, — сказала сестра.

— Я не уходил далеко от дома.

— Индейцы не тронут, — успокоила мама. — Солдаты теперь повсюду.

— Я не за себя боялся, а за тебя и Лиззи.

— О, Илай, — улыбнулась мама. — Мой маленький герой.

Она словно бы не заметила испорченной рубахи, и еще от нее пахло бренди, который мы хранили для важных гостей. И от сестры тоже несло бренди. Должно быть, ей ударило в голову, потому что она нежно чмокнула меня в щеку. Я разозлился. Хотел напомнить им про Майлза Уоллеса, которого похитили около месяца назад. Но в отличие от бедняги Уоллеса, которого команчи скальпировали уже в нескольких милях от дома, я-то не был косоглазым уродом. Мне, может, даже хотелось иногда, чтобы они меня украли, — ведь индейцы только и делают, что ездят верхом да стреляют.

Еще раз проверив наш арсенал, я вышел из дома и вскарабкался в свой гамак, откуда видно было и реку, и дорогу, и вообще всю округу. «Ягербуш» прихватил с собой. Неплохо, конечно, подстрелить добычу, покачиваясь в гамаке, — вот такая жизнь была бы по мне, — но до сих пор мне это не удавалось. Сквозь заросли кизила у родника я видел, как брат собирает ежевику. Дул легкий ветерок, и было очень приятно нежиться в тени, вдыхая аппетитные запахи с матушкиной кухни. Братец, конечно, прихватил с собой ружье, но бросил его в стороне, дурацкая привычка. Отец сурово относился к таким вещам — коли берешь с собой оружие, держи его под рукой.

В тот день брату повезло, индейцев мы не видели. Ближе к закату я заметил, как что-то движется в камнях над рекой, прячется за стволом кедра, вновь выглядывает, но оказалось, что это просто волк. На таком расстоянии можно было принять его за койота, но койоты бегают поджав хвост, как брехливые псы, а волки гордо держат хвост прямо. У этого зверя хвост торчал прямо, и он был светлосерым, почти белым. Пришлось сползти с дерева, чтобы ветки не мешали, и пристроиться у края утеса. Я взял зверя на мушку, целясь чуть выше спины. Он остановился, вскинул голову, принюхиваясь, видать, к нашему обеду. Я взвел первый курок, потом мягко нажал на спуск. Волк взвился в воздух и тут же рухнул замертво. Отец использовал для пыжей промасленную оленью кожу, и наши пули летели дальше и точнее, чем те, что с хлопковыми пыжами, как у большинства жителей границы.

— Илай, это ты стрелял? — крикнула сестра.

— Это просто волк, — отозвался я. Подумал, что надо бы спуститься за шкурой — белый волк, никогда таких прежде не видел, — но решил не рисковать, все-таки уже смеркалось.

Ужин задержался допоздна, потому что готовили на этот раз все, что нашлось в кладовой. Зажгли свечи, штук семь или восемь, тоже невиданная роскошь. Мать с сестрой стряпали весь день напролет и подавали теперь одно блюдо за другим. Все мы понимали, что это вроде наказания для отца — за то, что бросил нас одних, ввязавшись в сумасбродную затею, но все помалкивали.

Мы с братом пили холодное молоко, а мать с сестрой прикончили целую бутылку белого вина, которую мы купили у немцев. Отец хранил это вино для особого случая. Ужин начался с белого хлеба, масла и вишневого джема, потом ели копченый окорок, сладкий картофель, жареную индейку, жареную рыбу, фаршированную диким чесноком, стейки, запеченные на углях, последние весенние сморчки, тоже зажаренные в масле, и теплый салат из амаранта и шпината, заправленный сливочным маслом с чесноком. В жизни не ел так много масла. На десерт было целых два пирога — с ежевикой и со сливой, которые сегодня набрал братец. В кладовой не осталось ничего, кроме сухарей и солонины. Если отцу хочется гарцевать в компании с Сифилитиком, заявила мать, пускай и питается, как Сифилитик.

Я чувствовал себя немножко виноватым из-за отца, но не мог удержаться и с удовольствием умял свою порцию. А вот мать совсем не смущалась и даже потребовала еще вина. После ужина всех сморило.

Я отнес остатки окорока в холодный погреб к роднику и присел поглядеть на звезды. Я сам придумал им названия: Козел, Гремучая Змея, Бегущий Человек, — а братец вечно совал мне Птолемея, в котором никакого толку. Дракон похож на змею, а вовсе не на дракона. Большая Медведица выглядит в точности как бегущий человек, никакого медведя там ни в жизнь не разглядеть. Но мой брат не выносил того, в чем была хоть толика здравого смысла, и все мои попытки переименовать созвездия провалились.

Я загнал лошадей в конюшню, запер ее изнутри, а сам выбрался через крышу. Если индейцы задумают их увести, это потребует времени. Лошади стояли спокойно — добрый знак, потому как индейцев они чуяли лучше, чем собаки.

Когда я вернулся в дом, мать с сестрой уже улеглись на родительской кровати, а брат устроился на койке сестры. Обычно-то мы с ним спали в своей комнате, но в этот раз я не стал возражать. Пристроив ружье, патронташ и башмаки рядом с кроватью, я задул последнюю свечу и забрался под одеяло к брату.

Около полуночи собаки затеяли свару. Все равно я спал вполуха и сразу подскочил к двери, немножко волнуясь, как бы мама или сестра не заметили, что там торчит у меня из-под ночной рубахи.

Но тут же забыл обо всем. Дюжина мужчин у забора, еще больше в тени у дороги и еще больше на скотном дворе. Раздался собачий визг, а потом самая маленькая наша собачонка, Пердида, метнулась в кусты, как раненый олень.

— Вставайте все, черт побери! — шепотом завопил я. — Мам, подымайся. Давайте, все, подъем.

Луна уже взошла, и было светло как днем. Индейцы вывели со двора трех лошадей. Любопытно, как они сумели пробраться в конюшню. Наш бульдог крутился у ног высокого воина, будто тот был его лучшим приятелем.

— Подвинься-ка. — Брат, мама и сестра выбрались из постели и стояли позади меня.

— Там полно индейцев.

— Наверное, это Задира Джо и его тонки, — предположил брат.

Я молча уступил ему наблюдательный пункт и пошел поворошить очаг, чтобы стало немного светлее. С тех пор как провозгласили республику, с индейцами не было проблем: американская армия постоянно присутствовала в Техасе, охраняя границы. Интересно, где эти вояки сейчас. Я подумал, что нужно зарядить все оружие, потом вспомнил, что уже сделал это. Вспомнился стишок: ручка костяная, лезвие «Барлоу», лучше нет подарка другу дорогому. Я знал, что будет дальше: индейцы начнут ломиться в дверь, мы их, разумеется, не впустим, тогда они попытаются двери выломать. А когда устанут или им надоест, просто запалят дом и перестреляют нас, когда мы начнем выскакивать наружу.

— Мартин? — нетерпеливо окликнула мать.

— Он прав. Их по меньшей мере пара дюжин.

— Тогда это, наверное, белые, — предположила сестра. — Банда конокрадов.

— Нет, это точно индейцы.

Я устроился с ружьем в углу, точно напротив двери. По стенам, в приглушенном красном свете, метались тени. Интересно, попаду ли я в ад. Мать с сестрой уселись на кровати, брат мерил шагами комнату. Мать гладила сестру по голове, приговаривая: «Ш-ш-ш, Лиззи, все будет хорошо». В полумраке их глаза казались пустыми впадинами, как будто грифы уже добрались до них. Я отвернулся.

— Твое ружье уже взведено, — сказал я брату. — И пистолеты тоже.

Он покачал головой.

— Если мы начнем стрелять, они, может, обойдутся только лошадьми.

Я подумал было, что он станет спорить, но он молча отошел в угол и взял ружье.

— Я уже взвел, — повторил я.

— Может, они подумают, что нас нет дома, — пролепетала сестра, с надеждой глядя на брата.

— Они видят, что у нас огонь в очаге горит, Лиззи.

Слышно было, как индейцы бряцают какими-то железками в сарае, тихо переговариваясь. Мама подтащила табуретку к двери и встала на нее, чтобы посмотреть в маленькую амбразуру наверху.

— Я вижу только семерых.

— Их не меньше тридцати, — буркнул я.

— Папа придет на помощь, — проговорила сестра. — Он узнает, что они здесь.

— Возможно, когда увидит пламя, — вздохнул брат.

— Они идут сюда.

— Слезь оттуда, мам.

— Тише, — испугалась сестра.

В дверь ударили, и мама едва не свалилась с табурета. Salir, salir[12]. Грохот в дверь. По-испански говорили почти все дикари, если они вообще говорили на каких-либо языках кроме родного. Дверь могла выдержать лишь несколько выстрелов, и я потянул маму подальше от входа.

Tenemos hambre. Nos dan los alimentos[13].

— Это смешно, — сказал брат. — Кто в это поверит?

Наступила тишина, а потом мама обернулась к нам и произнесла специальным «учительским» голосом:

— Илай и Мартин, пожалуйста, положите ружья на пол.

Она начала отодвигать засов, и тут я понял, что все, что говорят про женщин, — правда. У них действительно нет здравого смысла, и им нельзя доверять.

— Не открывай дверь, мама!

— Держи ее, — бросил я Мартину. Но он не шелохнулся.

Я смотрел, как поднимается засов, и поудобнее перехватил ружье. Лунный свет хлынул в образовавшуюся щель, но мать ничего не заметила; она отодвигала засов, как будто впускала в дом старых друзей, как будто ждала этого момента со дня нашего появления на свет.

В газетах пишут, что матери на границе приберегают последние пули для своих детей, чтобы те не достались дикарям, но никто никогда не слышал о таких случаях. На самом деле все наоборот. Всем понятно, что я, например, в самом подходящем возрасте — индейцы обязательно сохранят мне жизнь. Брат и сестра чуть постарше, но сестрица хорошенькая, а брат выглядит младше своих лет. А вот матери нашей почти сорок. И она прекрасно понимала, что с ней сделают.

Дверь распахнулась, двое мужчин оттолкнули мать с дороги. Третий остановился на пороге и, прищурившись, пытался рассмотреть, что происходит в полумраке комнаты.

Грянул мой выстрел, он взмахнул рукой и рухнул на спину. Индейцы бросились прочь, я крикнул брату, чтобы прикрыл дверь, но он не шевельнулся. Я сам кинулся закрывать ее, но мертвый индеец лежал прямо на пороге. Я ухватил его за ногу, пытаясь втащить внутрь, и тут он пнул меня прямо в челюсть.

Когда я пришел в себя, деревья качались в лунном свете, в ночи раздавались крики. Индейцы сгрудились по ту сторону двери; они возникали на пороге, стреляли и вновь отскакивали за угол. «Мартин, кажется, меня ранили», — послышался крик сестры. Брат сидел неподвижно. Я подумал, что его подстрелили. Стрельба на минуту стихла, потому что пороховой дым мешал прицелиться, и я успел выхватить ружье из рук брата, проверил, взведен ли курок, и направил ствол в сторону двери, но тут мать остановила меня.

Потом я очутился на полу. Сначала показалось, что дом рухнул, но это был какой-то индеец. Я вцепился в его шею, но моя голова вновь стукнулась об пол. Очнулся я на улице, под деревьями.

Попытался было подняться, но меня сбили с ног, и еще, и еще. Чьи-то ноги, земля, опять ноги в мокасинах. Я вцепился зубами в эту ногу и получил очередной удар, а потом меня ухватили за волосы, будто собираясь вырвать их с корнем. Я ждал удара топором.

Приоткрыв глаза, увидел перед собой огромное красное лицо. От человека пахло луком и выгребной ямой, и он пригрозил мне ножом, без слов объяснив: или я веду себя тихо, или он отрежет мне голову. Потом он крепко связал мне руки.

Он не похож был на индейца. Аборигены, жившие рядом с белыми, были сухощавыми, маленькими и легкими. А этот здоровенный и грузный, с квадратной головой и широким носом; он больше походил на негра, чем на долговязого голодного индейца, и шел, выпятив грудь, как будто имел полное право грабить нас.

За воротами сгрудились штук двадцать лошадей, и столько же индейцев хохотали и перебрасывались шуточками. Никаких признаков матери, или сестры, или брата. Индейцы были голые до пояса и все раскрашены, точно сбежали из бродячего цирка, у одного лицо разрисовано как череп, у другого такой же череп намалеван на груди.

Несколько индейцев обшаривали дом, некоторые рылись в конюшне и сарае, но многие просто стояли в стороне, лениво привалившись к забору. Белые, которых я знал, после перестрелки обычно еще несколько часов нервничали, громко разговаривали, никак не могли успокоиться, а эти индейцы позевывали, потягивались, словно вернулись с мирной вечерней прогулки. Кроме, разве, того, в которого я стрелял. Он сидел под стеной дома, на губах у него пузырилась пена, а грудь окровавлена. Он, наверное, отскочил в сторону, когда курок щелкнул, — говорят, у дикарей рефлексы, как у животных. Его дружки заметили, как я на него смотрю, подскочили и заорали таибону вукупатуи[14], а потом сильно ударили меня по голове.

Я надолго провалился в беспамятство и даже успел предстать перед неким человеком, который должен был судить меня за все мои грехи. Это оказался святой Петр, но почему-то похожий на нашего школьного учителя, который меня терпеть не мог, и я понял, что отправляюсь в ад.

А потом индейцы сгрудились вокруг чего-то, лежащего на земле. Белые ноги, извивавшиеся в воздухе, а между ними голая мужская задница и кожаные штаны. Я увидел, что это моя мать, и по тому, как двигался мужчина, как ритмично позвякивали колокольчики на его штанах, догадался, что он с ней делает. Потом он встал, поправил одежду, и на его место прыгнул следующий. Я приподнялся, но в ушах зазвенело, земля полетела мне навстречу, и я подумал, что на этот раз точно уже умер.

Прошло время, и я вновь услышал голоса. Неподалеку от забора заметил еще одну кучку индейцев и расслышал стоны сестры. Индейцы делали с ней то же, что и с матерью.

Мне казалось, что я просто сплю. Это сон. И все было прекрасно, пока я не очнулся окончательно под воинственные вопли и не увидел, что все еще лежу в нашем дворе. Мать, обнаженная, отползала подальше от индейцев; она добралась до порога дома и пыталась скрыться внутри. В комнате кто-то колотил по клавишам клавикордов, а за спиной у матери что-то раскачивалось, и я разглядел, что это стрела.

Индейцы, видать, решили, что ей нечего делать в доме, и принялись стрелять в нее из луков. Она продолжала ползти. Наконец один из индейцев подошел к ней, поставил ногу ей на спину, прижав к земле. Ухватил ее за волосы, сильно потянул, приподнимая голову, и вытащил свой длинный нож. С того момента как я пришел в себя, мать не издала ни звука, даже когда стрелы одна за другой вонзались в ее тело, но тут она закричала. И я увидел, как другой индеец приближается к ней с отцовским топором.

Я катался по земле, выл, но тут все во мне застыло. Я не смотрел на мать и не знаю, слышал что-нибудь или нет. Где же Мартин и Лиззи? Неподалеку на земле белело какое-то пятно, и еще одно, и я понял, что это Лиззи — лежит там же, где они ее бросили. Потом, когда нас выволакивали за ворота, я разглядел тело, с отрубленными грудями и разбросанными вокруг кишками. Я понимал, что это моя сестра, но она больше не выглядела как человек.

Я подполз к забору, где лежал мой брат. Он рыдал, потом затихал ненадолго, потом опять рыдал. А я не мог издать ни звука. Собравшись с силами, приподнялся глянуть на мать. Она лежала лицом вниз, вся утыканная стрелами. Индейцы бродили по двору туда-сюда. Брат молча следил за происходящим. Я начал задыхаться, закашлялся, потом меня вырвало. Когда я успокоился, брат сказал: «Я думал, ты умер. Я долго смотрел на тебя».

У меня словно клин застрял между глаз.

— Я сначала думал, отец вот-вот вернется, а теперь понимаю, что мы будем уже за много миль отсюда, прежде чем кто-то узнает, что произошло.

Юный индеец увидел, что мы разговариваем, и пригрозил ножом, но как только он отошел, Мартин сказал:

— Лиззи ранили в живот.

Я понимал, о чем он, и вспомнил, как он сидел там, когда мать отодвигала засов, спокойно сидел, пока я пытался оттащить индейца от порога, сидел с заряженным ружьем, когда индейцы стреляли в нас. Но у меня слишком болела голова, чтобы что-то говорить. В глазах опять потемнело.

— Ты видел, что они сделали с ней и с мамой?

— Краем глаза, — прохрипел я.

Команчи вытаскивали из дома наши вещи, швыряя в кучу посреди двора все, что им было не нужно. Кто-то рубил топором клавикорды. Я надеялся, что индейцы добьют нас или что я опять потеряю сознание. Брат не отводил взгляда от тела сестры. Индейцы выносили стопки книг, и я решил было, что для костра, но они почему-то укладывали книги в седельные сумы. Потом я узнал, что они, оказывается, используют бумагу для своих щитов, плотно набивая ее между двумя слоями бизоньей кожи. Такой щит не всякая пуля пробьет.

Индейцы выволокли во двор перины, вспороли их, пух и перья летели в воздухе, как снежные хлопья. И медленно засыпали тело матери. Нас начали кусать муравьи, но было все равно; брат все так же не отводил взгляда от сестры.

— Не смотри.

— Я так хочу.

Жар привел меня в чувство. В огромном костре полыхало все, что не пригодилось индейцам, — в основном мебель. Ветка магонии впилась мне в бок. Огонь разгорался все сильнее, в его пламени я заметил наших псов, убитых, и подумал, не бросят ли в костер и нас. Говорили же, что индейцы привязывают людей к фургонам и поджигают. Я оглядел себя, прикидывая, что можно было бы сделать, но, по-честному, было плевать.

— Я могу немножко пошевелить руками, — сообщил я брату.

— Зачем?

— Мы должны быть готовы.

Он промолчал.

— Пить хочешь?

— Конечно, хочу.

Огонь уже бушевал вовсю; мох, которым поросли ветви над нами, задымился. Копоть от сожженного имущества оседала на наших лицах и волосах, в темноте метались искры. Брат весь был засыпан пеплом, как труп давным-давно умершего человека. Я вспомнил лица матери и сестры, когда они сидели рядышком на кровати.

При свете костра индейцы рассматривали отцовские инструменты, а я запоминал все, что они взяли: подковы, молотки, гвозди, обода для бочек, пилу, топор и колун, револьвер, тесло и рубанок; удила, уздечки, седла и стремена; ружье моего брата. Мой «ягербуш» для них оказался слишком тяжелым, и они разломали его, шмякнув об угол дома. Они забрали наши ножи, напильники, вилы и шилья, сверла, пули, формы для отливки пуль, бочонки с порохом, капсюли, волосяные веревки. Наши три молочные коровы прибрели на шум, индейцы пристрелили их из луков. Они были в прекрасном настроении. Горящие поленья они вытаскивали из огня и швыряли внутрь дома, увязывали в узлы последнее барахло, подтягивали подпруги, готовясь уезжать. Из дверей и окон дома повалил дым, а потом кто-то развязал мне руки и рывком поставил на ноги.

Нашу одежду швырнули в костер вместе со всем остальным, а нас нагишом погнали за ворота, прямо в поле, к большой ремуде[15] из индейских пони вперемешку с крупными американскими лошадьми. Индейцы, не обращая на нас внимания, о чем-то лопотали между собой — все умс да угс, это вообще не язык. Было там, конечно, несколько слов, похожих на испанские, да еще одно слово, которое они нам постоянно повторяли, — таибо, таибо то, таибо это. Еще не рассвело, мы были босиком, и я старался не наступить на колючку и чтобы мне не отдавили ногу переминавшиеся в темноте лошади. Все-таки делать хоть что-то было легче, но потом я напомнил себе, что это все равно не имеет смысла.

Нас взгромоздили на лошадей и крепко привязали к их спинам, руки связали впереди. Могло быть хуже, иногда индейцы возили пленных поперек седла, как мешки с мукой. Мой пони все время дергался, ему не нравилось, как я пахну.

Лошади фыркали, топали, индейцы перекрикивались в темноте, и тут мой братец разрыдался, а я жутко разозлился, что он ревет перед индейцами. А потом я и сам заревел. Проехали наше нижнее пастбище — три месяца мы выкорчевывали здесь пни и кустарник — и ореховую рощу, которую я присмотрел для себя. Я подумал о людях, которые выжили нас из Бастропа, называли мою мать черномазой и отсудили наш участок. Когда я убью всех индейцев, вернусь и убью всех новых поселенцев; я сожгу их город до основания. Сначала я надеялся, что появится отец, а потом мне стало стыдно за эти надежды.

Мы перешли на рысь, и высокая трава хлестала по голым ногам. Лошади вытянулись в цепочку, индейцы один за другим исчезали в темноте леса, а потом и мой пони скрылся во мраке.

Грейп-Крик мы пересекли в единственном месте, где не надо было прыгать, перебрались через болотце, о котором я и не подозревал, а у подножия Кедровой горы перешли на галоп. Белыми пятнами по склону рассыпались наши коровы. Мы двигались по дну длинной лощины, то выезжая на открытое пространство, то скрываясь в тени деревьев, из тьмы на свет и обратно во тьму. Индейцы, полагаясь на чутье лошадей, пустили их вперед. Я присматривал за братом. Всадники, скакавшие позади нас, ловко объезжали все препятствия, будто сама темнота ночи вела их.

Мой пони ни разу не споткнулся и не запыхался, несмотря на темноту и кочки под ногами. Мы приближались к подножию Горбатой горы, границе известных мне земель. Можно было свернуть в лес и попробовать ускакать, но я сомневался, что справлюсь, а уж у моего брата точно не было шансов уцелеть в одиночку. Выше по склону я заметил небольшой табун мустангов, которых можно было бы поймать и объездить. Они молча смотрели, как мы скачем мимо.

Через пару часов сменили лошадей. Ноги и ягодицы у меня были в ссадинах, а лицо, грудь и руки исхлестаны ветками. Брату досталось еще больше, у него все тело было покрыто коркой из крови и грязи. Но нас пристроили верхом, как прежде, и мы помчались дальше в том же сумасшедшем темпе. Появилась река, должно быть Льяно. Невероятно, что мы забрались уже так далеко.

— Это то, о чем я думаю? — простонал брат.

Я молча кивнул.

— Нам конец, — продолжал он. — Целый день пути.

Потом мы уткнулись еще в одну реку, на этот раз, наверное, Колорадо, после чего опять меняли лошадей. Судя по запаху, мой брат обделался. Когда меня поставили на землю, я присел, вытянув связанные руки перед собой, и помочился, прямо между лошадей. Ноги сводило судорогой, я едва держался на корточках. Какой-то индеец пнул меня, но я не собирался ехать дальше в собственных испражнениях, поэтому не реагировал, пока не закончил свои дела. Потом они просто подняли меня за волосы. Казалось, ниже пояса у меня уже не осталось ни клочка кожи. Меня пристроили на пони: индейцы не доверяли лошадям белых.

Перед рассветом мы остановились в третий раз, в глубоком каньоне на берегу реки. Кажется, это была все та же Колорадо, но никакая армия сюда не добралась бы. Солнце еще не взошло, но уже можно было различать цвета. Индейцы чего-то ждали. Они напились из реки и теперь потягивались, разминая затекшие спины, перекладывали что-то в седельных сумах. Я впервые увидел их при свете.

У них были луки, колчаны и копья, короткоствольные мушкеты, томагавки и большие ножи, лица их были размалеваны стрелками и дурацкими солнышками, кожа совсем гладкая, даже брови сбриты. А прически как у голландских девочек — две длинные косы по сторонам, но в них вплетены медные, серебряные и разноцветные бусины.

— Я знаю, о чем ты думаешь, — сказал брат.

— Они похожи на шлюх, — буркнул я, хотя на самом деле так не думал.

— Скорее на актеров из театра. — И добавил: — Не втягивай нас в новые неприятности.

Потом коренастый воин подошел и, подталкивая копьем, отогнал нас подальше друг от друга. На спине у него остались засохшие кровавые отпечатки ладоней, а на штанах впереди большое пятно. То, что я принял за куски бычьей кожи, свисавшие с его пояса, оказалось человеческими скальпами. Я отвернулся и уставился на реку.

Впереди виднелась небольшая площадка, откуда, наверное, открывался неплохой обзор; позади индейцы прогуливали лошадей по траве вдоль реки. Они о чем-то поспорили, а потом большинство отправилось к той обзорной площадке. Один из них вел в поводу лошадь, к которой было приторочено тело воина, в которого я стрелял. Я не знал, что он умер, по спине пробежал холодок. Брат побрел к реке. Двое из индейцев, охранявших нас, приподняли было топоры, но, когда я открыл глаза, брат все еще оставался целехонек — он плескался в реке, смывая с себя собственное дерьмо. Индейцы разглядывали его бледную щуплую фигуру, чахлую грудь, впалую от чтения книжек.

Отмывшись, он вернулся на берег и уселся рядом со мной.

— Надеюсь, чистая задница стоила того, что тебя чуть не пристрелили.

Он ободряюще похлопал меня по ноге.

— Я хочу, чтобы ты знал, что случилось прошлой ночью.

Я не хотел знать больше того, что уже знал, но не смог возразить ему и просто молчал.

— Мама, конечно, такого не ждала, но, думаю, они не собирались убивать Лиззи. Когда они увидели, что она ранена, очень внимательно осмотрели рану, даже соорудили что-то вроде факела, чтобы их старший оценил положение. Должно быть, дело было совсем плохо, потому что они отошли в сторону и о чем-то совещались, а потом вернулись, раздели ее донага и изнасиловали. — Он смотрел вверх по течению реки, где индейцы взбирались по стене каньона. — Лиззи, Лиззи, Лиззи.

— Она теперь в лучшем мире.

Он пожал плечами:

— Она теперь нигде.

— Но есть еще папа, — напомнил я.

Он лишь фыркнул в ответ.

— Как только папаша узнает, что случилось, он первым делом рванет к своей любовнице в Остине.

— Это подло. Даже для тебя.

— Люди напрасно говорить не станут, Илай. Пора бы тебе и это знать.

Индейцы покосились в нашу сторону. Я надеялся, что они запретят нам болтать, но им и дела не было.

— Мама знала, что сможет тебя спасти, — продолжал он. — Лиззи и меня… вряд ли. Но ты — совсем другое дело.

Я сделал вид, что не понимаю его, и огляделся вокруг. Стены каньона возвышались на несколько сотен футов, из трещин торчали кусты барбариса и соцветия медвежьей травы. Узловатый старый кедр вцепился в склон, он походил на дымовую трубу, в ветвях скрывалось орлиное гнездо. Несколько высоких кипарисов равнодушно стояли над рекой, им и полтысячи лет нипочем.

Солнце коснулось верхнего края каньона, и тут раздались скорбные вопли и пение. Потом грянул выстрел и погребальное шествие двинулось обратно к реке. Вернувшись, индейцы принялись колотить и пинать нас, пока брат опять не обгадился.

— Я не выдержу, — простонал он.

— Держись.

— Не могу.

Некоторые из индейцев считали, что нас надо отвести к могиле убитого воина и пристрелить там, вместе с его лошадью, но главный, тот, кто вытащил меня из дома, был против. Набитеку текванивапи Тошавей[16], говорили они. Братец уже начинал понимать отдельные слова языка команчей; Тошавей звали их вождя. Его уговаривали, предлагали, требовали, но Тошавей не уступал. Он видел, что я наблюдаю за ним, но обращал на это внимания не больше, чем на собаку.

Брат философски закатил глаза, и я сразу занервничал.

— Знаешь, — проговорил он, — я все время надеялся. Надеялся, что как только взойдет солнце и они разглядят нас получше, то сразу поймут, что совершили чудовищную ошибку, что мы такие же люди, как они, — или, по крайней мере, поймут, что мы тоже люди, но сейчас надеюсь, что это вовсе не так.

Я молчал.

— До меня дошло, что именно сходство, которое должно бы нас спасти, нас и погубит. Мы, конечно, не властны над судьбой, но и они, в конце концов, тоже, и именно поэтому они нас убьют. Чтобы хоть на время спастись от собственных ужасающих мыслей.

— Прекрати, — взмолился я. — Перестань болтать.

— Да им все равно, — возразил он. — Им безразлично, что мы там лопочем.

Я понимал, что он прав, но тут индейцы прекратили свой спор и те, кто настаивал на нашем убийстве, подошли и вновь начали нас избивать.

Когда они закончили, брат лежал в луже между камней, под странным углом повернув голову и глядя прямо в небеса. Я захлебывался кровью, меня рвало. Стены каньона покачивались, в глазах все плыло. Хорошо бы, чтобы они нас прикончили. Я заметил волка, выглядывавшего из-за края обрыва, но моргнул, и зверь пропал. Я вспомнил того белого волка, что подстрелил накануне, это был дурной знак, потом вспомнил про мать и сестру и подумал, добрались ли до них уже дикие звери. Я громко завыл, зарыдал и тут же получил очередную затрещину.

Мартин словно похудел фунтов на двадцать; колени, локти, подбородок кровоточили, он весь был в грязи и песке. Индейцы седлали свежих лошадей. Я умирал от голода и, прежде чем меня затолкали на лошадь, успел вдоволь напиться из реки.

— Тебе нужно попить, — сказал я брату.

Он только помотал головой и продолжал лежать, прикрывая ладонями свои причиндалы. Индейцы рывком поставили нас на ноги.

— В следующий раз хотя бы, — настаивал я.

— Я думал, как замечательно, что мне никогда больше не придется подняться. А оказалось, что меня не убили. Плохо.

— Могло быть хуже.

Он только пожал плечами.

Мы мчались все так же стремительно, и даже если индейцы устали, они не подавали виду, как не подавали виду, что, возможно, проголодались. Они были настороже, но спокойны. Время от времени я оглядывался на ремуду, скакавшую следом за нами по каньону. А брат не умолкал ни на минуту.

— Знаешь, я все время смотрел на маму и Лиззи, — все никак не мог он остановиться. — Я все думал, где у человека может быть душа, в сердце или, возможно, в костях, и представлял, что она вылетит, если тело разрезать. Но их же изрезали в куски, а я не заметил, чтобы что-то вылетело наружу. Это точно, я бы не прозевал такое.

Я пытался пропускать все мимо ушей.

Потом он спросил:

— Ты можешь представить белого, даже тысячу белых, так легко и беспечно скачущих по индейским территориям?

— Нет.

— Забавно, все называют их дикарями, варварами, красными дьяволами, но теперь, когда мы рассмотрели их так близко, думаю, все ровно наоборот. Они ведут себя, как боги. В смысле, как древние герои или полубоги, поскольку, как ты продемонстрировал, пускай и не без ущерба для себя, эти индейцы определенно смертны.

— Умоляю, заткнись.

— Заставляет задуматься о проблеме негров, верно?

К полудню мы выбрались из каньона. Впереди расстилалась холмистая прерия, усеянная астрами, примулами, чертополохом и красными маками. Стайка куропаток порхнула в кусты. Прерия тянулась до горизонта; вдали паслись антилопы, олени, даже несколько отбившихся от стада бизонов. Индейцы чуть помедлили, оглядываясь, и мы двинулись дальше.

От солнца прикрыться было нечем, и к полудню от меня пахло уже горелой кожей, я периодически проваливался в забытье. Мы ехали в густой траве, через известняковые овраги, ненадолго скрывались в тени деревьев по берегам ручьев — но ни разу так и не остановились напиться — и вновь оказывались на солнцепеке.

Наконец команчи придержали лошадей, и после короткой перебранки нас с братом отвели к ручью, который мы только что преодолели. Грубо сдернули на землю, привязали спинами друг к другу и бросили в тень. Мальчишка-подросток остался нас караулить.

— Рейнджеры?

— Не похоже, что они сильно встревожены.

Очень странно было разговаривать с братом, не видя его лица.

— Может, это отец с остальными.

— Тогда они были бы позади нас, — заметил брат.

Поразмыслив, я решил, что он прав, и окликнул нашего сторожа, показав взглядом на дикий виноград по берегу ручья.

Он отрицательно качнул головой. Umca аите[17]. И уточнил: итса кета квасепе[18]. Но поскольку я все равно не понял, добавил по-испански: no en sazon[19].

— Он говорит, еще зеленый.

— Это я понял.

Я так проголодался, что мне было безразлично, каков этот виноград на вкус, и я настаивал. Индеец срезал гроздь, швырнул мне на колени и тут же тщательно сполоснул руки в ручье. Ягоды оказались такими горькими, что меня едва не вывернуло. Но хотя бы рот смочить, губы у меня запеклись и зудели.

— Нормальный, — попытался я подбодрить брата.

— Для выделки кожи, возможно.

— Тебе нужно поесть, — убеждал я.

— Ты не соображаешь, что делаешь, — возразил он.

Я все же съел еще немного. Рот как будто наполнился кипятком.

— Давай рванемся к ручью и просто упадем в него, — предложил я.

Так мы и поступили. Брат, такой же обожженный, как и я, уронил голову в воду, но не сделал ни глотка. От злости мне захотелось поднять муть со дна, но я пил и пил, не в силах остановиться. Индеец молча наблюдал за нами. Наконец мы смогли оторваться от воды и сесть. Моя лихорадка, кажется, немного спала, я сумел вытянуть ноги.

— Как тебя зовут? — окликнул я нашего сторожа. — Como te llamas?

Он долго молчал, затем выговорил: «Неекару». Нервно оглянулся и отошел подальше, будто выдал страшную тайну. Потом он улегся на живот выше по течению ручья и стал жадно хватать ртом воду. Так я впервые увидел, как индеец пьет больше, чем несколько скупых глотков. Поднявшись, он поправил свои косы и одернул штаны.

— Интересно, а может, они мужеложцы? — задумчиво проговорил брат.

— Сомневаюсь.

— Спартанцы же были.

— А кто такие спартанцы? — удивился я.

Он начал было объяснять, но тут вдалеке грохнуло несколько выстрелов, следом беспорядочный ответный залп и снова одиночные выстрелы. Наступила тишина, я догадался, что индейцы стреляют из луков. Кому-то не повезло.

На помощь нашему сторожу примчался еще один подросток, нас опять привязали к лошадиным спинам и куда-то повели. Преодолев каменистое плато, мы спустились в прерии, поросшие шпорником и мальвой. На фоне голубого неба, белоснежных облаков и буйно цветущих трав чернело пятно полусгоревшего фургона.

Индейцы толпились вокруг пары других фургонов, а третий, перед которым застыли ничего не понимающие мулы, валялся, перевернутый, чуть дальше. Кто-то кричал.

— Я не хочу этого видеть, — сказал Мартин.

На обочине дороги что-то белело; светловолосый мальчишка в разорванной рубахе. Между глаз его торчала стрела.

Из фургонов капала кровь, словно внутри пролились целые бочки этой крови. Четверо или пятеро мертвых техасцев лежали прямо посреди дороги, остальные, скорчившись как младенцы, валялись позади фургонов. Индейцы, невидимые за высокой травой и зарослями мальвы, что-то делали с последним оставшимся в живых белым, тот тоненько и страшно визжал, а индейцы с хохотом его передразнивали.

За исключением двоих, занятых с выжившим погонщиком, индейцы не теряли времени даром. Поводья мулов были перерезаны, но животные продолжали стоять, печально повесив головы, как будто чувствуя свою вину. Мертвый крапчатый пони лежал в канаве, хозяин стягивал с него седло. Еще один индейский пони, чалый красавец, пока стоял, но розовая пена пузырилась в дыре на его груди. Хозяин снял с него седло, попону и уздечку, аккуратно уложил на землю. А потом, нежно обнимая и целуя потную шею лошади, добил животное точным выстрелом в ухо.

Из фургонов вытащили все барахло вместе еще с двумя мертвыми телами, мы их раньше не заметили. Стояла жара, красная пыль покрывала цветы вдоль дороги. Карманы покойников обыскали, с тех, кто еще не был скальпирован, сняли скальпы; последний из живых затих. Один из индейцев был перевязан куском ткани, почти на всех щитах виднелись свежие следы от пуль, а высокий воин каранкава чистил пучком травы свое окровавленное копье. Остальные рылись в вещах, вспарывали мешки с мукой и рассыпали по земле. Бочонок с виски разрубили томагавками, а маленькие бочонки с порохом приторочили к седлам вместе с какими-то ящичками, очень тяжелыми на вид. С собой забрали ножи и одеяла, табак, формы для отливки пуль, пару топоров, ручную пилу, рулон ситца и несколько револьверов. Проверив затворы и спусковые механизмы ружей, взяли те, что были исправны. Из-за скальпов возникла короткая перебранка. Затем отыскали пару сливовых пирогов и тут же поделили их между собой, разрезая окровавленными ножами.

Мальчишки подбирали стрелы в траве, мулов подогнали ближе к остальным лошадям, потом наскоро осмотрели окрестности, проверяя, не осталось ли еще чего-нибудь или кого-нибудь. Нашелся еще один полезный кусок тряпки. Потом все оружие перезарядили, стрелы уложили в колчаны, затянули подпруги, прополоскали рты. Волы протестующе промычали в последний раз, когда им перерезали горло; кровь, заливавшая дорогу, к тому моменту уже почернела, а разбросанные вокруг тела укрыла пыль. Казалось, они лежат здесь вечно.

Индейцы разделились на три группы и оставили множество следов, ведущих в сторону обжитых мест, — то есть ровно в обратную. Все были в прекрасном настроении. Один из воинов подскакал ко мне и весело пришлепнул мне на голову свежеснятый скальп с длинными седыми волосами. Сверху нахлобучил окровавленную мужскую шляпу. Индейцев это страшно позабавило. Мы продолжали скакать в густой траве на северо-запад, мимо редких дубовых рощ, мимо мескитовых деревьев с их дрожащими листочками и юкки в пышном белом цветении.

Спустя несколько часов воин решил, что не стоит пачкать ценный трофей, снял его с моей головы, приторочил к своему поясу, а шляпу зашвырнул в кусты. Скальп и шляпа защищали от солнца, и я просил оставить шляпу, но мы мчались не задерживаясь. К тому времени нас нагнали остальные.

Сделав привал для смены лошадей, индейцы перекусили вяленым мясом, найденным в ограбленных фургонах. Нам с братом тоже предложили несколько кусочков. Жара не ослабевала, но индейцы, похоже, совсем не хотели пить. У меня же настолько пересохло все внутри, что, когда один из них сунул мне табак, я не смог даже откусить. Брату табаку не предлагали. Он стоял широко расставив ноги и выглядел очень жалко.

К закату горло у меня пересохло настолько, что я боялся задохнуться. И напоминал себе не забыть при случае сунуть камешек в рот, чтобы пососать, но потом вспомнил про родник около нашего дома, как здорово было сидеть там, слушать журчание воды и глазеть на реку. Сразу стало легче.

Стемнело, мы остановились у какой-то грязной лужи, индейцы нарвали несколько охапок травы, набросали ее поверх грязи, потом по очереди, приникая губами, сделали по паре глотков. Мы с братом упали лицами в мокрую траву и напились до отвала. На вкус вода отдавала лягушками и пахла так, словно в ней валялись животные, но нам было безразлично. Напившись, Мартин заплакал, индейцы тут же жестоко пнули его в живот и приставили нож к горлу. Вейупа’ните, затихни. Нихпе’аите, заткнись.

Они что-то задумали. Сменив лошадей, куда-то исчезли, оставив нас с ремудой.

— Мы проскакали, наверное, сто миль. Добрались, поди, до Сан-Сабы.

— Как думаешь, они разрешат мне еще попить?

— Конечно, — успокоил я брата.

Он опять уткнулся лицом в лужу. Я тоже попытался, но запах был совершенно невыносим. А Мартин все пил и пил. Сидеть было больно даже в мягкой грязи. Пройдет, должно быть, несколько недель, прежде чем раны заживут. Мы прижались теснее друг к другу. Я почувствовал дурной запах и понял, что брат опять обгадился.

— Не могу сдержаться, — извинился он.

— Все нормально.

— Впрочем, это неважно.

— Мы просто должны терпеть, это не так уж сложно.

— А что потом? Что будет, когда мы доберемся туда, куда они нас волокут?

Я промолчал.

— Не хочу этого знать, — заявил он.

Я попытался его успокоить:

— Но были же Джон Таннер, Чарлз Джонстон[20], ты сам читал все эти книжки.

— Я не из тех, кто может прожить на древесной коре и крыжовнике…

— Зато станешь легендой. Поедешь в Бостон и расскажешь своему приятелю Эмерсону, что ты настоящий мужчина, а не какой-нибудь там педерастичный поэт.

Он промолчал.

— Ты должен постараться, — продолжал убеждать я. — Ты рискуешь своим скальпом всякий раз, когда раздражаешь их.

— Я делаю все что могу.

— Это неправда.

— Что ж, я рад, что ты так хорошо все понимаешь.

И он вновь разрыдался. А потом просто захрапел. Я ужасно разозлился, потому что он вел себя как простой лентяй. Нас кормили наравне со всеми, и верхом мы скакали не дольше, чем сами индейцы; нам двоим досталось гораздо больше воды, чем им всем вместе, и еще неизвестно, как давно они в пути. Существует правило, которое мой брат не хотел признавать: если один человек может это сделать, значит, можешь и ты. Так всегда говорил отец.

Разбудили нас пощечинами, в кромешной тьме пристроили верхом, привязали. Далеко впереди мерцал яркий огонек, я догадался, что это горящая ферма. Удивительно, что белые забрались так далеко, но земли тут такие богатые, что я понимал, почему они рискнули. Подскакали несколько воинов, они, похоже, были довольны, что мальчишки притащили нас сюда.

В темноте я разглядел, что наша ремуда пополнилась примерно дюжиной лошадей. И еще двумя пленниками. Судя по плачу, это были женщины, и кажется, немки, или, как мы их тогда называли, голландки.

К восходу мы проскакали еще полсотни миль, дважды сменив лошадей. Немки ревели всю ночь. Когда рассвело, мы поднялись на месу[21] оглядеть окрестности. Впереди открывались огромные пространства — холмы, холмы до горизонта.

Немки были голыми, как и мы. Одной лет семнадцать-восемнадцать, вторая чуть старше, и обе, несмотря на покрывавшую их кровь и грязь, в расцвете своей женской красоты. Чем дольше я на них смотрел, тем больше ненавидел и надеялся, что индейцы еще будут измываться над ними, а я смогу поглазеть.

— Ненавижу этих голландок, — сказал брат. — Надеюсь, индейцы отымеют их как следует.

— Я тоже.

— Смотрю, ты неплохо держишься.

— Потому что я не сваливаюсь с лошади.

За ночь мы дважды останавливались, и индейцы всякий раз затягивали потуже ремни, державшие Мартина.

— Я пытался вцепиться ногами, но получается плохо.

— Уверен, маме приятно было бы это услышать.

— Ты станешь отличным маленьким индейцем, Илай. Жаль, что я этого не увижу.

Отвечать я не стал.

— Ты же понимаешь, я не стрелял, потому что боялся за маму и Лиззи.

— Ты просто окоченел от страха.

— Они все равно убили бы маму, это ясно, но Лиззи забрали бы вместе с нами. Но она была ранена, только поэтому…

— Заткнись, — не выдержал я.

— Ты не должен был видеть, что они с ней делали.

Он выглядел так же, как всегда: чуть косящие глаза, тонкие губы. Это человек, которого я знал давным-давно.

Чуть погодя он попросил прощения.

Индейцы делили вяленое мясо, отобранное у поселенцев. Одна из немок спросила, не знаю ли я, куда нас везут. Я сделал вид, что не понимаю. Она сообразила, что с Мартином лучше не заговаривать.

На следующий день пространство вокруг нас словно бы вытянулось в длину. Мы двигались по каньону миль в десять шириной, стены из красного камня вздымались на тысячу футов. Из деревьев здесь росли только вязы и тополя, а один раз я заметил драцену, торчащую из песка, — точную копию той, что росла у нашего дома. В каждом ручье попадались удивительные окаменелости: моллюски размером с колесо телеги, рога и кости громадных созданий, гораздо большего размера, чем у любых ныне живущих животных.

Тошавей сказал мне по-испански, что в конце каньона полно бизонов. Он восхищался всем вокруг. С ветвей кедров и мескитовых деревьев свисали длинные пучки черной шерсти: бизоны прятались здесь от зноя.

Индейцы, кажется, вообще не нуждались ни в отдыхе, ни в еде, но постепенно безумная скачка все же замедлилась. Рот мой наполнился слюной. В ручьях, мимо которых мы скакали, плескалась рыба — лови сколько хочешь: сом, угорь, сарган, большеротый буффало. Оленям и антилопам я потерял счет. Коричневый гризли — огромный, я в жизни такого не видел — нежился на солнышке. Прозрачные родники били из скал, образуя озерца у подножия.

Вечером мы устроили первый настоящий привал, я уснул прямо на камнях, обнимая брата. Кто-то накрыл нас сверху бизоньей шкурой, я приоткрыл глаза — Тошавей присел рядом на корточки. Я уже узнавал его запах.

— Завтра мы зажжем костер, — сказал он.

Утром мы проезжали мимо холмов, на каменных склонах которых были изображены шаманы, сражающиеся воины с копьями, щитами, типи[22].

— Ты понял, что они собираются разлучить нас? — шепнул Мартин.

Я недоуменно обернулся.

— Эти парни, они из разных племен.

— Откуда ты знаешь?

— Твой хозяин — котсотека, а мой — ямпарика.

— Мой хозяин — Тошавей.

— Это его имя. Но он из племени котсотека[23]. А моего зовут Урват. Они говорили, что до земель Урвата долго ехать, а тот парень, что присматривает за тобой, вроде бы недалеко от своего дома.

— Они нам не хозяева, — возразил я.

— Ты прав. Не пойму, и с чего это мне пришло в голову.

— А кто такие пенатека?

— У пенатека сейчас какая-то эпидемия, что ли. В общем, с ними случилась какая-то беда. Короче говоря, ни одного пенатека среди них нет.

Несмотря на обещание Тошавея, следующая ночевка тоже оказалась холодной. Но зато утром мы выбрались из длинного каньона на равнину. Ни леса, ни зарослей кустарника, отмечающих русла рек, — ничего, кроме травы и неба. При виде этой картины я почувствовал, как в животе у меня все сжалось. Я понял, где мы находимся. Льяно-Эстакадо. Белое пятно на всех картах.

Мы ехали и ехали, а ничего вокруг не менялось. Мне опять стало дурно. Не знаю, какое расстояние мы преодолели к концу дня — десять дюймов или десять миль, в голове у меня было совершенно пусто. Брат все время засыпал и падал с лошади, так что индейцам приходилось останавливаться, колотить его и заново привязывать.

Лагерь разбили на берегу ручья, русло которого утопало настолько глубоко, что заметить его можно было, лишь зная о его существовании. Здесь разожгли первый за все время костер. В отсутствие деревьев, отражающих свет, огонь был незаметен даже вблизи. Индейцы добыли пару антилоп, освежевали и все такое, и Тошавей принес нам несколько ломтей дымящегося полусырого мяса. У брата не было сил даже поесть. Я разрывал мясо на маленькие кусочки и вкладывал ему в рот.

А потом взобрался повыше над ручьем, чтобы оглядеться. Со всех сторон нас окружало звездное небо, индейцы выставили дозорных, высматривающих другие костры. На меня они не обращали внимания, и я вернулся к своей подстилке.

Почти целый час неподалеку рычала пума, и волчий вой разносился над долиной. Брат заплакал во сне; я хотел было разбудить его, но передумал. Никакой сон не мог быть хуже нашей яви.

Наутро нас не стали связывать. Бежать было некуда.

Брат вроде бы хорошо поел и проспал не меньше шести часов, но чувствовал себя все равно паршиво. А вот индейцы хохотали, гарцевали на отдохнувших лошадях, весело дурачились, перебрасывались шуточками. По пути я уснул и очнулся уже на траве. Меня вновь привязали, наградив парой оплеух, но всерьез уже не били. Тошавей подскакал ближе и дал мне напиться. Потом разжевал немного табаку и втер кашицу мне в глаза. Но все равно остаток дня я провел в полузабытьи. Мне чудилось, что там, далеко впереди, уже виднеется край земли, но, добравшись до него, мы так и рухнем прямо в бездну.

Около полудня индейцы приметили небольшое стадо бизонов. Обсудив что-то между собой, они стащили нас наземь и подвели к одному из телят. Ему вспороли брюхо, вынули внутренности. Тошавей разрезал желудок и протянул мне пригоршню свернувшегося молока. Другой индеец сунул моего брата головой прямо в желудок теленка, но Мартин стиснул губы и зажмурил глаза. Тогда попытку повторили со мной. Я попробовал проглотить молоко, но меня тут же вырвало.

Это повторялось несколько раз. Брат упирался, а я пробовал, но меня тошнило. В конце концов индейцы сдались и выгребли себе все молоко из телячьего желудка. Потом пришла очередь печени. Брат отказывался даже прикоснуться, но я, увидев, как смотрят на него индейцы, заставил себя смириться. Свежая кровь полилась мне в горло. Я всегда думал, что у крови металлический привкус, но это только если ее попало в рот совсем немного. По-настоящему она мускусно-солоноватая на вкус. На радость индейцам, я потянулся за добавкой и ел, пока меня не отогнали прочь. Остатки печени они съели сами, поливая сверху желчью, как соусом.

Покончив с внутренностями, они содрали шкуру с животного, кусок мяса оставили как жертву солнцу, а остальное разделили поровну на всех, примерно по пять фунтов. За несколько минут индейцы разделались каждый со своей долей, и я, беспокоясь, как бы не отобрали мою, ел быстро. Впервые за неделю я наелся досыта и почувствовал умиротворение. Между тем Мартин обессиленно сидел рядом, обгоревший на солнце, грязный, залитый собственной рвотой.

— Тебе нужно поесть.

— Знаешь, — усмехнулся он, — я не представлял, что такие места вообще существуют на свете. Держу пари, наши следы исчезнут при первом же порыве ветра.

— Тебя убьют, если ты не будешь есть.

— Они в любом случае убьют меня, Илай.

— Поешь, — умолял я. — Папа всегда ел сырое мясо.

— Папа — рейнджер, он делал много чего. Но я — не он. Прости. — Он похлопал меня по колену. — Я начал писать стихи о Лиззи. Хочешь послушать?

— Давай.

— Твоя невинная кровь, пролитая дикарями, вновь обретена на небесах… Чушь, конечно. Но это лучшее, что я могу сделать в таких обстоятельствах.

Индейцы внимательно наблюдали за нами, потом Тошавей принес еще кусок мяса и жестом показал, что я должен покормить своего брата. Тот оттолкнул еду.

— Я был уверен, что буду учиться в Гарварде, — нервно заговорил он. — А потом поеду в Рим. Знаешь, мысленно я уже словно побывал там; когда читал о нем, то будто видел своими глазами. Представляешь? — Он оживился. — Даже эти люди не смогут уничтожить во мне Вечный город. — Брат печально помотал головой: — Я написал Эмерсону десяток писем, но так и не отправил. Впрочем, думаю, ему было бы интересно.

Все письма, что он когда-либо писал, ныне исчезли в огне, но я не стал об этом напоминать. Просто еще раз попросил поесть.

— Им не удастся превратить меня в очередного грязного индейца, Илай. Уж лучше смерть. — Он, должно быть, заметил выражение моего лица, потому что добавил: — Ты не виноват. Я терзался мыслями о том, что нам не следовало переезжать в то место, но, с другой стороны, что еще мог сделать такой человек, как наш отец? У него не было выбора. Это судьба.

— Я все-таки накормлю тебя.

Он не обращал внимания на мои усилия, просто сидел, уставившись в землю. Потом потянулся и сорвал цветок — мы устроились как раз по центру цветущей поляны. Поднял цветок повыше, чтобы индейцы рассмотрели получше.

— Вот индейское одеяло. Или индейское солнышко.

Они не реагировали. Тогда он заговорил громче:

— Следует заметить, что крошечные, чахлые и даже бесполезные растения — такие как мексиканская слива, мексиканский орех или мексиканское яблоко — названы в честь мексиканцев, которых мы, несомненно, веками будем терпеть рядом с собой, в то время как прекрасные разноцветные растения названы в честь индейцев, которые вскоре будут стерты с лица земли. Это огромный комплимент вашей расе, — покосился он на индейцев. — Хотя, если уничтожение состоится чуть раньше, я не стану сожалеть.

Никакой реакции.

— Судьба людей, подобных мне, быть непонятыми. Это Гете, если вдруг вам интересно.

Тошавей сделал еще несколько попыток накормить его, но безуспешно. Через полчаса от туши теленка остались только кости и шкура. Шкуру свернули в рулон и приторочили к чьему-то седлу. Индейцы собирались в путь.

А потом брат увидел что-то у меня за спиной.

— Не мешай.

Тошавей прижал меня к земле. Вдвоем еще с одним воином они уселись сверху и стремительно связали мне запястья и лодыжки, как отец связывал молодых бычков. Меня оттащили подальше. Когда я сумел поднять голову, Мартин сидел все на том же месте, погруженный в себя. Сквозь цветы видно было только его лицо. Трое индейцев вместе с Урватом, хозяином моего брата, вскочили в седла. Они ездили вокруг него кругами, вопя и улюлюкая. Мартин поднялся на ноги, они принялись тыкать в него древками копий, заставляя бежать, но он стоял неподвижно, по колено в красно-желтых цветах, такой крошечный на фоне бескрайнего неба.

В конце концов Урвату надоела эта забава, он развернул копье и ткнул брата острием в спину. Мартин продолжал стоять. Тошавей и другие индейцы держали меня. Урват ударил еще раз, брат упал прямо в цветы.

Тошавей с силой наклонил мою голову. Я понимал, что должен вырваться, но Тошавей не пускал. Я должен был вскочить и броситься к брату, но не мог и не хотел. Все хорошо, убеждал я себя, вот сейчас возьму и поднимусь. Я рвался из рук Тошавея, но он не уступал.

Брат вновь поднялся на ноги. Не знаю, сколько раз его сбивали с ног, а он вставал и вставал. Урват убрал копье и поскакал на Мартина, вытаскивая топор; брат не вздрогнул и не отступил ни на шаг. Он упал в последний раз, индейцы сделали еще один круг вокруг мертвого тела.

Позже Тошавей объяснил, что мой брат, который всю дорогу вел себя как последний трус, вовсе не был трусом, а был ke’тсеена — что-то вроде обманки, мистического создания, посланного богами, чтобы испытать воинов. И убить его — это очень плохо, по законам команчей его и пальцем трогать нельзя. С моего брата нельзя было снимать скальп. Урват теперь проклят из-за его убийства.

Потом было много шума, споров, толкотни, и трое подростков-индейцев держали меня, пока взрослые переругивались. Я дал себе слово, что убью Урвата. Огляделся в поисках сочувствия, но немки демонстративно отвернулись.

Лопаточной костью мертвого бизона индейцы принялись рыть яму. Когда могила была готова, брата завернули в ситец, захваченный у поселенцев, и опустили на дно. Урват положил рядом свой томагавк, кто-то — нож, и мясо бизона еще у кого-то осталось. Посовещались, не зарезать ли коня, но от этой идеи отказались.

А потом мы поскакали дальше. Я смотрел, как могила постепенно скрывается из виду, как будто прямо на глазах зарастает цветами; как будто это место само стремится скрыть следы человеческой жизни — или смерти. И сохранятся эти следы, как говорил мой брат, до первого порыва ветра.

Пять

Дж. А. Маккаллоу

Будь она хорошим человеком, она не оставила бы семье ни гроша, ну, может, несколько миллионов — оплатить колледж или на случай болезни. Сама она выросла с убеждением, что если вдруг случится засуха, или проценты по кредиту вырастут, или саранча налетит — если что-нибудь пойдет не так, они умрут с голоду. Разумеется, это было полной ерундой, поскольку к тому моменту семья уже давно существовала на доходы от добычи нефти. Но отец жил так, словно верил в это, а она верила ему, и, значит, так оно и было на самом деле.

Отец частенько поручал ей выхаживать осиротевших телят, и время от времени она отправляла их, подросших, вместе с остальным скотом в Форт Ворт. Она прилично заработала на своих телятах, чтобы начать вкладывать деньги в бизнес, и любила говорить, что именно это научило ее ценить каждый доллар. Скорее, каждую тысячу долларов, заметил однажды какой-то репортер. Впрочем, он был не совсем мужчина. Откуда-то с Севера.

Полковник, хотя и пил виски без зазрения совести все десять лет, что они жили вместе, всегда просыпался с рассветом. Однажды, когда ей было восемь, а ему девяносто восемь, он повел ее по сухому выгону, якобы высматривая следы, которых она не могла различить, — вокруг зарослей опунции и желтой акации. Она была абсолютно уверена, что никаких следов тут нет, прадедушке просто померещилось, пока они не оказались в кущах мыльнянки, и тут дед, сунув руку в траву, вытащил за уши маленького крольчонка. Она прижала его к груди и слушала, как колотится крошечное сердечко.

— А там еще есть? — Никогда в жизни она не была так счастлива, ей нужны были все крольчата сразу.

— Остальных мы оставим матери, — сказал дед.

Коричневое, морщинистое лицо его напоминало высохшее русло реки, а глаза вечно слезились. Руки у него пахли соком тополиных почек — корицей, карамелью и еще какими-то цветами, названия которых она не знала; проходя мимо дерева, дед всегда задерживался на миг, чтобы растереть в пальцах смолистую почку. Она унаследовала эту его привычку — даже на исходе жизни останавливалась, бывало, у старого тополя и растирала оранжевый комочек на ногте большого пальца, чтобы потом весь день вдыхать этот запах и вспоминать прадеда. Кто-то рассказал ей, что сок тополя называют галаадским бальзамом, но этому аромату не нужно имени.

Она принесла крольчонка домой, напоила молоком, а на следующий день собаки добрались до него. Можно было еще раз сбегать в заросли за новым, да ведь собаки рано или поздно отыщут и его, поэтому она решила оставить крольчат там, где они в безопасности, — очень зрелое и милосердное решение. Но все равно она не могла забыть, как мягкая шерстка щекочет ей живот, эту едва уловимую нежность, и теплоту ладони прадедушки, опирающегося на ее плечо.

В детстве она была маленькой хрупкой блондинкой, курносой и загорелой. Но точно знала, что, когда вырастет, превратится в темноволосую красавицу с белоснежной кожей и длинным прямым носом, как мама. Отец при этом недовольно фыркал. Твоя мать выглядела совсем не так, ворчал он, она была блондинкой, как ты. Но Джинни думала иначе. Мать умерла в родах совсем молодой, двадцати шести лет. Фотографий осталось мало, и все они плохого качества, зато у них было множество снимков отцовских лошадей. Но на портретах волосы у матери действительно были темными и длинными, а нос прямым; поразмыслив, она решила, что отец просто ошибается, он не разбирается в женской породе, если, конечно, дело не касается лошадей или коров. Она была уверена, что доведись ей увидеть мать вживую, она заметила бы тысячу деталей, ускользнувших от внимания отца.

Вот что отец замечал наверняка, так это если старая корова терялась в чапарале, или если какую телку не покрывали уже второй год, или если новый работник, заверявший, что ловок в метании лассо, промахивался раз за разом или не проявлял должного усердия в розысках скотины. Отец замечал, если бодучий бык, ladino, дикий старый холостяк, начинает путаться с нашими домашними телками; всегда знал, что мексиканцы говорят насчет дождя, и как работают его сыновья, и не мешается ли под ногами Джинни. Несмотря на недовольное ворчание бабушки, каждое утро Джинни отправлялась верхом на работу вместе с братьями, если, разумеется, день был не школьный. Когда загоняли скот, она держалась в хвосте, но про себя знала: это просто потому, что она особенная. Отец не обращал на нее внимания, когда подсчитывали и клеймили скот, хотя братья учились бросать лассо у тумбадорс, а ставить клейма — у маркадорес, в то время как ей позволялось только подносить ведерко с разведенной известью, которую наносили на свежее тавро. Иногда она помогала готовить «устриц прерий»[24], выгребая их из переполненного ведерка и поджаривая на раскаленных углях, специально вытащенных для этого дела. Они были такие вкусные и нежные, что буквально таяли во рту, и она уплетала их горстями, не обращая внимания на ехидные комментарии братьев по поводу ее влечения к таким деликатесам, да толком и не понимала смысла их насмешек.

«Устрицы прерий» — это одно, но стоило ей хоть на минутку задержаться рядом с тумбадорс, как отец тут же гнал ее прочь. Но она все равно научилась, сама. К двенадцати годам умела поймать и связать теленка не хуже братьев, могла выследить все, что движется, но это не помогало. Отец не желал, чтобы она работала вместе с мужчинами, а бабушка считала это попросту непристойным. Полковник, будь он жив, обязательно принял бы ее сторону. Он всегда видел в ней то, чего не замечали остальные, — непоколебимое чувство уверенности в себе, собственной исключительности, убежденность, что если она решила добиться чего-то, ее ничто не остановит. Полковник частенько говаривал, что однажды она многого добьется, и она просто принимала к сведению этот очевидный факт. Это все равно как если бы он сказал, что трава зеленая, или что глаза у нее огромные, как у олененка, или что она красотка, хоть и маленькая, и нравится всем вокруг.

Так что хотя перегон скота нагонял на нее тоску — медленно тащиться вслед за бесконечной пыльной чередой бычков, пощелкивая кнутом у их копыт, подгоняя самых медлительных к загонам на железнодорожной станции, — она участвовала в каждом перегоне. Несмотря на зной и невыносимую жажду во время клеймения скота — чаще всего в августе, когда чересчур жарко даже для навозных мух, — она удирала на пастбища, пока не видел отец, связывала бычков и руками, измазанными в телячьих слюнях, прикладывала тавро, если маркадор разрешал. Чуть касаясь — когда металл раскаленный, прижимая покрепче — когда немного остыл; она не позволяла себе ошибаться. Вакерос считали ее забавной. Они ее понимали и, хотя ни за что не позволили бы своим собственным дочерям участвовать в таком деле, охотно уступали ей место, чтобы немного отдохнуть в тени. До тех пор, пока она не ошибется. И она не ошибалась.

В прежние времена это считалось в порядке вещей. Тогда богатые люди были образцом для подражания. Вы достигали определенных высот и становились примером для других. Вся ваша жизнь была таким примером. Вы не выставляли перед камерами свое богатство и не становились центром всеобщего внимания, пока не сделали чего-то выдающегося. Ныне эти обязательства перед обществом утрачены. Богатые стремятся к популярности, как и любая посудомойка.

Может, и она не исключение. Наняла же специалиста для составления истории ранчо, истории семьи, но за десять лет тот лишь зарегистрировал каждое письмо, каждую записку, каждый клочок бумаги, которого касались руки Полковника, сканировал и перенес всю эту информацию в компьютер да постоянно ездил в Остин просматривать микрофильмы. Она поняла, что этот тип не способен написать обещанную книгу. Вы можете состряпать из этого какую угодно историю, по собственному желанию, заявил он. Что ж, тогда выберите лучшие моменты, предложила она. В таком случае это будет неправдой, возразил он.

Она так и не смогла припомнить, с чего вдруг решила, что раздражительный маленький толстяк занимается недоступным ей таинственным литературным творчеством. Она раскрыла чековую книжку, и на запах тут же слетелись заинтересованные фонды. Чек — упоминание в прессе, еще чек — еще пара заметок; имя и слава Полковника разрастались, подобно корням мескиты. Уже на следующий год о нем написали в новых монографиях по истории штата, тех самых, которыми возмущались все либералы.

Если ты не работал, то оставался голодным. Если не поднялся до рассвета, будь за окном десять градусов или сто, если не провел весь день в пыли и колючках, ты не сможешь выжить, твоя семья обречена, ты получил Господне благословение и бессмысленно промотал его.

Повзрослев и узнав чуть больше, она поняла, что семья все это время была вполне благополучна и обеспечена. Но было поздно. Она уже не могла не думать о койотах, выслеживающих ее телят; ветряках, подшипники которых надо непременно смазать; изгородях, поваленных ветром, или дикими животными, или беспечными людьми. Перестав беспокоиться о стадах, она переключилась на нефть. Какие скважины давали больше или меньше, чем она рассчитывала (все-таки, пожалуй, меньше — ей всегда было мало), какие новые участки можно бы задействовать, а на какие из старых пора махнуть рукой, каких буровых мастеров можно нанять, а кому доверять не стоит, что можно купить по дешевке. Все скважины рано или поздно иссякают, и в тот момент, когда вы перестаете искать новые, ваша звезда начинает клониться к закату.

И все же — почему я лежу на полу? Она огляделась вокруг. В комнате дымно. Трубу пора почистить? И эта пульсирующая боль в голове — не похоже на инсульт. В комнате кто-то есть, теперь она была в этом уверена.

С детьми все пошло не так… Она всегда подозревала, что слабость они унаследовали от Хэнка, хотя, может, всему виной городская жизнь, школы, где они учились, их друзья, либеральные учителя. В больших городах у детей много разных занятий, но работа не входит в их число. Выходные, проведенные верхом в компании вакерос, — всего лишь еще один вид развлечений, вроде выездки или катания на лыжах. Хуже того: чтобы к понедельнику вернуться в школу, на ранчо приходится лететь самолетом. Ее дети не идиоты. Они прекрасно знали, что настоящие вакерос не летают на работу частными самолетами.

В них не было стержня, характера. Заставить их работать летом — даже не обсуждается. Июль и август — самые жаркие из всех жарких месяцев; когда клеймят скот, от зноя нет спасения, как в африканской пустыне, за считанные минуты одежда намокает от пота, грязная пленка покрывает каждый дюйм кожи. Она выросла с мыслью, что это нормально, неприятно, да, но нормально, а вот ее дети не в состоянии выдержать ни часа такой жизни. Сюзан тут же падала в обморок и валилась с лошади.

Дж. А. недоумевала, но, похоже, это смущало только ее. Она даже начала сомневаться в себе. И лишь позже, когда дети выросли, она поняла, что все-таки была права: если люди привыкают получать деньги просто так, если они работают только под настроение, они начинают пренебрежительно относиться к самой идее работы. И изо всех сил пытаются оправдать собственную лень. Они начинают верить, что семейное состояние — нечто вроде природного явления, как вода, или воздух, или чистые простыни.

Надо бы немедленно отобрать у них все деньги, думала она. Но слишком поздно. Дочь она уже испортила; сына, возможно, тоже. При мысли об этом ей стало дурно… Дело не только в деньгах. Она-то понимала, как обошлась с детьми. И огромное наследство, оставленное им, можно считать как ее покаянием, так и извращенной карой. Ты плохая христианка, решила она.

После смерти отца она прекратила ходить в церковь. Если молитвы не смогли уберечь ее семью, она не видела в них смысла. Но после переезда в Хьюстон с Хэнком пришлось вернуться к исполнению религиозных обрядов. Иначе будут показывать пальцем. Она никогда всерьез не задумывалась, верит ли в Бога, хотя в последние лет десять вера, кажется, окрепла, а говорят, только это имеет значение. С возрастом у вас не остается выбора — спасение или вечная пустота, — и неудивительно, что в церкви встречаешь вовсе не юнцов, у которых вся жизнь впереди.

Она припомнила проповедь, в которой священник перечислял имена выдающихся людей, с которыми предстоит встретиться на небесах: Мартин Лютер Кинг (для черных), Махатма Ганди, Роналд Рейган. Не стоило, конечно, упоминать Ганди. Уж лучше Джон Уэйн. Вот представьте: столько замечательного народу соберется на небесах, все захотят поболтать с ними. Не много надо ума, чтобы понять: для знаменитостей должен быть отдельный рай, такое специальное место, где их никто не побеспокоит, вроде закрытого клуба. Любопытно, попадет ли она туда. Впрочем, на небесах деньги не имеют значения. Так что, возможно, люди о ней и не вспомнят. Трамп, Уолтон, Гейтс, да и она — сами по себе не интереснее любого мусорщика.

Приятно, конечно, будет встретиться с Хэнком, с ее мальчиками Томом и Беном, с братьями. Но вот как быть с Тедом, который двадцать лет после Хэнка был ее любовником? Кое-кто будет ревновать. И кстати, Томас — важная подробность — тоже окажется там?

Послушать, что рассказывают о небесах, так это грандиозный город о двенадцати вратах. Никакой тебе еды, пищеварение вообще ни к чему, секса тоже нет; лежишь себе в трансе и слушаешь звуки арфы. Похоже на хоспис, из которого нет выхода. А она-то в свое время готова была переспать с каждым встречным симпатичным мужиком. Выходит, ей прямая дорога в ад.

Не хочу умирать, подумала она. И открыла глаза. Она так и лежала на бордовом ковре в гостиной. Огонь все так же горел. Кажется, ярче? Непонятно. Она попыталась шевельнуть головой, ногами. Безуспешно.

Шесть

Дневники Питера Маккаллоу

12 августа 1915 года

Газеты уже вовсю распространяют версию, целиком записанную со слов Полковника. Нижеследующее останется единственным правдивым рассказом о том, что случилось.

Вчера наш сегундо[25] Рамирес ездил на западные пастбища и видел всадников, перегонявших герефордских коров через реку. Гарсия не разводят племенной скот, так что понятно, чьи это были коровы.

Только после заката мы до них добрались. Большая часть стада уже стояла на другом берегу, расстояние приличное, почти триста ярдов, но все мы — Гленн, Чарлз, я, Полковник, Рамирес, наш капрал Рафаэль Гарца, несколько наших вакерос — открыли стрельбу в надежде напугать разбойников, чтобы они бросили скотину. Но бандиты оказались матерые: несколько человек спешились и принялись отстреливаться, пока остальные погнали коров в брасаду[26] на мексиканской стороне. Гленна ранили в плечо, последним выстрелом с того берега.

Дома уже ждали двое рейнджеров и доктор Пилкингтон, которого вызвала Салли, как только услышала выстрелы. Артерию у Гленна не задело, но ему все равно нужна была операция, Пилкингтон считал, что лучше отвезти его в госпиталь в Сан-Антонио. Пока они с Салли занимались Гленном, я поговорил с сержантом рейнджеров — суровым светловолосым малым, похожим на беглого каторжника. На вид ему всего лет двадцать, но товарищ его явно побаивается. Опасайтесь коротышек в Техасе: чтобы выжить на этой земле гигантов, им приходится быть в десять раз опаснее и подлее.

Банда мексиканцев подстрелила белого подростка, и я хотел, чтобы вокруг было как можно больше законников, но с первого взгляда понял, что рейнджеры проблемы не решат. Впрочем, это все равно лучше, чем Нил Гилберт и его дружки из Лиги Закона и Порядка.

— Сколько еще ваших ожидается? — спросил я сержанта.

— Никого. Вам повезло, что хотя бы мы здесь оказались. Вообще-то должны были быть в Округе Идальго. — Он чуть не сплюнул на ковер, но сдержался.

На Кинг Ранчо есть собственный эскадрон, но об этом не стоило упоминать.

Мы загрузили Гленна на заднее сиденье автомобиля Пилкингтона. Салли взобралась следом. Гленн выглядел таким несчастным, мне хотелось быть рядом с ним, но я понимал, что являюсь единственным голосом разума на двадцать миль вокруг. Уеду сейчас — и не хочу даже представлять, к чему вернусь.

Салли, высунувшись в окошко, прошептала:

— Ты должен прикончить этих ублюдков, всех до единого.

Я промолчал. Подобные разговоры здесь стремительно оборачиваются делом.

— Ты же сын самого Полковника, Пит. Сегодня ты должен вести себя именно так.

— Кажется, это были Хосе и Чико, — встрял Гленн. — Судя по тому, как они вскочили в седла.

— Было темно, малыш. И все мы были на взводе.

— Я уверен, пап.

Другой на моем месте не стал бы сомневаться в словах сына, истекающего кровью на заднем сиденье докторского автомобиля. Впрочем, в нем я и не сомневался; проблема в моем отце.

— Ладно, — вздохнул я. — Ты храбрый парень.

Они уехали. Вряд ли Гленн думал, что заметил Хосе и Чико, пока об этом не заговорил Полковник. Люди обычно не осознавали, что мой отец способен внушать им свои мысли.

Все рвались к Гарсия немедленно, пока те не успели забаррикадироваться в каса майор[27]. Вакерос толпились у дома, курили и жевали табак, в любую минуту готовые пролить кровь за своего патрона.

Подошли и белые — примерно с дюжину мужчин: шериф Грэм из Карризо с парой помощников, еще один рейнджер, новый егерь и в придачу Нил Гилберт с двумя сыновьями, двое членов Лиги Закона и Порядка из Эль-Пасо. Услышав, что подойдут еще люди, Гилберт приволок из своей лавки ящик винтовок Крейга и к ним несколько сотен патронов.

— Подойдут для чего? — поинтересовался я.

— Чтобы помочь вам разобраться с этими хитрожопыми ублюдками.

— Эти хитрожопые ублюдки находятся за рекой, на своей земле.

Он смерил меня презрительным взглядом. Я хотел было напомнить про свои четыре года колледжа против его четырех классов начальной школы, но он из тех, кто считает, будто сила заключается в умении унизить другого человека. С таким же успехом можно объясняться с ослом.

У меня всегда была отличная память, о чем отец и Чарли хорошо знали, но не любили упоминать при посторонних. Прошло меньше трех часов, но факты чудесным образом успели измениться — людей, чьи белые рубахи были едва заметны в сумерках, оказывается, прекрасно рассмотрели. Я напомнил, что было слишком темно — настолько темно, что нас слепили вспышки выстрелов из наших собственных винтовок, — но это уже не имело значения.

Выяснилось, что все сумели разглядеть даже лица бандитов, — и это были лица парней из семейства Гарсия.

Я предложил подождать рейнджеров или солдат — необходимо было задержать набег, при свете дня люди не так склонны к бессмысленной расправе, — но Чарлз заявил, что, во-первых, мы не должны спускать им выстрел в Гленна, а во-вторых, солдаты вообще нам не помощники. Генерал Фанстон ясно дал понять, что армия вмешается только в том случае, если будет совершено нападение непосредственно на его солдат. Он не станет посылать своих людей на поимку обычных воришек. Если, конечно, увели не «брахманов»[28] с Кинг Ранчо.

Мне стало совсем тоскливо. Солдаты — единственные представители власти в Техасе, которые не имеют привычки просто так стрелять в мексиканцев. Рейнджеры — это лучшие и одновременно худшие люди штата. Сержант упоминал, что их всего тридцать девять человек на весь Техас; тот факт, что трое из них (третий прибыл из Карризо) находились в этой комнате, само по себе чудо.

Чудо для кого? — подумал я. Все это походило на собрание ассоциации скотоводов: старые приятели дружески обсуждали границы пастбищ, и кого из политиков следует поддержать, и как защитить свои рынки от конкурентов с Севера. И тут откуда-то с галерки в беседу вступил Полковник. Он разразился длинной речью в поддержку Чарлза, в которой я наконец-то распознал их нечестивый союз. Он заявил, что ранение Гленна целиком его вина, что еще пятьдесят лет назад у него была возможность навеки вышвырнуть Гарсия с этой земли, а он упустил шанс и будет проклят, если позволит такому повториться в его земной жизни.

Я попытался напомнить, что в силу различных событий на нашей земле фамильное древо утратило несколько листьев. Отец сделал вид, что не слышит меня.

— Я потерял здесь мать, сына и брата, — настаивал я. — И еще один сын сейчас на пути в больницу. И я предпочел бы подождать до утра.

Все согласились, что наша семья пережила страшные трагедии, но лучшим решением было бы расправиться с Педро как можно скорее. Теперь это якобы общая проблема — не только наша, — ибо неизвестно, кто станет следующей жертвой Гарсия.

Я выдвинул еще один аргумент, а именно, что Педро Гарсия гордый человек и под давлением разъяренной толпы он ни за что не выдаст своего yerno[29] или любого другого члена семьи, но призвать его к ответу по закону при свете дня — это совсем другое дело.

— Мы и есть закон, — заявил сержант рейнджеров.

Остальные дружно согласились. Никто из них не хотел бы оказаться среди ночи в окружении вооруженной толпы, но отчего бы Гарсия не попробовать. Я не стал указывать на такие детали, а просто предложил:

— Лучше все-таки проявить уважение и дождаться восхода. Педро отдаст виновных, даже если это будут его родственники.

Они не только отвергли предложение, но заорали, что я могу вообще запереться в кухне и сидеть там с остальными бабами. Мы подождали еще немного, пока не подошли остальные, поскольку новость распространилась уже по четырем округам.

Зарезали и зажарили поросенка; подали говядину с бобами и тортильей, стол сервировали парадно, зажгли камин, принесли кофе. Мужчины толпились в гостиной, беседовали или листали старые номера «Ветерана Конфедерации»; заряженные винтовки составлены в соседней темной комнате, где по стенам рисунки флорентийских руин, бюсты и статуи. Каждый мимоходом проводил пальцем по резьбе кресел и столов, с трудом удерживаясь от желания поковырять дерево перочинным ножом. Все тут было куплено оптом у наследников какого-то покойного филадельфийца, все содержимое дома, включая окна от Тиффани, — куплено и перевезено сюда, и сам дом построен для хранения всех этих вещей. Мраморными статуями ни один не заинтересовался, зато все останавливались перед картиной «Ли и его генералы», копеечной гравюрой, висящей в каждом доме, восторгались, после чего возвращались к говядине и кофе.

Часам к трем прибыли еще несколько человек, часом позже подъехала дюжина бойцов на двух грузовиках. Вплоть до этого момента я продолжал надеяться, что план нападения рассыплется, поскольку у нас меньше сорока человек против двух десятков у Гарсия, сидящих фактически в крепости. Теперь в нашем отряде уже более шестидесяти солдат, все с магазинными винтовками, а некоторые вообще с «ремингтонами» и автоматическими винчестерами. Полковник не мог скрыть удовлетворения.

— Один из твоих внуков ранен, — сказал я ему. — Остальные собираются на войну. Не понимаю, отчего ты так счастлив.

Он посмотрел, словно в тысячный раз говоря: какая жалость, что ты бросил учебу и вернулся на ранчо. Пришлось напомнить себе, что он человек другой эпохи. И с этим ничего не поделаешь. Есть ведь еще и третий внук, о котором я не сказал, названный в мою честь, похороненный рядом с моей матерью и братом.

Я поднялся к себе в кабинет — только здесь, среди книг, мне было спокойно. Единственное убежище в моем собственном доме, в собственной семье, возможно даже в собственной стране. Где-то далеко в темноте тявкали койоты; на террасе вакерос тихо переговаривались по-испански. Кто-то пошутил. Если они волновались или сомневались в необходимости набега на своего земляка, по голосам этого заметно не было. Я понял, что дальше будет только хуже.

Должно быть, я все же уснул, потому что услышал, как кто-то окликает меня по имени. Сначала подумал, что это мама зовет меня к ужину; мы в нашем старом доме в Остине, вокруг зеленые поля, леса, ручей журчит всю ночь напролет. У мамы нежные руки, и всюду, где она прошла, пахнет розами. Я погрузился в воспоминания и ощущения, позволив себе забыть, где нахожусь, и на миг я вновь стал юным, и мы пока не переехали в эту кошмарную страну, где начались все наши несчастья. Не понимаю, как Полковник может любить землю, которая погубила столько родных ему людей и наверняка потребует новых жертв.

Мы выехали около пяти утра. Почти семьдесят человек. Всю ночь провели на ногах, но угрюмые и сосредоточенные, как будто направлялись в Йорктаун или Конкорд[30]. Полковник в своей знаменитой кожаной жилетке; весь город уверен, что она сделана из скальпов апачей. Даже рейнджеры подчинялись ему, как будто перед ними был настоящий генерал, а не старик, который даже звание полковника получил условно и вообще сражался за сохранение рабовладения.

Вокруг него образовался летучий отряд вакерос. Полковник не жаловал мексиканцев, а они все равно готовы были умереть за него. Зато меня, который был на их стороне, — другого такого великодушного патрона еще поискать — они презирали.

За час до рассвета мы спешились и дальше двинулись пешком. Дом Гарсия возвышался над окрестностями — сторожевая башня, высокие каменные стены с парапетом. Столетие назад дом был бастионом цивилизации в пустыне, оплотом борьбы с варварством индейцев, но сейчас, в глазах людей, направляющихся на штурм, он превратился в стража старого, полудикого порядка, противника прогресса и всего светлого, что есть на этом свете.

Я скользнул в кустарник. Неподалеку на корточках примостился Полковник. Он глянул в мою сторону и усмехнулся — то ли радовался предстоящей схватке, то ли гордился мной, участвующим в старинном семейном обряде.

Остальные, видимо, считали себя настоящими героями, но никто из них не жил здесь в прежние времена; они старались держаться от этих краев подальше, пока опасности не миновали. Невероятно, что я оказался по одну сторону с такими людьми. Да только по этой единственной причине мне следовало выступить в защиту Гарсия.

Потом я вспомнил о Чарлзе. Он очень волновался, и я предложил ему вернуться домой и омыть руки от всего, что должно было здесь произойти, — тщетно. Он был уверен, что вот-вот примет участие в важнейшем ритуальном действе, после чего станет настоящим мужчиной. Я всегда боялся, что его может ужалить змея, или лошадь лягнет, или он попадет на рога быку, или скотина затопчет. Всех этих опасностей малыш избежал, но, похоже, я все-таки его потерял. Вот он, весь потный, несмотря на прохладу ночи, сжимает винтовку в полной готовности стрелять в человека, который был гостем на его крестинах.

Каса майор Гарсия стоял над остатками старой деревни — несколько саманных домишек и ветхих visitas[31], несколько акров corrales de lena[32]. Двор огорожен каменной стеной — отголосок времен, когда скот пасли на открытых пастбищах, — здесь-то мы и выстроились, окружив дом с трех сторон на расстоянии пятидесяти-шестидесяти ярдов. Настроение не изменилось. Предстояла не просто расправа — свержение старого режима, создание основ нового мира.

А потом появился Педро. Густые седые волосы аккуратно зачесаны назад, белоснежная рубаха, брюки тщательно заправлены в высокие башмаки. Он, казалось, удивился, увидев толпу, в которой множество его соседей — людей, чьи семьи ему хорошо знакомы, чьих жен и детей он всегда радостно приветствовал. Шаркающей походкой человека, поднимающегося на эшафот, он вышел на террасу, встал у верхней ступени лестницы. Начал было говорить, но голос дрогнул, и ему пришлось откашляться.

— Моих зятьев здесь нет. Я не знаю, где они, но, как и вы, я буду рад увидеть их на виселице. К несчастью, их здесь нет.

Он смущенно пожал плечами. Если и существует худшее зрелище, чем напуганный гордый человек, я такого не видел.

— Может, кто-нибудь из вас войдет в дом, и мы вместе обсудим, как их отыскать.

Опустив винтовку, я перебрался через стену и двинулся вперед, пока не оказался по центру двора, как раз между нашими людьми и его. Наши смутились было, но быстро взяли себя в руки и пришли в ярость, поняв, что я намерен лишить их развлечения.

— Я поговорю с Педро, — объявил я. — Если сержант и его люди пойдут со мной, мы сумеем все решить.

Сержант покачал головой. Возможно, он опасался, что это ловушка, а может, опасался, что как раз не ловушка, — трудно сказать.

— Все вы знаете, что Гленн — мой сын, — продолжал я. — И украденные коровы — тоже мои. Это не чья-то война, а лично моя. И я ее не хочу.

На меня никто больше не смотрел. Гленн и наш скот больше не имели к происходящему никакого отношения. Все разом взяли оружие наизготовку, присев пониже, словно не сговариваясь решили, что меня вообще не существует, — так стая птиц одномоментно меняет направление полета без всякой команды. Откуда-то справа раздался выстрел, потом грянул залп. Услышав свист пуль над головой, я рухнул на траву.

Педро тоже упал. Он лежал на террасе, держась руками за живот, но тут из дверей выскочили двое и втащили его в дом, не обращая внимания на пули, откалывавшие щепы от косяков.

Поверх низенького каменного укрытия я разглядел торчащие макушки наших соседей — а еще барабаны револьверов, дымок, вырывающийся из стволов, сверкающий металл перезаряжаемых магазинов, облачка пыли там, где пули попадали в камень. Подняться я не мог, иначе меня пристрелили бы те или другие, поэтому продолжал лежать. Мне было странно спокойно, и я подумал, а не убит ли уже; земля подо мной слегка покачивалась, словно я плыл по реке или, может, по воздуху. Отсюда, с огромной высоты, все казалось бессмысленным. Мы могли вообще не выбираться на сушу; собственное неведение человек осознает не более, чем рыбы, таращащиеся из пруда, — свое.

А пули все посвистывали. Я смотрел на Билла Холлиса, когда вдруг взвилось белоснежное облачко, глаза его расширились, словно он пережил откровение, винтовка звякнула о стену, и он опустил голову, будто внезапно решил вздремнуть. Перед глазами встала картина: Билл играет на скрипке у нас в гостиной, а его брат поет.

Дом разнесли выстрелами буквально в щепы. Тяжелые трехсотлетние дубовые двери, привезенные из родового поместья в Испании, превратились в лучину. Терраса разрушена, как и верхушка сторожевой башни. Известняковые sillares[33], останки иной эпохи, способны остановить стрелу, но не пулю — дом был окутан плотным облаком пыли, прахом его костей.

Наконец ответный огонь прекратился. Между тем взошло солнце, и яркие лучи его сияли сквозь старые бойницы. Двери и ставни разбиты в щепы, стены покосились; если бы не свежая пыль, можно подумать, что дом заброшен много лет назад. Я потихоньку пополз к стене.

— Заряжай! — раздался крик. — Всем перезарядить оружие!

Добравшись до стены, я перевалился на другую сторону. Юный сержант рейнджеров отдавал распоряжения:

— …я вхожу в дверь, вы за мной и сразу в сторону, но так, чтобы успевали стрелять. Мексиканцы могут прятаться по углам. Не поворачивайтесь спиной к углам, пока не выстрелите туда несколько раз. Когда я поднимусь, — повысил он голос, — вы начинаете палить в сторону дома. Но как только перешагну через эту стенку, тут же прекращаете огонь. Все слышали?

Не думаю, что кто-нибудь это расслышал. Звон в ушах и зрелище разрушений погрузили каждого в его собственный мир. Как ни странно, большинство согласно кивнули, остальным инструкции проорали прямо в уши.

Едва сержант поднялся, над двором прогремел залп. Он махнул рукой, потом долго что-то кричал, пока наконец стрельба не стихла, и тогда сержант с дюжиной парней, среди которых оказался Чарлз, бросились к дому. Я окликнул Чарлза, требуя, чтобы вернулся, но он и ухом не повел. Старый толстяк Нил Гилберт не двинулся с места, как и оба его сына.

Нападавшие ворвались через разбитую дверь, едва заметив ее. В доме вновь начали стрелять, все чаще и чаще, пока выстрелы не слились в один сплошной грохот. Что происходит внутри, мы не видели, только тени мелькали за окнами; несколько шальных пуль цвикнули по двору. Потом все стихло, и вдруг неожиданно громкое non-non-non. Опять тишина, еще несколько одиночных выстрелов. Дальше я уже не пытался ничего различить. Вдали шумела река Нуэсес, расстилались зеленые поля, встававшее солнце освещало клубы пыли, и каса майор был словно окутан сияющим оранжевым облаком, откуда вот-вот явится чудо — снизойдут ангелы или, напротив, низвергнется божественное пламя, которое сотрет нас с лица земли.

Я пытался найти в этом хоть какой-то смысл. Лучший участок на многие мили вокруг — отличные, хорошо орошаемые почвы, и мы не первые, кто сражался за них. Копни здесь землю — и обнаружишь человеческие останки: сломанные кости, ребра, пронзенные копьями.

На крыльце появился человек, махнул шляпой. Чарлз. Рубаха порвана в клочья, рукав окровавлен. Он прокричал, что все кончено, но никто не двинулся с места, поэтому я вскочил и, размахивая руками, принялся ходить вдоль строя наших союзников, призывая опустить оружие.

Я хотел осмотреть руку Чарлза, но он оттолкнул меня. Похоже на дробь.

— Дай взглянуть.

— Да мне даже не больно. — Он сторонился меня как зачумленного.

Внутри дом выглядел так, будто здесь все разрушили перед ремонтом. Или как музей, разгромленный вандалами. Антикварная мебель разломана на куски, обивка изодрана, повсюду клочья ваты, как будто развлекалась стая сумасшедших птиц. Потемневшие от времени портреты патриархов и матриархов семейства, византийская икона, старинные гобелены, рисунки, оружие, кресты — все разорвано и разбито. Иллюстрированная Библия, гордость семейства Педро, сброшена с altarcito[34] и валяется, раскрытая, среди кусков штукатурки.

В гостиной я насчитал пять мертвых мужских тел и одно женское. В них было столько пулевых отверстий, что кровь вытекла вся до капли, залив обломки мебели, пропитав все ткани и смешавшись с пылью. Один из мужчин выглядел чересчур старым для Педро, я опустился на колени и перевернул его, это оказался Сезар, вакеро, помогавший нам перегонять скот еще с тех времен, когда я был мальчишкой. Кровь промочила мои брюки, и, когда я поднялся, потемневшая влажная ткань облепила ноги.

Взгляд зацепился за светлое пятно под диваном: маленькая девчушка в голубом платьице. Рядом с ней мальчонка лет шести-восьми, тоже мертвый. Но тут между моими глазами и разумом встала стена; я рассматривал окружающее с академическим интересом: вот это кровь, а вот пулевые отверстия. И мелкие детали: застывающие темно-красные лужи, кровавые отпечатки ладоней и следы башмаков, длинные размазанные полосы там, где ползли раненые, красные брызги на стенах, отмечающие чей-то последний миг, финал истории, которая никогда не будет рассказана. Юноша с перебитым позвоночником валяется, как пьяный, мозги расплесканы по рубашке. Я заметил, что остальные рассматривают место побоища с тем же холодным интересом; когда кровь не твоя, она просто как вино или вода.

В кухне шестеро убитых: трое вакерос Педро — Ромальдо, Грегорио и Мартин — и его средняя дочь, Кармен; двое мужчин мертвым взглядом смотрят друг на друга поверх скорчившихся тел близняшек — внучек Педро, в белых платьицах, с косичками. Пахнет, как на скотобойне: запах крови, вспоротых животов, внутренностей, но еще чего-то сладковатого — розы. Наверное, мой мозг сам создал этот запах из потока разнородных ощущений.

Я прошел в кабинет Педро. Здесь почему-то ничего не тронули. Я внезапно устал и сел в кресло напротив письменного стола, как делал множество раз прежде. Пускай остальные займутся осмотром. Впрочем, это еще хуже. Нечего избегать ответственности. Я поднялся и пошел на запах розовой воды, в спальню, в двери которой зияли две огромные пробоины. Под ногами захрустела штукатурка.

В дальнем конце комнаты, по центру большой кровати лежал Педро. Казалось, он просто спал. От крепкого запаха розовой воды меня чуть не стошнило. Какой пустяк. Подойдя ближе, я разглядел его лицо, подушку, пятна на постельном белье. Что-то светлое — пара выбитых зубов — валялось около головы. Лицо покрывали белые перья.

Здесь шел бой: задняя стена испещрена дырками от пуль, одежда разодрана, по полу рассыпаны украшения. Показалось, что я слышу голос Педро, но это просто шутки поврежденного пальбой слуха. В изножье кровати лежала Ана, младшая дочь Педро, ее платье наполовину промокло от крови, спина и шея выгнуты, словно она, собрав все силы, пыталась крикнуть что-то. Старому армейскому кольту.

Лурдес Гарсия, все еще сжимавшая в руках старинный испанский ягдташ, застыла по другую сторону кровати.

В комнату сунулся егерь, окинул взглядом разрушения и велел мне не прикасаться к телам.

— Если не уберешься отсюда к дьяволу, немедленно, — ответил я, — завтра можешь искать другую работу.

Я поправил платье на Ане и уложил их с Лурдес на кровать рядом с Педро. Бессмысленно. Скоро их отсюда унесут. Я вышел прочь.

В одном из шкафов в соседней спальне мы обнаружили женщину лет тридцати. Живую. Estas herida?[35] Я узнал Марию, незамужнюю дочь Педро, но лицо ее было измазано кровью и грязью, а глаза такие безумные, что я все же не был до конца уверен, она ли это. Она не возражала, когда я торопливо ощупал ее голову на предмет ранений, стремительно распахнул блузку, осмотрел грудь и спину, приподняв юбку, проверил, нет ли ран на ногах. Она была цела. Молча позволила мне поправить одежду.

Я вывел ее наружу и передал Айку Рейнолдсу с сыновьями, кого знал как порядочных людей. Уже через минуту они все вместе умчались. Трудно сказать, к кому она может обратиться. Гарсия жили в этой стране дольше, чем любая белая семья, они были истинными идальго, получили свои земли от самого испанского короля. Педро никогда не упоминал никаких мексиканских фамилий, он не считал себя мексиканцем.

Солнце стояло в зените. Чарлз и один из рейнджеров были ранены из дробовика, но раны неглубокие. Я вспомнил, сколько гильз валялось рядом с Лурдес. Возможно, ее убил Чарлз. Или он убил Педро, или Ану.

Приятеля Нила Гилберта, приехавшего из Эль-Пасо, того самого, что рвался «призвать к порядку» мексиканцев, прикончили выстрелом в рот. Мимолетное чувство удовлетворения, охватившее меня, быстро испарилось: теперь из него сделают мученика. Коротышка сержант-рейнджер получил ранение в руку, да еще приклад его карабина разнесло пулей.

Раненые или нет, двенадцать нападавших молча устроились на пороге; одни лежали, другие сидели, пялясь на крышу или в небо. Салливан осматривал их, громко, прямо в ухо, выкрикивая распоряжения поднять рубаху. Мне не давала покоя мысль, неужели именно Чарлз убил Педро и Лурдес, но я вновь отогнал ее.

Тем временем стали подходить и те, кто оставался у ограды. Билла Холлиса уложили в тени. Его брат Датч присел рядом. Принесли еще четверых. Один из них, кажется, был из наших вакерос, но сил не было встать и посмотреть.

Спустя несколько часов явились фотографы. Рейнджеры позировали рядом с телами мужчин Гарсия, изуродованные пулями мертвые лица все равно не разглядишь на газетных снимках. Они будут казаться просто грязными и страшными, как лица любых покойников.

Никто и слова не сказал об отсутствующих зятьях Педро. Все оказалось, как он и говорил: их не было в доме. Тела женщин и детей уложили в тени, отдельно от мужчин, то ли по старинному правилу, то ли для того, чтобы не попали на фотографии.

Наблюдая за тем, как фотографы снимают горожан на фоне убитых Гарсия — длинная очередь образовалась, — я почувствовал, что смертельно устал. Понятно, что именно будут думать, а скорее, вообще не будут думать о Гарсия те, кто увидит эти снимки. О Гарсия, чьи останки, втоптанные в пыль и в высохшую кровь, почти неотличимы от известковой почвы. Публика заметит только живых, совершивших подвиг, а в мертвых едва ли вообще узнает людей. Они просто охотничий трофей, вроде убитой пантеры или оленя, прожившие целую жизнь только ради гибели в назначенный момент.

Горожане все прибывали, теперь уже и женщины с детьми. Наши вакерос куда-то исчезли, забрав с собой тела убитых товарищей, а члены «комитета бдительности» вместе с подоспевшими женами тем временем рылись в шкафах. Мебель была очень дорогой, по большей части из старой Испании, да в придачу еще антикварное оружие из чистого серебра. Когда-то Гарсия были богаты, и я понимал, что дом будет разграблен и разорен.

Что до меня — я всегда знал, что не оставлю ни малейшего следа, никакой памяти о себе на этой земле. Но Гарсия — для них все было иначе, они надеялись, и верили, и жили.

Семь

Илай Маккаллоу

После смерти брата я два дня бился в горячке. Индейцам пришлось крепко привязывать меня к лошади. Мы все еще скакали по Льяно, но утром третьего дня я увидел, как вдали сияет нечто похожее на огромный город. Сверкающий город парил в воздухе, и я понял, что мать была права: жара, или лихорадка, или кто-то из резвящихся индейцев все же прикончил меня и скоро я встречусь со своими родными. Наверное, я должен был испытать восторг, но мне вдруг стало грустно как никогда в жизни.

Мы подъехали ближе, и оказалось, что это вовсе никакой не город. Закрытый каньон, но он парил в небе над нами, как будто кусок горной цепи вырезан из земной плоти; широкая сверкающая река, стада оленей. Выходит, мать ошиблась. Индейцы забрали меня в свои небесные охотничьи угодья, где я останусь их пленником до скончания времен.

Я принялся скулить какие-то молитвы, но за шумом ветра меня никто не расслышал. Когда мы наконец добрались до места, оказалось, что это и вправду каньон, но в небе просто отражается мираж. Сам каньон оказался даже больше, чем его небесный образ, — дюжина миль в ширину, тысяча футов глубиной, с каменными выступами, причудливыми фигурами, напоминавшими сторожевые башни, пологими холмами и множеством ручьев, весело журчавших среди красноватых скал. Здесь росли тополя, каркас[36], а земля устлана густой травой и дикими цветами.

Мы взбирались туда целый час и встали лагерем на берегу прозрачной речушки. Окаменевший череп неведомого зверя с огромными бивнями торчал из обрывистого склона. Интересно, что бы на это сказал мой брат. Индейцы отдыхали. Ради моей собственной безопасности меня привязали к дереву, но немок отпустили бродить просто так, я заметил, как одна присела на пригорке неподалеку. Индейцы могли не беспокоиться: вокруг полно следов пумы, волков и гризли — не то место, чтобы шастать в одиночку.

Подстрелили несколько оленей и годовалого бизона. Накопали дикой картошки, репы и сладкого лука, запекли в костре. Животных освежевали, обрезали мясо с костей и бросили огромные куски прямо на раскаленные угли. Кости положили в огонь, а когда они треснули от жара, поливали костным мозгом печеный картофель. На десерт нашлись ягоды черемухи и лимонад из сумаха. Наелись все до отвала, но тут из костра достали бизоний горб, он весь сочился жиром и был таким нежным, что распадался на куски прямо в руках, — лучшее, что я ел с тех пор, как нас уволокли из дома. Едва подумав об этом, я вновь принялся тоскливо подвывать, но подошел Неекару и отвесил мне подзатыльник.

На закате стены каньона как будто вспыхнули в огне, а облака, плывущие над прерией, мерцали и переливались, подобно дыму, поднимающемуся от этого каменного пламени. Казалось, мы попали в кузницу самого Творца, где продолжается создание всего сущего.

— Урват завтра уезжает, — сказал Тошавей.

Все укладывались спать, меня связали, как и каждую ночь после смерти брата, — руки и ноги привязали к колышкам, вбитым в землю. Тошавей накрыл меня сверху шкурой бизона. Яркий блеск звезд не давал уснуть — Большая Медведица, Пегас, Змееносец и Дракон, Геркулес; созвездия медленно двигались по небосводу, метеоры оставляли длинные светящиеся полосы на темном небе.

Несколько индейцев возились с немками. На этот раз я старался не прислушиваться.

Наутро принялись делить добычу — оружие, инструменты, лошадей, вообще все ценное, включая немецких девиц и меня. Старшая немка досталась людям Урвата, младшая и я — Тошавею. Девчонка рыдала, когда Урват увозил ее сестру, а к седлу его был приторочен скальп с длинными черными волосами, скальп моей матери. Подошел Неекару и залепил мне оплеуху. Я догадался, что это он просто привел меня в чувство.

Выбравшись наверх, к Льяно, мы весь день не видели воды. За пару часов до заката встали лагерем на крошечном песчаном пляже, со всех сторон скрытом густой травой. Не представляю, как индейцы сумели его отыскать, ведь даже с расстояния в сотню ярдов ничего не видно — равнина была настолько плоской, что, казалось, заметно, как земля закругляется.

Тошавей и Неекару отвели нас с немкой к дальнему концу озера и, после того как мы вымылись, уложили животами вниз и вскрыли все мозоли и пузыри на коже, натертые безумной скачкой, а потом промыли раны отваром хинной коры. На ноги и ягодицы положили припарку из мякоти опунции с корнем эхинацеи. Сейчас, когда ее как следует отмыли, немка оказалась даже симпатичной, несмотря на солнечные ожоги и стертые в кровь ноги и задницу. Я даже прикинул, что с ней можно бы перепихнуться, но она не обращала на меня никакого внимания. Такая же задавака, как моя сестрица. Подумав так, я не смог на нее больше смотреть.

Индейцы обращались с ней, как с дорогой кобылой, кормили и поили, но наказывали и даже поколачивали, если она их злила. Мне и самому доставалось, но всегда поясняли за что. Тошавей и Неекару все время со мной разговаривали; показывая на разные предметы, повторяли слова, и я уже начинал понимать их язык: nаа — вода, тухeйа — лошадь, техкаро — есть, тунецука — иди.

Спустя несколько дней мы вышли к большой реке — наверное, Канейдиан. К тому времени ни меня, ни девчонку уже не связывали. Ехали мы медленно и спокойно, нас хорошо кормили, лечили наши раны, и даже лошади немного нагуляли жирку.

Индейцы подстрелили пару молодых бизонов, на этот раз печень для разнообразия запекли на углях вместе с мозговыми костями, а потом поливали мясо растопленным костным мозгом, как маслом. Тошавей подсовывал мне кусок за куском, а потом еще и свернувшееся молоко из телячьего желудка, которое с каждым разом казалось мне все вкуснее.

Проснулся я с мыслями об отце и о том, как он ни за что не сможет разыскать нас, даже при помощи следопытов. Нас не сумел бы выследить даже молодой индеец вроде Неекару. При каждом удобном случае команчи оставляли ложные следы, всякий раз меняли направление, выезжая на скальные участки, а если рельеф предполагал путь в определенную сторону, они обязательно ехали в другую. Наш путь удлинялся всего на несколько минут, а вот преследователи потеряли бы часы, отыскивая нас. Никогда в жизни мне не было так одиноко.

Я поднялся, индейцев нигде не было видно, но со стороны реки доносились голоса. Воины плескались в воде, отскребая присохшую грязь и старую боевую раскраску. Кое-кто уже обсыхал на солнышке, глядясь в маленькие зеркальца, стальными щипчиками, отобранными, должно быть, у белых, воины выщипывали всю растительность на лице. Покончив с этим, индейцы, поплевывая, смешивали киноварь и всякие другие краски со слюной, а получившейся пастой наносили новый рисунок. Сделав аккуратный пробор точно посередине, заплетали косы и тоже смазывали их красным или желтым. Пуха набисаре, пояснил Тошавей. Он, как и все, занимался прической. Настроение царило приподнятое, словно индейцы наряжались на костюмированную вечеринку.

Меня заставили чистить лошадей. Своих пони индейцы тоже раскрасили, двое юношей ускакали куда-то за холмы, да так и не вернулись.

Трофейные скальпы отмыли, вычистили и закрепили у наверший копий. Скальп моей матери увезли другие, волос сестры я тоже не разглядел и решил, что ее тоже убили воины Урвата.

Нас с немкой впервые за последние дни опять привязали к лошадям. Южный берег Канейдиан, что влево от нас, — отвесная скала, к северу — отмели, дальше холмы, пологие и не очень. Двигаясь вдоль небольшого ручья, мы оказались в тени деревьев, а там встретились с целой процессией индейцев — сотни дикарей, разряженных, в расшитых кожаных штанах и куртках, в сверкающих медных браслетах и серьгах. Между лошадьми сновали вопящие и улюлюкающие голые мальчишки. Медленно продвигаясь вперед, мы добрались до центра толпы. Похоже на парад, каким встречали моего отца и всех героев, вернувшихся с войны. Женщины радостно окликали мужчин, все выискивали и приветствовали знакомых, а одна суровая старуха тащила шест с привязанными к нему скальпами. Некоторые из воинов тоже прикрепили свои трофеи к этому шесту. Дети от меня шарахались, зато взрослые не упускали возможности ущипнуть или больно стукнуть.

А потом я увидел селение. Бесчисленные типи, расписанные изображениями воинов и лошадей, солдат, пронзенных стрелами, обезглавленных, картинками с восходящим солнцем на фоне гор. Пахло необработанными шкурами и сырой плотью, повсюду торчали распялки, с которых, будто выстиранное белье, свисали ломти сохнущего на солнце мяса.

Сквозь толпу протолкалась кучка разъяренных индейцев. Женщины завывали и голосили, мужчины гневно стучали древками копий по земле. Они попытались стащить меня с лошади. Тошавей не вмешивался, пока какая-то старуха не бросилась на меня с ножом. На немку при этом никто не обращал внимания.

Потом они долго обсуждали мою судьбу — рыдающие женщины считали, что мое будущее следовало определить одним коротким ударом ножа, Тошавей защищал свою собственность. Это, видимо, была семья человека, которого я застрелил, хотя единственным свидетелем моей вины был Тошавей.

Позже Неекару объяснил, что родственники убитого рассчитывали на трофеи от набега, а вместо этого получили весть о пуле в груди их воина. Они потребовали скальпы бледнолицых, но оказалось, что скальпы моей матери и сестры увезли на север Поедатели Собак, моего брата вообще не скальпировали, потому что он умер как герой, а я вообще ни при чем (ложь) и к тому же принадлежу Тошавею, а он не позволит испортить мне прическу. Тогда они спросили о скальпах, притороченных к его поясу, но это были свидетельства победы над солдатами в битве настолько великой, что делиться такой славой он ни с кем не намерен. Но может предложить пару ружей. Это оскорбление. Ну тогда лошадь. Даже пять лошадей были бы оскорблением. В таком случае он ничего не может им предложить. Они, в конце концов, знали об опасности, да и племя о них будет заботиться. Ладно, они возьмут лошадь.

Тем временем племя готовилось к празднику, потому что удалось захватить много трофеев — оружие, пони и прочие полезные вещи. Из семидесяти с чем-то лошадей большую часть Тошавей раздал воинам, участвовавшим в набеге, одну — семье погибшего, еще несколько — бедным семьям, которые просто попросили. Нельзя отказывать в подарке, если кто-то о нем просит. У него самого остались только две лошади и я. Жадный военный вождь оставил бы себе всю добычу, но зато статус Тошавея среди соплеменников укрепился, его все уважали.

Разобравшись с родственниками погибшего, Тошавей с Неекару и со мной направился к остальным типи. Я все так же был привязан к лошади. Из каждого типи выходили старые скво и норовили побольнее ущипнуть меня. Все вокруг болтали и смеялись. Я устал, связанное тело затекло, да еще было нестерпимо жарко; я не понимал слов, но наверняка говорили обо мне. Наконец мы добрались до жилища Тошавея. Здесь его ждали симпатичные мальчишка с девочкой, видимо дети Тошавея, женщина лет тридцати, жена, и еще одна женщина постарше, вторая жена.

Когда все уже наобнимались, ко мне подошли три старика, отвязали и велели идти за ними. Мы побрели по деревне, мимо типи, костров, распялок с сохнущими шкурами и мясом, всюду было разбросано оружие, валялись инструменты. И все новые старухи выползали словно ниоткуда и пинали меня между ног. Меня тошнило от тревоги, страха, смрада гниющего мяса и роев навозных мух над всем этим. Потом появился молодой воин и ударил меня в челюсть. Я скорчился, защищаясь, но он почему-то не стал продолжать, а заговорил со стариками. У парня были голубые глаза, и я догадался, что он из белых. Поболтав со стариками пару минут, воин ушел прочь как ни в чем не бывало.

Старики присели рядом с чьим-то типи. Солнце поднялось высоко, перед нами расстилались холмы, позади виднелся лес, вдалеке паслись лошади, несколько тысяч, наверное. Я, должно быть, задремал и очнулся, когда мне связали руки и перекатили на спину. Самый старый присел на корточки прямо над моей головой, от его штанов жутко воняло. Я был уверен, что меня сейчас вывернет наизнанку, и это тревожило куда больше, чем мысль о смерти, но тут появился Неекару, и я немного успокоился.

Старик отошел, что-то поворошил в костре, вернулся, опустился на колени и несколько раз проткнул мне мочки ушей раскаленным шилом. Неекару сидел на мне сверху, так что я не мог даже дернуться. В дырки продели промасленные кожаные шнурки и отпустили меня.

Потом мне сунули кусок мяса из тех, что жарились на палочках вокруг костра, и лимонад из сумаха. Пока мы там сидели, подошла какая-то юная скво, обхватила меня, повалила на траву и принялась возиться со мной, как со щенком. Я не сопротивлялся, пока она таскала меня по земле, присаживалась сверху и тыкала лицом в грязную вонючую лужу. При этом она зажимала мне нос, так что я вынужден был открывать рот и плеваться мутной жижей. Когда ей надоело, я вернулся к костру. Кто-то протянул мне тыкву с водой, умыться. Один из индейцев тем временем разогревал на маленькой металлической сковороде что-то вроде соуса — мед и жир, — помешивая его оленьей костью. Пахло даже вкуснее, чем сливочная подливка, но только мы начали есть, как появился Тошавей и что-то громко объявил.

Старики залопотали и затрясли головами. Я заметил, как к нам пробирается семья убитого мною воина, и понял, что они намерены вырыть топор войны.

Неекару ободряюще похлопал меня по спине, а потом меня поволокли к центру деревни. В землю был врыт здоровенный столб, к нему меня и привязали. Похоже, именно здесь творил свой суд местный Судья Линч. Трое подростков ходили кругами, помахивая пистолетами и время от времени прицеливаясь мне в голову.

Я думал, они вот-вот выстрелят, но, оказывается, ждали, пока соберется побольше народу. В скором времени почти все жители собрались у позорного столба; ребятишки сновали вокруг, подбрасывая к моим ногам ветки и куски дерева, пока куча не выросла мне до пояса.

Взведя курки, подростки приставляли пистолеты к моим вискам, совали в рот. Я почувствовал, что живот сводит от ужаса. Какая-то старуха подскочила с огромным ножом, и я едва не обгадился, подумав, что сейчас с меня живьем снимут кожу, но обошлось несколькими царапинами. Все-таки я не смог сдержаться и громко пукнул, что всех страшно развеселило: теперь они точно знали, что я напуган.

Неекару стоял в первых рядах, молча наблюдая за происходящим. Он был ровесником моему брату, высокий и неуклюжий, помощи от него не дождешься. Старуха отошла в сторону, а один из подростков, тщательно прицелившись, спустил курок. Раздался выстрел, струя воздуха ударила мне в лицо, но пули в стволе не было. Двое других тоже выстрелили вхолостую. Подскочил мальчишка с факелом в руках, делая вид, что собирается запалить костер. Я поощрительно кивнул ему, и парнишка все же поджег дрова. Волосы у меня между ног начали потрескивать, и я уже готов был просить пощады, но тут подошел Тошавей и расшвырял занявшиеся ветки.

Тошавей произнес целую речь перед соплеменниками, смысл которой сводился к тому, что я не испугался ни костра, ни пули. Индейцы ценили такое отношение к жизни, и некоторые из них даже одобрительно похлопывали меня по спине, когда я возвращался в типи Тошавея. Его жены промыли мои царапины и ожоги, умыли лицо и переодели в чистое. Но прежде я все-таки сбегал в кусты, избавиться от злого духа.

Вечером начался праздник. Неекару потом рассказывал, что обычно так не делается, если во время набега погиб воин, но сейчас так вышло, что никто не любил эту семью, и люди надеялись, что они уберутся куда-нибудь подальше.

Жарили оленину, лосятину, мясо бизона, куропаток и сурков, крупные кости бросали в огонь и горячим костным мозгом поливали мясо или смешивали его с медом и мескитовыми стручками. А еще были картофель и лук, кукурузные лепешки и тыквы, выменянные в Нью-Мексико. Команчи торговали с Нью-Мексико и с людьми из Форт Бент на реке Арканзас, покупали почти все: кукурузу, тыквы, белый и коричневый сахар, тортильи и сухари, оружие, порох, свинец, формы для отливки пуль. Узду для лошадей, капсюли, стальные ножи, топоры, одеяла, ленты, льняные ткани, цепи и ружейные винты, наконечники для стрел и копий, обручи для бочек, уздечки, стальную и медную проволоку, золотую нить, колокольчики разных размеров, переметные сумы, железные стремена, медные горшки, зеркала и ножницы, индиго и киноварь, стеклянные бусы и вампумы, табак и кресало, щипчики, гребни и сушеные фрукты. Команчи были самым богатым индейским племенем, половину своей добычи они тратили на дешевые побрякушки, но вовсе не гонялись, как теперь пишут некоторые, за тряпками белых вроде цилиндров, чулок или свадебной фаты.

Когда все наелись до отвала, старейшины начали танец. Они вызвали из толпы воина и вручили ему шест с привязанными скальпами. Воин поведал историю своих подвигов и вызвал следующего. Тот, подхватив шест, рассказал о своем геройстве и передал шест другому. Солгать здесь нельзя, иначе будет проклято все племя; но вот настал момент, когда очередной воин не мог рассказать истории лучшей, чем его предшественники, и тогда он начал танцевать. Воины присоединялись один за другим, образуя огромный движущийся круг. Я молча наблюдал. Меня отмыли дочиста, раскрасили как индейца, одели. Три старика выщипали мне брови и несколько волосков на подбородке и над верхней губой. Грохотали барабаны, индейцы в ритм стучали ногами; меня вытащили в круг, вручили шест со скальпами и поставили впереди всей цепочки воинов. Спустя несколько минут я попытался передать шест воину, стоявшему сразу за мной, но он сунул его мне обратно. Барабаны стучали все быстрее, закатное небо полыхало красным, я видел жен убитого мною воина, видел, что они не двигаются с места, и понял, что ритуальный шест служит мне защитой. Пока он у меня в руках, меня никто не тронет. Прошло несколько часов, взошла луна, я едва держался на ногах, ступни горели от непрерывного притоптывания, плечи ныли, но индейцы не выпускали меня из круга; они ухали, хрипели, рычали, подражая реву бизонов и медведей, пантер, оленей и лосей.

Проснулся я в темноте. Под одеялом. Над головой маленький кружок темного неба, под боком мерцают угли остывающего костра, кто-то тихо посапывает. Мир и покой. Я лежал в типи на мягкой подстилке из шкур; меня снова вымыли, смазали маслом и перевязали раны, согрели и укутали в мягкое одеяло. Рядом со мной спокойно спал какой-то человек, а мне стало как-то не по себе. Истово верующие говорят, так бывает в момент обращения: ты думаешь, что мир устроен эдак, а потом поднимаешь голову — и оказывается, что ты во всем ошибался.

Я поднялся и вышел на воздух. Звездное небо, а вокруг, сколько хватает глаз, типи, гаснущие костры, вокруг них еще сидят люди, о чем-то тихо переговариваются. Женщины льнут к своим мужчинам, дети спят рядом с родителями. Из одних типи доносится храп, из других — хихиканье, а в некоторых слышен томный женский стон; где-то стонали так долго, что я разволновался, а потом вспомнил, как слышал такие же звуки, доносившиеся с родительской кровати, и как даже несколько раз представлял, что занимаюсь этим со своей сестрой, и сейчас мне было ужасно стыдно за это, гораздо больше, чем в прежние времена.

Кто-то из мужчин пошевелился во сне — или Неекару, или Эскуте, сын Тошавея. Я решил, что обязательно отыщу Урвата и остальных Поедателей Собак, сорву с них скальпы, и они будут свисать с седла моей лошади и десятки миль волочиться по земле.

А Тошавей и его семья — он спас меня и пытался спасти моего брата. Может, он спас бы и мою мать, и сестру, если бы знал их чуть лучше. Но у индейцев свои законы, так же как и у нас. Мы с отцом однажды заметили пару беглых рабов, собиравших орехи под нашими деревьями. Мое ружье дало осечку, а отец промахнулся, выстрелил на несколько ярдов выше. Странно, потому что до ниггеров было меньше ста шагов, а отец — лучший стрелок в округе. Они бросились наутек. Я тогда предложил позвать Руфа Перри с его псом, натасканным на черномазых, но отец сказал, что собирается дождь, а нам еще осталось несколько грядок прополоть. Я спросил, куда направились рабы, а он сказал, в Мексику, наверное, или к индейцам, те, мол, принимают всех, согласных жить по их законам. Я удивился, как они могут терпеть рядом с собой ниггеров? А он сказал, что многие люди на такое соглашаются. Я очень жалел, что ружье дало осечку, а отец сказал, что когда-нибудь я буду благодарен даже за небольшое сострадание.

Я долго еще слушал мирное дыхание Неекару и Эскуте, пока наконец не заснул сам.

Восемь

Дж. А. Маккаллоу

Она вновь девчонка, катается на американских горках, но что-то пошло не так — вагончики мчатся все быстрее, и на самом верху весь поезд срывается с рельсов. И вот она летит в воздухе, а вот уже лежит на земле. Это очень серьезно, успевает она подумать, глядя, как вагончики начинают медленно падать прямо на нее.

А теперь она в пустыне. Самая грандиозная в жизни операция по гидравлическому разрыву пласта, инженер по разливу нефти — это почти как дирижер оркестра; нефтепровод заполнен, давление двенадцать тысяч фунтов на квадратный дюйм, и тут лопнуло соединение. Гигантская стальная труба извивалась, точно змея. Глаза слезились, она смотрела прямо на солнце, спасатели на подходе, но это ничего не изменит. Да, подумала она, вот так оно и случается.

Она открыла глаза. Здесь определенно кто-то был раньше. Наверное, ушел за помощью. Она рассматривала тлеющие в камине угли, ковер, на котором лежала, римские бюсты. И грезила.

Интересно, какой ее запомнят. Она не расшвыривала, подобно Карнеги, деньги направо и налево, дабы стереть воспоминания о грехах, связанных с ее именем. Это ей не удалось, она не сумела сорвать свою золотую ветвь. Либералы порадуются ее смерти. Выкурят по косячку с марихуаной, поедут в суси-бар обедать свежайшим салатом, проделавшим восемь тысяч миль. И весь вечер будут проклинать таких, как она, а потом вернутся в свои холодные квартиры и нажмут кнопку обогревателя. Не переставая клеймить нефтепромышленников.

Все убеждены, что Генри Форд возвестил начало автомобильной эры. Ложь. Телега впереди лошади. Век автомобиля начался в Спиндлтоп[37], а Говард Хьюз и его буровая установка — вот кто истинный творец новой эпохи. Современный мир родился из скважины Лукас[38], когда люди внезапно осознали, сколько нефти хранится в недрах планеты. Прежде бензин был всего лишь дешевым растворителем, пригодным для промывки шестеренок и велосипедных цепей, а нефть, сделавшая Джона Рокфеллера миллионером, была сожжена в лампах, заменяя тюлений жир. Именно Спиндлтоп и Хьюз открыли путь автомобилям, грузовикам и самолетам, которые зависели от дешевого топлива так же, как Церковь зависит от Бога.

Она все сделала правильно. Создала империю из ничего. Человеческая жизнь стала вдвое длиннее, но без нефти вы не доберетесь до больницы, лекарства, которые вас исцеляют, не произвести без нефти, ваша еда не доедет до магазина, а трактор так и останется в фермерском сарае. Она находила под землей нечто бесполезное, но, оказавшись на поверхности, это нечто обретало ценность. Это и есть творчество. Вся ее жизнь — акт творения.

Она не была одинока в создании нового мира. Предприниматели построили эту страну, а нефтепромышленники заставили крутиться ее шестеренки. Теперь у руля остались одни нефтепромышленники. Предприниматели или те, кто сейчас так себя называет, живут разрушением, они останавливают свои заводы и переносят производство за границу. Она и не ждала всеобщей любви, но есть ублюдки и ублюдки; эти уроды разрушали страну камешек за камешком. Если она и ненавидела что-либо больше, чем профсоюзы, то именно их, людей, которые не умели работать.

Воспоминания хлынули потоком. Они с отцом бывали в домах его мексиканских работников. Женщины словно из прошлого века: беременная тащит ведра с водой из дальнего колодца, помешивает белье, вываривающееся в огромном котле над очагом. В самое жуткое летнее пекло они готовили консервы из овощей и фруктов — а в хакале[39] было еще жарче, чем на улице. Мужчины, сидя в тени, скручивали веревки из конского волоса. Почему они не купят веревки в магазине? — спросила она отца, но тот промолчал.

Когда идешь по пастбищу задолго до рассвета, приходится все время припадать к земле, чтобы разглядеть лошадей на фоне темного неба. Руки, бросающие лассо, седлающие пони. Фырканье лошадей, щелчки застегивающихся подпруг, голоса, по-испански успокаивающие животных. Одни лошади смирялись сразу же, другие становились на дыбы, брыкались, не желая проводить день на солнцепеке, в скачке по колючим зарослям. У многих от холки до копыт почти не осталось шерсти, сплошные рубцы — все ободрано в чапарале.

Заунывный скрип ветряных мельниц; они с Полковником опускаются на колени, изучая свежие следы на влажной земле около резервуаров с водой. Корова, олень, лисица, пекари, кролик, зайцы, мыши, енот, змеи, индюк, рысь. Если замечали следы пумы, тут же являлись отец с братьями и при них старый мексиканец с собаками. В какой-то момент, она не помнит точно когда, Полковник начал тщательно разглаживать ладонью каждый след пумы, попадавшийся им на пути. Никому не рассказывай. Мир взрослых держался на тайнах. Отец и братья высмеивали ее, когда она говорила, что хотела бы увидеть живого волка или медведя. Только в зоопарке, сказал отец. А еще лучше, чтобы их вообще не было.

И каков урок? Половина родных ушла из жизни безвременно. Эта земля жестока к своим сыновьям, хотя к сыновьям других земель она еще более жестока. Бабушка однажды сделала широкий жест по отношению к мексиканцам — относись к ним, как к койотам. Она вспомнила о братьях, убитых немцами, о дяде Гленне, разорванном в клочья взрывом в окопе.

Еще двенадцать лет назад она пыталась уйти. Как быстро пронеслось время: вот она совсем девчонка, присевшая на корточки у резервуара с водой, а вот ее собственные дети уже начинают стареть. Она не совершенна, да, но она хотела бы что-то исправить, хотела увидеть своих внуков. И была такая возможность. Но нефть пошла вниз, стала дешевле воды, за аренду участков предлагали жалкие крохи от реальной стоимости. Она понимала, что у нее последний шанс наладить отношения с семьей. Но продавать за бесценок, заканчивать бизнес фактически на дне — от одной мысли становилось дурно.

А потом арабы устроили бойню в Нью-Йорке. И ей понадобились новые скважины и много буровых установок. У детей своя жизнь, она им не нужна, а цены на нефть поползли вверх. Буровые вышки там, где прежде была лишь пустыня, нефтяной фонтан, бьющий из глубин земли, из скважины, на которой все уже поставили крест, — вот ради чего она жила. Создать нечто из ничего. Акт творения. А для семьи время еще будет.

Девять

Дневники Питера Маккаллоу

13 августа 1915 года

Память — это проклятие. Прикрывая глаза, я вижу мертвое лицо Педро и кровоточащую дыру на щеке Лурдес, и по лицу ее стекает прозрачная капля, словно слеза. Окровавленное платье Аны. Стоит уснуть, как я мгновенно оказываюсь в той комнате. Педро сидит на кровати и говорит что-то на непонятном языке, указывая пальцем на меня. Подойдя ближе, понимаю, что звук исходит из дыры в его виске. Проснувшись, я долго лежу неподвижно, надеясь, что сердце вдруг остановится, как будто смерть может избавить меня от участия в этом кошмаре.

То, что произошло у Гарсия, стало лишь началом. В городе появилось около сотни никому не известных вооруженных людей; у них ружья, дробовики, и вообще все выглядит так, словно нас отбросило на полвека назад и никакого города не существует. Ночью убили Амадо Батиста, его лавку разграбили и пытались поджечь.

Во всех газетах пишут о Гарсия как о мексиканских радикалах, на самом же деле они были самыми консервативными из землевладельцев в Округах Уэбб и Диммит. Фото их мертвых тел напечатано в каждой газете штата и в Мексике, где их, безусловно, причислят к лику мучеников, несмотря на то что старую аристократию там недолюбливают.

Гленн все еще в Сан-Антонио, в больнице. Ни он, ни Салли никак не отреагировали на вести о расправе с Гарсия. Может, я схожу с ума, или не люблю свою семью, или, напротив, люблю их слишком сильно. А может, я просто единственный, кто сохранил здравый рассудок.

Меж тем меблированные комнаты заполняются самым отпетым отребьем из долины Рио-Гранде, а рейнджерам все труднее поддерживать порядок. Я предложил сержанту Кэмпбеллу (а может, это он застрелил Педро и Лурдес? или это был мой сын?) послать за его людьми, но все они сейчас заняты патрулированием границы и охраной отдаленных ранчо.

Кэмпбелл, несмотря на свою ограниченность, обеспокоен тем, что половина погибших — женщины и дети. Я не стал обсуждать с ним эту тему. Люди его типа полагают, что если раз за разом исповедоваться в грехах, то можно сделать бывшее небывшим и облегчить душу для новых преступлений.

В доме полно добровольцев. Я сбежал было от них в город, где немедленно наткнулся на два грузовика, в каждом из которых сидело по дюжине вооруженных парней, намеренных поквитаться с мексиканскими инсургентами. Я сообщил им, что всех врагов уже поубивали. Добровольцы разочарованно посовещались между собой, но решили все равно остаться в городе: нельзя терять надежды.

Вернувшись, застал судью Пула, который поедал нашу говядину, пил наш виски и делал заявления от имени всех присутствующих. Я рассказал ему свою версию событий — только факты, — он несколько раз поправлял меня: это ваша интерпретация. Потом отвел меня в сторонку, подальше от остальных.

— Это чистая формальность, Пит. Чтобы никто не подумал, будто я встаю на сторону нелегальных иммигрантов.

Чуть не сказал ему, что нелегальные иммигранты — это мы, переправившиеся вплавь через Нуэсес столетие спустя после того, как Гарсия поселились здесь. Но разумеется, промолчал. Судья похлопал меня по спине — лапищей убийцы — и вернулся за новой порцией дармового бифштекса.

Люди все подъезжали, привозили пироги, жареное мясо, сладости и крайне сожалели, что не поспели вовремя к нам на помощь, — какие мы герои, штурмовали проклятых мексиканцев таким небольшим отрядом. То есть семьдесят три против десятерых. Пятнадцати, если считать женщин. Девятнадцати, если считать и детей.

14 августа 1915 года

Салли спросила, почему я до сих пор не навестил Гленна в больнице. Я объяснил:

— Вчера в городе сожгли три дома и убили восемь жителей — все мексиканцы, кроме Левеллина Пирса, у которого жена мексиканка.

Сержант Кэмпбелл подстрелил по меньшей мере троих мародеров, хотя двоим удалось скрыться. Один убитый оказался из Игл Пасс. Бандитов застукали в тот момент, когда они поджигали дом Кустодио и Адриана Моралесов. Сами Моралесы к тому моменту были уже мертвы. Я вспомнил, как Кустодио любил наших лошадей, а за ремонт упряжи всегда брал сущие гроши. Целых двадцать лет я собирался позвать его на конную прогулку.

Кэмпбелл по секрету рассказал, что один из его людей отказался стрелять в бандитов, потому что те белые. Помощника шерифа нашли мертвым, но подробности неизвестны.

Кэмпбелл опять телеграфировал насчет подкрепления, но ему ответили, что все люди сейчас заняты гораздо более серьезными проблемами на Юге.

— Надо что-то делать с этими мексиканцами, — заявил он мне. — Здесь становится небезопасно.

Безопасность Гарсия его отчего-то не беспокоила. Я промолчал, но, надеюсь, он все понял по выражению моего лица.

— Мы должны защитить мир от всех, кто на него посягает, — продолжил Кэмпбелл. — И неважно, какого цвета их кожа.

Несколько семей теханос — Альберто Гонсалес, Клаудио Лопес, Ханерос, Сапинос, Урракас — уехали из города, прихватив весь скарб.

Кэмпбелл думает, что сегодняшняя ночь будет хуже минувшей. Людей у него раз в пятьдесят меньше, чем у противника.

— Раньше все говорили, надо бы вооружить нас пулеметами, — сказал он. — Вот сейчас самое время. А что вы думаете насчет шерифа Грэма?

— Думаю, он огорчится, если пропустит разгул грабежей в городе.

— Вот и я так думаю.

Мы помолчали. С террасы открывался прекрасный вид на окрестности.

— Каково это — владеть всем этим? — спросил он.

— Откровенно говоря, не знаю.

Он кивнул, словно ждал именно такого ответа.

— Не хотите прихватить с собой что-нибудь перекусить?

Он не ответил. Мы одновременно посмотрели в сторону города, но отсюда его не было видно.

— Ваш старик — это нечто, скажу я вам.

— Он вообще правильный, да.

— А мой отец умер.

Я почему-то подумал, что парень имеет к этому отношение. Но все равно он мне нравился. Росту не больше пяти футов в башмаках, а все в городе его побаиваются.

— Что намерены делать ночью?

— Подстрелить побольше народу.

— Не самый удачный план.

— Ничего не попишешь, такое время.

— И большой у вас опыт в этом деле?

— В Бомонте я убил двоих. Но здесь у вас, можно сказать, сезон охоты.

Пауза.

— Как вы это делаете?

— Просто надо хорошо прицелиться.

15 августа 1915 года

Ночью из моего окна виднелось зарево нескольких пожаров; стреляли редко, но постоянно.

К утру бежала еще дюжина мексиканских семейств — видимо, решили полагаться только на себя. Еще четырнадцать трупов, шестеро — белые. Кэмпбелл признался по телефону, что это он накануне пристрелил помощника. Тот нацепил его значок и грабил чей-то дом.

Мы с Чарлзом поехали в город и по пути наткнулись на техано, повешенного на дубе.

— Это Фульгенсио Ипина, — вздохнул Чарлз.

Мы остановились, Чарлз забрался на дерево, обрезал веревку. Мы как могли аккуратно уложили тело в кузов грузовика. Фульгенсио много лет работал у нас на расчистке пастбищ. Тело уже начало раздуваться.

— Кто будет хоронить всех этих людей? — спросил Чарлз.

— Ума не приложу.

— А что, армия на подходе?

— И этого тоже не знаю.

— Надо позвонить дяде Финеасу.

— Он уехал на рыбалку.

— Слушай, ты должен что-то сделать.

— Например?

— Понятия не имею. Но ты обязан.

На улицах пусто. Повсюду развешены объявления, написанные от руки:

КАЖДЫЙ, КТО ПОЯВИТСЯ НА УЛИЦЕ ПОСЛЕ НАСТУПЛЕНИЯ ТЕМНОТЫ (ВКЛЮЧАЯ БЕЛЫХ), БУДЕТ РАССТРЕЛЯН. РАСПОРЯЖЕНИЕ ТЕХАССКИХ РЕЙНДЖЕРОВ.

Кэмпбелл опять ранен, на этот раз в ногу, в икру. Когда мы вошли, он сидел на стуле в конторе склада, босой и со спущенными штанами.

— Что же, по крайней мере, люди стреляют вам только по конечностям, — пошутил я. Нога выглядела неплохо — пуля не задела кость и артерию.

Кэмпбелл внимательно наблюдал за доктором:

— Ранения в руку происходят, когда вы держите руки перед грудью, прицеливаясь. А ногу мне зацепило, потому что, когда я подстрелил вчера парня, он успел разрядить в меня ружье, уже падая.

Он смотрел на меня, как старший.

— Передайте всем мексиканцам в городе, что они могут укрыться на моем ранчо, — предложил я.

— Да, мне будет гораздо легче.

Но похоже, сержант не слишком одобрял такие меры. И глаз не отводил от Гильермо Чавеса, городского ветеринара, который в свои двадцать пять унаследовал практику от отца. Чавес как раз снимал повязки с руки и ноги.

— Кто вас бинтовал?

— Я сам. А ты настоящий врач?

— В основном для животных.

— И диплом есть?

— Взгляните на меня и попробуйте догадаться.

— Твою ж мать… — буркнул Кэмпбелл.

— Я рад, что вы здесь, — сказал Гильермо. — Ни за что бы не подумал, что скажу такое rinche[40].

Кэмпбелл проигнорировал выпад:

— Что будет, если кости так и срастутся?

— Будут проблемы с рукой, — пожал плечами Гильермо. — Но рана действительно плохая, вот эти темные пятна надо удалить.

— Иначе я потеряю руку? — Голос дрогнул, и внезапно я увидел Кэмпбелла, каким тот был на самом деле — напуганным двадцатилетним юнцом, но маска так же быстро вернулась на место.

— Постоянно присыпайте рану этим порошком. Когда он намокнет и станет липким, добавьте еще свежего. В ране всегда должен быть сухой порошок.

— Похоже на желтый сахар.

— Это смесь сахара и сульфамида.

— Обычный сахар.

— Надежное средство. Даже просто сахара было бы достаточно.

— Как-то это глупо выглядит.

— Делайте как знаете, мне все равно. Ваши товарищи в округе Старр убили моего двоюродного брата, в Браунсвилле — дядю и его сына, а я здесь, лечу вас.

— Ложка дегтя в бочке меда… — заметил Кэмпбелл.

— Скажите это Альфредо Серда, или Грегорио Кортесу, или Педро Гарсия. Или их женам и детям, тоже мертвым. Ваши люди явились сюда и мутят воду, потом приходит армия и наводит порядок. Но это очевидные вещи. Не предмет для дискуссий.

Кэмпбелл пошевелил пальцами, проверяя, может ли по-прежнему сжимать винтовку.

— А морфин у тебя есть? — спросил он у Гильермо, а мне сказал: — Мы не сможем вам заплатить за использование ранчо.

— Когда подойдет армия?

— Никогда.

— Что ж… один повстанец, один рейнджер.

— Именно так. Пока есть хоть один рейнджер.

Салли пришла в ярость, узнав, что я пригласил в наш дом всех городских мексиканцев, и тут же потребовала, чтобы я позвал к телефону Консуэлу. Я слышал, как она отдавала распоряжения Консуэле, чтобы спрятали все серебро и убрали подальше дорогие ковры. Потом Консуэла вернула трубку мне.

— Что с тобой происходит, Питер?

— Эти люди погибнут, если не дать им убежища.

Она молчала. Я попытался ее успокоить:

— С Гленном все будет в порядке.

— Ты не смеешь так говорить, — сухо бросила она. — Ты не можешь этого знать, тебя нет рядом с сыном.

Я надеялся, что мексиканцы переберутся к нам потихоньку, но в сумерках половина теханос, почти сто человек, потянулись в сторону ранчо — пешком, верхом, на машинах; они везли, тащили, толкали и тянули свое барахло — на повозках, тележках, тачках или просто на спине. Мидкифф и Рейнолдс без всяких просьб прислали людей, чтобы защищать мексиканцев. Чтобы защитить наше ранчо, поправил меня Полковник. Не будь идиотом.

Кэмпбелл лично явился проверить обстановку, привел еще восемь человек (хотя законного права привлекать кого-то у него не было) и, сильно прихрамывая, поплелся обратно в город, придерживая руку на перевязи. Он умудрился где-то раздобыть винчестер 351-го калибра, с которым можно управляться одной рукой. Я не стал расспрашивать, каким образом ему досталось это оружие. Мы заперли ворота ранчо, задвинули засовы, а Чарлз с вакерос окопались у дороги.

Десять

Илай / Тиэтети

1849 год

Команчи котсотека жили в долине реки Канейдиан, где заканчивается Льяно и засушливые равнины переходят в травянистые каньоны. Исторически их земли простирались до самого Остина; Тошавею права моей семьи были известны лучше, чем мне самому. Техасцы подписали договор, который гласил, что к западу от города не будет никаких новых поселений, но они были из той породы людей, что запросто нарушили свои обещания, когда те начали доставлять неудобства.

— Однажды появилось несколько домов, — рассказывал Тошавей. — Бледнолицые начали рубить деревья. Конечно, мы не возражали, как и вы не стали бы возражать, если бы кто-то вломился в ваш дом, распоряжался вашим имуществом, угрожал вашей семье. Но может, я чего-то не понимаю. Может, у белых другие порядки. Может, если у техасца отбирают дом, он говорит: «О, простите, что я построил этот дом, вижу, он вам нравится, так забирайте его вместе со всеми землями, которые кормят мою семью. А я ведь просто кахуу, мышонок. Позвольте, я покажу вам, где лежат мои предки, чтобы вы могли выкопать их и осквернить их могилы». Как думаешь, он так и сказал бы, а, Тиэтети-тайбо?

Это мое новое имя. Я покачал головой.

— Верно, — продолжал Тошавей. — Он убил бы людей, которые отобрали его дом. И сказал бы им: Итса не кахни. А теперь я вырву ваше сердце.

Мы валялись в тополиной роще над долиной Канейдиан. Трава здесь густая, бородач веничный и все остальное, что нравится лошадям, но ее здесь столько, что им вовек не съесть. Солнце садилось, сверчки пиликали на своих скрипках, птицы затеяли скандал в ветвях над нами. На нашем берегу камыш словно полыхал в закатном свете, а за рекой, дальше к югу, в той стороне, где лежали поселения белых, уже сгущалась тьма. Я вспомнил, как злился на брата, когда он читал при свечах и мне приходилось отправляться спать на улицу.

Тошавей продолжал рассказ:

— Но мы же не безумцы, мы помним, что эта земля не всегда принадлежала команчам, много лет назад мы отобрали ее у тонкава. Нам понравились эти места, мы перебили тонкава и захватили их владения… Теперь они считают нас тавохо, врагами, и убивают повсюду, где встретят. Но бледнолицые совсем другие, они забывают, что все на свете уже кому-то принадлежит. Они думают: о, я белый, значит, это должно быть моим. И ведь правда верят в это, Тиэтети. Ни разу не видел бледнолицего, который не удивился бы, когда его убивают. — Он недоуменно пожал плечами. — Я вот, если взял чужое, знаю, что в любой момент может прийти хозяин и убить меня, и знаю песню, которую спою, когда буду умирать.

Я согласно кивнул.

— Я что, сумасшедший, если думаю так?

— No se nada[41].

— Нет, я совсем не сумасшедший. Это бледнолицые безумны. Все хотят быть богатыми, и мы тоже, но бледнолицые не хотят признать, что разбогатеть можно, только отбирая у других. Они думают, если ты не видишь человека, у которого украл, или не знаком с ним, или он не похож на тебя, тогда это вовсе не воровство.

Медведь спустился к реке, стайка чирков устроилась у дальней запруды. Не прерывая плетения волосяного аркана, Тошавей произнес:

— Мууви[42].

— Мууви, — послушно повторил я.

— Я давно наблюдал за тобой, Тиэтети. Твой отец дважды замечал меня, но убедил себя, что ему показалось. Я видел, как твоя мать кормила жалких голодных индейцев, которые приходили просить подаяния. Я видел, как ты выслеживал оленя по следам и как в тот самый вечер застрелил большого темакупа[43]. — Он печально вздохнул. — Но Поедатели Собак почуяли запах вашей еды, а когда я сказал им, что знаю семью, живущую там, что они бедные люди, набукуваате, они закричали, что бедняки так сытно не едят. И Урват решил сам проверить.

Я смотрел на далекие холмы и видел за ними мать, лежащую на пороге дома, растерзанную сестру, брата в каменистой яме. Может, это брат с сестрой привлекли к нам внимание индейцев, подумал я. Потом представил, каково бы ей пришлось, доведись вытерпеть все, что досталось мне. Мама, наверное, справилась бы, а вот сестра… Она точно зачахла бы, решил я. Она совсем не готова была к такой жизни.

Потом я подумал об отце. И вычеркнул его из памяти. С его именем не связано теперь ничего, кроме стыда и позора.

— Мууви, — решительно произнес я.

— Мууви, — одобрительно повторил Тошавей.

Тошавей и сам не знал, сколько ему лет. На вид около сорока. Высоколобый, как все чистокровные команчи, с широким носом и квадратной головой, пешком он двигался неуклюже, как старый ковбой. Но посади его верхом — и словно другой человек. Все команчи были превосходными наездниками, но не все похожи на Тошавея: смуглые или светлокожие, долговязые, как каранкава[44], или жирные, как банкиры, с чертами лица, будто вырубленными топором, или точеными, как у испанских грандов, — самая причудливая смесь. В каждом из них текла кровь пленников — индейцев из других племен, испанцев, а с недавних времен еще американцев или немцев.

Поднимался я до зари, если не хотел, чтобы меня выпороли. По росистой траве брел к реке, приносил воду, разводил огонь. И весь день вынужден был заниматься женской работой. Толок зерно в ступе, свежевал дичь, добытую мужчинами, опять таскал воду, ходил за дровами. Команчи пользовались кремнем и кресалом, как белые, но меня заставляли добывать огонь древним способом: берешь палочку юкки и крутишь ее между ладонями, прижимая одним концом к кедровой дощечке. Прижимать надо сильно, а крутить долго, пока деревяшка не начнет тлеть или пока не сотрешь в кровь ладони. Уголек получается размером с булавочную головку и обычно гаснет, прежде чем поднесешь его к пучку соломы или труту.

Эскуте и Неекару целыми днями валялись без дела, спали, курили или играли, если, конечно, не охотились. Если я пытался заговорить с ними, на меня не обращали внимания или сердито прогоняли, но это не сравнить с тем, как колотили меня женщины.

Когда все хозяйственные дела были переделаны, меня отправляли обрабатывать таа сивуу ехе — накидки из бизоньих шкур. Это все равно как печатать деньги на ручном станке. На каждую шкуру уходит не меньше недели. Ее можно обменять на пригоршню стеклянных бус, а потом из этой шкуры сошьют плащ для солдата, который будет воевать с такими же индейцами. Или, к примеру, бизоньи шкуры отлично смотрелись на диванах в гостиных Бостона и Нью-Йорка, где, отмытые от своего грязного туземного прошлого, они символизировали единение с природой.

Но это все женская работа. Если Тошавей звал меня куда-нибудь, все остальные дела нужно было бросить. Иногда он приказывал поймать и оседлать ему лошадь, иногда — раскурить трубку или нанести праздничную раскраску для вечерних плясок. Когда он возвращался после набега, я подолгу вычесывал у него вшей, вскрывал нарывы, готовил еду, выщипывал ему волосы на лице и подновлял раскраску. Даже моя сестрица никогда не прихорашивалась так подолгу, как Тошавей. Он часами разглядывал себя в зеркальце, разрисовывая тело, расчесывал свои длинные волосы костяным гребнем, смазывал свежим жиром и заплетал косы, украшая их мелкими монетками и клочками меха.

А еще меня отправляли собирать съедобные растения. Плоды воквееси (опунции), теапи (дикой сливы) и тунасека (хурмы), стручки уохи хуу (рожкового дерева), кеека (дикий лук), паапаси (дикий картофель) и мутси натсамукве (дикий виноград). Нож, пистолет и даже лук брать с собой нельзя, только палку, чтобы копать. А вокруг полно следов волков, медведей и пумы.

Ни один белый, даже ирландец, не стал бы целый час рыть землю ради пригоршни мелкой картошки, но я-то понимал, что еще легко отделался. Я был сыт, холодными ночами согревался у огня, а рядом спокойно спали другие люди. Могло сложиться и так, что над моей могилой уже шелестела бы молодая травка, а дорога в рай стала бы скользкой от моей крови.

Все ждут, что я начну рассказывать, как внезапно осознал сходство между собой и чернокожими, которых мои соотечественники держали в рабстве, но, к сожалению, ничего подобного мне не приходило в голову. Я беспокоился только о себе. Я был вроде пустого сосуда, который нужно наполнить какой-никакой пищей и редкими милостями, перепадающими от индейцев; ковылял по жизни, пробираясь через очередной день, и не ждал ничего кроме лишнего куска еды, случайного доброго слова или нескольких минут покоя.

А что до побега, так между этим селением и цивилизацией простирались восемьсот миль засушливой прерии. Первый раз меня поймали ребятишки. Во второй раз — сам Тошавей, и отдал своим женам. Они в компании со своими мамашами поколотили меня до полусмерти, разрезали мне ступни, а потом еще долго совещались, не выколоть ли мне глаз, для надежности. Я понял, что следующая попытка артачиться станет последней.

Шкура выделывается так: расстилаешь ее на траве, шерстью вниз, растягиваешь и закрепляешь колышками. А потом опускаешься на колени и принимаешься скрести, тупым обломком кости отскабливаешь жир, остатки мяса, прочую дрянь. Если скребок слишком острый или ты скоблишь неаккуратно, можно проткнуть шкуру насквозь, а значит, испортить ее — за это побьют.

Отскоблив сколько можно, я посыпал очищенные места древесной золой, чтобы щелок размягчал жир; в перерывах меня посылали за водой, за дровами или заставляли свежевать и разделывать оленей, которых притаскивали с охоты мужчины и юноши. Единственное, чего я не делал, — не шил и не чинил одежду, хотя, пожалуй, женщины и этому меня научили бы. Они не поспевали за нуждами мужчин, которым постоянно требовалось то одно, то другое: новая пара мокасин или штанов (одна бизонья шкура); теплый плащ из медвежьей шкуры (две шкуры); волчий плащ (четыре шкуры). Шкуру приходилось разрезать, чтобы подогнать по размеру и форме тела человека, а поскольку на обработку одной-единственной оленьей или волчьей шкуры уходил целый день, оплошности здесь не допускались.

Женщины мастерили все инструменты, которыми пользовалось племя: топоры, шилья, иглы, мотыги, скребки, ножи и ложки. Кроме того, они плели веревки, нити, лассо, шнурки. Племени нужны были целые мили разных веревок, которыми крепилось все: типи и одежда, седла и седельные сумы; уздечка и конские путы — это тоже веревка. Все в жизни индейца, все его оружие и инструменты скрепляли веревочные узлы. И эти веревки, дюйм за дюймом, нужно было еще сплести. Листья юкки и агавы размачивали и слегка отбивали, годилась также трава или кора кедра. Размягченные волокна сплетали в длинные веревки. В дело шли и жилы животных — оленьи сухожилия разжевывали до мягкости. Самыми ценными считались позвоночные сухожилия — они длинные и эластичные, но их так мало, что использовали их только для оружия, женщинам запрещали брать ценные волокна на хозяйство.

В крайнем случае веревку можно было сделать из сыромятной кожи, но для нее находилось лучшее применение, а влажная она вдобавок отлично растягивалась. Кусок кожи расправляли и разрезали по спирали полоской в пару дюймов шириной, начиная с края, пока вся кожа не превращалась в одну длинную ленту. Для лассо требовалось шесть таких кожаных лент, и обычно каждый воин сам плел себе лассо, если поблизости не оказывалось ничем не занятой женщины.

Команчей страшно раздражало невежество и неловкость белых пленников. Сами они с детства знали: неважно, сколько времени потребуется — минута или час, — чтобы развести огонь или сделать кинжал, выследить животное или врага, но от этого может зависеть жизнь или смерть. Никто не мог состязаться с индейцами в лености, когда заняться было действительно нечем, в остальное время они трудились терпеливо и старательно, как ювелиры. В лесу они замечали малейшую былинку, знали, как она называется, в какое время съедобна, можно ли ее использовать для лечения. Они могли выследить любое живое существо, ступавшее по этой земле. Любого из них можно было оставить нагишом посреди леса или прерии, а через несколько дней он уже наладил бы нормальную жизнь, даже не лишенную комфорта.

Мы рядом с ними казались тупыми ленивыми волами. Индейцы никак не могли взять в толк, почему им не удается истребить нас всех до единого. Тошавей частенько приговаривал, что женщины бледнолицых, видать, откладывают яйца, как утки, и из них каждую ночь вылупляются новые бледнолицые, так что перебить их всех просто невозможно.

А я все скоблил и скоблил шкуры; и засыпал, и просыпался с ощущением скребка в ладони. Когда шкура была вычищена и высушена, мы брали кожаный бурдюк и пропитывали ее каким-нибудь подходящим жиром, салом, мозгами, мыльным отваром юкки (для этого я выкапывал растение, разрубал, тащил в селение, там размачивал, толок и кипятил) или просто смазывали подтухшей печенкой. Чаще всего использовали медвежий жир, и на медведей охотились только из-за него. Отец и прочие жители приграничья считали медвежатину с медом королевским ужином, но индейцы ели мясо медведя, только если поблизости не было никаких копытных.

Если на шкуре оставалась шерсть, ее дубили с одной стороны, в противном случае — с обеих. Потом наступала пора самой противной работы: два дня напролет надо было разминать, тискать, выкручивать кожу, чтобы она стала мягкой. И окончательный штрих — прокоптить, чтобы сделать водонепроницаемой. Но если кожу готовили на продажу, то этим уже не занимались.

Однажды, дело было в августе, Неекару остановил меня, когда я тащил мехи с водой. Почти все лето мы не виделись, хотя жили в одном типи, — Неекару часто уезжал, а даже если был рядом, женщины не давали мне покоя, заставляя трудиться от темна до темна.

Из последнего набега он вернулся со скальпом, и теперь, хотя внешне он все еще оставался долговязым подростком, женщины искали его расположения, а мужчины приглашали к своим кострам. Никакой особой церемонии инициации у команчей не было — никаких испытаний в меткости или мужестве вроде подвешивания на крюках за соски. Если ты чувствовал, что готов, то просто отправлялся с мужчинами в набег; сначала присматривал за лошадьми, а со временем тебе позволяли ввязаться в бой.

— Это женская работа, — бросил Неекару вместо приветствия.

Воду надо было отнести к типи, а потом предстояло еще накопать картошки.

— Они заставляют меня.

— Так скажи, что не будешь этого делать.

— Тошавей побьет меня.

— За это — никогда.

— Ну, тогда побьют его жены, мать и соседки.

— И что?

Мы молча прошли несколько шагов.

— А как мне им про это объяснить?

— Просто прекрати это делать. Остальное — неважно.

Мы медленно поднимались по склону холма. День выдался прохладный, и женщины ко мне не очень приставали. Я не видел особых причин будить лихо. Неекару, должно быть, догадался, о чем я думаю, потому что внезапно остановился и с силой толкнул меня в живот. Я рухнул на колени.

— А теперь внимательно слушай, ради своей же пользы.

Я кивнул, осознав, что прежде с трудом сдерживался бы, чтоб не убить его, а сейчас лишь надеялся, что он не будет меня больше колотить.

— Каждый человек хочет быть неменее[45], и тебе дают такой шанс, а ты отказываешься от него. Когда индейцы в резервациях голодают — чикасо, чероки, вичита, шауни, семинолы, квапа, делавары, даже апачи, осаджи и многие мексиканцы, — они стремятся стать частью нашего племени. Они бегут из резерваций, рискуют ооибенкаре[46], половина из них погибает в поисках наших стоянок. Как ты думаешь, отчего так?

— Не знаю.

— Потому что мы — свободные люди. Они учат язык команчей, не успев еще до нас добраться, Тиэтети. Говорят на своих языках и на языке команчей. Знаешь почему?

Я молча покосился на мехи с водой.

— Потому что команчи никогда не ведут себя как женщины.

— Мне нужно отнести воду.

— Делай что хочешь. Но потом будет поздно что-то менять, и все будут считать тебя на’раибоо[47].

Наутро жены Тошавея, его мать и соседки затеяли уборку вокруг типи. Мужчины сидели у костра, курили или доедали свой завтрак.

— Принеси воды, Тиэтети-тайбо.

Так полностью звучит мое имя. Оно означает Печальный Маленький Бледнолицый. Не так плохо, у команчей бывают имена и похуже. Я не задумываясь поднял ведерко, но тут поймал взгляд Неекару.

— Пошевеливайся, — повторила дочь Тошавея, пристально глядя на Неекару.

Кажется, она догадалась, что происходит. Бесконечная изматывающая работа, от которой я еле ноги таскал, давалась женщинам ничуть не легче, и если я откажусь, мои обязанности лягут на плечи ее матери и бабки.

— Я не буду больше таскать воду, — буркнул я. — Оквеетуку не миаре.

Одна из соседок, громогласная, как упрямая ослица, и тяжелее меня стоунов на восемь, одной рукой ухватила топор, а другой — мое запястье. Я бросился в проход между типи, петляя между разбросанным повсюду барахлом. Мужчины хохотали и улюлюкали, и тут она швырнула в меня топор. Впервые за несколько месяцев мне повезло — топорище угодило в голову обухом. В ушах зазвенело, но старуха угомонилась и остановилась перевести дыхание. Я перешел на шаг.

— Я убью тебя, Тиэтети.

— Насиине, — огрызнулся я. — Не обосрись.

Мужчины громко обсуждали, куда отправятся на охоту, демонстративно глядя в другую сторону.

— Я пошел на речку, — громко объявил я. — Но не за водой.

— Тогда принеси дров, — попробовала зайти с другой стороны мать Тошавея. — А воду можешь больше не носить.

— Нет. С этим покончено.

Я спустился чуть ниже по течению Канейдиан и уселся на солнышке. На противоположный берег вышел лось, в отдалении резвились какие-то индейцы. Я пригрелся и уснул, а проснулся, когда живот подвело от голода — сбежал-то я еще до завтрака. Ножа у меня не было и вообще ничего, кроме штанов. На рожковом дереве полно было стручков, но мне-то хотелось мяса, поэтому я забрался в камыши и с полчаса обшаривал их в поисках черепахи. Рыба — табу, но черепах есть можно. Прикончить добычу мне было нечем, я просто выволок черепаху на берег, отыскал подходящий кусок кремня, наступил сверху на панцирь и, когда из-под панциря высунулась голова, полоснул по шее острым краем камня. Черепашья кровь немного отдавала рыбой, но оказалась совсем неплоха на вкус. Я перевернул ее кверху брюхом и высосал досуха.

Наверное, мама не обрадовалась бы, увидев, как я пью черепашью кровь, словно какой-нибудь дикарь. Вот уже шесть месяцев я жил с команчами, но у меня до сих пор не было времени спокойно подумать, я только работал и спал, и, наверное, память моя стерлась дочиста. Вспоминая о маме, я представлял милое женское лицо, но не был уверен, что это на самом деле лицо матери. Черепаха была забыта, я растерянно опустился на песок. Индейские ребятишки неподалеку играли в реке с новым пленником, мексиканцем. Я махнул им рукой, они помахали в ответ. На душе полегчало.

Черепаха меж тем продолжала истекать кровью. А вдруг Неекару решил просто подурачиться? Если женщинам позволят опять кромсать мне пятки в наказание — а других развлечений у них не бывает, — уж лучше было бы таскать воду.

На отмель выползла еще одна черепаха, а потом еще две, я поймал всех. Отрубив им головы, я прикинул, как бы добыть огонь. Довольно быстро отыскал сухой кедр, с которого содрал кусок коры, потом еще один кремень, чтобы вырезать углубление на деревяшке, и короткую прочную палочку. Руки у меня были крепкие, и уже через несколько минут трут занялся.

Когда к берегу подскакал отец Тошавея, я, довольный, валялся на траве, переваривая черепашье мясо. Старик покосился на пустые панцири.

— Ты оставил мне хоть кусочек, маленький обжора?

— Я же не знал, что ты придешь.

Он помолчал, разглядывая что-то за рекой, подумал.

— Садись, — кивнул он себе за спину. — Можешь больше не опасаться наших женщин.

На следующее утро я поднялся поздно, впервые за несколько месяцев. Разбудила меня громкая болтовня Неекару и Эскуте.

— Бледнолицый становится мужчиной, — ухмыльнулся Неекару, когда я выбрался из типи.

— Да нет, — фыркнул Эскуте, — он просто перестал быть девчонкой.

Они поделились со мной мясом, которое как раз жарили на костре, дали питья из сумаха и пару картофелин. Потом мы немного посидели, отдыхая, покурили.

— Ну, чем займемся сегодня?

— Мы — ничем, — наставительно сказал Эскуте. — А вот ты пойдешь играть с детьми.

Похоже, они не шутили. Мужчины решили, что мне больше подойдет общество восьми-девятилетних ребятишек.

К десяти годам мальчишка из племени команчей мог подстрелить любое существо меньше бизона, причем из лука, изготовленного собственными руками. В Бою в Доме Совета в Сан-Антонио[48], когда великие вожди команчей прибыли на мирные переговоры, а бледнолицые устроили резню, восьмилетний парнишка-команч, поняв, что его народ предали, подхватил свой детский лук и пронзил ближайшего бледнолицего прямо в сердце. Толпа бледнолицых растерзала его, когда он пытался вытащить свою стрелу.

Мальчишки, к которым меня отправили, были маленькими и щуплыми по сравнению со своими бледнолицыми ровесниками, но каждую минуту своей короткой пока жизни они учились скакать верхом, стрелять и охотиться. Они удерживались на норовистых скакунах, которые легко сбросили бы любого взрослого белого мужчину, и запросто попадали друг в друга тупыми стрелами даже на бегу. В их жизни не было ни уроков, ни воскресной школы; от них вообще никто ничего не требовал, и все их обязанности сводились к естественным занятиям — охотиться, читать следы, играть в войну. Со временем взрослые воины начинали брать их с собой в набеги, просто караулить лошадей, и постепенно игры в войну сменялись настоящими боевыми походами.

А еще мальчишек учили воровать, но непременно в присутствии владельца вещи и с обязательным возвращением похищенного. У Тошавея, к примеру, стащили его нож прямо из ножен, пока он обедал, а пистолет уволокли из-под плаща. Каждый бледнолицый знал, что индеец уведет вашего коня, даже если вы ляжете спать, обвязавшись поводьями. «Этот человек — лучший конокрад в племени» — для команчей означает высочайший комплимент, это все равно что сказать — человек может незамеченным пробраться в самое сердце вражеского лагеря, а поскольку лошади были ходовой валютой и среди индейцев, и у бледнолицых, то ловкий конокрад еще и богатый человек. Команчи с радостью угоняли лошадей у рейнджеров и у поселенцев, так как животные все равно обречены были погибнуть в пасти волка или когтях пумы или просто от недостатка воды.

Через несколько недель непрерывных упражнений меня сочли готовым к охоте с луком, и вот еще с тремя мальчишками мы устроили засаду в зарослях тростника у реки. Ждали мы долго, и тогда один из мальчишек сорвал тростинку и подул в нее, изображая плач раненого олененка. Почти сразу послышался топот, потом все стихло, и вновь топот. Я заметил олениху, пробиравшуюся между поваленными деревьями в густой траве. Навострив уши, она уставилась, казалось, прямо на меня. Я не сумел бы натянуть лук незаметно, не говоря уже о том, что стрела не пробьет лобные кости зверя, только ребра.

Мой десятилетний спутник тихо свистнул, олениха повернула голову.

— Давай, стреляй, — шепнул он мне.

— В грудь, что ли?..

— Стреляй в шею. И целься пониже, а то она может наклониться.

Натягивая тетиву, я почувствовал себя увереннее — животное все еще стояло неподвижно, — но, заслышав звук спускаемой тетивы, олениха припала к земле и стремительно прыгнула. Каким-то чудом стрела все-таки достигла цели, но лишь оцарапала. И олениха, задрав хвост, умчалась прочь.

— Йии, — раздосадовано покачал головой самый маленький. — Тиэтети тса авину[49].

— Что теперь делать? — вздохнул я.

— Аиту, — ответил старший. — Очень плохо. Придется выслеживать ее целый день.

Все остальные дружно вздохнули.

Мы спустились к реке, поискали черепах, поставили несколько капканов, а когда старшие решили, что олениха уже успокоилась и начала слабеть от потери крови, двинулись по ее следу — четыре пятнышка крови и содранный с бревна клочок мха. Примерно в полумиле она прилегла, обессилев, но мы спугнули ее, вонзив еще три стрелы. Еще немного подождали, никуда не спеша, и, когда вновь отыскали ее, олениха была уже мертва.

— Это нечестно, мы же подманили ее, — сказал я.

— Тогда в следующий раз подбирайся ближе и ударь копьем.

— Или ножом.

— Или иди на медведя.

— Да ладно, я же просто сказал про манок.

Старший нетерпеливо отмахнулся.

— Нам велели добыть оленя, Тиэтети, и воины рассердятся, если мы вернемся с пустыми руками. В следующий раз постарайся перебить зверю хребет, чтобы нам не пришлось таскаться за ним весь день напролет.

— Еще неплохо разорвать крупную артерию.

— Ты все время крутишь пальцами, — сказал восьмилетний малыш, натягивая воображаемый лук. — Надо держать их подальше от тетивы.

— Тебе же показывали, — напомнил старший.

Я угрюмо молчал.

— Если теребить тетиву, ни за что не попадешь куда надо.

— Я отлично стреляю из ружья, спросите Тошавея.

— Тогда ступай отыщи зеленых веток, Мистер Отличный Стрелок.

Мальчишки сами мастерили себе луки и стрелы, но настоящее оружие делали старики, бывшие воины, те, кто слишком плохо видел и слишком медленно двигался, чтобы участвовать в набегах. Или силы их иссякли, или, трудно поверить, они устали убивать и хотели провести остаток дней, создавая красивые вещи.

Лучшие луки делали из ветвей маклюры, хотя ясень, шелковица и гикори тоже годились, а для стрел — кизил. Мы носили с собой крупные зерна охапуупи[50] и сажали их везде, где они могли прорасти. И так поступали все воины всех племен сотни, а может, и тысячи лет, и потому маклюра росла повсюду на равнинах. Пареа, гикори, тоже важное растение. Отыскав где-нибудь рощицу, мы обрезали ветви почти до самой земли. По весне каждый подрезанный орех давал дюжину новых идеально ровных побегов, из которых получались отличные стрелы. За этими «рощами стрел» присматривали, обрезая деревья бережно и экономно, чтобы не повредить.

За обычный лук — лучшего качества, чем любой нынешний фабричного производства, — давали лошадь. Верхнее и нижнее плечо лука должны распрямляться с равной силой, после того как тетива натянута на определенное расстояние, — тонкая работа. За необычный лук, богато украшенный или очень хорошего качества, можно было отдать две или даже три лошади. Наши луки были примерно ярд в длину (довольно короткие по сравнению с оружием восточных племен, но в отличие от них мы стреляли с лошади) и снаряжены тетивой из позвоночной жилы оленя или бизона. В тяжелые времена мастерам приходилось делать луки быстро; если дела шли неплохо — воины не погибали в схватках и их оружие не доставалось врагу, — у стариков было достаточно времени, чтобы луки их работы вошли в легенды.

Точно так же со стрелами. Она должна быть прямой, нужной длины и прочности, а оперение идеально ровным и сбалансированным; на одну уходило полдня — при том, что не меньше двух дюжин стрел мы тратили всего за минуту боя. Древко выпрямляли, полировали, балансировали. Кривая стрела все равно что ружье с гнутым стволом. В разгар битвы, когда приходилось выпускать стрелы очень быстро, команчи с легкостью стреляли на пятьдесят ярдов, а если была возможность не спешить, то и на целую сотню ярдов. Я однажды видел, как Тошавей прикончил антилопу на расстоянии фарлонга. Первая стрела пролетела выше (но упала так тихо, что животное даже ухом не повело), вторая немного не долетела, но тоже в полной тишине, и, наконец, третья вошла точно между ребер.

Тетиву почти всегда делали из жил, которые позволяли пускать стрелы быстрее, но в сырую погоду на них нельзя было положиться. Кое-кто предпочитал тетиву из конского волоса — не такую быструю, но надежную в любых условиях, а еще были воины, которые мастерили тетиву из медвежьих кишок.

Лучшее оперение получалось из перьев индюка, но перья совы и сарыча тоже были хороши. Орлиные и соколиные перья никогда не использовали, потому что они портились от крови. В древке идеально ровной стрелы прорезали желобок. Мы делали два желобка, а липаны — четыре. Это нужно было для того, чтобы кровь из раны продолжала течь, и заодно предохраняло стрелу от деформации.

Наконечники стрел для охоты закрепляли вертикально, потому что ребра у зверей расположены вертикально. А у боевых стрел лезвия наконечников параллельны земле, как ребра у человека. На охотничьих стрелах наконечники закрепляли намертво и засечек на древке не делали, чтобы легко можно было извлечь стрелу из тела зверя и еще не раз ее использовать. Наконечники боевых стрел крепились еле-еле, чтобы при попытке вытащить стрелу наконечник застрял в теле врага. Если вас ранили боевой стрелой, ее нужно протолкнуть сквозь рану насквозь и вытащить с другой стороны. В те времена о таких вещах знали все бледнолицые, но они не догадывались, что для охоты мы использовали совсем другие стрелы.

Племена равнины прикрепляли к своим стрелам по три пера, а восточные племена чаще всего два; за это мы их презирали, потому что такие стрелы хуже попадали в цель. Но восточных индейцев это нимало не беспокоило, все равно каждую неделю они получали от бледнолицых свою долю мяса и постоянно были пьяны в стельку, приговаривая, что уж лучше им лежать в земле вместе с предками.

Время от времени я замечал немецкую девчонку, которую захватили вместе со мной. Почти у всех индейцев были рабы или пленники в услужении, мексиканские мальчишки и девчонки, ведь чаще всего набеги совершали именно на соседнюю Мексику. Налог, который брали команчи с этой земли, рассчитывался по другому тарифу — целые деревни в одну ночь стирали с лица земли, — так что техасцам некому было жаловаться.

Белых пленников тоже было немало, в основном из поселков рядом с Далласом, Остином и Сан-Антонио, одного парнишку захватили где-то далеко в Восточном Техасе, ну и конечно, пленники из других племен. Поскольку мне предстояло великое будущее, я избегал общения с этими жалкими людьми.

Я нарушил это правило только ради немецкой девчонки по имени Сухиохапиту, что означало Желтые Волосы Между Ног. Но обычно она отзывалась на просто Желтые Волосы. Не знаю, кем она была в прошлой жизни, что значила для своих близких, но для команчей она стала невидимкой, недочеловеком. Днями напролет она скоблила шкуры, таскала воду и дрова, выкапывала тутупипе[51] — в общем, делала то же самое, что и я первые полгода. Но для нее выхода из этого круговорота не было.

Как-то весной я наткнулся на нее на пастбище. Выглядела она неплохо, вот только для белой женщины была непривычно мускулистой, да, пожалуй, не помешало бы чуть больше жирка на боках. Вдобавок у нее, кажется, развивалась водобоязнь. Во всяком случае, я издалека учуял исходящую от нее вонь, а спина была усеяна мохтоа[52], как будто она уже несколько месяцев не мылась.

— А, это ты, — заговорила она по-английски. — Избранный. (Похоже, она была в дурном настроении.) Смотрю, тебе неплохо живется.

От звука английской речи я неожиданно растерялся. На языке команчей я посоветовал ей почаще мыться. Грубо и несправедливо, конечно, но я разозлился на ее слова, она как будто назвала меня дезертиром.

— А зачем? — буркнула она. — Я надеялась, что так они не будут ко мне приставать, но не помогло.

— Им не стоит лезть к тебе, еще подхватят чего.

— Но лезут же…

— Ну, это неправильно.

— Хорошо, что ты так говоришь.

— А раньше?

— Один или двое приставали особенно часто. Хотя какая разница?

— Как себя чувствуют лошади? — сменил я тему. — Вон у той, смотрю, болячка на ноге. Я могу принести кусок кожи, завязать.

— Как ты думаешь, кто мы для них? Если я обращаюсь к ним, они делают вид, что не слышат. Дали мне новое имя, из-за этого, — показала она себе между ног. — Вот все, что я собой представляю.

Я молчал.

— Единственное, что меня радует, — с моей смертью они потеряют часть денег, потому что я успею отскоблить меньше шкур. А ты, Тиэтети, — она подняла голову, — ты считаешь себя человеком?

— Конечно.

— Ты еще совсем ребенок. Они правильно сделали, что забрали тебя с собой.

Я опять разозлился.

— Знаешь, я мог бы тебе помочь, стоит только попросить, — хотя я не представлял, что тут можно сделать.

— Тогда убей меня. Или увези отсюда. Все равно куда.

Печально повесив голову, она вернулась к своей работе.

Я оглянулся, отыскивая Эканаки, рыжеухого пони, которого подарил мне Тошавей. Солнце садилось, холодало, поле вокруг было усыпано конским пометом.

— Мне нужно забрать лошадь, — пробормотал я.

— Так я и знала.

Я предпочел бы никогда в жизни больше с ней не заговаривать.

— Тиэтети, — окликнула она. — Если я буду знать, что это ты, я не стану сопротивляться. — Она показала место на шее, куда нужно втыкать нож. — Обещаю. Я просто не могу сама решиться на это.

Одиннадцать

Дж. А. Маккаллоу

Дом мертв уже давно, она последнее его дитя. Надо заставить себя подняться. Люстра, висящая прямо над головой, безразлична к ее страданиям. Вставай, мысленно скомандовала она. Бесполезно.

В ее детстве здесь всегда было шумно и весело, ни минутки тишины и одиночества; только представить, что однажды она будет лежать здесь одна, а в доме пусто и тихо, как на кладбище… Когда она возвращалась из школы, в гостиной или на террасе всегда толпились люди, и она любила вертеться рядом, прислушиваясь к их разговорам. Полковник и его друзья выпивали, смеялись или стреляли по тарелочкам. Здесь бывали серьезные молодые люди, которые пришли записывать воспоминания Полковника, небогатые старики, доживавшие свой век в меблированных комнатах, а еще мужчины, чем-то неуловимо напоминавшие Полковника, тоже миллионеры.

Сюда приезжали репортеры, политики и индейцы, последние обычно большими компаниями, человек по шесть-восемь в одной машине. В присутствии индейцев Полковник становился совсем другим — не устраивал торжественного приема, как для своих белых гостей, а просто сидел, слушал и молча кивал. Ей это не нравилось. И индейцы были какие-то неправильные, одевались вовсе не так, как полагается индейцам, — их запросто можно было принять за простых фермеров или мексиканцев, — и пахло от них странно, и они совсем не замечали ее. Индейцы бродили по всему дому, отец опасался, что они подворовывают по мелочи. Но Полковника, похоже, это совершенно не беспокоило, а с ковбоями индейцы прекрасно ладили. Частенько по утрам, войдя в гостиную, она обнаруживала дюжину стариков, мирно спавших в окружении своих бывших врагов, в комнате обычно стоял крепкий запах пива, виски и недоеденной говяжьей полутуши, забытой в камине.

Этот дом принадлежал Полковнику, и только ему, но сам хозяин ночевал в хакале у подножия холма. Отец жаловался на вечный шум, бесконечный поток гостей, толпы каких-то непонятных личностей в доме, на размеры счетов и разбухший штат домашней прислуги. Полковник не обращал внимания; он считал, что отцу следует заниматься исключительно налоговыми проблемами ранчо и торговать скотом. «За двадцать лет мы не получили ни дайма прибыли от этой тупой скотины» или «Этот человек сесть посрать не может без разрешения правительственного агента».

Полковник выступал за нефть, за то, чтобы Джонас учился в Принстоне, и всегда был на стороне Клинта с Полом, чертовски толковых работников. Но ты, приговаривал он, похлопывая ее по плечу, тебя ждет необыкновенная судьба. Если бы она знала, насколько хрупким окажется этот мир. Глядя снизу на полутемную комнату, она видела, каким дом станет в недалеком уже будущем: рай для сов и летучих мышей, обитель крыс и койотов, а в бывшей гостиной — отпечатки оленьих копыт. Крыша провалится, сквозь половицы прорастет кустарник, и вскоре от роскошного прежде особняка останутся лишь голые каменные стены посреди пустыни.

Кроме Полковника ее воспитанием занималась только бабушка. В самые жаркие дни та любила сидеть в библиотеке, где в тысячный раз перебирала содержимое бесконечных шкатулок, фотографии и ферротипы. Вот это ее первый муж, он скончался, а детей у них так и не было, вот это сестры, они умерли от тифа, а вот дядя Гленн в военной форме. Фотографий Глендейла — который был ранен мексиканцами, но погиб на войне с гансами — было гораздо больше, чем фото матери Джинни. Если бабушке и было известно что-нибудь о женщине, которой Джинни обязана своим появлением на свет, она предпочитала этим не делиться. Это твой прадедушка Корнелиус, самый знаменитый юрист в Далласе, твой прапрадедушка Сайлас Бернс, у которого были самые большие плантации в Техасе, пока янки не увели всех ниггеров. Джинни за всю жизнь видела всего нескольких негров, хотя, говорят, в Восточном Техасе их полно. А эти старики на древних дагерротипах, в забавных воротничках, с нафабренными усами, застегнутые на все пуговицы, они выглядели так, словно кол проглотили. Плевать, что там твердит бабушка. У нее нет ничего общего с ними и никогда не будет, это чужие люди.

Приглашения на балы, визитные карточки, безвкусные брошки. Дешевые побрякушки для маленьких девочек. Обручальное кольцо от первого мужа, который умер еще до ее встречи с Питером МакКалллоу. Тем самым дедушкой Джинни, который Великое Разочарование.

Они с бабушкой иногда выезжали верхом; слуга седлал лошадь дамским седлом, единственным на весь округ Диммит. Наездницей бабушка была прекрасной, несмотря на жутко неудобное снаряжение, и вечно бранила Джинни, что та ездит без седла и лазает по заборам. Ты еще пожалеешь, что вытворяла всякие глупости. Какие именно глупости, впрочем, не уточняла, а если Джинни засыпала во время очередной заунывной истории о бабушкином детстве, будила ее очень болезненным щипком.

Бабушке, как и остальным взрослым, похоже, нравилось быть занудой; она говорила и говорила, и Джинни уже хотелось, чтобы она умерла вместо очередного персонажа бесконечных семейных историй, каждый из которых был умнее, красивее, добродетельнее и остроумнее всех на свете. Вот Полковник, должно быть, позабыл все скучные истории, если вообще знал их когда-то. Он никогда не повторялся. Показывал, где найти гнездо ястреба или пару оленей-самцов, которые погибли, сцепившись рогами, или окаменевший доисторический листик, или древние кости, или настоящие кремни. Они завели специальную коробочку, куда складывали ценности, найденные во время совместных прогулок, — черепа маленьких мышат, белок, енотов и разных других зверьков.

Когда в доме не было гостей, Полковник сидел на террасе, мастерил наконечники для стрел или вырезал из дерева. Однажды, в задумчивости превратив деревяшку в кучку опилок, он обратился к ней:

— Знаешь, не будь я так стар, мы бы занялись аэропланами. Можно было бы строить их здесь и продавать правительству, и они садились бы на поле, что неподалеку от Сандерсона.

Он пытался научить ее делать наконечники для стрел, но ничего не вышло. Она порезала ладонь острым кремнем; сначала удивилась, что простой камень может так глубоко разрезать тело, потом глаз не могла отвести от струйки собственной крови, потом ее затошнило. Полковник вышел из своего привычного транса, отвел ее в кухню, перевязал рану, и они вернулись на террасу.

— Думаю, тебе сейчас не помешает выпивка, — подмигнул он. Подошел к буфету и смешал ей джулеп, но без виски. А потом, вопреки запретам ее отца, позволил отхлебнуть прямо из ледяного серебряного шейкера.

Это был их маленький заговор против всего, что считалось правильным и добропорядочным. Она была абсолютно счастлива и мгновенно забыла про боль в порезанной ладошке.

— Это все глупости, — Полковник отобрал наконечник, который Джинни начала было затачивать. — Хотя если сумеешь сделать нож, все остальное получится запросто. Когда-нибудь я соберу все наконечники, что смастерил, и разбросаю их вокруг ранчо. Может, через тысячу лет историки отыщут их и наплетут всяких небылиц. — Он вскинул голову. — Дрозд полетел.

Она пристально всматривалась вдаль, но так ничего и не разглядела. Несмотря на раннюю весну, солнце светило вовсю; трава все еще свежа, а молодые дубы окутаны легкой зеленоватой дымкой.

— Говорят, немец по имени Герц, — задумчиво проговорил Полковник, — назвал своим именем, кроме всего прочего, способ раскалывать кремни. Хотя, конечно, изобрел этот способ не он. Человек, который это придумал, умер два миллиона лет назад. Примерно столько времени люди раскалывают камни, чтобы мастерить свои орудия. — Показывая осколок кремня, он сказал: — Запомни, это все ничего не стоит, пока ты не дашь ему своего имени.

Двенадцать

Дневники Питера Маккаллоу

16 августа 1915 года

Едва стемнело, поднялась пальба. Ближе к полуночи толпа мужчин появилась у ворот — размахивая факелами, они орали и требовали выдать мексиканцев.

Некоторое время они топтались на дороге — человек пятьдесят точно, не меньше, так запросто границы владений МакКаллоу не нарушить, — но потом один все же решился вскарабкаться на ворота. Тут мы дали первый залп поверх голов. Чарлз нашел отличное применение своему автоматическому ремингтону, выпустив полтора десятка очередей, — толпа дрогнула и обратилась в бегство. Нам пришлось довольно долго гасить костерки, вспыхнувшие там, где они побросали факелы.

Позже подъехали Нил Гилберт и с ним еще двое из Лиги Закона и Порядка, умоляли выгнать мексиканцев, пока город не сожгли.

— Так идите и перестреляйте ублюдков, которые жгут ваш город, — заорал Чарлз. — Оружия-то у вас хватает.

— Сколько у вас людей, Питер?

— Достаточно. Мексиканцев я тоже вооружил, — вообще-то это неправда.

— Для вас это добром не кончится.

Консуэла и Салливан всю ночь простояли у плиты, наготовили горы говядины и кабрито[53]. К утру половина семейств попросила позволения остаться на ранчо, пока в городе не станет безопасно. Другая половина, снабженная запасами провианта и воды, двинулась через наши пастбища в сторону реки и мексиканской границы. Они рисковали оказаться в зоне военных действий, но это лучше, чем дожидаться побоища здесь.

Разумеется, все считали, что Полковник должен их спасти, — кто же еще, если не дон Илай? Я ужасно злился, но не смел вмешаться. Ума не приложу, как они представляют себе демократию и намерены в ней жить — с их-то убежденностью, что влиятельные люди должны руководить их жизнью. Возможно, в этом отношении они просто честнее нас.

Отец держался молодцом, развлекал на террасе ребятишек байками про индейцев, показывал, как разводить огонь трением палочек, как стрелять из лука (он до сих пор запросто натягивал свой старый индейский лук, у меня на это сил не хватало). Старик хохотал, шутил и вообще был полностью доволен — таким счастливым я его не помнил с тех пор, как мама умерла. Ему, пожалуй, стоило стать школьным учителем. Глядя на вереницу беженцев, тянущуюся к реке, мулов и повозки, груженные нехитрым скарбом, он задумчиво произнес:

— Я так думаю, это последние, кто бежит на Юг.

И все же они любили его. Вечерами они возвращались в свои хакале, которые летом превращались в настоящие духовки, а зимой в холодильники, а он шел ночевать в огромный дом — распластавшееся на холме белоснежное чудовище стоимостью в их заработок за тысячу лет, если не за миллион. А их дети рождались мертвыми, и они хоронили младенцев прямо за коралями. Кто ты такой, чтобы говорить, будто они несчастны? — спрашивает белый, глядя тебе прямо в глаза.

Когда основная масса мексиканцев отбыла, мы обошли весь город, дом за домом, и всем, кого не знали лично, дали пять минут на сборы. Кэмпбелл развесил новые листовки:

КАЖДЫЙ, У КОГО ЕСТЬ ОГНЕСТРЕЛЬНОЕ ОРУЖИЕ, БУДЕТ ЗАСТРЕЛЕН И / ИЛИ АРЕСТОВАН.

К шести вечера улицы опустели. Четырнадцать домов сожгли. Сержант Кэмпбелл уезжает завтра, ему нужна помощь врача. По всей видимости, это отличный повод не связываться с охраной крупных ранчо на Юге: двести участков там — среднего размера хозяйство. Но благодаря сахарной терапии от Гильермо рука его не стала хуже.

Чтобы развеяться немного, решил полистать газету, впервые за неделю. В Галвестоне волнения, убиты триста человек. Грандиозная победа, учитывая, что в прошлый раз погибли десять тысяч, покончив со статусом Галвестона как главного города штата.

В пять часов звонила Салли. Кажется, лихорадка Гленна утихла.

18 августа 1915 года

Сегодня на сходе всех оставшихся еще жителей города я предложил назвать железнодорожную станцию в честь Билла Холлиса (убитого у Гарсия), предложение поддержали и утвердили. Ужасно жаль Марджори Холлис. Про Гленна и его ранение без конца пишут во всех газетах, Чарлза называют командиром штурма логова Гарсия (не забывая всякий раз упомянуть, что он — внук знаменитого индейского воина Илая МакКаллоу), а про Билла написали только однажды, да и то в местной газете.

Позже я задумался, а почему не предложил назвать станцию в честь одного из убитых мексиканцев.

20 августа 1915 года

Гроза отлично увлажнила землю. Все в приподнятом настроении. Кроме меня. Мучает бессонница — опять преследуют лица Гарсия, — большую часть утра провожу в нервном оцепенении, не знаю, чем занять себя, нечем отвлечься… Страшно вглядываться в тени прошлого, я знаю, кого встречу там.

Навестил Рейнолдсов разузнать, как там выжившая девушка, Мария Гарсия. Она сначала заперлась в свободной спальне, а ночью сбежала, прихватив пару старых башмаков, привезли-то ее босую.

Айк поманил меня на террасу и тихо, чтобы нас не услышали остальные, сказал:

— Пит, не пойми меня неправильно, но на месте этой девушки я бы догадался, что вообще-то я — единственный выживший свидетель убийства. — И тут же примирительно вскинул руки: — Нет, я ни на чем таком не настаиваю, но с ее точки зрения…

— Я был против с самого начала.

— Знаю. — Он смущенно шаркнул подошвой ботинка. — Иногда так хочется, чтобы наша жизнь была устроена по-другому.

Тринадцать

Илай / Тиэтети

1850 год

Спустя год ко мне относились как к обычному мальчишке-команчу, хотя приглядывали за мной внимательнее — как за дядюшкой-алкоголиком, который дал зарок не пить. Мать Природа наградила меня темными волосами и глазами, а кожа стала смуглой, оттого что я всю зиму грелся нагишом на солнышке, подстелив мягкие шкуры. Спал я как убитый, и меня не тревожили мысли о возвращении к бледнолицым. Там, в прошлом, не было ничего кроме позора и горя, и даже если мой отец разыскивал меня, мне об этом ничего не было известно.

Эскуте и Неекару все так же пренебрегали мною, поэтому я проводил время с мальчишками. Мы научились объезжать лошадей, принадлежащих племени, и ждали, что вскоре нас возьмут в набег, вести ремуду. Табун необъезженных пони неуклонно пополнялся: если где-то в прериях замечали мустангов, самые быстрые воины мчались туда и приводили в лагерь тех, что удавалось заарканить, не сломав им шеи. Потом лошадям зажимали ноздри и держали так, пока животное не начнет обессиленно оседать на землю. А дальше оставалось только связать и отдать ребятишкам, чтобы те укротили дикое создание.

Бледнолицые отчего-то любили гнедых коней, но у индейцев все иначе, нам нравились только пять видов: рыжей масти, вороные, аппалуза[54], рыжие «докторские шапочки» и черные «докторские шапочки». У лошадей в «докторских шапочках» макушка и уши темные, а еще на груди бывает отметина в форме рыцарского щита. А были еще и такие — пиа тсоника, то есть боевой шлем, — у которых черные пятна вокруг глаз, издалека морды этих лошадей похожи на череп. За столетия жизни в суровых прериях они стали злобными, как пумы, и на домашних животных были похожи примерно так же, как волк похож на комнатную собачонку. Дай им волю, и они тут же переломают тебе ребра. Мы их очень любили.

Я спал когда хотел, ел когда хотел и делал только то, что хотел. Бледнолицый, что жил внутри меня, все ждал — вот сейчас заставят заняться каким-нибудь скучным делом, но ничего подобного так и не случилось. Мы объезжали мустангов, охотились, боролись, мастерили стрелы. Мы лишали жизни всякую живую тварь, попадавшуюся на глаза, — сурков и диких кур, чибисов и фазанов, чернохвостых оленей и антилоп. Наши стрелы настигали лосей, пум и медведей любого возраста, и мы швыряли свою добычу к ногам женщин и уходили, гордо расправив плечи, как настоящие мужчины. По берегам реки мы находили кости огромных бизонов и гигантские окаменевшие раковины, такие тяжелые, что невозможно поднять; раков и осколки каких-то древних горшков мы затаскивали на утесы и швыряли об камни внизу. Ночами мы охотились на рысей, когда те выслеживали уток в камышах. А вокруг становилось все теплее, и расцветали цветы, юкка пускала свежие побеги, и высоко в небо торчали белоснежные цветущие гроздья. Прерия превратилась в разноцветное лоскутное одеяло: вот зеленое пятно, дальше синее, красное, оранжевое; васильки, гайлардия, «чай навахо»[55], до самого горизонта, насколько хватает глаз. Снег сошел, и солнце мелькало сквозь плотные низкие тучи, стремительно гонимые ветром в сторону Мексики, где вскоре от них не останется даже воспоминаний.

Понятное дело, кого-нибудь из нас позовут в военный набег. Я был самым старшим, единственным, у кого начал пробиваться пушок на подбородке, но при этом я же был и самым неловким; крепко стоя на земле, я стрелял вполне прилично, но другие мальчишки и на полном скаку запросто попадали в кролика и фазана. Поэтому, когда однажды утром Тошавей появился на пастбище с пистолетом и новым щитом из бизоньей кожи, он позвал с собой именно меня. Остальные мальчишки отпускали ехидные шуточки, но я не обращал внимания.

Мы отошли подальше, Тошавей прислонил щит к стволу тополя и вручил мне пистолет:

— Давай.

— Прямо так?

— Именно.

Я выстрелил, щит упал. Свинцовая пуля лишь испачкала его, но даже вмятины не оставила. Тошавей ухмыльнулся, поставил щит еще раз, я еще раз выстрелил и продолжал, пока обойма не опустела.

— Вот так, — заключил он. — Щит останавливает пулю. Но если когда-нибудь пуля попадет в неподвижный щит, ты настоящий болван.

Он продел руку в ремни, закрепленные на оборотной стороне щита, и принялся быстро вращать им.

— Все время двигайся. Перья тебя, конечно, прикрывают, но неподвижный щит может остановить только пистолетную пулю. Пуля, выпущенная из ружья, пробьет его. Это как прыгнуть с высокого дерева: если приземлишься на плоскую землю, обязательно переломаешь ноги, но если спрыгнуть на склон холма, все будет в порядке. Если щит двигается, он сможет остановить даже ружейную пулю. Накесуабере?[56]

Я кивнул.

— Хорошо. Тогда сейчас повеселимся.

Мы направились к старому пастбищу на окраине деревни. Что бы мне ни предстояло сейчас, это произойдет на глазах у всех. Десяток воинов на солнышке играли в текии, но, завидев нас, поднялись, достали оружие. У каждого при себе оказался лук и колчан со стрелами.

— Что ж, — улыбнулся Тошавей, — это несложно. Ты будешь стоять, а эти люди будут стрелять в тебя. И хорошо бы тебе как можно больше пользоваться своим щитом.

— А ты куда?

— Не хочу, чтобы меня пристрелили. — Широко улыбаясь, он похлопал меня по макушке и отошел.

Воины выстроились в линию в ста ярдах от меня, прицелились, Тошавей показал мне издалека стрелу и крикнул:

— Кета тса тамакукумапу! Они тупые! — Воины захохотали. — У них нет наконечников! — уточнил он.

Люди высыпали из своих типи посмотреть на забаву, а я волновался, сумел ли Тошавей проверить каждую стрелу. А то будет действительно смешно, если среди множества тупых стрел попадется несколько штук с заостренными наконечниками. Я стоил не больше пары лошадей, а многие в деревне терпеть меня не могли.

— Тиэтети тса мака мукитете![57]

Я судорожно кивнул.

— Крути щитом!

Я изо всех сил постарался сделаться совсем маленьким. Сотню ярдов стрела пролетает за несколько секунд, и это целая вечность, если стрела летит не в тебя. Большая часть стрел глухо стукнула в щит и отскочила; одна или две пролетели мимо; остальные ударили меня в бедро, голень и еще раз в голень.

Наверное, это выглядело очень забавно, потому что некоторые из воинов принялись передразнивать меня, подпрыгивая на одной ноге с воплями анаа анаа анаа, пока Тошавей не угомонил их.

— Ты должен двигать щитом! — крикнул он мне. — Он слишком мал, чтобы прикрыть тебя целиком!

Индейцы, продолжая смеяться, открыли огонь, и на мои ноги посыпались новые удары. Одна из стрел задела меня по лбу, когда я попытался высунуть голову из-за щита.

— Не отбивай те, что летят мимо, — подсказал кто-то.

Я съежился за щитом. На моей памяти индейцы еще никогда так не веселились, игра продолжалась, пока у них не кончились стрелы.

Я похромал было к деревне, но публика недовольно заворчала, и мы с воинами просто поменялись сторонами, чтобы они могли собрать свои стрелы.

— Это для твоей же пользы, — крикнули из толпы.

Теперь солнце светило мне прямо в лицо. Я прищурился, заметив очередную стрелу.

Когда я очнулся, Тошавей стоял надо мной, что-то монотонно бормоча, как проповедник.

— Чего? — переспросил я.

— Пришел в себя?

— Хаа. — Я осторожно ощупал штаны. Вроде сухие.

— Отлично. А теперь я скажу тебе то, что однажды сказал мне мой отец. Разница между трусом и храбрецом очень проста. Все дело в любви. Трус любит только себя.

Меня мутило, земля была холодной, и вообще у меня, кажется, череп треснул. Тупой стрелой можно даже оленя завалить, если подойти поближе.

— Трус боится только за свое тело, — продожал Тошавей. — Именно его он любит больше всего на свете. Храбрый человек любит сначала других, а себя — в последнюю очередь. Накесуабере?

Я опять кивнул.

— Вот это, — он похлопал меня по плечу, — не должно для тебя ничего значить. — И он еще раз коснулся моего лица, груди, живота, рук и ног. — Все это ничего не значит.

— Хаа.

— Вот и хорошо. Ты храбрый маленький индеец. Но наши люди заскучали. Поднимайся и дай им пострелять в тебя.

Довольно скоро меня вновь сбили с ног. Воины отошли в тенек и спокойно играли там, пока Тошавей поливал меня холодной водой и заматывал голову рваным одеялом, оставив открытыми только глаза. Мой вид, конечно, вызвал новый взрыв хохота, но зато одеяло стало чем-то вроде шлема, и я перестал бояться. К концу дня дистанция между стрелками и мной сократилась вполовину, и им теперь приходилось порядком постараться, чтобы попасть в цель. Через неделю в меня не мог попасть никто.

На торжественном «выпускном экзамене» я держал щит, а жирный здоровяк по имени Писон, считавший, что лучше мне быть на’раибоо, чем членом племени, стрелял в меня из пистолета Тошавея. Все мышцы у меня свело от напряжения, но я отразил каждый выстрел, и щит ни на миг не останавливался. Писон явно предпочел бы, чтобы светильник моей жизни погас, но я заслужил право носить этот щит. Как всякий священный предмет, он хранился в безопасном месте далеко от деревни. И если до него дотронется нечистый человек, к примеру женщина, у которой месячные, щит придется уничтожить.

Такой плохой весенней охоты никто не помнил. Когда Тошавей был молод, прерия по весне была черна от бизоньих стад, но никто из молодых индейцев этого не видел. Да, отчасти виновата засуха на равнинах, но по-настоящему все изменилось из-за восточных племен, наводнивших наши земли. Им позволили охотиться в наших угодьях, и нам приходилось убивать их так же, как белых. Отличный способ вступить во взрослую жизнь, не забираясь чересчур далеко от родных мест.

Когда отцвела юкка, Тошавей, я и еще несколько дюжин воинов отправились на поиски бизонов или индейцев, нарушивших наши границы. Через несколько дней мы наткнулись на небольшое стадо, двигавшееся к западу, в сторону Нью-Мексико, туда, где воды было еще меньше, а это означало, что-то спугнуло их. Разведчики помчались на восток, а мы завалили бизона, и тут пришла весть, что наши заметили тонков. С некоторыми из жителей резерваций надо было держать ухо востро, но тонкавы уж очень любили огненную воду, справиться с любым из них ничего не стоило. Лет десять спустя их племя будет полностью стерто с лица земли.

Неекару, который как раз учил меня правильно свежевать бизона, одним движением сунул нож в ножны и в три прыжка уже был в седле. Я куда-то задевал лук и когда, наконец, уселся на своего пони, все наши уже мчались, предвкушая скорую добычу.

Прерия вообще-то не плоская, как многие думают, она похожа на океанскую зыбь с холмами и впадинами, и, поскольку я не так уж спешил убить тонкава, вскоре потерял из виду остальных. День был погожим, легкая рябь от весеннего ветерка пробегала по траве, на чистом голубом небе лишь редкие облачка. Солнышко припекало спину. Мысль о том, чтобы догонять тонка, нравилась мне все меньше и меньше. Огнестрельного оружия мне не давали, и даже прочно стоя на земле, я довольно паршиво стрелял из лука; а уж попасть в цель, стреляя со скачущей лошади, я мог только в том случае, если цель неподвижно стоит у меня на пути.

Конь подо мной, видимо, почуял неладное и размашистым галопом помчался вдогонку за остальными, пришлось его слегка придержать. Судя по солнцу, я свернул на юго-запад, к проходам Льяно. Лук у меня есть, можно охотиться, а до границы отсюда недели две, если, конечно, меня не поймают. Вокруг мелькали полянки ярких красных цветов, пуха натсу. Я и не знал, как они называются по-английски. Вспомнил об отце. А потом просто дал волю своему коню, и мы вместе поспешили к своим.

Вскоре послышались выстрелы, крики, я увидел всадников, лошадей. Тошавей, Писон, остальные воины стояли над человеком, лежавшим на земле, прямо посреди цветочной поляны. Тело утыкано стрелами, а крови вытекло столько, что хватило бы выкрасить дом; на фоне ярко-зеленой травы она казалась особенно красной.

— Очень хорошо, что ты пришел, Тиэтети-тайбо.

Команчи не запыхались, не вспотели, лошади спокойно щипали траву. Ни у кого в руках не было оружия, только Неекару держал наготове копье на тот случай, если тонк вдруг вздумает шевелиться. Вообще все выглядело так, словно воины рассматривали забитого оленя или лося. А тонк, он пел, со свистом втягивая воздух, грудь и подбородок забрызганы кровью, будто он только что отведал человеческой плоти.

Тошевей с Писоном пошептались о чем-то, а потом Писон вытащил из-за пояса старый пистолет калибра 69, настоящую ручную пушку, и протянул мне:

— Давай, Тиэтети.

И добавил:

— Будь он на твоем месте, он бы накромсал ломтями твою грудь и жрал у тебя на глазах.

Тонк покосился на меня и отвел взгляд, глядя на прерии. Песня его стала громче, тянуть не было смысла, и я нажал на спуск. Пистолет подпрыгнул в руке, индеец вздрогнул и вытянулся во весь рост. Пение прекратилось, ноги его задергались, как у спящего щенка.

Красивый мужчина, волосы длинные, густые. Писон снял скальп одним движением. Пуля, наверное, повредила какой-то узел внутри, потому что едва Писон закончил, как голова тонкава развалилась пополам, точно была на шарнире. Передняя часть упала лицом вниз, а затылок откинулся назад. Никто прежде не видел, чтобы простая пистолетная пуля натворила такое. Настоящая магия.

Все отвернулись, а я продолжал таращиться. Лицо человека лежало на его же груди, и все его сокровенные тайны весенний ветерок уносил прочь.

— Странные вещи ты умеешь делать, Тиэтети-таибо.

— Хаа, — согласился я. — Тсаа манесукаре[58].

Нас с Неекару отправили поискать оружие тонкава и что там еще он мог потерять. Я странно себя чувствовал рядом с мертвым телом, лежащим в цветах, когда вокруг все забрызгано кровью, и поспешил следом за Неекару. Примерно через час мы нашли ружье тонка. Новехонький спрингфилдовский мушкет, просто невероятно, ведь тонкав выглядел совсем убогим, и барахло его было таким же нищенским.

— Оно ему, наверное, досталось от белых, — решил Неекару. — И конь тоже.

А мне было все равно. Надоело разыскивать жалкие ценности этого бедолаги, вряд ли у него было что-то стоящее, глупо тратить целый день ради грязной потрепанной седельной сумы. Наверное, я единственный здесь, кто знал, сколько на самом деле ружей и лошадей у бледнолицых на этой земле.

Вокруг никого, только густая трава по пояс и небо. Мой пони жует цветы, веселый голубой букетик васильков торчит у него изо пасти. Может, скальп тонка отдадут мне?

Один из тонкава сбежал, но поскольку оказался без лошади на чужой территории и вообще был индейцем из резервации, то есть почти бледнолицым, он неминуемо должен был в скором времени погибнуть. Мы не стали его преследовать. Да в придачу из-за всей этой суматохи он вполне мог заметить нас раньше, чем мы его, и подстрелить кого-нибудь из наших. В отличие от бледнолицых, чьи благородные командиры готовы были жертвовать своими людьми ради уничтожения одного-единственного индейца, команчи не считали разумным отдавать собственные жизни за жизнь врага. И это еще одна печальная подробность той войны с американцами.

Поэтому, вместо того чтобы догонять тонка, мы начали готовиться к празднику — сняли скальпы, собрали лошадей, оружие. Винтовки были совсем новенькие. Никто ни слова не сказал про это, но все подумали об одном: надвигается военная гроза. Неекару нашел сумку тонкава, а в ней несколько дюжин бумажных пыжей — невиданная роскошь, еще один привет от бледнолицых.

— Вы только посмотрите, — возмутился Неекару.

Никто даже головы не повернул. Мы вернулись к забитому раньше бизону и устроили грандиозный пир: ели сырую печень, поливая ее свежей желчью, а потом соорудили костер и жарили мясо и костный мозг. Скальп тонка достался Писону. Мой выстрел считался простой формальностью.

Поутру ветер изменился и донес слабый запах тления. Я его почти не чувствовал, да и вообще в прерии повсюду валяются кости животных, но остальные команчи насторожились. Мы завернули остатки бизоньего мяса в его же шкуру, приторочили тюк к одной из свободных лошадей и двинулись по направлению ветра. Через несколько часов мы вступили в узкий каньон, запах все крепчал, но вот лошади встали, отказываясь идти дальше.

Мертвую тишину нарушали лишь шум ветра, журчание ручья и звук хлопающего полога типи. Их было несколько сотен, типи, между которыми ковыляли сотни черных грифов, как будто все они вдруг решили пожить человеческой жизнью.

Меня вырвало, и еще кого-то позади тоже. Решили послать меня на разведку, пока остальные подождут здесь.

— Вы что, серьезно? — попытался я возразить.

— В этом аду нет живых, кроме нас, — утешил Тошавей, протягивая мне тряпку, чтобы завязать нос и рот.

— Дай мне хотя бы пистолет.

— Он тебе не понадобится.

— Все равно дай.

Пожав плечами, он протянул мне револьвер; склонившись с седла, помог завязать тряпку на лице.

— Не забудь приподнять, если затошнит. А то неприятно получится.

Пара грифов лениво взлетели, пропуская меня, остальные лишь подвинулись, продолжая заниматься своим делом; потревоженные мухи кружили в воздухе мрачными черными тучами. Земля была усеяна человеческими телами, сотнями или даже тысячами тел. Полуразложившиеся, объеденные зверьем и грифами, изуродованные — бесчисленные. Сначала мой конь ступал осторожно, но, видимо решив, что это бесполезно, двинулся прямо по человеческим останкам.

Головы, куски позвоночника, кисти рук, ребра, почерневшая плоть и белоснежные кости, куски сала, прилипшие к камням, руки и ноги, свисавшие с ветвей тополя, куда их затащила пума или рысь. Повсюду разбросаны ружья, луки, ножи, уже тронутые ржавчиной. Здесь было столько мертвых тел, что их не под силу сожрать волкам, койотам и медведям. Солнце выжгло человеческую плоть, но видно было, что никто из них не скальпирован. Не представляю, кто мог такое сотворить с людьми.

Большую часть лошадей распугали или загрызли волки, но несколько дюжин самых ручных или просто беспомощных паслись в отдалении; громадная серая кобыла все еще оседлана, хотя седло сползло ей под брюхо и почти не давало ходить. Гикнув, я заржал, подражая жеребцу, и поскакал к ней, кобыла застыла, покорно дожидаясь избавления. Я перерезал подпругу, седло с глухим стуком шлепнулось на землю, кобыла вздрогнула, сделала шаг, другой и перешла на рысь. На ляжке у нее красовалось армейское клеймо, а седло-то было индейское — вот уж, наверное, повидала старушка на своем веку.

Одно типи было закрыто наглухо, завалено камнями и ветками. Не спешиваясь, я осторожно разрезал веревки, державшие полог. Внутри валялись два мертвых грифа и еще — множество маленьких тел, сложенных аккуратной поленницей. Кто бы ни сложил их тут, ему явно не хватило сил похоронить их по-человечески, или они умирали слишком быстро и просто не хватило времени. Наверное, оспа или холера или еще какая зараза. Я развернул коня и, пришпорив, заторопился к Тошавею и остальным.

— Их волосы на месте?

— Да.

— Сколько их там?

— Сотни. Может, даже тысячи.

— Думаю, примерно тысяча. Ты ничего не трогал?

— Почти нет. Одно только типи, которое на самом солнцепеке.

Тошавей окинул взглядом каньон — красиво здесь.

— Пожалуй, не самое плохое место, чтобы умереть.

— Кто эти люди?

— Думаю, племя Шустрого Пса. Команчи тенева. Их земли далеко отсюда, и если они поставили здесь лагерь, значит, бежали от чего-то. Наверное, от тасия[59], — он тронул лицо кончиком пальца. — Подарок Великого Белого Отца.

Я завел коня на середину ручья, долго скреб и отмывал его ноги и копыта, потом точно так же поступил со своим телом. Ночью я спал отдельно от остальных. Через несколько дней, когда мы были уже недалеко от деревни, я еще раз до скрипа вымылся в ближайшей речке. Попросил Неекару принести мне мыла из юкки и оставить в сторонке, не приближаясь. Потом еще раз помыл своего коня.

В деревне все было готово к большому празднику и танцу со скальпами. Старый лекарь отвел меня в свое типи, велел раздеться. Он долго окуривал меня дымом кедра и шалфея, потом обтирал тело листьями. Я сказал, что уже мылся с мылом, но лекарь считал, что дым действует лучше.

Спустя несколько недель проезжали команчеро[60], они рассказали, что видели индейцев, которые охотились на бизонов. Тошавей велел собираться на разведку.

— Дай мне ружье — из тех, что взяли у тонков, — с восторгом отозвался я.

Он, должно быть, что-то предчувствовал, потому что без всяких возражений протянул мне ружье, да еще выдал дюжину бумажных пыжей.

Ночью мы жгли костры, но обязательно в оврагах и далеко от деревьев, чтобы ничто не отражало свет. И вот посланные вперед воины вернулись и сообщили, что какие-то индейцы там, в прерии, разделывают бизона. Похожи на делаваров. Делавары были прекрасными следопытами и лучшими охотниками из всех восточных племен и вообще серьезным противником, хотя команчи никогда не признали бы этого.

В эту ночь мы решили не разводить огонь. Делавары тоже не разжигали костров, хотя не могли знать, что мы их выследили. Они короли восточных равнин, а мы — короли западных, и вот они забили два десятка бизонов, но даже не могут развести костер, чтобы отпраздновать это, и тихо сидят в темноте.

Серый рассвет вставал над прерией, стелился туман. Во все стороны разбегались лошади, люди кричали, я не мог отвести глаз от человека, из тела которого торчало четыре или пять стрел, но он продолжал спокойно заряжать свой мушкет. Из полумрака вынырнул воин и пронзил его копьем сзади. Неекару. Раненый все еще продолжал извиваться на земле, но Неекару словно бы ничего не заметил.

Прочих делаваров быстро угомонили, но один умудрился вывернуться. Я стоял поодаль, и он пробежал прямо рядом со мной; я выстрелил, но, кажется, промазал, делавар не замедлил бег.

Я смотрел ему вслед и понимал, что должен делать. Перезаряжать ружье некогда, и я знал, что даже в пылу схватки Тошавей и Писон следят за мной. Пока я все это обдумывал, они вдвоем добили индейца, с которым боролись, заметили убегающего делавара и бросились следом.

Я отстал. Никогда в жизни я так не погонял коня. Цепочку из четырех всадников, растянувшуюся по прерии, возглавлял делавар. Он мчался верхом на скакуне, и расстояние между нами увеличивалось с каждым шагом, делавар уже на полмили впереди, но укрыться здесь негде, ни каньонов, ни леса, только открытая прерия. Внезапно лошадь Тошавея споткнулась, они столкнулись с Писоном, и я пронесся мимо них.

На спине делавара поблескивала полоса крови из раны, оставленной моей пулей, и я принялся нахлестывать коня с новой силой, совершенно не представляя, что буду делать, если все же сумею его догнать.

А потом он упал. Попытался перепрыгнуть через овраг, а лошадь сбросила его. Он рухнул в густую траву.

В мгновение ока, даже не успев ничего сообразить, я оказался рядом, натянул тетиву. Стрела ушла на несколько футов в сторону. Руки дрожали, конь подо мной нетерпеливо перебирал ногами, и мне пришлось спешиться.

Делавар не шевелился. Чуть успокоившись, я внимательно пристроил следующую стрелу и едва успел поднять голову, чтобы заметить, как одним движением он перекатывается на спину, натягивает тетиву и стреляет.

В следующий миг я уже смотрю на стрелу, торчащую из моего тела. И почти сразу понимаю, что ничего страшного не произошло, и просто выдергиваю стрелу.

Потом-то я сообразил, что делавар был настолько слаб, что не сумел толком натянуть лук, смертельный выстрел остановила перевязь моего колчана. Но в тот момент я стремительно вскинул лук, тщательно прицелился и поразил делавара прямо в живот. Стрела вошла по самое оперение.

Он шарил рукой по земле, пытаясь дотянуться до колчана. Я выстрелил еще раз, и еще. Делавар ухватил мою первую стрелу, застрявшую в земле, дернул, явно собираясь послать ее в меня же. Я выпустил в него весь запас своего колчана, и он наконец затих. Но не умер. Я понимал, что должен добить его, но не мог заставить себя подойти ближе; мне неловко было слушать, как у него что-то булькает внутри, когда он дышит. И стыдно было, что я стрелял так плохо, что боюсь этого человека, почти покойника. А потом кто-то толкнул меня в спину.

Тошавей и Писон. Я даже не слышал, как они подъехали.

— Ку’е тсасимапе[61], — кивнул на делавара Тошавей.

— И поторопись, — добавил Писон. — Пока он не умер.

Делавар лежал на боку, пришлось перекатить его на живот. Поставив ногу ему на спину, я сгреб волосы в пучок; он поднял было руку, протестуя, но я решительно полоснул ножом, делая круговой разрез. Делавар при этом непрерывно хлопал меня по руке.

— А теперь отрывай, — приказал Писон. — Одним махом.

Скальп оторвался с хрустом, как сухая ветка, и делавар затих. Отойдя на несколько ярдов, я обернулся. Этот окровавленный кусок мог быть чем угодно — мясом бизона или телячьей шкурой. Солнце всходило, нога начинала саднить: я порезался своей собственной стрелой, которая торчала из спины делавара. Он испустил последний злобный стон, а я вдруг почувствовал себя заново рожденным. Я смотрел на тело, распростертое на земле, утыканное моими стрелами, на траву, залитую его кровью, и словно откровение снизошло на меня: я почувствовал себя так, будто избран самим Господом. Я подбежал к Тошавею и Писону и обнял сразу обоих, не в силах справиться с чувствами.

— Чертов бледнолицый малыш, — ухмыльнулся Писон. И обернулся к Тошавею: — Похоже, я должен тебе лошадь.

Мы вернулись, захватив восемь скальпов, и был большой танец, но еще прежде Писон поведал историю о том, как я в одиночку гнался за делаваром, вооруженный одним луком, как настоящий воин команчей, а всем известна, напомнил Писон, невиданная ловкость Тиэтети в стрельбе из лука. На этом месте грянул общий хохот, и я даже немножко обиделся. Нет, это не смешно, продолжал он, с Тиэтети сражался не какой-то жалкий Неме Теека[62], а настоящий воин, а Тиэтети не умеет стрелять с лошади. Его могли убить выстрелом прямо в сердце, и лишь чудо остановило стрелу. Теперь ясно, каков наш Тиэтети?

Остаток ночи лекарь, который очищал меня от оспы, рассказывал всем и каждому, что стрелу остановила волшебная медвежья мазь, которую он мне дал, но никто ему не верил. Делавар был тяжело ранен, у него пуля застряла в легком, потом конь сбросил его на каменистую землю, но догони я его минут на пять раньше, и он с легкостью всадил бы в меня стрелу до самого позвоночника. Даже умирая, он сумел бы убить меня, если бы не перевязь из плотной кожи бизона. Но к окончанию праздника все эти детали уже не имели значения, в этом и заключался смысл танца со скальпами — мы Избранный Народ, мы бессмертны, наша слава вечна, и наши имена будут потрясать вселенную, даже когда все мы исчезнем с лица земли.

Ночью я внезапно открыл глаза. Я лежал во дворе нашего старого дома, надо мной стоял какой-то индеец. Я видел, как стрелы вонзаются в тело, но не верил своим глазам; я припомнил, что сильно ударился головой, видимо, меня контузило. Юный воин команч на кого-то похож, и, всматриваясь, я начал узнавать его лицо.

Наутро я все еще чувствовал дырки от стрел. Солнце ярко светило прямо через открытый полог типи, Неекару и Эскуте курили у входа. Я вышел, присел рядом с ними. Подбежали трое мальчишек, с которыми я обычно охотился. Все они гораздо лучше меня стреляли из лука, лучше справлялись с лошадьми, но сесть не осмелились: я теперь был для них старшим. Неекару взмахом руки отогнал мальчишек.

— Хватит тебе с ними возиться, — сказал он.

Эскуте велел матери принести нам поесть — сладкие пирожки с плодами боярышника; ягоды растирали с салом и обжаривали над огнем. Мы с Неекару поблагодарили, Эскуте молча взял свою порцию и принялся за еду. Поймав мой взгляд, он пояснил:

— Мы охотимся, воюем, нас могут убить в любой момент. Уезжая, мы не знаем, вернемся ли к племени. И все это знают. Половина наших воинов не доживает до своей сороковой зимы.

Пришел Жирный Волк, старший сын Тошавея, и с ним его жена.

— Так это и есть знаменитый маленький бледнолицый?

— Ты стал мужчиной, Тиэтети, — сказал Эскуте. — Уверен, Жирный Волк ценит твое уважение, но не стоит прятать глаза.

Жирный Волк крепко ухватил меня за подбородок, потрепал дружески.

— Не слушай моего придурковатого братца. Он вечно бесится, встречаясь со мной. Это Жуткая Лентяйка, — продолжил он, показывая пальцем себе за спину. — Ты, конечно, видел ее раньше, но раз уж ты теперь настоящий мужчина, можешь поболтать с ней. И обрати внимание на ее, к сожалению, мягкие ручки.

Жуткая Лентяйка, молча стоявшая за спиной мужа, улыбнулась и махнула ладошкой. Я не видел индианки красивее — лет двадцати, бархатная кожа, блестящие волосы, идеальная фигурка; все вокруг открыто сокрушались, что такая красота будет испорчена после рождения детей. Ее отец просил за нее пятьдесят лошадей, просто безумная цена для Тошавея, но он неприлично баловал своих сыновей — достаточно пожить хоть пару дней рядом с Эскуте, чтобы это заметить, — отдал за невесту целый табун, и свадьба состоялась.

Жирный Волк ростом не уступал брату, но хотя лицо его все еще было молодо, фигуру портило солидное брюшко, а руки стали дряблыми и иссохшими, почти как у старика. Так мог бы выглядеть Тошавей, если бы перестал охотиться и сражаться с врагами. Я постарался как можно более равнодушно кивнуть Жуткой Лентяйке.

Жирный Волк, приподняв повязку, рассмотрел мои раны — порезы все еще сочились кровью.

— Дьявол меня побери, — пробормотал он. — Никогда в жизни не видел такого на теле живого человека. — Удивленно разглядывая меня с ног до головы, он заключил: — Отец много говорил о тебе, но он вообще добряк, и мы думали, что ты ему просто очень понравился. Теперь я вижу, что он был прав. Это не шутка. — Он обнял меня за плечи; очень чувствительный для индейца. — Если тебе что-нибудь понадобится, сразу приходи ко мне. И не болтайся все время с моим братцем, он противный маленький засранец.

И ушел, уводя с собой красавицу-жену.

— Жирный ублюдок, — буркнул тот самый брат, когда они уже не могли его расслышать.

— Эскуте надеялся, что Жирный Волк отправит жену к нему, но до сих пор Жирный Волк не собирался ни с кем делиться.

— У меня полно своих таи’и[63]. Мне не нужны подачки толстяка. — Эскуте покосился на Неекару. — Но с другой стороны, ты…

— Мне хватает своих.

— Ага, старух.

— Вроде твоей матери.

— Я тебе этого не спущу.

Повисла тишина. Я придумал кучу историй про разных девчонок, с которыми у меня что-то было, но Неекару и Эскуте все и так про меня знали.

После обеда я спустился к ручью почистить свой трофей.

Отскоблил мясо и жир, сполоснул, потер шершавым камнем, еще разок сполоснул, тщательно отодрал тоненькую пленочку фасции, пока вся внутренняя поверхность скальпа не стала белой, чистой и мягкой. Потом набрал воды в деревянную миску, добавил туда мыльной юкки и тщательно промыл волосы, аккуратно расправляя прядь за прядью и стараясь не дергать резко, как будто делавар все еще мог что-то чувствовать; я распутал все колтуны, выбрал травинки, перхоть, засохшую кровь и прочий мусор. Я расплел его косы и заплел заново, пристроив на прежние места все красные и бирюзовые стеклянные бусы. Потом растер сало с костным мозгом и старательно втер эту массу в кожу скальпа, дал подсохнуть и натер еще раз. Растянул свой трофей на распялке из ивняка, отнес к типи и повесил сушиться в тени.

В тот вечер мы болтали допоздна. Я повесил скальп над своей головой и любовался, как он вращается в потоках теплого воздуха, поднимающегося от очага. Угли потемнели, мы уже засыпали, как вдруг снаружи что-то зашуршало, словно кто-то пытался забраться в типи. Парни насторожились. Судя по прическе, ночным гостем оказалась женщина, но прочее в темноте было не разглядеть.

— Если ты пришла к Эскуте, то я здесь.

— А Неекару прямо перед тобой, по ту сторону очага.

— Вы оба, размечтались, — произнес женский голос. — Забудьте, что я вообще здесь.

— Жена Жирного Волка. Ты смеешься надо мной.

— Где тут Тиэтети?

— Он здесь, — отозвался Эскуте. — Ты с ним сейчас разговариваешь.

— Он здесь или нет?

— Вот уж не знаю. Тиэтети, ты тут? Нет, наверное. Я видел, как он пошел на пастбище. Трахни Кобылу собирался показать ему пару приемов.

— Какой же ты засранец, Эскуте, — рассмеялась Жуткая Лентяйка.

— Но ведь забавный?

— Иногда.

— Неекару, у меня плохие новости. В тысячный раз в наше типи пришла женщина, и опять не к тебе.

— Отвали, — буркнул Неекару.

— А Тиэтети, — торжественно объявил он, — пришла пора становиться мужчиной. Этот процесс требует физической близости. И если ты, конечно, не предпочитаешь наблюдать, как действует мастер, тебе лучше сказать этой женщине, самой прекрасной из женщин команчей, хотя и самой ленивой, где в этом типи лежишь именно ты.

— Я тут, — робко пролепетал я.

— Неекару, тощий извращенец, не думай, что сможешь валяться здесь и тихо дрочить. Давай поднимайся, не мешай Тиэтети.

— Be’а тса накекупаре[64].

— Я бы предпочел остаться, — возразил Эскуте. — Потому что я мудрый, великий воин и когда-нибудь стану вашим вождем.

Они с Неекару собрали свои одеяла и выбрались наружу.

— Тиэтети, скажи что-нибудь, чтобы я могла отыскать тебя.

— Иди направо, вдоль стенки.

Я почувствовал, как ее руки коснулись одеяла. В полной темноте лишь по тихому шуршанию ткани можно было догадаться, что женщина снимает одежду. Она скользнула под одеяло. Кожа у нее была такая гладкая. Она поцеловала меня в шею, тонкие пальцы погладили живот; я хотел было обнять ее, но она удержала мою руку, продолжая ласкать живот, бедра; мне, наверное, надо было что-то сделать в ответ, и я потянулся к пушистым волоскам у нее между ног, но она опять остановила меня. Я покорился. От меня вроде ничего не требовалось. Она взрослая женщина, и командовать должна она.

Она явно думала так же. Нежные ноготки щекотали мою грудь, игриво пробегали по бедрам, а она медленно и томно целовала мне шею. Это продолжалось гораздо дольше, чем я себе раньше воображал, но в конце концов она оказалась на мне верхом, а я — внутри нее.

С шумом отодвинулся полог типи, Эскуте просунул голову внутрь:

— Ну как, долго, жена Жирного Волка? Минуту? Дай-ка угадаю, он уже пеа[65].

— Пошел вон, — совсем не злобно огрызнулась она. — Иди дрочи с Неекару.

Она чмокнула меня в нос. Прижалась крепко-крепко, я начал было двигаться, но она удержала меня:

— Погоди. Тебе так нравится, маленький братец?

Я промычал что-то невнятное.

Она шевельнула бедрами:

— А так? Хочешь так?

— Да.

— Хмм. А может, не надо…

Я промолчал.

— Нам лучше просто полежать так, — шепнула она.

Я нервно откашлялся.

— Мне тоже хорошо, — нежно сказала она.

Чувство невероятной близости охватило меня. А потом она начала медленно двигаться, продолжая сжимать мои руки. От нее пахло свежо и сладко.

— На самом деле меня зовут вовсе не Жуткая Лентяйка, — нежно прошептала она. — Мое настоящее имя — Одинокая Птица.

До возвращения Неекару и Эскуте мы с Одинокой Птицей сделали это пять раз. Я ждал, что Эскуте обязательно что-нибудь скажет, но он промолчал; они с Неекару пошептались, потом Неекару забрался под одеяло, а Эскуте тихонько подполз к нам. Он нащупал пышные волосы Одинокой Птицы, осторожно коснулся моего лица, похлопал меня по груди и сказал что-то на языке команчей. Я не понял ни слова, а Одинокая Птица что-то пробормотала сквозь сон в ответ, и тогда Эскуте наклонился и поцеловал ее волосы и еще раз похлопал меня и поцеловал в лоб. И вернулся на свое место.

Я проснулся. Разбудил Одинокую Птицу, и мы сделали это еще раз.

На рассвете, когда кружок неба в дымоходе нашего типи из черного стал серым, она приподнялась. Я потянул ее обратно.

— Нет, — шепнула она. — Уже поздно.

— Расскажи, почему тебя прозвали Жуткой Лентяйкой.

— Потому что я выполняю работу всего за десятерых мужчин, а не за пятьдесят. — Склонившись, она нежно поцеловала меня. — На людях не смотри на меня. Может, у нас с тобой никогда больше ничего не случится. Мой муж впервые отправил меня к другому мужчине, и не представляю, в каком настроении он меня встретит.

А несколько часов спустя Неекару, Эскуте и я сидели у костра, ели сухую лосятину и глазели на повседневную суету лагеря. Эскуте был не в духе. Обычно он подолгу возился со своей прической, тщательно завязывая волосы в пучок на макушке, но сегодня даже не подновил краску на лице.

— Жирный Волк рассердится на меня? — осторожно спросил я.

— Он отрежет твой маленький шустрый член. Надеюсь, оно хотя бы стоило того.

— Не слушай его, — успокоил Неекару. — Все хотели бы переспать с Жуткой Лентяйкой, а удалось только тебе, кроме, конечно, того парня, который заплатил за нее пятьдесят лошадей.

— Это мой отец заплатил пятьдесят лошадей, а не жирный братец. Если бы она досталась отцу, я бы не возражал.

— Э, поглядите, наш Эскуте сердится.

— А почему бы и нет? Если я захочу жениться, где мои пятьдесят чертовых лошадей? Да вдобавок Жуткую Лентяйку предлагают почему-то Тиэтети.

— А на ком ты хочешь жениться? — поинтересовался я.

— Ни на ком. Это просто для примера. На ком мне жениться, если этот ублюдочный толстяк отхватил самую прекрасную девушку на свете?

— Ее сестра не хуже, — заметил Неекару.

— Меня надули, в этом все дело. Он жирный бездельник, а в дураках оказываюсь я. Восьмерых из тех мустангов, что отдали за нее в качестве выкупа, привел отцу я. Когда мой брат в последний раз участвовал в сражении?

— Тебе лучше замолчать, — осадил его Неекару.

— Мне нет дела, кто это слышит.

— Смотри, как бы потом не пожалеть.

Мы помолчали. Я не понимал, почему Эскуте так переживает. У него уже целых шесть скальпов, и пусть он поменьше ростом и не такой здоровяк, как отец и брат, все равно фигура у него прекрасная, он ловкий и сильный, и вся наша молодежь — и парни, и девушки — его уважает. А потом подумал, что, пожалуй, он прав: Жуткой Лентяйке не было равных в племени.

— Ленивые Ноги привел очень милую пленницу, блондинку, видел?

— Желтые Волосы, — поддакнул я.

— Ага. Она ничуть не хуже Жуткой Лентяйки.

— Я не собираюсь жениться на затраханной рабыне. Не обижайся, Тиэтети.

— Мы все в каком-то смысле из пленников, — примирительно сказал Неекару.

— Да, но все равно я не стану на ней жениться.

— Вчера ночью ты не злился, — сказал я.

— Нет. На тебя я и не злюсь, Тиэтети. Я рад, что ты наконец попробовал, что это такое, ты заслужил. Злюсь я на отца. Жирный — старший, поэтому он всегда прав, все полагается ему, и эти чертовы пятьдесят лошадей, он ведь даже не торговался!

— Все понимают, что вождем станешь ты, — утешил Неекару. — Всем известно, что твоему брату не бывать вождем. Он просто человек, у которого есть богатый отец.

— Ага, а если меня убьют прежде, чем я стану вождем? А отец будет и дальше нянчиться с жирным и покупать ему новых жен?

— Тогда я позабочусь, чтобы твой скальп остался при тебе.

— Какое счастье. — Эскуте печально качнул головой.

— У тебя есть отец, — сказал Неекару. — Уже за это можно быть благодарным судьбе.

— Твой отец умер достойно, он не потерял скальп. А сейчас он в счастливых охотничьих землях.

— Спасибо за добрые слова, Эскуте, и где же эти благословенные земли, интересно? Говорят, где-то на западе, там, где заходит солнце. Ты удивишься, но, знаешь, иногда мне очень хочется спросить совета у отца, почувствовать его ладонь на своем плече, но все вокруг уверяют, что отец ушел вслед за солнцем. А вот Тиэтети, который не знает наших обычаев, говорит, что если идти вслед за солнцем, то далеко на западе остановишься перед бескрайним озером соленой воды. И нет там никаких табунов резвых мустангов, которые скачут так быстро, что взмывают в небо; нет никаких земель, где не бывает ни жарко, ни холодно, где дичь сама надевается на твое копье и сама волшебным образом зажаривается и даже поливается жирным соусом из костного мозга.

— Прости, — опустил голову Эскуте. — Я не должен жаловаться.

— Вот — в кои-то веки твои губы произнесли правду.

— Ладно вам, — встрял я. — Скажите лучше, смогу я еще раз встретиться с Жуткой Лентяйкой?

— Насколько я знаю своего братца — нет.

— Трудно сказать, — проговорил Неекару. — Но вообще-то мечтать о ней — это очень плохая мысль, Жирному Волку это может не понравиться. Он поступил очень благородно и, наверное, просто хотел достойно выглядеть в глазах людей.

— Ей тоже понравилось, я точно знаю.

— Будь осторожен, мальчик, — предостерег Эскуте.

— Ей понравилось, потому что муж дал на это разрешение. Если что-то подобное случится без его позволения или если даже он просто заподозрит что-то, он отрежет ей нос и уши, изуродует лицо. Ну и с тобой произойдет что-нибудь подобное.

— В твоих интересах, — назидательно продолжал Эскуте, — чтобы он продолжал считать тебя юнцом, не представляющим угрозы. Это, в общем, так и есть.

— Лучше погляди на ее сестру, Цветок Прерий. Она пока не замужем.

— И не такая лентяйка. И, по правде говоря, не такая красотка.

— Но все равно хорошенькая. И умная.

— И за ней увиваются мужчины поважнее тебя, убившие не одного врага и угнавшие множество лошадей.

— Не говоря о том, что Эскуте трахал ее, так что почти наверняка уже кое-чем заразил.

— А еще лучше всерьез заняться стрельбой и верховой ездой, а все случившееся считать просто подарком Великого Духа.

— Скальпы и лошади, сын мой.

Я угрюмо молчал.

— Но если какая-нибудь другая девушка захочет навестить тебя ночью, по собственной воле, и умудрится пробраться мимо Неекару и меня, что маловероятно, тогда ты, конечно, можешь поиметь ее. Но вот наоборот — скажем, ты пообщался с девушкой и она тебе дала ясный знак, ну, к примеру, разрешила тебе засунуть в нее палец, пока она собирала дрова, то есть ты уверен, что нравишься ей, и тебе жутко хочется найти местечко, где бы перепихнуться с ней, и ты решишь навестить ее в типи…

— Ее отец убьет тебя на месте, — закончил Неекару. — Или кто-нибудь из родственников.

— И потом просто отдаст Тошавею лошадь в уплату за твою смерть.

— Короче, — подвел итог Неекару, — женщина, пока она не вышла замуж, может миловаться с кем пожелает и сама выбирает любовника. Но если она будет вести себя так же, выйдя замуж, ей отрежут нос.

— Так что мне теперь делать?

— Нет, только послушайте этого бледнолицего, — покачал головой Эскуте. — А он ведь потерял невинность только восемь часов назад.

— Мустанги и скальпы, — повторил Неекару. — Мустанги и скальпы.

Четырнадцать

Джинни Маккаллоу

В 1937 году ей исполнилось двенадцать, и в этом же году с фермы, расположенной неподалеку от ранчо МакКаллоу пропал человек по имени Уильям Блаунт, вместе с двумя сыновьями. Засуха разорила их, семья жила на серой муке и кроличьем мясе. Жена Блаунта сказала, что ее муж и мальчики ушли на участок МакКаллоу — там оставалось вдоволь воды и травы — охотиться на оленя, потому что есть нечего. Ни сам фермер, ни его сыновья не вернулись домой, а жена утверждала, что слышала выстрелы со стороны ранчо.

Всем было известно, что случится, если ступишь на земли МакКаллоу. Обе дороги в город вели через их участок в четверть миллиона акров, и если машина сломается, уж лучше пройти лишний десяток миль по дороге, чем срезать путь через пастбища — вас запросто могут принять за вора. После истории с Гарсия ранчо объявили охотничьим заказником, и теперь на МакКаллоу работали не только вакерос, но и егеря — теоретически государственные служащие — в качестве собственной службы безопасности. Поговаривали, что за год они хоронят втихомолку не меньше дюжины случайных нарушителей, бродяг-мексиканцев и браконьеров. Впрочем, кое-кто толкует и про две дюжины. Мало ли что люди болтают, отвечал на это отец. Но она-то видела, что ее братьям, для которых вакерос были почти членами семьи, в компании объездчиков неуютно.

На следующий день после исчезновения Блаунтов в парадную дверь позвонили. На пороге стоял шериф, один. Родом он был откуда-то с севера; по виду наполовину индеец, высокий и худой, выдубленная солнцем кожа, орлиный нос. Новый шериф сменил Бергера, ставленника ее отца, только потому, что потакал мексиканцам. Бергер охотился на землях МакКаллоу, одалживал их лошадей, а новый шериф Ван Зандт появлялся только в случае неприятностей. Или, как говорил отец, когда ему нужны были деньги.

На лестнице, как раз на площадке под огромным витражным окном от Тиффани, стояла кушетка, где удобно было валяться с книжкой. А еще оттуда можно было незаметно подслушивать, о чем говорят внизу. Она лежала там, в солнечных лучах, и разглядывала портреты членов семьи, развешенные вдоль всей лестницы: Полковник в форме Конфедерации, опирающийся на меч; покойная жена Полковника с тремя сыновьями. Ее и одного из мальчиков (Эверетта, это она знала) окружало неземное сияние, а вот Питер (опозоренный) и Финеас (его Джинни любила) выглядели вполне обыкновенно. Лестницу украшали также мраморные бюсты и херувимы.

Джинни прислушалась. Голос Ван Зандта:

— Я не хотел звонить.

Ответа отца она не разобрала.

— Люди говорят, мы должны поискать Блаунтов.

— Эван, если мы будем позволять шариться по нашей земле толпам народа всякий раз, как потеряется очередной грязный мексиканец…

— Это белый, и с ним были два подростка, люди очень возмущены, даже мексиканцы. Я никогда еще такого не видел.

— Ну, в этом как раз ничего нового, — фыркнул отец. — В округе полно тех, кто терпеть меня не может, если им не удается надуть меня, продавая лошадей.

Отношения между МакКаллоу и горожанами не так давно обострились. Треть города сидела без работы, а несколько месяцев назад выяснилось, что отец запретил строительство нового шоссе через свои земли, дорога же могла на тридцать миль сократить путь между Ларедо и Карризо-Спрингс. «Сан-Антонио экспресс» смаковал эту историю. То же самое они говорили про Кеннеди и Кинг Ранчо: Королевство-Крепость. Чернь неблагодарна.

— Чертов Рузвельт, — пробормотал отец. — Попомните мои слова, это были последние свободные выборы в стране. Мы на пороге диктатуры.

Наутро у главных ворот собралась толпа. И не расходилась весь день. Отец не пожелал выйти к людям поговорить; вместо этого он раздал полдюжины винтовок Томпсона тем из прислуги, кто умел с ними обращаться.

— Не выходи сегодня вечером на террасу, — предупредил ее отец. — Держись подальше от окон и не включай свет.

— А что с нами будет? — испугалась Джинни.

— Ничего. Это все мы видали уже много раз прежде.

Спать она отправилась рано, в восточное крыло, где располагались детские. При каждой детской была небольшая собственная терраса, где можно спать в жару. Джинни выключила свет и, поколебавшись минутку, выбралась на свежий воздух, нарушив приказ отца. Она устроилась на скамье и долго лежала, разглядывая звездное небо, прислушиваясь к ночным звукам: стрекот сверчков, уханье совы, коровье мычание, козодой, койоты. На скрип насоса, наполнявшего домашний резервуар с водой, она не обращала внимания. Заурчали древесные лягушки — к дождю. С соседней террасы донесся шорох — братец Пол.

— Это ты? — прошептала она.

— Ага.

— Как думаешь, чего будет?

— Не знаю.

— Это ведь ерунда, что они говорят про Блаунтов, да?

Тишина.

— Правда же?

— Не уверен, — пробормотал он в ответ.

— А Джонас и Клинт спят?

— Они с папой.

— Тебе видно, что там у ворот?

— Не приставай. — И после паузы добавил: — Не-а, ничего не видно.

— А что будет, если они сломают ворота?

— Думаю, папа их всех перестреляет. Я видел, как он нес ручной пулемет.

Отец, должно быть, позвонил губернатору, потому что на следующий день приехал отряд рейнджеров из Сан-Антонио. А еще через день он дал разрешение шерифу обыскать наши владения, все четверть миллиона акров. Блаунтов так никогда и не нашли, но Джинни, как и все остальные, понимала: это все равно что искать иголку в стоге сена.

Из всех четверых детей только она и Джонас любили школу. Пол и Клинт считали это занятие ужасно скучным, а их отец полагал учение бесполезным. Закон об обязательном образовании, по его мнению, очередное подтверждение стремления государства залезть в твой карман. Школа в Мак-Каллоу-Спрингс носила имя ее прадеда. После истории с Блаунтами отец, чтобы смягчить обстановку, оплатил настенные росписи, о которых давно уже шли разговоры, — пасторальные сцены, где американцы и мексиканцы мирно трудятся вместе, отстраивая новый город. Финальный вариант выглядел так: изможденные фермеры-техано с выпученными глазами униженно сгорбились на луковых полях, вдали маячит кучка оборванцев. Патрон, отдаленно напоминающий отца Джинни, восседает верхом на вороном скакуне, присматривая за порядком. Картину пришлось замазать, а отец оставил попытки поладить с горожанами.

Большую часть школьных расходов оплачивали Мак-Каллоу, но Мидкиффы и Рейнолдсы тоже вносили свой вклад. Дети мексиканцев учились бесплатно, но обычно недолго; они то ходили на уроки, то нет, один месяц семья живет здесь, другой — где-то еще, школьный инспектор никогда их не бранил. Дружить с ними тоже не было смысла: они исчезали на полгода, а когда появлялись вновь, все пришлось бы начинать сначала. С детьми белых фермеров было повеселее, правда, когда она приглашала их в гости, видно было, как они хотели бы оказаться на ее месте и жить в этом доме, их жгучая зависть сквозила в каждом жесте, каждом слове. Постепенно Джинни перестала заводить друзей. Единственной подружкой осталась Фанни Мидкифф, но та была на три года старше и совершенно помешана на мальчиках. Все вокруг считали, что она плохо кончит, даже фамилия Мидкифф не поможет.

Незадолго до смерти Полковника, когда тот уже начал слабеть, Джинни любила делать уроки, сидя рядом с ним. По утрам Полковник отдыхал на западной террасе, где не было солнца, а вечера проводил на восточной, тоже в тени. Поток посетителей не иссякал. Однажды явился человек из правительства (еврей, многозначительно подчеркивали домашние), который принес с собой звукозаписывающую машинку, и Полковник часами рассказывал в нее свои истории. На всех террасах стояли кушетки, так что старик в любой момент мог прилечь вздремнуть, и большую часть времени он спал и спал. Однажды я усну навеки, говорил он ей.

Но на самом-то деле подолгу он не залеживался. И в нужный момент всегда был на ногах. Если, к примеру, надо было пристрелить змею, пытавшуюся укрыться в прохладе под крыльцом. Когда-нибудь мы будем наконец жить в доме без этого чертова земляного двора, ворчала бабушка. Вот тогда-то нас и покусают змеи, парировал Полковник.

Если Джинни крутилась неподалеку, Полковник посылал ее за льдом. Или за мятой — рядом с водяными резервуарами он специально посадил полянку. Без джулепа старик жить не мог. Она старательно толкла мяту в стакане, насыпала три ложечки сахара и наполняла стакан кубиками льда. Иногда, прежде чем добавить виски, Полковник позволял ей пососать сладкую мятную льдинку.

Когда было не слишком жарко, они с Полковником шли прогуляться — шуршали высокой травой под ярко-синим небом, останавливались передохнуть в тени дубов, или в вязовой рощице, или на берегу ручьев, пока те не пересохли. Она вечно умудрялась прозевать важные вещи: оленя, лисицу, птицу над головой, мышку в кустах, цветок, распустившийся до срока, змеиную нору. Она видела вдвое дальше, чем Полковник, но чувствовала себя слепой рядом с ним — кроме солнца и травы почти ничего и не замечала.

Иногда казалось, что он просто дразнит ее и выдумывает все эти чудеса, но потом они шли дальше и находили доказательства, настоящие сокровища: выбеленный солнцем череп опоссума, обломок оленьего рога, разноцветное перо овсянки. Полковник брел очень медленно, часто останавливался и отдыхал, опираясь на ее плечо. Когда они находили змеиную нору, он посылал ее домой за керосином, если, конечно, земля была не слишком сухой, но чаще всего бывало сухо. Иногда, остановившись передохнуть, он просил ее вытащить колючку из мозолистой пожелтевшей стопы. Полковник не носил ботинок, уже не мог удержать равновесия в них. Из обуви он признавал только индейские мокасины. Индейцы — настоящие индейцы из резервации в Оклахоме — привозили ему разные штуки, а когда они уезжали, Полковник становился очень печальным и на вопросы ее отца отвечал коротко и грубо, да и вообще почти ни с кем не разговаривал. Джинни была его любимицей, это все знали, и хотя отец делал вид, что ему это безразлично, она-то видела, что он ревнует.

В те дни, когда Полковник был занят, а ей уроков не задали, Джинни приводила с пастбища молочных коров и доила их. Она вдыхала их теплый запах, слушала, как струя молока льется в ведро: сначала тоненький металлический звон, потом мягкое уютное журчание, когда ведро наполняется. Братья терпеть не могли эту работу — настоящему вакеро не подобает сидеть у коровьей задницы, уворачиваясь от вонючего хвоста, — но ей нравилось видеть, какое облегчение испытывает животное, нравилось играть со струйками молока, направляя их на стенки ведра. Не совсем музыка, конечно, но довольно похоже. Молоко уносили в кухню, процеживали и либо ставили на холод, либо отстаивали сливки. Прислуге позволялось брать сколько угодно снятого молока, но все остальное доставалось домашним. Молока у них всегда было вдоволь и даже больше, чем нужно, и частенько братья относили в хижины вакерос целые ведра простокваши. Да, потом ей этого не хватало — простокваши с коричневым сахаром и фруктами. Когда появилась пастеризация, стали говорить, что скисшее молоко вредно, хотя Джинни всю жизнь ела его с удовольствием.

Если она не занималась коровами, то ухаживала за телятами; вообще-то это тоже было обязанностью братьев, но они редко вспоминали о ней. Осиротевшего теленка отводили в загон у дома. Джинни привязывала корову к забору, а потом брызгала молоком теленку на голову. Корова чуяла свой запах и подпускала теленка к вымени. Получалось не с первой попытки, и Джинни приходилось быть терпеливой, иногда процесс занимал несколько дней. На деньги, полагавшиеся за возню с телятами, Клинт и Пол покупали себе лошадей; что с деньгами делал Джонас, никто не знал. Она же отдавала свой заработок на хранение отцу, а когда ей исполнилось двенадцать, открыла счет в Сан-Антонио, положив туда около десяти тысяч долларов.

Другим ее любимым местом, кроме террасы рядом с Полковником, был старый дом Гарсия. Хотя все Гарсия давным-давно сгинули, поместье по-прежнему называли каса майор. Джинни с самого детства знала, что с ними произошло.

— У Педро Гарсия не было сыновей, чтобы работать на ранчо, — рассказывал отец, — а его дочери вышли замуж за дурных людей, которые разорили Педро. Эти парни воровали наш скот, а потом подстрелили твоего дядю Глендейла.

— И тогда мы пошли и перебили их всех.

— Нет, это техасские рейнджеры, они хотели поговорить с Гарсия, а мы поехали вместе с ними. Но Гарсия открыли огонь.

В представлении Джинни на свете не было людей значительнее техасских рейнджеров.

— Я рада, что их всех убили. — По ее мнению, Гарсия точно заслужили свою участь.

— Они были хорошими людьми, просто им не повезло, — сказал отец. И добавил: — Бывает, что и с хорошими людьми случается беда.

Дочери — вот единственная беда, которая может случиться с человеком. Однажды она подслушала, как отец говорил репортеру на праздновании столетия Полковника: «Сначала молишься о рождении сыновей, потом — чтобы найти нефть. Взгляните на Миллеров из Карризо, у них было восемьдесят участков, но некому передать дело, одни бабы, не наследники, а мусор».

Она поднялась к себе и не стала спускаться к ужину, сказавшись больной. И с тех пор не возмущалась, если Полковник дурно говорил о ее отце.

Поместье Гарсия, одно из первых поселений в этих краях, построенное в 1760-е, стояло на холме над долиной Нуэсес, и даже в самые засушливые годы источник, снабжавший его водой, не иссякал. Главный дом, напоминавший небольшой замок, был построен из тяжелых каменных блоков. Рядом возвышалась сторожевая башня высотой почти сорок футов, а длинные узкие окна каса майор походили на бойницы. В стенах было множество и настоящих бойниц, принесших гибель варварам-индейцам, рискнувшим напасть на усадьбу.

Сквозь давно провалившуюся крышу проросли мескиты и акация, молодые дубки и стволы каркаса уже поднялись выше стен. Снаружи каса майор теперь выглядел как окруженный каменной оградой сад, тихое и уютное местечко. Но внутри из грязного пола торчали острые щепы и ржавые гвозди, не говоря уж о колючках акации. Джинни не разрешали заходить внутрь, но она все равно пробиралась туда и карабкалась на башню. Цепляясь за обгоревшие стропила и колючий кустарник, можно было добраться до каменной винтовой лестницы внутри башни, правда, площадок между этажами не сохранилось. Стоя на узкой верхней ступеньке, она любила смотреть на поля, спускавшиеся к Нуэсес, а потом оглядывалась назад, где стоял ее дом, а еще дальше за ним — МакКаллоу-Спрингс, с двух— и трехэтажными домами и большим каменным зданием банка. Когда Полковник приехал сюда, он жил в хакале, потом в деревянном доме. После смерти жены Полковника тот дом сгорел, и Полковник построил новый, каменный.

Приходилось щуриться, чтобы не замечать работников, копошившихся на полях у реки, словно муравьи, поэтому она отворачивалась и старалась увидеть эту землю такой, какой та была прежде. Рай для бедняков — как говорил Полковник. Но интереснее всего было воображать себя принцессой, руки которой добиваются сыновья всех окрестных асендадос[66]; их было бы семеро, и ей все они были бы безразличны, и она заперлась бы в башне, отказываясь от еды, до той поры, пока один из претендентов, самый бедный и невзрачный, не оказался бы вдруг принцем, и они сразу уплыли бы вместе в Испанию, где восхитительно прохладно, а слуги кормили бы ее всякими вкусностями.

А еще она воображала себя миссис Розали Эванс, англичанкой, про которую рассказывал отец. Всего несколько лет назад она забаррикадировалась в башне, похожей на эту, и погибла во имя демократии, отстреливаясь от мексиканских коммунистов, которые пришли захватить ее земли.

Когда ноги уставали (ступени были уж очень узкие, а за спиной провал высотой в четыре этажа), а глаза начинали слезиться от яркого солнца, она спускалась обратно, стаскивала с себя одежду и залезала в ручей — лучшее из того, чем владели Гарсия. Вакерос объезжали каса майор далеко стороной, и она была уверена, что никто ее тут не увидит.

Сам ручей сбегал в реку, но в одном месте там была устроена плотина и маленькое ответвление, по каменному руслу которого вода попадала в цистерну прямо под домом, из цистерны — в бассейн чуть ниже по склону, а уже оттуда сделан сток к каменной ванне, где стирали белье или мыли посуду. Использованная вода стекала на огромную земляную террасу, сейчас заросшую мескитой и хурмой, а прежде здесь был разбит большой огород. Все вместе напоминало римские развалины, нарисованные в школьном учебнике, но здесь она могла прохаживаться по кромке старого бассейна, воображая, что он полон прохладной воды. Можно было сидеть в тени дубов, представляя, как вдалеке среди холмов бродят бизоны, как они спускаются к реке на водопой. Впрочем, это, конечно, опасно; ей понадобится оружие, вокруг полно индейцев. Вот такой она представляла себе идеальную жизнь.

На пастбище ниже по склону виднелись еще какие-то руины, остатки каменной кладки, обломки стен — бывшая церковь, еще какие-то важные сооружения, назначение которых ныне оставалось загадкой. Некоторые из corrales de lena еще сохранились, все так же журчал ручей Гарсия, но плотину на нем давно разрушили, поэтому водостоки опустели. Каса майор высох, как и все вокруг. Сейчас ручей вернулся в прежнее русло, мимо старой церкви, где время от времени, особенно после сильных дождей, вымывал любопытные вещицы. Крошечные кусочки олова непонятно от чего, цветные керамические черепки, разбитые чашки — Полковник говорил, из таких пили шоколад. Костяные пуговицы, медные винтики, монетки и обломки костей.

В каса майор наведывались только дети. Мексиканцы, случись им перегонять скот с соседних пастбищ, всегда крестились на развалины. Они все были, как ни крути, невежественными католиками. А Гарсия, как ни крути, были ленивыми латиносами-ворюгами, но ей все равно было их жалко, хоть они и подстрелили дядю Гленна.

Странно, конечно, что ленивые латиносы сумели построить такой величественный каменный дом, с водяной цистерной, плавательным бассейном, садами, цветниками. Но как только подобные мысли приходили ей в голову, она тут же напоминала себе, что люди довольно часто ведут себя странно и совершают дикие поступки, — взять хоть Бреннерса, сыновей которого застрелили при попытке ограбить банк в Сан-Антонио, или Моралесов, которые работали на МакКаллоу целых три поколения, а потом их дочка сбежала из дома и стала проституткой. Клинт ей про это рассказал. На стене каса майор он нацарапал здоровенными буквами, в свой рост, КЛИНТ.

В один из невыносимо знойных летних дней, когда занятия в школе закончились, а плавать в бассейне было скучно, они с Клинтом и Полом поехали на гасиенду.

Они выбрали длинный извилистый путь, мимо источника, которого никто из них раньше не видел. Не такой полноводный, как у каса майор, но все же ручеек, вдоль которого росли дубы, дикий виноград и хурма. Они отыскали заводь — с хорошей острогой здесь можно наловить кучу лягушек, — запомнили место, чтобы вернуться сюда позже. У них на ранчо все ручьи давно пересохли, русла занесло песком, а деревья по берегам превратились в кривые скелеты. Ирригация, говорил Полковник, она иссушила все земли. А на старом участке Гарсия все наоборот — чистые ключи, ручьи и речушки, воды здесь вдоволь, на всем ранчо больше нет подобного места.

Джонас, старший брат, с ними не поехал. Он собирался в колледж на Восток, и в наказание отец за все лето не дал ему ни одного выходного дня. Пол и Клинт в жару решили не работать. Много лет назад она спросила Клинта, почему отец не женится, чтобы у них появилась мама, а Клинт сказал: у нас уже была мама, вот только ты убила ее. Когда родилась, добавил он.

Единственное утешение — она слышала, как Клинта выпороли за эти слова. Но все равно она знала, что это правда. Мать умерла, рожая ее. На все воля Божья, утешал отец. Но еще он говорил, что это случилось из-за того, что он не ходил в церковь.

Она иногда думала, каково это — иметь маму. Они бы вместе делали секретки неподалеку от дома. Однажды на школьном дворе она зарыла в песочнице серебряное кольцо, которое ей подарил Полковник, а когда вернулась за ним, колечко уже выкапывал Перри Мидкифф. А рядом стояла учительница.

— Это мое, — сказала Джинни, показывая пальцем.

— Нет, — возразила учительница. — Он это нашел. Все честно.

— Но это я его закопала тут.

— Зачем ты спрятала кольцо в песочнице? — удивилась училка. Она была молодая, но жирная, подбородка почти не заметно, — все говорили, что она так и помрет старой девой.

— Я хотела его отыскать, — попыталась объяснить Джинни. Но, едва начав говорить, уже поняла, что это бесполезно. Кольцо потеряно навсегда.

В каса майор было что поискать — и в мусоре внутри дома, и во дворе, и вокруг старой церкви или около хакале погибших вакерос. Редко бывало, чтобы сокровища не приходилось выкапывать. Старинная испанская кираса рассыпалась на кусочки, когда братья пытались вытащить ее из земли. Там вообще было много старого оружия, проржавевшего до неузнаваемости, — рапира, наконечник копья, секира, лезвия кинжалов, пистолет со сломанным затвором. В тот день, двигаясь вдоль русла ручья, они набрели на место, где вода размыла берег. Из-под тонкого слоя грязи торчала доска, и Клинт решительно потянул ее, почуяв близкие сокровища. Но тут же испуганно отскочил в сторону. Прямо на них смотрел человеческий скелет, завернутый в какие-то лохмотья. Клинт отважно вытащил череп. Маленький, меньше мускусной дыни, и почему-то ярко-желтый. Раньше она думала, что все кости белые. На шее болталось золотое ожерелье, которое Клинт тут же снял.

— Это девчонка! — радостно воскликнул он.

Некоторое время он картинно разглядывал череп, потом небрежно отшвырнул в траву. Она хотела потрогать, но не решилась. Пол поднял череп, уложил на место, накрыл гроб крышкой, присыпал сверху землей и камнями.

— Все равно звери раскопают, придурок.

— Здесь им нечем поживиться. Только нам интересны эти кости.

В тени у ручья они сбросили с себя одежду, но уже были слишком взрослыми, чтобы раздеваться догола. Не снимая белья, они уселись в прохладной воде, глядя на расстилавшиеся внизу пастбища, руины церкви и поблескивающую вдали Нуэсес.

— А сколько ей было лет?

— Малявка еще, — вздохнул Пол.

— Вроде тебя, — бросил Клинт.

Довольно быстро они замерзли — вода здесь всегда была холодной, в любую погоду. Немного перекусив, они устроились на плоских теплых камнях. Несколько ковбоев остановились в тени у церкви, поглядывая в их сторону. На пастбище вышел бык, шумно потянул носом воздух и потрусил к ближайшей корове. Корова отбежала в сторонку, остановилась, глянула через плечо, опять побежала. Джинни заволновалась, не угодит ли животное в разрытую могилу, но корова повернула в другую сторону.

— Все они такие, да? — фыркнул Клинт. — Вроде убегают, а на самом деле хотят, чтоб их догнали. Сейчас он получит чего желает. И она заодно.

Джинни нервно хихикнула и покрепче сжала ноги. Под волосами скрывались нелепые складки кожи, а за ними крошечное отверстие, которое, как ей было известно, предназначено для мужчин, хотя совершенно непонятно зачем и каким образом они туда пробираются, и вряд ли она кому-нибудь это позволит, если только по нелепой случайности или в помутнении рассудка — вот как она однажды одолжила Полу свою лошадь.

— Гляди-ка, — Клинт кивнул в ее сторону, — а она соображает, о чем я.

Корова была уже на полпути к вершине холма, но тут заметила их и остановилась. Бык подскочил к ней, она не стала убегать, и бык резво взгромоздился на нее.

— Ты только глянь, ну молоток! — восхищенно выдохнул Клинт.

Им не очень хорошо видны были подробности, но ясно, что бык затолкал что-то в корову и двигал этой штукой туда-сюда. Потом сполз обратно на землю и стоял, тяжело отдуваясь.

— Когда-нибудь такой же здоровый бычара проделает и с тобой такую штуку.

— Оставь ее в покое, — оборвал брата Пол.

Клинт ткнул Пола кулаком, но тот не поддался. Бедный кроткий Пол. Спустя несколько лет она положит извещение о смерти на комод в его комнате, где кровать все так же аккуратно застелена, книжная полка забита дешевыми вестернами, а горничная раз в неделю бережно смахивает пыль с его выпускной фотографии. Огнестрельное ранение, Арденнский лес. Январь, сугробы по пояс, и Пол, который вырос в прериях Южного Техаса, у него и пальто никогда не было.

Клинт погиб первым, но в Италии. Оба брата отправились за океан, чтобы не вернуться, но в тот вечер они были живы, и впереди — долгие беззаботные годы, и Клинт молча протянул ей ожерелье умершей девочки.

Клинт Жестокосердный. Так она называла брата, хоть он и обижался. Он ловил птиц и мелких животных, снимал шкурки и набивал чучела, похожие на маленькие комковатые подушки; вся комната Клинта была заставлена такими игрушками. Уже в четырнадцать он отлично умел работать руками, но отцу был интересен только Джонас, старший. Клинт лучше держался в седле, гораздо лучше управлялся с лассо; он бросал его, как настоящий мексиканец, из-за головы или снизу, ни одного лишнего движения, и почти никогда не промахивался. Он мог выловить теленка из стада, а тот и опомниться не успевал. Он первым бросался за здоровенными быками или вскакивал на необъезженных лошадей. Джинни не раз видела, как норовистые скакуны вертелись ужом и вставали на дыбы, но не могли сбросить Клинта.

Все без толку. Джонас был старшим, и отец гораздо больше внимания обращал на промахи Джонаса — слишком многочисленные, — чем на победы Клинта. Когда-нибудь ранчо должно перейти отцу, а от него — Джонасу. Все, включая Клинта, знали это. Он как-то два дня провалялся в постели, страдая от похмелья после целой бутылки бабушкиного ежевичного ликера.

Но в конце лета Джонас уезжал и по секрету сообщил ей, что не намерен возвращаться. Тогда она ему не поверила.

Теоретически у Джинни была еще одна часть семьи, со стороны матери. Но другая бабушка умерла задолго до рождения Джинни, так что ее вроде как вообще не существовало. А другой дедушка умер, когда Джинни исполнилось восемь. Он был фермером, откуда-то из Иллинойса, купил участок земли у Полковника. Может, если бы его дочь — мать Джинни — не умерла так рано, они и познакомились бы поближе, но те несколько раз, что дед приезжал к ним, он вел себя скромно и подчеркнуто почтительно, словно совсем посторонний человек. Он не приставал ни к ней, ни к братьям, и как-то раз после его отъезда отец назвал его человеком, который знает свое место.

Много позже она сообразила, что с чисто биологической точки зрения этот тихий фермер гораздо ближе ей, чем Полковник, но поспешила выбросить эти глупости из головы. После кончины второго деда она никогда больше ничего не слышала о родственниках по материнской линии. Да они и не заслуживали внимания: самый жалкий вакеро все равно важнее фермера. Дядя Гленн — вот это фигура. Он был совсем мальчишкой, когда его впервые ранили; она часто представляла себя на его месте, как она отважно прикрывает отца с тыла, потом хватается за сердце и мгновенно безболезненно умирает. Гленн, разумеется, не погиб. Но она бы — обязательно. И в ее честь назвали бы школу, и поставили памятник, и училка страшно пожалела бы, что позволила Перри Мидкиффу отобрать у нее серебряное колечко Полковника.

После смерти Полковника бабушка переехала в Даллас и появлялась на ранчо лишь несколько раз в год убедиться, что все в порядке. Джинни по ней не скучала. Бабушка вечно заставляла ее умываться и переодеваться к ужину — братья были избавлены от этой тягомотины, — отскребала грязь с ладошек, чистила ей ногти железной палочкой. Братцев она, правда, грозила отстегать арапником, если будут вести себя неподобающим образом или произносить слова, которые не пристало слышать дамам. К счастью, бабушка приезжала не слишком часто.

Вот так и вышло, что Джинни была единственной женщиной в доме, когда в двенадцать лет с ней случилось все это; она со всех ног бросилась к отцу, едва не наступив по пути на змею. Он мгновенно понял, в чем дело, даже без объяснений, — вероятно, был готов к чему-то подобному, — неистово зазвонил в колокольчик, вызывая прислугу. Дожидаясь горничной, оба молчали. Отец, кажется, был смущен даже больше, чем она. Хорошо, что братьев рядом не оказалось и что все это произошло не в школе и не в церкви. Вообще-то все сложилось наилучшим образом, она просто гуляла в одиночестве вокруг водяных резервуаров, изучая следы зверей.

— Бабушка ничего тебе об этом не рассказывала? — растерянно спросил отец, вновь беря в руки колокольчик. — Да куда они все подевались?

Она пожала плечами.

— Ну, с научной точки зрения это означает, что ты становишься женщиной. И твое тело готовится к тому, что когда-нибудь, через много лет, ты выйдешь замуж.

Она догадалась, что вообще-то имеется в виду не совсем замужество. И, глядя, как отец в разом взмокшей белой рубашке переминается с ноги на ногу, вдруг поняла, что не может ему больше доверять. Полковник был прав: полагаться можно только на себя. В какой-то степени она всегда это знала, и сейчас все смущение мгновенно улетучилось, лишь немножко неловко за отца, такого большого и беспомощного. Извинившись, она пошла в бывшую комнату Джонаса, вытащила из комода несколько его сорочек и разрезала себе на прокладки.

Когда она спустилась обратно, горничная уже ждала в кабинете. Оценив и одобрив изделие Джинни, женщина растолковала ей, наполовину по-испански, наполовину на иносказательном «католическом» английском, что именно с ней происходит, — нет, это не пройдет само, и надо им вместе съездить в город за всякими специальными штуками для этого дела.

Пятнадцать

Дневники Питера Маккаллоу

5 сентября 1915 года

Глендейл дома уже две недели, но все такой же бледный, слабый и по-прежнему борется с какой-то инфекцией. Завтра его повезут обратно в Сан-Антонио. Рука у Чарлза получше, но еще не совсем здорова, и меня преследует жуткая картина, как оба моих сына лежат в одном гробу.

После долгого отсутствия вернулся мутный призрак. Маячил в углу кабинета, неотступно следовал за мной по всему дому, правда, за собой пока никуда не звал (однажды возник прямо посреди речного потока, простирая ко мне руки, как Христос). Я убрал подальше все пистолеты. Нет сил злиться на Педро и на отца. Съездил на могилы матери, Эверетта и Пита-Младшего (змеиный укус, Полковник тут совершенно ни при чем, но я все равно винил именно его).

Полковник, разумеется, чувствует, что-то не так. Но не понимает, что именно. Пару раз, застав меня за чтением в гостиной, он как будто ждал, что я сейчас начну разговор. Я молчал — с чего бы мне заговаривать? — и он смущенно удалялся.

Человек такого ума, как Педро, не мог не догадываться. Об этом твердит голос отца — внутри, прямо в моей голове. Тот же самый голос утверждает, что у Педро не было выбора: раз его дочери вышли замуж за таких проходимцев, те стали членами его семьи, отцами его внуков. А раз выбора не было у Педро, его не было и у нас. Привычная отцовская логика: никогда нет иного выбора.

А меня тем временем терзают призраки собственного малодушия. Если бы я женился на Марии (в которую был недолго влюблен), а не на Салли (идеальной партии)… которой было тридцать два, она дважды была обручена, любила городскую жизнь и Даллас, исходила злостью и обидой с самой первой минуты, как сошла с поезда, она и приехала-то сюда только потому, что ее отец, мой отец и природа не оставили ей иного выбора. Когда мы встретились с Питером, я была так одинока — любимая легенда о моих ухаживаниях. Родители устроили наш брак, точно мы были породистыми бычком и телочкой. Наверное, я сгущаю краски, ведь первые годы прошли вполне безоблачно, но потом Салли, должно быть, поняла, что я и в самом деле не намерен отсюда уезжать. Многие люди нашего круга, разумно отмечала она, владеют не единственной резиденцией. Да, но мы — совсем не то что другие семьи.

Порой я вижу, как Хосе, Чико и (что совершенно невозможно) сам Педро стреляют в нас с другого берега. Иногда вспоминаю события, как они происходили на самом деле, — полдюжины всадников прячутся в кустах в сотнях ярдов от нас. То ли мексиканцы, судя по одежде, то ли нет.

У меня-то была самая выгодная позиция — в тылу, на высоком берегу. Будь у меня чуть больше времени прицелиться или спешиться… но я вовсе не стремился попасть в них. Надеялся отодвинуть смерть, хоть на миг, потому стрелял выше голов — пошуметь да напугать, предельная дальность избавляла от необходимости быть метким. А поправь я прицел… один из тех, по кому я намеренно промахнулся, ранил Гленна. И вся история закончилась бы прямо там, на берегу. Хотя вряд ли, конечно.

Ничего не могу поделать — мне нравятся мексиканцы. Как говорят их белые соседи, они просто койоты, явившиеся в этот мир в человеческом облике, и когда они умирают, обходиться с ними следует как с койотами. А я на их стороне, инстинктивно; они меня за это презирают. Я вижу в них себя; они чувствуют себя оскорбленными. Наверное, трудно уважать человека, у которого есть то, чего нет у тебя. Разве что понимаешь, что он мог бы тебя убить. В них, похоже, с младенчества воспитано почтение к твердой руке — им удобно в старой системе отношений патрон/пеон, — и любые попытки разрушения границ они считают недостойными, или подозрительными, или проявлением слабости.

Быть диким животным, как мой отец, не отягощенным ни разумом, ни муками совести. Мирно храпеть во сне, не терзаясь сомнениями, в уверенности, что человеческая плоть ничем не отличается от говядины.

Во сне я вижу Педро и его вакерос, тела их в ряд разложены во дворе. Распахнутые рты, открытые застывшие глаза, над ними роятся мухи и пчелы. Вот он на кровати, в ногах — мертвая дочь, рядом — мертвая жена. Видел ли он, как их убивали? Узнал ли в стрелявших своих друзей?

17 сентября 1915 года

Салли перебралась в отдельную спальню. Гленн все еще в Сан-Антонио; мы по очереди навещаем его. Пилкингтон ничего толком не говорит. Вакерос подозревают, что тут не обошлось без черной магии, мол, это козни брухо[67].

За ужином Салли спросила:

— Полковник, какую премию вы назначали за убийство волка?

— Десять долларов за шкуру. Столько же за пуму.

— А сколько, по-вашему, стоит мертвый мексиканец?

— Прекрати, — не выдержал я.

— Я просто спрашиваю, Пит. Это разумный вопрос.

— Не думаю, что придется назначать премию, — вмешался Чарлз.

— То есть десять долларов — это слишком много? Или наоборот — мало?

— Я бы предпочел прекратить этот разговор. Раз и навсегда.

— Я что-то не возьму в толк, Питер, ты хоть немного огорчен? А остальные понимают это? Как вам кажется, Питер выглядит расстроенным?

Общее молчание нарушил Полковник:

— У Пита свой способ справляться с проблемами. Оставь его.

Метнув разъяренный взгляд в сторону отца, она вскочила и унесла в кухню свою тарелку. Меня она уже давно ненавидит.

Мы не одиноки в своих страданиях, пытаюсь я себя утешить. Две недели назад сожгли железнодорожный мост в Браунсвилле (в очередной раз), перерезали телеграфную линию, двух белых застрелили в толпе рабочих. Убито около двадцати теханос — это те, о которых хоть что-то известно. Третья кавалерийская бригада ведет регулярные бои против мексиканской армии на границе, перестреливаются через реку. Трое кавалеристов убиты инсургентами недалеко от Лос-Индиос, а в Прогресо, на мексиканской стороне, выставлена на шесте голова пропавшего американского рядового.

Есть и хорошие новости: в воздухе носятся свежие запахи, земля оживает. Дожди продолжаются, цветут аделии и гелиотропы, в ветвях анакахуиты[68] порхают колибри и синекрылые бабочки, благоухают эбеновые и гваяковые деревья. Облака пламенеют в свете заката, сверкает под солнцем река. Но не для Педро. Для Педро наступила вечная тьма.

1 октября 1915 года

Проснулся на стуле у кровати Гленна с мыслью, что если просижу здесь подольше, то придет мать и поболтает со мной. Мне всегда нужны были другие люди, чтобы прогнать призраков. Я бреюсь, разглядывая в зеркале незнакомое лицо; черты искажены, как у покойника.

3 октября 1915 года

Вернулся домой. Из Ларедо приехал судья Пул, сообщил, что Педро Гарсия в течение восьми лет не платил налоги. Я понял, к чему он клонит. И чуть со стыда не сгорел. В ушах зашумело, я едва разбирал, что он говорит.

Судья озадаченно взглянул на меня.

— Звучит сомнительно, — выдавил я.

— Пит, налоговый реестр Округа Уэбб в моем ведении, я проверял вместе с Брюстером из Диммита.

— Все равно не верю.

Пул затрясся, как простокваша в ведерке. Он осознавал, что его в открытую назвали лжецом, но я был сыном Полковника, за которого он голосовал. Судья повторил, что штат Техас официально предлагает нам выкупить земли Гарсия, двести участков, за сумму, равную неуплаченным налогам.

— Шериф Грэм уже официально наложил арест на землю.

— Я думал, такие новости объявляют публично и официально.

— Так и есть. Официальное объявление вывешено на дверях суда, но, кажется, его никто не заметил, поскольку сверху уже наклеили несколько новых. Откровенно говоря, не пойму, почему спекулянты из янки должны затевать аукцион и устраивать свару из-за земель, которые по праву принадлежат вам.

С пылом коммивояжера, как и все обманщики, с убежденностью проповедующего Христа… Тот факт, что спекулянтов-янки давным-давно распугала здешняя стрельба, не имел никакого значения. Но выхода не было… Извинившись, я сказал, что несколько растерян из-за болезни Гленна. Он кивнул и ободряюще похлопал меня по руке своей скользкой лапой.

Надеюсь, что упоминанием имени Гленна в корыстных целях я не обрекаю себя на адское пламя, хотя, наверное, согласился бы, помоги это избежать общества Пула. Отговорка сработала, но, отпуская меня (из моей собственной гостиной), Пул заметил, что небольшая компенсация за его хлопоты будет принята с благодарностью. Я готов был сунуть сто баксов, но он будто прочел мои мысли. Десять тысяч — вполне справедливо, правда же?

Пул мог предложить этот участок кому угодно, но у Рейнолдсов и Мидкиффа (как и всех остальных скотовладельцев Техаса) были сейчас проблемы с деньгами, а Полковник тратил баснословные суммы на покупку нефтяных скважин, и нас, видимо, считали богачами. Все любят неудачников. Пока они не на вашей стороне.

Неужели Педро и вправду не платил налоги? Разве что только год. Восемь лет — невозможно. Он прекрасно знал, что бывает с мексиканцами, которые уклоняются от налогов, но, конечно, не догадывался, что то же самое случается и с теми мексиканцами, которые исправно их платят. Мне известно мнение Полковника, что в истории планеты никогда и никому земля не доставалась честным путем, но от этого не легче.

Земли Гарсия оценены в 103 892 доллара и 17 центов. Примерно столько же они стоили, когда здесь жили индейцы апачи.

2 октября 1915 года

Полковник настоял, чтобы я поехал с ним в поместье Гарсия. Когда мы спешились, он достал из седельных сум несколько фляг с сырой нефтью.

— Не стоит, — возразил я.

— Я должен был сделать это пятьдесят лет назад, Пит. Это как перебить всех волков, но оставить уютное логово, чтобы в него пришли другие.

— Я не позволю тебе сжечь их дом.

— Ну а я не позволю тебе остановить меня.

— Папа…

— Пит, мы давно не говорили с тобой по душам. Знаю, я был жесток с тобой. И ты злишься на меня за эти нефтяные контракты. Не следовало действовать у тебя за спиной. Прости, но я не видел другого пути.

— Мне насрать на нефтяные контракты.

— Напрасно, они необходимы.

— У нас неплохо идут дела. В отличие от некоторых из наших соседей.

— Ты знаешь, я всегда любил старого Педро.

— Видимо, недостаточно.

Мы замолчали.

— Я не обязан объяснять тебе, как эта земля выглядела в прошлом, — наконец проговорил он. — А тебе не следует рассказывать мне, что я ее уничтожил. Да, уничтожил, своими собственными руками. Ты достаточно взрослый, чтобы помнить времена, когда отсюда до Канады росла трава высотой по яйца, и, может статься, через тысячу лет вновь так будет, хотя маловероятно, конечно. Но такова человеческая история. Плодородные земли превращают в бесплодный песок, плоды обращают в тернии. Это мы умеем.

— Кустарник можно выкорчевать.

— Баснословно дорого, расходы ударят по нашим карманам.

— До сих пор мы справлялись.

— Пит, — пожал он плечами, — я люблю эту землю, люблю свою семью, но вот коров я не люблю. Ты вырос с ними. Не стану говорить, что я вырос с бизонами, поскольку это преувеличение, хотя и чистая правда, но для тебя корова — священное животное, ты боготворишь людей, которые их разводят, но для меня в них нет ничего особенного. Я занялся этим бизнесом, чтобы обеспечить семью. На моих глазах в этой жизни уже исчезло столько всего, что я просто не могу всерьез переживать из-за такой ерунды. Итак, вернемся к главному. Каковы наши убытки в этом году по вине Гарсия?

— Папа… — повторил я.

Странно слышать такое слово из уст почти пятидесятилетнего мужчины, но Полковник, нимало не смутившись, продолжал:

— Только на западных пастбищах и только в этом году мы потеряли сорок тысяч долларов. На остальных пастбищах — все восемьдесят. Они уже довольно долго грабили нас — по крайней мере, с тех пор, как появился первый зятек. Да, мы пережили четыре года засухи, но неужели засуха сокращает поголовье на пятьдесят процентов? Нет, если кормить скот так, как мы кормили. Ты что, внезапно потерял тридцать процентов стельных коров? Нет, конечно. Это дело рук человека. Подсчитай — и увидишь, что они обокрали нас на два миллиона долларов.

— Не забудь прирост поголовья мулов.

Он лишь покачал головой и отвернулся, и мы опять надолго замолкли. Я, разумеется, не покупал эту землю, в отличие от него. Конечно, я принимал все как само собой разумеющееся — для него же такое поведение абсолютно немыслимо. Земли Гарсия вдвое увеличат наше ранчо — и это в те времена, когда остальные едва сводят концы с концами. Неслыханная удача, с определенной точки зрения, то есть именно с его.

— В своей собственной семье ты, Пит, всегда держался независимо. Но с чужими людьми у тебя вечно были проблемы. — Он смахнул пот со лба. — Я намерен сжечь это осиное гнездо. Ты мне поможешь или как?

— Зачем тебе нужно все это?

— Потому что иначе это досталось бы кому-нибудь другому. Кто-нибудь непременно разобрался бы с этой землей — Айра Мидкифф или Билл Рейнолдс. Или Пул отхватил бы половину, а четверть — Грэм, а другую четверть — Гилберт. Или кто-то из новых нефтепромышленников. Одно можно сказать наверняка: Педро все равно потерял бы эту землю. Его время ушло.

— Оно ушло не само по себе.

— Мы говорим об одном и том же, ты просто не хочешь признавать очевидного.

— Это не должно было случиться вот так.

— Но случилось, и это неоспоримый факт. Гарсия получили эту землю, уничтожив индейцев, и мы вынуждены были поступить точно так же. А однажды кто-нибудь избавится от нас. И я просил бы тебя не забывать об этом.

Он взял в каждую руку по фляге с нефтью и медленно двинулся к парадному входу. Фляги были тяжелые, он едва не выронил их.

Я смотрел на этого человека из другой эпохи — он как ископаемое, извлеченное из речного обрыва или океанской впадины, он из тех времен, когда человек брал что хотел и не видел причин объясняться и оправдываться.

Он ничем не хуже наших соседей, просто они мыслят чуть более современно. Им нужны расовые законы для оправдания грабежей и убийств. Мой братец Финеас, самый прогрессивный из них, ничего не имеет против мексиканцев или других цветных, он полагает, что суть проблемы в экономике. Чистый расчет, никаких эмоций. Силу следует поощрять, слабый должен исчезнуть. Но никто из них не видит, или не хочет видеть, что у нас есть иной выбор.

Я слышал, как отец неуклюже бродит по заброшенному дому. В седле он выглядел совсем молодым парнем, но, спешившись, сгибался под грузом прожитых лет. Глядя, как он волочит фляги с горючим, я невольно жалел старика. Наверное, я псих.

Я пошел в дом следом за отцом, понимая, что запросто могу вытолкать его оттуда, выбросить фляги, но все это было бы простой формальностью. Слишком поздно.

Внутри все укрывала пыль, в которой глубоко отпечатались следы диких животных, кровь засохла бесформенными темными пятнами. В гостиной отец свалил мебель в кучу и обрызгал сверху нефтью. Я брел за ним по дому, из комнаты в комнату, в спальни и, наконец, в кабинет Педро.

Отец выгреб все бумаги из секретера, из ящиков стола — старые письма, бухгалтерские книги, документы, контракты, свидетельства о рождении и смерти десяти поколений Гарсия, подлинники дарственных на земли — еще с тех времен, когда здесь была испанская провинция, Нуэво Сантандер.

Старательно смочив бумаги нефтью, он чиркнул спичкой. Я смотрел, как листы съеживаются и чернеют, как огонь быстро бежит по столешнице, перекидывается на гигантскую карту штата — старинную, все названия еще по-испански, — висящую на стене. Кто-то зовет меня по имени. Педро. Нет, это мой отец. Когда я выбрался из кабинета, весь дом уже был окутан дымом: отец поджег и остальные комнаты.

Нагнувшись пониже, я заглянул в спальню Педро и Лурдес. Кровать уже занялась, балдахин вспыхнул, озарив темную комнату. Сколько же поколений было зачато здесь. Полковник наверняка подумал о том же.

Сквозь языки пламени проступила темная фигура, манившая меня. Невероятным усилием заставив себя развернуться, я ринулся наружу, на солнечный свет. Отец, прихрамывая, уже брел вниз по склону холма, направляясь к амбарам и конюшням Гарсия, в каждой руке у него болталось по фляге с сырой нефтью.

Шестнадцать

Илай / Тиэтети

Бизон

Команчам принадлежала территория между Мексикой и Дакотой — земли, где обитала большая часть всех бизонов этого континента. Северные племена охотились на бизонов только в определенный сезон, но котсотека, чьи земли находились в самом сердце бизоньего края, могли охотиться круглый год. Летом стреляли самцов, самых быстрых, а зимой главной добычей становились самки. Если животное моложе трех лет, мясо телочек и бычков по вкусу не различается, но быков постарше забивали в основном ради шкуры, а в пищу шли только коровы.

Охотились на бизонов с копьем или луком. Для охоты с копьем нужно быть, пожалуй, покрепче духом, надо догнать бизона и на полном скаку всадить ему копье между ребер, чтобы, пронзив насквозь легкие, поразить прямо в сердце. После первого удара он разворачивался и норовил либо ударить рогами, либо сбросить тебя под копыта несущегося во весь опор стада. Единственный способ выжить — воткнуть копье на всю длину, навалившись на него всем телом и используя собственный вес бизона. В противном случае ты погибнешь первым.

Обычный бизон раза в два больше коровы, а нрав у него такой же дурной, как у гризли. Он запросто мог перепрыгнуть через человека, хотя, конечно такое редко случалось.

А если конь под тобой споткнулся, попав ногой, например, в нору суслика, можно биться об заклад, что от тебя ничего не останется, то есть в прямом смысле хоронить будет нечего, потому что бизоны — это не лошади, они развернутся и затопчут тебя.

Лук оставлял больше возможностей для маневра, стрелять можно с дистанции в несколько ярдов, под острым углом сразу за нижним ребром. Но и тут реакция бизона будет той же: он развернется и бросится на тебя. Самые лучшие скакуны неслись прочь еще до того, как затих звон тетивы, и этой четверти секунды было вполне достаточно, чтобы спасти жизнь.

Пока не появились винтовки Шарпа, бизона можно было завалить только на скаку, сбоку и чуть сзади, поэтому группа всадников устраивала панику в стаде, а потом пускались вскачь прямо перед носом вожака, увлекая стадо за собой. Они сворачивали все круче и круче, вынуждая бизонов мчаться по кругу, и тогда на сцену выходили охотники.

Когда забивали столько животных, чтобы успеть разделать их за день, смертельную карусель разрывали и стадо растворялось в просторах прерии. Бизонов свежевали прямо на месте, хотя это не совсем точное слово. Команчи действовали, как хирурги. Аккуратно надрезали кожу вдоль хребта, потому что именно здесь самое нежное мясо и самые длинные жилы, а потом снимали шкуру целиком со всей туши. Если деревня была рядом, к этому моменту набегала ребятня, выпрашивая кусочек свежей, еще теплой печенки, политой желчью прямо из желчного пузыря. Желудок вынимали, освобождали от травы, а оставшийся сок сразу выпивали для поднятия тонуса или втирали в лицо, если на нем сыпь или вскочил фурункул. Содержимое кишок выдавливали, протягивая их между пальцами, а сами кишки варили или съедали сырыми. Почки, почечный жир и жир с филейной части тоже ели сырыми, пока разделывали тушу, хотя иногда чуть поджаривали на углях вместе с бизоньими тестикулами. Если стояла засуха и травы было мало, содержимое желудка скармливали лошадям. Зимой, если случалось отморозить руку или ногу, отмороженную конечность засовывали в вынутый желудок, пока не отогреется; средство верное, отлично помогало.

Ну а если с водой было туго, у животного вскрывали вены и пили кровь, пока она не успела свернуться. Череп раскалывали, мозг вываливали на снятую шкуру и поедали, очень жирная и нежная пища; у молочных самок высасывали прямо из вымени еще теплое молоко. Если мозги не съедали сразу же, то забирали с собой, чтобы выделывать шкуры; мозга любого животного хватало, чтоб пропитать его собственную шкуру, но только не бизонью, — те были слишком велики.

Опустевший желудок промывали, высушивали и использовали как флягу. Если не хватало металлических котлов, в желудке можно было готовить еду: его наполняли до половины и бросали внутрь раскаленные камни, пока вода не вскипит. А еще воду хранили в оленьей шкуре, которую для этой цели снимали целиком, а края накрепко сшивали. Но давайте вернемся к бизонам.

Покончив с внутренними органами, охотники уступали место женщинам, тем доставалась самая трудная часть работы по разделке туши. Мясо срезали с костей ломтями по три-четыре фута длиной. Мясные пластины раскладывали на чистой внутренней поверхности шкуры только что забитого животного и, когда она наполнялась, заворачивали, туго связывали, грузили на лошадь и отвозили в деревню сушить. Высушенное мясо хранили в ойооте, специальных мешках из сыромятной кожи, сшитых жилами. Хорошо высушенное мясо могло храниться бесконечно.

Язык, хребет, ребра разрубали на куски и жарили на углях. Кости трескались от жара, и жирный костный мозг, тухтсохпе’айпе, использовали в чистом виде как соус, или смешивали с медом, или охлаждали и растирали со стручками рожкового дерева на десерт.

Из лопаточных костей делали совки и мотыги. Мелкие кости раскалывали, обжигали на огне для прочности, затачивали и превращали в иглы, шилья, ножи, наконечники для стрел и скребки. Черева разваривали до клейстера, который был незаменим, когда нужно починить седло, прикрепить тетиву, да много для чего еще. У каждого воина всегда был с собой небольшой запас такого клейстера для срочного мелкого ремонта. В рогах хранили палочки для добывания огня, трут и, конечно, порох.

Помет, ценное топливо, разбросанное повсюду по прерии, становился тем лучше, чем дольше лежал, — горел дольше и ровнее и даже жарче, чем мескита. Высушенным и растертым в порошок пометом конопатили детские люльки для утепления и поглощения влаги, хотя, конечно, рогоз был получше.

Из позвоночных жил, фасции лопаточной, поясничной и той, что на животе, делали всевозможные нити и тетиву. Из длинных прядей, что пучком росли на бизоньей макушке, плели всякие нитки, веревки, арканы. Из толстых сосудов шеи мастерили трубки. Главную крестцовую кость использовали для шлифовки стрел, хотя многие предпочитали для этой цели собственные зубы.

Кожа с хвоста шла на ножны, из костей получались отличные накладки на ружейные приклады и рукояти кинжалов, а из трахеи — емкость для красок и клея. Липкая желтая масса внутри желчного пузыря — готовая боевая раскраска, а высушенное вымя — отличная посуда (глиняные плошки, слишком тяжелые и хрупкие, бесполезны для тех, кто большую часть жизни проводит верхом). Если попадалась беременная самка, плод вынимали и варили в его же оболочке; таким нежнейшим мясом кормили младенцев, стариков и потерявших зубы. Перикард, околосердечную сумку, использовали как мешок, но вот само сердце всегда оставляли там, где бизон был убит; и когда трава прорастет сквозь его выбеленные временем ребра, Создатель увидит, что люди совсем не жадные, и сделает так, чтобы прерия не оскудевала и стада бизонов плодились в ней во веки веков.

Семнадцать

Джинни Маккаллоу

Полковник умер в 1936-м. На следующий год Джонас уехал в Принстон, наведывался домой дважды и оба раза страшно ругался с отцом. Дома его имя больше не упоминали. Бабушка тоже исчезла, но не умерла, просто переехала в Даллас, к другим родственникам.

Отец с братьями ужинали на пастбище или поздно вечером дома наспех перекусывали холодным мясом. Дети все втроем возвращались из школы, а потом братья быстро переодевались, седлали лошадей и скакали к отцу, а Джинни садилась за уроки. Каждую субботу из Сан-Антонио приезжал учитель и давал ей дополнительные задания. Настояла на этом бабушка, а отец был согласен на что угодно, лишь бы девочка к нему не приставала. Однажды она взбунтовалась: заявила, что согласна только на половину занятий. Она точно знала, от чего откажется, — латынь, проклятая латынь. Учитель уныло повесил свой длинный тощий нос, когда она гордо объявила, что не перевела ни словечка из Светония.

Уроки заканчивались, и в доме повисала гнетущая тишина, тогда Джинни надевала башмаки и топала погромче (хоть какой-то звук), а потом в одиночестве ужинала на террасе. Иногда она слушала радиообращения президента, а если особенно злилась, оставляла радио включенным, чтобы отцу, когда вернется, пришлось его выключать. Ей нравилось злить отца, это приносило удовлетворение.

К тому времени Джинни оставила попытки стать вакерос. Она знала, что справилась бы, но работа была тяжелой, жаркой, скучной, и, самое главное, никто не желал видеть ее на пастбище. Даже Полковник, основатель этого ранчо, в последние тридцать лет жизни ни разу не метнул лассо — не видел никакого смысла в скотоводстве, кроме разве налоговых льгот. Его интересовала только нефть. И сейчас, всякий раз, когда приезжал дядя Финеас, — обязательно в сопровождении геолога — она пристраивалась рядом и слушала их разговоры про сланцы, песок, электроснабжение. Геолог, не обращая внимания, что Джинни всего тринадцать, вдохновенно тарахтел, а Джинни ловила на себе одобрительные взгляды Финеаса. В стране наступал нефтяной бум; в некоторых районах Южного Техаса ночами было светло как днем от многочисленных газовых факелов, озарявших окрестности на мили вокруг.

Бабушка приезжала, благоухая старомодными духами и мятными каплями. Суровое лицо и вечно черное платье, как будто она носила траур по чему-то, известному ей одной. Ее раздражало все: прислуга, отец, дети. Выбранив всех по очереди, она отправлялась к хижинам работников и приказывала им перестирать все белье и одежду. Джинни предписывалась длительная теплая ванна, чтобы открыть и очистить поры, которые, по представлениям бабушки, становились больше с каждым месяцем.

Отмыв должным образом лицо, приведя в порядок волосы, переодевшись во все чистое, Джинни усаживалась на кушетку в библиотеке, а бабушка делала ей маникюр — вычищала грязь из-под ногтей, подравнивала их пилочкой, обрезала кутикулу и втирала холодный крем в кожу. Мы сделаем из тебя настоящую леди, твердила она, хотя Джинни уже целый год не брала в руки лассо и мозоли с ладоней давным-давно сошли. Каждый третий визит сопровождался полным пересмотром гардероба. Вся одежда приносилась в библиотеку, и бабушка проводила ревизию — в этом ты похожа на гулящую служанку. Все неподобающие наряды упаковывались в коробку, которую бабушка увозила в Даллас, перешивать.

Новости, которые бабушка доставляла из города, казались Джинни ужасно скучными, кроме историй о хороших девушках, пошедших по кривой дорожке. С некоторых пор этот сюжет стал все чаще повторяться в бабулиных нотациях. Зато она больше не засыпала во время беседы. Джинни забавно было слушать, как ей велят избегать солнца (ты и так вся в веснушках), следить за диетой (у тебя бедра твоей матери), мыть голову каждый день и никогда не носить брюки. Потом бабушка вновь осматривала руки Джинни, как будто за прошедшие десять минут что-то могло измениться, — но нет, это оказывались все те же короткие пальцы-обрубки, которые не исправят никакие уроки фортепиано. Пальцы самой бабушки, с распухшими, изуродованными артритом суставами, напоминали звериные лапы, но в прошлом это, конечно, были руки настоящей леди, несмотря на все годы, которые она вынуждена была прозябать на этом ранчо.

Примерно через месяц после окончания Джинни восьмого класса вместе со свежими сплетнями из Далласа бабушка привезла новость: Джинни принята в пансион Гринфилд в Коннектикуте. Джинни и понятия не имела, что ее, оказывается, собирались туда отправить. Ты уезжаешь через шесть недель, сообщила бабушка. Завтра мы отправляемся в Сан-Антонио подобрать тебе приличную одежду.

Ее бурные протесты, растянувшиеся на все лето, не имели ни малейшего значения. Клинт и Пол считали, что сопротивляться бесполезно; отец полагал, что ей там будет лучше, да и Джонас будет поблизости.

Я не Джонас, возмущалась она, но все понимали, что это не совсем правда. Бабушка подарила Джинни жемчуг и четыре пары лайковых перчаток, но это не укротило ее злости; усаживаясь в поезд, она даже не смотрела в сторону отца. Весь вечер она рассматривала жемчуг, задернув занавески в купе. Бабушка сказала, он стоит двадцать тысяч долларов; ну да, других вульгарных внучек у нее не было.

Джонас, который должен был встречать ее на Пенн-Стейшн, опоздал на час. К тому моменту Джинни уже успела наткнуться на мужчину, который торопливо тискал какую-то женщину в дальней кабинке дамского туалета. Увидев белую задницу над спущенными штанами, она бросилась прочь, но минут через пять поняла, что выбора у нее все равно нет. Пришлось вернуться и занять кабинку подальше от мужика с его подружкой. Удивительно, что за это время ее багаж не утащили. Ненавижу этот город — первое, что она заявила Джонасу. Брат аккуратно уложил багаж и повел ее обедать. Не глазей по сторонам, наставлял он, а она глаз не могла оторвать от высоченных зданий вокруг. Ты же не хочешь, чтобы тебя приняли за туристку.

Но это было выше ее сил. Никакие фотографии не передавали истинного размера строений, нависавших над улицей, — они, казалось, готовы были рухнуть в любой момент и придавить насмерть юную леди, если такси не разделаются с ней раньше. В ушах звенело от шума машин и людских криков, сердце бешено колотилось; Джинни смогла немного успокоиться, только когда села в поезд до Гринфилда. Оказавшись вновь среди лесов и пастбищ, разглядев вдали несколько пасущихся коров и овец, она с облегчением подумала: ну хотя бы об этом я кое-что знаю. Будет о чем поговорить с новыми одноклассницами.

В Гринфилде ей многое понравилось. Старинные каменные здания с высокими покатыми крышами, увитые плющом стены, рассеянная пелена солнечного света — здешнее лето словно зима в Техасе, — густой лес и бескрайние поля, начинавшиеся сразу за кампусом. Она и не подозревала, что существует столько оттенков зеленого, что дожди могут идти так часто, а земля бывает настолько влажной. Кампус построен всего сорок лет назад, но ему легко можно было дать и четыреста, так густо виноградные лозы увили фасады зданий, а ветви деревьев касались окон самых верхних этажей. В те редкие моменты, когда она была предоставлена сама себе, легко было почувствовать себя важной особой, как будто сейчас она окажется в толпе принцев или сыновей премьер-министров, — теперь-то она знала, что все они будут англичанами, а вовсе не испанцами. Но чаще она подумывала, что вообще-то не хочет оказываться в толпе, а сама предпочла бы стать премьер-министром, — ничего невозможного, времена меняются. Она воображала, как пишет письма своим верным гражданам, сидя за огромным старинным деревянным столом.

Впрочем, в одиночестве она оставалась не часто. Распорядок дня был суров: колокол, возвещавший подъем, завтрак, молитва, уроки, обед, уроки, спортивные занятия, ужин, домашние задания. Ровно в одиннадцать выключали свет и по коридорам с проверками ходил дежурный преподаватель.

Соседка по комнате, маленькая еврейка Эстер, каждый день плакала перед сном. В конце недели, вернувшись после ужина, Джинни обнаружила, что соседка и все ее вещи исчезли. Отец Эстер владел заводами в Польше, но потерял все с приходом нацистов; чек за ее обучение оказался недействительным. Джинни переехала в другую комнату, поуютнее. Новую соседку звали Корки, она была робкой, но милой девочкой и, в отличие от Эстер, чувствовала себя в новой школе вполне комфортно. Знакома была со всеми, но, как обратила внимание Джинни, дружила с немногими. Корки была высокая и широкоплечая, как канадский лесоруб, и, похоже, смирилась со своей внешностью — с вытянутым лицом, которое никогда не станет симпатичным, с красными шелушащимися губами, с жидкими и тусклыми волосами. Судя по старомодной, потрепанной одежде и безразличию к собственной наружности, Корки была из бедной семьи. Поэтому Джинни старалась по-своему позаботиться о ней — украдкой таскала для нее сладости из столовой, как когда-то носила простоквашу для отцовских вакерос.

Однажды в понедельник за обедом девчонки спросили, кто ее соседка, и она ответила: Корки Халлоран.

— А, великая Сапфо? — усмехнулась Топси Бэбкок.

Маленькая красивая блондинка со светлой кожей и улыбкой, которая включалась и выключалась, как светофор. Иногда улыбка означала одобрение, но гораздо чаще — категорическое осуждение, а Топси была из тех, кого не хочется разочаровывать. Остальные девчонки за столом рассмеялись, и Джинни с ними за компанию, хотя и не поняла, в чем тут дело.

— Она училась в Спенсе, но, говорят, проводила слишком много времени с одной девочкой, если ты понимаешь, о чем я.

— Вот послали бы ее в Сент-Пол — ей там самое место!

Все посчитали идею ужасно забавной. Джинни просто согласно кивнула.

На следующие выходные Корки пригласила нескольких подружек в гости к себе домой; она жила, как оказалось, всего в сорока минутах езды от школы. К удивлению Джинни, среди гостей оказались многие из тех, кто потешался над Корки за обедом, — Топси Бэбкок, Натали Мартин, Кики Фелл и Бутси Элиот. Джинни думала, что за ними приедет какой-нибудь старый драндулет или даже грузовичок, но их встречал водитель в униформе на громадном семиместном «паккарде».

— Ты ведь общалась с той еврейкой, да? — спросила Кики, темноволосая версия Топси, разве что стриженная коротко, по-мальчишески. И еще говорили, что ей делали пластическую операцию, чтобы укоротить нос.

Со времени приезда в Гринфилд Джинни все больше времени проводила у зеркала, изучая собственную внешность. Нос у нее вполне прямой, но глаза какие-то невыразительные, цвета дождя и тумана. Острый подбородок, высокий лоб и шрам над бровью — она им очень гордилась, потому что шрам был точно такой же, как у братьев, — больше пристали бы мужчине. Шрам глубокий, невозможно не заметить.

— МакКаллоу… — задумчиво проговорила Топси. — Это ведь еврейское имя?

Девчонки захихикали, только Корки отстраненно смотрела в окно.

— Не думаю.

— Я пошутила. Ну конечно, нет.

Остаток пути Джинни молчала. Зданий по дороги почти не попадалось, а сама дорога, узкая и извилистая, была тем не менее асфальтирована. Вдоль дороги тянулись высокие живые изгороди, красные сараи и непременные каменные стены. Солнце с трудом пробивалось сквозь густую листву, а небо казалось совсем крошечным. Было прохладно, хотя сентябрь только начинался.

Топси, Кики и Бутси вместе учились в начальной школе; остальные, видимо, познакомились примерно так же, как она в свое время с Мидкиффами и Рейнолдсами. Натали, обладательница длинных каштановых волос и большой груди, которую она пыталась скрыть, сильно сутулясь, тоже молчала всю дорогу. Она демонстративно смотрела в окно, стараясь не встречаться взглядом с Джинни, но улыбалась шуточкам Топси вместе со всеми.

Наконец, свернув в каменные ворота, автомобиль проехал по длинной аллее между высоких деревьев. Джинни никогда в жизни не видела столько зеленой свежей травы, целые акры; она попыталась прикинуть, сколько голов скота здесь можно прокормить (по акру на голову? — вполне возможно), но подумала, что вслух лучше об этом не рассуждать.

На вершине холма возник дом. Не больше, чем дом Полковника, но выглядел он гораздо величественнее: арки, колонны, башенки, темный гранит, мраморные статуи, все тронутое временем, будто стоит здесь с эпохи королей.

— Чем занимается твой отец?

Все девочки, даже Корки, разом уставились на нее. Она поняла, что совершила ошибку, но поздно.

— Он ездит на работу в Нью-Йорк, там у него фирма, — ответила Корки. — И еще играет в теннис в клубе, катается верхом, охотится. И пишет роман.

— А что за фирма у него?

— Понятия не имею… — пожала плечами Корки.

— У Поппи папа тоже ездит верхом и стреляет, наверное, — встряла Бутси Кларк. «Поппи» было прозвищем Джинни в этой школе. — Он ведь ковбой, верно?

— Ковбои — это наемные работники.

— А как же тогда называется твой папа?

— Скотовод. — Она хотела добавить, что вообще-то основной доход мы получаем из других источников, но тут заговорили остальные.

— И он участвует в этих знаменитых рейдах на Канзас?

— Они закончились еще в восемнадцатом веке.

— Жаль, — вздохнула Бутси. — Они так потрясающе выглядели.

Не поймешь, что хуже — ответить или прекратить это дурацкое обсуждение.

— Это было совсем не так, как на картинках. Они вели скот и лошадей в поводу, а не ехали верхом. Иначе лошади могли пасть, а коровы — отощать.

— Как тебе дом Корки? — спросила Натали, меняя тему. — Твой, наверное, гораздо больше.

— Нет.

— Ну конечно больше. Мы знаем, что в Техасе все просто огромное.

Джинни только пожала плечами.

— Но он точно не такой красивый. И у нас совсем не так зелено.

— Сколько у вас акров?

В Техасе такой вопрос — почти оскорбление, но здесь придется отвечать.

— Триста девяносто шесть участков.

— Не так уж много, — заметила Топси.

— Она сказала участков, а не акров.

— А участок — это сколько?

— Мы не считаем землю акрами, акр — это слишком мало.

— Участок — это сколько? — повторила Кики.

— Шестьсот сорок акров.

Почему-то эта информация вызвала взрыв истерического смеха. Одна Корки сидела спокойно, наблюдая за шофером, пока тот открывал им дверь.

— Ты тоже станешь скотоводом?

— Вряд ли.

— Кем же ты собираешься быть, в таком случае?

— Она станет чьей-нибудь женой, — буркнула Корки. — Как и все мы.

После обеда они отправились кататься верхом. За домом располагались конюшня на пару десятков лошадей, просторный кораль, который здесь называли ареной, и обширное пастбище. Неподалеку в тени какие-то люди обрезали кусты и забрасывали ветки в тележку.

В джодпурах (специальных бриджах) и высоких башмаках для верховой езды, позаимствованных у младшей сестры Корки, Джинни чувствовала себя глупо, но остальные были одеты точно так же. Она думала, что прогулка будет долгой, четыре-пять часов, и немного пожалела, что не позавтракала поплотнее.

— У вас, наверное, тоже есть лошади, — сказала Натали.

— Да, а у вас?

— В Такседо-Парке для них мало места, — пожала она плечами.

— Зато для евреев предостаточно, — недовольно заметила Топси.

— Топси и Натали жили рядом с твоей бывшей соседкой по комнате.

— Ее отец купил дом десять лет назад, — продолжала Топси. — Но его не приняли в клуб, поэтому никто из членов этой семьи не имел права даже палец окунуть в озеро. Если кто-то слышал плеск воды с их стороны, немедленно вызывали полицию.

— Расскажи ей про свадьбу.

— Да, прошлым летом у них была свадьба, так ребята из Такседо-Парка взяли и развернули указатели, и никто из гостей не смог найти дорогу к их дому. Сорвали им праздник. — Она довольно улыбнулась. — Когда люди думают, что только из-за того, что у них есть деньги…

Джинни кивнула. Привели лошадей. Гнедые, но гораздо более стройные и длинноногие, чем лошади ковбоев.

— Это седло моей сестры, — сказала Корки, протягивая поводья. — Ты примерно ее веса.

Седло было без луки, простое; стремена оказались короткие и неудобные, как для ребенка.

Жеребец ростом около шестнадцати ладоней в холке, на вид резвый, на деле оказался еще резвее. По сравнению с обычной рабочей лошадкой он был почти как автомобиль. С рабочей лошадью можно договориться, ей можно дать волю, но этот красавец был не только резвым, но и стремился угодить седоку; свобода только сбивала его с толку, это все равно что отпустить руль автомобиля. Словно даже лошади — как и все прочее в жизни этих девиц — были созданы лишь для того, чтобы служить им.

Поводья оказались лишними, конь слушался малейшего движения ног; скакун был настолько отзывчив, что поначалу это даже мешало. Джинни чуть не усомнилась в своих способностях. Когда они пустились галопом, она с трудом удержалась в неудобном седле. Они помчались по скаковой дорожке, впереди виднелось несколько барьеров; Корки скакала впереди, Джинни, преодолев дурные предчувствия, последовала за ней. Все обошлось. Ее конь взял препятствие без всякого вмешательства с ее стороны.

Уже через час девочки устали и решили вернуться домой. Она пришпорила коня и проскочила в узкую щелку между Топси и Бутси, рассчитывая напугать их, а затем обогнала и Корки. Жеребец наслаждался скачкой, и она сделала еще круг галопом вокруг кораля (арены, поправилась Джинни), примерно в полмили. Отличный был скакун и совсем не хотел останавливаться; она его искренне пожалела — печально жить в этом корале и выбираться на волю лишь для того, чтобы покатать мерным шагом по аккуратной дорожке девиц, которые потратили больше времени, наряжаясь на прогулку, чем собственно в седле. Бессмысленное существование.

Когда она, успокоив коня, вернулась в конюшню, остальные уже отдали своих лошадей грумам и дожидались ее.

— Она и вправду сидит в седле, как ковбой, верно? — начала Бутси.

— Странно, когда человек не держит поводья, да и вообще не держится ни за что, да?

— Лука седла не для того, чтоб в нее вцепляться, — буркнула Джинни.

Она знала, что произвела странное впечатление, но полагала, что справится. Совершенно ясно, что она ездит верхом лучше любой из здешних девчонок, возможно даже лучше Корки. И точно так же ясно, что никто из них ни за что этого не признает. Или использует как повод для насмешек. Захотелось тут же вскочить в седло, рвануть в лес, а потом скакать и скакать до самого Техаса. Уж точно это не труднее того, что в былые времена вытворял Полковник. А за лошадь отец заплатит.

— Тогда зачем она нужна? — не успокоилась Бутси.

— Чтобы прикрепить инструменты, повесить лассо.

— Тебе как будто неловко. Знаешь, тебе, вероятно, придется привыкнуть к этому чувству.

— Я лучшая наездница, чем все вы вместе взятые, — решительно сказала Джинни. Она почувствовала, что краснеет; ее заставили произнести вслух то, в чем сама она не была уверена. — Кроме Корки, — добавила на всякий случай.

— Все равно. Ты странная.

— Здесь все не такое, как у нас дома.

— Потому что там у вас все гораздо больше.

— Потому что мы ловим арканом огромных животных и стараемся не попасть им на рога.

— Она, кажется, хотела сказать, что нас обязательно забодали бы, — вмешалась Топси.

— Нет, мы умерли бы сами, от скуки.

— Я иду в дом, — устало бросила Корки, стоявшая у дверей. — Скоро обед.

Джинни никак не могла уснуть. Побродив по темному коридору, она отправилась в кухню за стаканом молока. Не успела открыть холодильник, как услышала:

— Тебе не следует сюда заходить. — Это была одна из служанок.

— Простите, пожалуйста.

Лицо женщины посветлело:

— Надо было просто попросить, дорогая. Мы принесем все, что пожелаешь.

Выпив молока, Джинни решила прогуляться. В конюшне горел свет, и она пошла вниз по склону, прямо по мокрой траве, — мокрой, здесь все мокрое, — сама не понимая, чего хочет. Просто поболтать со своим конем, тайком вывести его на ночную прогулку, сбежать и никогда сюда не возвращаться. В конюшне наверху, там, где, видимо, находился сеновал, светилось окошко. За тонкой шторкой двигалась чья-то тень, слышалась тихая музыка.

Она подошла поближе, вдыхая знакомые запахи. Силуэт в окне повернулся, Джинни узнала конюха. Оказывается, он с семьей жил прямо над лошадьми. Она смотрела, как мужчина опускается в кресло, представила, как он, прикрыв глаза, слушает радио. Невероятно. У них дома даже самые нищие работники, которые днями напролет занимались самой черной работой, устанавливали изгороди, даже они ночевать уходили в свои лачуги. Никто не жил вместе с животными.

Она внезапно почувствовала усталость и направилась обратно к дому, ноги замерзли и промокли от росы. А ведь сейчас только сентябрь, все это только начинается. Все наладится, утешала она себя. Подумала о Полковнике, как его похитили индейцы; если он сумел выжить там, она сможет выжить здесь, хотя все это, конечно, одни слова, времена изменились.

В конце коридора горел свет. Библиотека или кабинет. Перед горящим камином в кожаном кресле сидел мужчина с трубкой.

— Извините, — тихонько сказала Джинни.

Это был отец Корки. В приглушенном свете он казался совсем мальчишкой; наверное, дети у него родились совсем рано. Очень красивый мужчина. Гораздо привлекательнее своей дочери. Он снял очки, и стало заметно, что глаза у него в слезах, словно он чем-то очень сильно огорчен.

— Ты та девочка из Техаса, да? — спросил он, вытирая ладонью глаза.

Джинни кивнула.

— Ну и как тебе здесь?

— Все вокруг зеленое. Трава красивая. — Ничего больше она не смогла придумать и боялась сказать какую-нибудь глупость.

— А, газоны. Да, спасибо. — И добавил: — Мой прадед некоторое время жил в вашем штате, еще до вступления Техаса в Союз. Он фактически содействовал этому процессу. Но потом началась Гражданская война, и он вернулся домой. Мне всегда хотелось своими глазами увидеть те места.

— Так приезжайте.

— Обязательно, как-нибудь. Сейчас, похоже, все туда едут за большими деньгами. Наверное, стоит поглядеть на это дело.

Она промолчала.

— Что ж, — кивнул он, вновь надевая очки, — мне нужно возвращаться к работе. Доброй тебе ночи.

На следующее утро после завтрака Корки тихонько шепнула ей, что не стоит тревожить отца, когда тот работает в библиотеке.

— Он заканчивает роман, — объяснила Корки. — Он его очень долго писал, его сейчас нельзя волновать.

Джинни понимающе кивнула и извинилась. Она все пыталась припомнить, видела ли хоть раз своего отца плачущим. Нет, никогда.

В следующие выходные она навестила Джонаса в Принстоне. Путешествовать в поезде ей понравилось, она чувствовала себя совсем взрослой — еще бы, в чужих краях едет в одиночку. Наверное, она никогда не сможет привыкнуть к здешней зелени. Повсюду этот душок плесени, разложения — что бы ты ни делал, деревья все равно вырастут, виноградные лозы обовьют все стены, все твои труды скроются под буйно цветущей зеленью, а сам ты обратишься в гумус, удобрение для этой влажной плодородной земли, как и все, кто жил здесь до тебя. Раньше здесь все было как в Техасе, но теперь остались только люди, бесконечные толпы людей, и нет места ничему новому.

Джонас встречал на станции, она крепко обняла брата, надолго прильнула к нему. Она даже надела свой жемчуг и нарядное платье.

— Ну, как ты там справляешься?

— Ой, все отлично.

Он потрогал ее ожерелье, хотел было что-то сказать, но сдержался.

— Ты привыкнешь, — заверил брат. — Уж лучше так, чем застрять навеки в МакКаллоу или Карризо. Там ничему толковому не научишься.

— Люди тут какие-то холодные.

— Есть такое.

— Я ехала в поезде с двумя мужчинами, и они со мной даже не поздоровались. За целый час ни словечка.

— Да, здесь все по-другому.

Потом они встретились с приятелями Джонаса — Чипом, Нельсоном и Банди. В два часа дня все трое уже были навеселе. Чип расхохотался, услышав ее акцент. Сам он был какой-то мягкий и округлый, не то чтобы жирный, но пухлый, с сильно обгоревшим на солнце лицом и безмерным самомнением по поводу собственной внешности.

— Черт возьми, МакКаллоу. Вы двое действительно из Техаса. А мы сначала не верили, этот парень, — он ткнул пальцем в Джонаса, — ловко маскировался. — Потом, прищурившись, окинул Джинни оценивающим взглядом. — Банди, эта малышка ничуть не уступает братцу. Мы сидим рядом с самыми чистокровными южанами на этой планете.

Джинни покраснела, и Банди потрепал ее по плечу:

— Не обращай на него внимания. Мы все здесь настолько привыкли к местным нравам, что просто не понимаем, как себя вести, когда появляются новички.

Но Чип все не отставал:

— Что вы думаете по поводу войны, мисс МакКаллоу? Следует ли нам послать туда морскую пехоту?

Вид у нее был, надо думать, озадаченный.

— О той, что Гитлер начал? На прошлой неделе?

— Не знаю, — пролепетала она.

— Бог мой, МакКаллоу. Чему вас там учат, в этом вашем Гринфилде?

— Благословенным MRS[69], — картинно воздел руки Нельсон.

— Да бросайте вы эту свору потаскух и перебирайтесь в Портер. Мы все устроим. В этом чертовом Гринфилде вы ничему не выучитесь.

И так несколько часов кряду. Все, что она знала, было давным-давно известно этим взрослым парням, обо всем они уже успели переговорить. Наконец они с Джонасом пошли прогуляться по кампусу.

— Они просто подшучивают над тобой, Джинни.

— Ненавижу их, — надулась она. — Вообще всех здесь ненавижу.

Она думала, что хотя бы вечер они проведут вдвоем, но Джонасу нужно было работать. В следующий раз, предложил он, Джинни могла бы остаться в его комнате и познакомиться с остальными друзьями. Они славные ребята. Ничего не стоит пристроить ее в Барнард[70], когда придет время. Но прямо сейчас он ужасно устал и не успевает с подготовкой к зачетам. Потому что весь день пил с дружками, подумала она.

Джинни хотела было напомнить ему, что три часа провела в поезде, чтобы повидаться с ним, и ей предстоят еще три часа обратного пути, но слишком разозлилась, чтобы говорить. В Нью-Йорк она вернулась уже затемно, поезда на Коннектикут надо было ждать. Она прогулялась неподалеку от станции, разглядывая витрины ломбардов, при этом поминутно натыкаясь на прохожих. Мужчины глазели на нее так, что в Техасе их если и не пристрелили бы, то уж наверняка задержали для допроса. Газетные заголовки в истерике вопили о войне, Германия захватила Польшу. В Гринфилде она чувствовала себя настолько несчастной, что на этом фоне даже начало войны прошло незамеченным.

В Гринфилд она вернулась, когда уже начинали гасить свет, поесть забыла, так что пришлось ложиться спать голодной. Утром Корки сообщила, что скоро в школе состоится бал. Нужно пригласить приятеля, а лучше нескольких. Даже Корки, которую такие вещи не интересовали, составила список из двух дюжин молодых людей, намереваясь разослать приглашения всем сразу. Джинни, извинившись, сбежала в библиотеку и просидела там весь день.

Это катастрофа. Мало того что ей некого пригласить (единственные ее знакомые парни — это приятели Джонаса), но в прошлые выходные, когда девочки веселились на вечеринке у родителей Корки и затеяли танцы, выяснилось, что она не знает ни одного движения. Чарльстон, хэт-дэнс, вальс, бокс-степ. Ей незнаком ни один из этих танцев. Корки попыталась показать, но все без толку, абсолютно бесполезно; на то, чтобы выучить все эти штуки, нужны годы и годы. А значит, ее ждет позор. Ведь даже верховая езда в компании этих девиц — а в этом-то она была мастером — превратилась в унижение.

Между тем все вокруг только и говорили что о предстоящих танцах, особенно о рождественских балах; им уж по четырнадцать, почти взрослые. Джинни осознала, что ее одноклассницы всю жизнь готовились к этому событию. Пока она ездила к Джонасу, остальные барышни провели день в беготне по магазинам в компании своих матушек, выбирая бальные платья. И, разумеется, у каждой из них полно знакомых достойных парней, которые с радостью приедут из других школ.

В субботу она собрала небольшой чемоданчик, сказала Корки, что решила еще раз навестить Джонаса. Села в поезд до Нью-Йорка, а там попыталась отыскать банк — на путешествие, которое она замыслила, денег не хватало, — но выяснилось, что все банки закрыты на выходные. Все-все? Да. В конце концов она добралась до ломбарда рядом со станцией. Человеку за прилавком на вид было за пятьдесят, выглядел он так, словно постоянно недоедал и редко выходил на свежий воздух. Говорил мужчина с сильным иностранным акцентом. Джинни никогда прежде не видела таких евреев. Она протянула ему бабушкин жемчуг.

— Он настоящий?

— Разумеется, — удивилась Джинни.

Мужчина посмотрел куда-то ей за спину, на улицу, наверное решил, что ее там кто-нибудь ждет. И вдруг сунул ожерелье в рот, будто собирался его съесть. Но только потер каждую жемчужину о передние зубы. Потом осмотрел их через лупу.

— Вас сюда прислал полисмен?

— Нет.

— Я интересуюсь, зачем вы принесли мне эту вещь.

— Увидела вашу вывеску, — недоуменно пожала плечами Джинни.

— Это ваше, что вы хотите продать?

— Да.

Он внимательно посмотрел на нее, но больше ничего не сказал.

— А что это у вас за шапочка? — спросила она, стараясь быть вежливой.

Он пробормотал что-то вроде кичпа.

— Я иудей. К сожалению, плохой, работаю в Шабат. Не волнуйтесь, я не ем детей. Но и купить ваш жемчуг тоже не могу.

— У меня нет денег. Банки закрыты, а мне нужно ехать домой, к родным.

— Мне очень жаль.

Некоторое время оба молчали, потом мужчина заговорил:

— Пойду разбужу своего брата. Но он лишь повторит вам мои слова.

Из задней комнаты вышел еще один мужчина, гораздо приличнее одетый. Он тоже попробовал жемчуг на зуб, изучил через лупу под очень яркой лампой и, наконец, при помощи устройства, похожего на микроскоп.

— Этот жемчуг стоит несколько тысяч долларов…

— Двадцать, — уточнила Джинни.

— Восемь. В удачный день, у идеального покупателя.

— Мне это подходит.

Он улыбнулся:

— Я не могу купить у вас ожерелье. Вы слишком молоды. Простите.

Она почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы. Захотелось выхватить у него ожерелье и бежать отсюда, но она заставила себя остаться на месте, чтобы спекулянты увидели, как она плачет.

— Вы слишком молоды, — повторил он.

— Это неважно, я не уйду.

Мужчины переглянулись и принялись что-то бурно обсуждать на непонятном языке. Наконец тот, что был лучше одет, предложил:

— Мы дадим вам пятьсот долларов. Я бы рад предложить больше, но не могу.

— Согласна на тысячу, — сквозь слезы проговорила она.

Вечером она села в поезд до Балтимора. Спустя четыре дня бабушка встретила ее в Сан-Антонио; ей она сказала, что ожерелье украли.

Джинни мало кому рассказывала эту историю, даже Хэнк не понимал ее глубокого смысла. Но на самом деле это был поворотный пункт ее жизни, а в некотором смысле и самый важный момент. Она вышла в большой мир и отступила, а Джонас, при всех своих неудачах, не сдался. Бывали времена, когда она представляла, как сложилась бы ее жизнь, останься она тогда на Севере. Стала бы чьей-нибудь женой, жила бы стабильно и комфортно, как Джонас. Но она не хотела стать такой, как он.

Зато у Джонаса четверо детей, которые его обожают, и дюжина внуков, а ее три особняка стоят пустые. Бессмысленные памятники. Труд всей ее жизни перейдет по наследству к внуку, с которым она едва знакома, — и тот, скорее всего, рухнет под непосильным грузом. Это несправедливо, подумала она, сдерживая рыдания.

Она огляделась. Сомнений не осталось — в комнате пахло газом.

Восемнадцать

Дневники Питера Маккаллоу

1 ноября 1915 года

Из Остина приехал Финеас. Мы теперь любимчики столицы — как же, прикончили девятнадцать своих соседей, да еще двое членов семьи ранены по ходу дела. Финеас поговаривает о должности помощника губернатора.

Гленн дома, но чувствует себя неважно. Они с моим братом долго беседовали о чем-то. Мальчики всегда любили Финеаса: им он представляется юной версией Полковника, вместилищем мужских достоинств. Я, разумеется, не стал делиться с ними своими подозрениями, хотя не уверен, что он оказал бы мне подобную любезность, сложись ситуация иначе, — наверняка вывел бы меня в поле да и пристрелил.

Как двое детенышей из одного помета могут оказаться такими разными?.. Отец, наверное, подозревает, что мама спуталась с каким-нибудь поэтом, нотариусом или иным сопливым очкариком, недомужчиной. Во мне всегда жили два человека: один — еще до маминой смерти, бесстрашный, как мои братья, а второй — после, похожий на сову, неподвижно застывшую на темной ветке при первых проблесках дневного света.

Как отец с Финеасом могли стоять против сотни мужчин и нимало не беспокоиться, о чем те думают? Я вот куска за обедом проглотить не в состоянии, не усомнившись, а не слишком ли много я болтаю или, напротив, чересчур молчалив; достаточно ли я пью или маловато; не громко ли стучу ножом и вилкой, не беспокою ли соседа по столу звяканьем стакана. Но, перелезая через ту стенку у Гарсия, я забыл о себе.

Я ухаживал за их могилой, забытой всеми остальными. В тот день, когда я уже сбежал, их всех зарыли в одной яме: мать, отца, дочерей, внуков, работников. Креста не поставили, да еще из-за твердого песчаника могила получилась неглубокой, мне пришлось натаскать сверху много камней и земли. Старик Педро, который посылал к своим вакерос священника после каждого выкидыша, который всегда оплачивал им обитые гробы и приличные христианские похороны. Я все еще помню дом прежним и заново переживаю шок, завидев обуглившиеся стены и птиц, свободно порхающих там, где должна быть крыша. Старое выдержанное дерево горело жарко. Внутри почти ничего не осталось, лишь гвозди, осколки стекла и металлические обломки. Всякий раз, глядя на руины, не могу до конца поверить, что это не мираж.

Наверное, поэтому я вечно разочарован — жду от мира добра, как глупый щенок. И терзаюсь каждый день, подобно Прометею.

Мы с Финеасом поехали взглянуть, что осталось от каса майор; он сказал, что уже переговорил с судьей Пулом о «налоговых проблемах» Гарсия. Я надеялся, что он осудит махинации крючкотворов, — тщетно. Он даже мне не доверял. Совсем как Полковник.

Видом дома Финеас был потрясен. Я спешился и отправился поклониться могиле, а он так и остался в седле. Должно быть, сообразил, куда я пошел, и не стал приставать с вопросами. В ручье я заметил брошенную кем-то собаку. Заарканил и вытянул ее на сушу.

— Пытаешься отгородиться чертовой стеной, а?

Это, конечно, преувеличение, но я понял, что он хотел сказать.

— Знаешь, Пит, я думал, ты захочешь держаться отсюда подальше. Мне лично тяжко на это смотреть, а ты… — Он покачал головой.

— Педро Гарсия был моим другом.

— О том и речь.

Я ушел на другую сторону дома, где можно было посидеть в патио, наблюдая за окрестностями. Через несколько минут брат отыскал меня.

— Ты не должен держать зла на папу.

— Как ты себе это представляешь?

— Это все равно произошло бы раньше или позже. Конечно, Педро не мог уклоняться от налогов в течение восьми лет. Но есть вещи, которые он вполне мог контролировать…

— Например?

— Выдать дочерей за нормальных парней. Он, видимо, полагал, что они будут счастливы, но…

— Выдать их за белых, ты хочешь сказать.

— Почему бы и нет? Все старые испанские семейства так поступают. Увидел надписи на стенах — и выдал дочь за правильного человека. — Он пожал плечами. — Законы Дарвина в действии, Пит. Нынешняя ситуация предполагает ассимиляцию, но Педро предпочел пойти ва-банк.

Я вспомнил, как Педро уговаривал меня жениться на Марии. Сразу потемнело в глазах и замутило.

— Вы с отцом на многие вещи смотрите одинаково.

— Я ни на минуту не могу забыть о родном доме.

— Ты бываешь здесь два раза в год, — заметил я.

— Думаешь, банк в Остине жаждет выделить полмиллиона долларов на ранчо, которое никто в глаза не видел и о котором известно лишь, что оно заложено-перезаложено, чтобы прикрыть задницы хозяев? А Роджер Лонгория в Далласе? Ты не задумывался, почему он дает кредиты на таких выгодных условиях? Почему он вообще их дает? Как так выходит, что по всему Техасу скотоводство разваливается, а нам так легко достаются деньги?

Я решил сменить тему:

— А папа тем временем тратит деньги на нефтяные подряды.

— Папа чует запах перемен, как гриф за мили чует поживу. У него чутье лучше, чем у нас обоих вместе взятых, он запросто мог бы стать губернатором, если б захотел.

— Сильно сомневаюсь.

Финеас возмущенно качнул головой. Осуждать Полковника все равно что выступить против Бога, или дождя, или белой расы — всего лучшего, что есть на этой планете.

— Всю жизнь я пытаюсь понять, что происходит у тебя в голове, — вздохнул он. — Сначала я считал тебя тугодумом, потом решил, что ты красный. Наконец до меня дошло, что ты просто сентиментален. Ты веришь в открытые просторы прерий, в закон чести, благородство бедных ковбоев и бессердечность банкиров — всю чушь, почерпнутую у Зейна Грея[71].

По правде говоря, я не читал Зейна Грея, зато читал Уистера[72], но объяснять эту разницу моему брату бесполезно.

— В прошлом, когда отцу нужно было увеличить поголовье, он ловил скот в прериях или платил метисам за ворованных бычков, по дайму за голову. Находил отбившуюся от стада корову — и клеймил ее, замечал подходящий участок земли — обносил его забором. Если ему кто-то не нравился, он избавлялся от этого человека. А если, — многозначительно произнес Финеас, — кто-то угонял твое стадо, ты переправлялся через реку, сжигал дотла его чертову деревню и забирал себе все его имущество.

— С тех пор, похоже, мало что изменилось.

— Изменилось. Теперь тебе нужна специальная машинка, чтобы подсчитать, достаточно ли у тебя голов на акр для оплаты счетов. Четверть времени уходит на писанину, еще четверть — на крючкотворов и возню с кредитами. Когда занимаешься всем этим дерьмом…

— Да, так обстоят дела, Финн, — прервал я его. — Можно жаловаться, а можно продолжать работать. Я предпочитаю работать. Отец предпочитает думать, что мы сидим на нефтяном море, но это неправда; мы сидим на куче дорогих и бесполезных нефтяных подрядов на участках, которые нам даже не принадлежат.

Мне казалось, что прозвучало убедительно, но брат улыбался. Чудовищным усилием воли я сдержался.

— Когда в Северном Техасе нашли нефть, Пит?

Вот так всегда. Пит. Словно разговаривает с нашкодившим ребенком. И я вновь вынужден отстаивать свою точку зрения, несмотря на десятки очевидных доказательств.

— Двенадцать лет назад, — ответил он сам, поскольку я молчал. — А сейчас половина всей нефти — оттуда. А Спиндлтоп — это всего на два года раньше. Черт побери, самое крупное нефтяное месторождение в человеческой истории, а даже Рокфеллеры, Меллоны, Пьюзы, все эти говнюки с Восточного побережья, заколачивали сотни миллионов баксов в Пенсильвании. Пенсильвания, ха! Два ведра нефти на весь штат. Господи, Пит, изобретение Хьюза, когда это было, в 1908-м? А до того буровые установки мало чем отличались от древнеримских. Ты меня слушаешь?

Глядя на могилу Гарсия, я не стал рассказывать ему, что в 1908 году обнаружили еще и пещеры Ла-Шапель, а там — предка современного человека, неандертальца, которому пятьдесят тысяч лет; и он был похоронен в настоящей гробнице, вместе с запасом еды и кремневыми ножами, которые должны помочь ему в загробном мире. Вот с каких давних времен мы надеемся на лучшее в следующей жизни. Еще и людьми-то толком не были.

— То же самое происходило со скотоводством в 1865-м, — продолжал брат. — Иного пути нет, только вперед. Даже если мы найдем нефть всего на паре акров, все расходы окупятся.

Я молча вернулся к лошадям, вскочил в седло. Мы медленно двинулись вниз по холму, через бывшую деревню, мимо разрушенной церкви и старого кладбища, сожженная башня каса майор все еще оставалась самой высокой точкой в округе. Уже у реки Финеас поравнялся со мной и заговорил:

— Вообще-то я всегда радовался, что тебе здесь нравится. Когда ты уехал в университет, я думал, что застряну в этой дыре навеки, но потом ты вернулся. И я всегда был тебе за это благодарен, потому что это место слишком важно, чтобы поручать его заботам чужого человека. Вот, собственно, что я хотел сказать. Я благодарен тебе.

— Спасибо.

— Просто помни: ты не одинок и я беспокоюсь о нашей земле так же, как и ты.

Я опять промолчал. Финеас унаследовал от отца удивительную способность любую похвалу обращать в снисходительное одобрение. Потом все же поинтересовался:

— А что там с Пулом? Я все пытаюсь прикинуть, не выйдут ли нам боком все эти махинации с землей.

— Неуплата налогов.

— Объясни.

— Неуплата налогов, — повторил он. — Возможно, судье не терпится как можно скорее смыться из Округа Уэбб; мы подыскиваем ему место в Верховном суде Техаса. Но вся информация осталась. Гарсия задолжали кучу налогов, и если этого не было в учетных записях раньше, то теперь уже есть, и ничего не поделаешь

Прочие события в окрестностях:

18 октября, неподалеку от Ольмито шестьдесят инсургентов напали на поезд (пятеро убитых).

21 октября, армейское подразделение в Охо-де-Агуа атаковано семьюдесятью пятью инсургентами (трое убитых, восемь раненых).

24 октября, второе нападение на железнодорожный мост на станции Тенди.

30 октября, губернатор Фергюсон отказался увеличить численность рейнджеров. Причина? Они обходятся слишком дорого. Об увеличении налогов не может быть и речи.

Впрочем, возможно и к лучшему — на место каждого убитого инсургента встает сотня новых. Теханос ничего не имеют против армии, но рейнджеров ненавидят.

15 ноября 1915 года

Теперь мы владеем землями Гарсия на законных основаниях, как и рассчитывал отец, — прямо благородные короли, благодетели. Педро был прижимист, а мы наняли половину населения города. Каждый желающий теперь запросто может получить работу: расчищать пастбища, рыть ирригационные канавы, перегонять скот — стада лонгхорнов, неправедно нажитые за двадцать лет. Двоих поддели на рога, а Бенито Сото скончался от теплового удара, но что ни день у ворот собирается толпа жаждущих поработать. Несмотря на предупреждения шерифа, я позволил нескольким мексиканцам вооружиться. За работу на гринго sediciosos[73] запросто могут пристрелить.

Непостижимо, как после всего случившегося мы остаемся безупречно чисты в общественном мнении. Гнетет тоска и уныние. Как будто правда известна мне одному.

Настроение надо менять. Рекордное количество дождей — уже двадцать один дюйм осадков. Чем быстрее мы расчистим земли, тем больше вырастет травы. Над городом стелется дым от горящего кустарника, и это приятный мирный дым. Зола станет удобрением, а грамова трава и бородач лучше прорастают после прогревания.

В городе кое-кто (из белых) горюет, что земли Гарсия больше никому не предложили. Главным подстрекателем выступает вдова Билла Холлиса. Никаких реальных оснований у нее нет — она не смогла бы купить и четверти участка, не то что две сотни, — но все равно ситуация кажется ей несправедливой. Датч Холлис, брат Билла, так и не протрезвел со дня похорон.

Надо предложить Полковнику заплатить Марджори Холлис хорошую цену за ее дом, и пусть убирается из города. И стоит поискать работу для Датча Холлиса где-нибудь в отдаленном округе. Ему все равно тяжко оставаться в городе: наш огромный белый дом на холме, могила брата…

Я привык решать проблемы таким образом. Но Полковнику плевать, кто его невзлюбил.

1 января 1916 года

Салли переехала в Даллас к отцу и сестрам, забрала с собой Гленна и Чарли.

После их отъезда я навестил могилы Пита-Младшего, матери и Эверетта. Посеял рожь, пускай зеленеет. Большую часть зерен все равно птицы склюют. Не знаю, хорошо ли, что кладбище так близко от дома.

Днем поехал в каса майор. Могила Гарсия уже просела. Три часа таскал землю, подсыпая холмик; вернулся домой уже в темноте.

Бандитские налеты между тем продолжаются: в Биг-Бенде разорили три ранчо. Двенадцатая кавалерийская бригада после нескольких месяцев тяжелых боев и потерь перешла границу и сожгла два мексиканских города.

4 января 1916 года

Вернулась Салли с мальчиками. Обвинила меня, что я больше беспокоюсь о Гарсия, чем о собственном сыне. Спрашивала, зачем так часто езжу туда.

— Потому что больше никто не желает этим заниматься.

— Эти грязные латиносы стреляли в Гленна, — возмущалась она. — Подумай об этом.

— Ну да, а мы убили их всех. Девятнадцать человек, ни одного из которых и близко там не было, когда стреляли в Гленна.

— Нечего нас равнять.

— Ты права, у нас и семья поменьше будет, верно?

— Кажется, я начинаю тебя ненавидеть. Но тебе, похоже, это безразлично.

— Ты ненавидишь меня, потому что у меня есть представления о морали.

Она онемела от возмущения. А я пошел в кабинет, подбросил дров в камин и постелил себе на диване.

Мы спим порознь уже три месяца, но только сейчас я задумался, как вообще мог испытывать к ней какие-то чувства. Она по-прежнему хороша собой, в каком-то смысле обаятельна. Но если она когда-либо беспокоилась о ком-то, кроме себя, мне об этом ничего не известно.

Девятнадцать

Илай / Тиэтети

1850 год

С наступлением лета мы узнали, что пенатека, самое большое и богатое из племен команчей, исчезло с лица земли. За эпидемией оспы последовала холера — причиной стали золотоискатели, испражнявшиеся прямо в реки, — а суровая зима прикончила последних выживших. Когда запели первые жаворонки, команчей пенатека — за исключением нескольких сотен — больше не осталось на свете.

Мы перенесли лагерь к северу, в тогдашний Нью-Мексико, подальше от больных индейцев и разносящих заразу бледнолицых, упорно тянувшихся в Калифорнию вдоль русла Канейдиан. Теперь мы находились на землях Поедателей Собак, и я надеялся, что где-нибудь встречу Урвата и сумею поквитаться с ним, но Поедатели Собак ушли еще дальше на север, на земли шошонов.

Несмотря на истребление десяти тысяч команчей, никогда еще на равнинах не было так многолюдно. Племена, снявшиеся со своих мест, — от восточных чикасавов и делаваров до местных вичитас и осаджей — расселялись на наших охотничьих землях. Бизонов почти не осталось, мяса и шкур от весенней охоты было недостаточно, чтобы прожить весь год. Тошавей со старейшинами решили собрать все наши силы для крупнейшего набега в истории племени — почти через все поселения Техаса до самой Мексики и дальше на ее территорию. Для грандиозного похода на такое большое расстояние воинам требовалась помощь подростков и даже женщин — ставить и охранять лагерь. И вот в июле триста человек, среди которых были Тошавей, Неекару и Эскуте, двинулись в путь. Возвращения их ждали не раньше декабря.

Меня оставили в главной ранчерии[74], где все заботы по пропитанию и защите пришлось взять на себя мальчишкам и подросткам, поскольку мужчины ушли, а бизонья охота не задалась. Дела шли все хуже. Селение опустело, не было семьи, которая не отправила бы в поход воина, а то и двоих, и в сердцах поселилось уныние. Одна радость: торговля пленниками шла неплохо, правительство готово было выкупать любого бледнолицего за три сотни долларов, а то и больше. Мы купили у Поедателей Собак нескольких бледнолицых и перепродали в Нью-Мексико, а уж там их продали дальше, в новые американские форты.

Жуткая Лентяйка больше не приходила в мое типи, но зато стали появляться другие девушки; их нотсакапу, любовники, отправились воевать, а я, как известно, был не слишком общительным и попусту не болтал с другими юными текенивапу[75]. Герой там или нет, я все равно оставался пленником, и другим мужчинам не о чем со мной разговаривать.

Женщины подкарауливали меня, когда я шел с охоты или ложился вздремнуть, чтобы посплетничать о том, что другим знать не полагалось. Кто спит с мужем ее подружки или с параибо[76]. Кто намерен переметнуться к Поедателям Собак или вообще создать собственное племя. Кто собирается сбежать со своей нотсакапу, потому что у отца нет денег на выкуп. Кому надоело быть третьей женой старого жирного зануды — который, кстати, наврал про свои военные подвиги, — и вот если подхватила писипу[77] от женатого мужчины, он должен заплатить за лечение?

Однажды ночью чья-то тень появилась в проеме моего типи. Я почуял незнакомый странный запах — мед или, может, корица.

— Кто здесь?

— Цветок Прерий.

Я поворошил угли в очаге, стало чуть светлее. Девушка, может, и не была такой красавицей, как ее сестра, Жуткая Лентяйка, но все равно настолько мне не ровня, что я подумал, она пришла просто поболтать.

— Я устал.

Не обращая внимания на мои слова, она разделась. Когда все закончилось, она, пристроившись на моем плече, почти мгновенно уснула. Я заподозрил, что именно за этим она и явилась — поспать рядом с кем-нибудь, пока ее возлюбленный ушел в поход с Тошавеем. Лица девушки не было видно в темноте, но пахло от нее приятно, и кожа была гладкой и нежной. Я долго лежал, прислушиваясь к ее дыханию. Возбудился я сильно, но тревожить девушку не хотелось. В конце концов я, должно быть, тоже уснул, потому что очнулся, когда она уже тормошила меня, одеваясь.

— Даже не мечтай, что это когда-нибудь повторится, и не смей никому рассказывать.

Наверное, я оказался плох в постели.

— Твоя сестра тоже так говорила, — вздохнул я.

— Знаешь, я не такая шлюха, как моя сестрица, так что можешь быть уверен — я не шучу.

— Она тоже не шутила.

— Ну тогда ты из тех немногих счастливчиков, кто имел ее только один раз.

— Хм, — я не стал спорить.

— Вообще-то это неправда, — она медленно оправила платье.

— Можешь опять забраться под одеяло, — предложил я. — Просто полежим.

Поразмыслив, она согласилась. Я подвинулся, освобождая ей побольше места.

— Доброй ночи.

— Тебе было тяжело, когда все воины ушли?

— Всем было тяжело.

— Но тебе особенно, ведь Неекару и Эскуте — твои единственные друзья.

— Неправда.

— Да? А кто еще?

— А чем это от тебя пахнет? — попытался я сменить тему.

— А, это. Сок тополя. Вернее, сок из почек тополя, их можно собрать только весной.

— Приятный запах.

Мы помолчали.

— Люди такие глупые, — тихонько проговорила она. — Мы ведь все — потомки пленников.

— Вряд ли все так думают.

— А Жирный Волк?

— О, он-то точно нет.

— Бедный Тиэтети.

— Ничего подобного.

— Ладно, прости.

— Давай спать.

— Интересно, когда ты перестанешь быть таким милым.

— Говорю же — давай спать.

— Ты очень милый, — повторила она. — Это всем видно. Ты не помыкаешь людьми, сам всегда разделываешь свою добычу, ты…

— Спроси этот папи бо’а[78], какой я милый. — Я ткнул пальцем вверх, туда, где над нами болтался скальп делавара: — Вот доказательство.

Немного погодя она положила ладонь мне на бедро. Я не шевелился, боясь спугнуть удачу. Она подвинула ладонь чуть выше.

— Ты не спишь?

— Нет.

Она потянула меня на себя, раздвинула бедра, приподнимая свою квасу[79]. Она еще продолжала двигаться, а я уже кончил, опять слишком быстро. Я раздосадованно скатился на одеяло, но она удержала меня:

— Все в порядке, со мной сначала все быстро кончают.

Я разозлился было из-за ее уверенного тона, но потом решил, что не стану огорчаться. И уснул. А когда проснулся, ее уже не было рядом. Она пришла на следующую ночь.

Днем мы совсем не разговаривали, зато ночами, когда огонь в очаге уже едва теплился, я слышал шорох отодвигающегося полога, и вот она уже на моем ложе. К третьей ночи я помнил каждый дюйм ее тела, хотя и чувствовал себя как слепой щенок; а несколько раз, когда она немного меняла прическу или пахла как-то по-другому, я даже сомневался, что это она. Такая интрига у команчей была в порядке вещей. Женщинам она была на руку — они могли удовлетворять свои потребности, не рискуя собственным положением, но мужчинам приходилось нелегко — никогда не знаешь наверняка, кто к тебе пришел, а может статься, что пришла та, с которой тебе совсем не хотелось бы иметь дела. Ночью любая кожа бархатна на ощупь, прыщей не видно, кривые зубы выпрямляются, все девушки ночью стройные и красивые, так что можете считать это проявлением демократии. Женщины не называли имен, так что приходилось целовать подбородок, ушко или грудь, чтобы запомнить их форму, поглаживать плавные изгибы бедра, плечи, словно впитывая ощущения; обволакивающая нежность живота, упругость груди, длина тонкой шеи — все познавалось только на ощупь. А на следующий день пытаешься воспроизвести портрет ночной гостьи, складывая мозаику из фрагментов воспоминаний рук и губ; и сравниваешь получившуюся картинку с девушками, хлопочущими вокруг, гадая, кто же это был.

Ходило множество историй на эту тему. Например, о прекрасной девушке, к которой каждую ночь приходил любовник (нам, мужчинам, это не позволялось вообще-то, но в прежние времена бывало иначе). Ее страсть постепенно переросла в настоящую любовь, и она захотела узнать, кто же он, ее возлюбленный. Она знала его тело как свое собственное, но никак не могла представить целиком; жгучее желание встретиться с возлюбленным при свете дня сжигало ее, она мечтала быть с ним вечно, и днем и ночью. И вот однажды в ожидании ночного свидания она измазала ладони золой, чтобы оставить метку на спине любимого и прекратить муки неизвестности. И наутро, поднявшись раньше всех, чтобы принести воды, она обнаружила отпечаток своей ладони на спине любимого брата. В ужасе закричала девушка и, не в силах вынести чудовищного позора, убежала из родного племени, а брат, любивший только ее, помчался следом. Стыд ее был так велик, что бедняжка мчалась быстрее ветра, и брат не смог догнать ее, и оба они пронеслись через всю землю и взмыли в небеса, и девушка стала солнцем, а ее брат — луной, и лишь в редкие дни они вместе появляются на небе и никогда больше не смогут коснуться друг друга.

У Цветка Прерий были серьезные отношения с парнем по имени Дразнящий Врага, лет на пять-шесть старше меня, но он ушел в поход вместе с Тошавеем, Писоном и остальными. Цветку Прерий было лет шестнадцать, по меркам команчей самый подходящий возраст для брака, но пятьдесят лошадей, уплаченных за Жуткую Лентяйку, отпугивали возможных женихов. Сама она, впрочем, считала такое положение дел временной, но удачей, поскольку оно давало ей большую свободу. Она понимала, что как только мы разбогатеем вновь, ее купит какой-нибудь зажиточный жирный старик и жизнь ее на этом закончится.

Многие девушки переживали из-за этого. Цветок Прерий надеялась, что ей удастся не выходить замуж лет до двадцати, пожить в свое удовольствие даже дольше, чем ее сестра. У Дразнящего Врага не было не то что пятидесяти, но даже двадцати лошадей — от силы десять, может быть, — а у семьи немногим больше; отец Цветка Прерий никогда не считал этого парня подходящей партией для дочери. Но поскольку ни у кого из молодых воинов племени все равно не было таких средств — неслыханная щедрость Тошавея войдет в легенды, — Цветок Прерий обречена стать третьей или четвертой женой совсем чужого ей человека, самым униженным членом семьи, и всю жизнь ей предстоит скоблить шкуры, как обычной на’раибоо, рабыне.

А мне тем временем удалось подружиться с луком. Бизоны по-прежнему не появлялись, но почти каждый день я доставлял в лагерь оленя, лося или антилопу и с каждым днем уезжал все дальше и дальше. Как-то в августе я охотился в пяти днях пути от нашей деревни, оттуда можно было просто двигаться дальше на восток, пока не доберешься до бледнолицых. Я медленно ехал, ведя в поводу мула с грузом мяса для племени, смотрел на расстилающиеся впереди просторы и вдруг понял, что мне незачем возвращаться туда, у меня нет никого, кроме отца, который даже не попытался меня найти. Родители обычно готовы были отдать последнее, чтобы разыскать и вернуть детей, новости о солидных выкупах быстро распространялись среди индейцев. В прошлом месяце у нас в лагере появился свободный негр из Канзаса. Все настолько обомлели от изумления, что даже решили не убивать его. Его жену и двоих детей, тоже чернокожих, похитили, и он надеялся их выкупить.

У нас таких пленников не было, но ходили слухи, что каких-то негров видели в племени дальше к западу. Мы накормили негра, позволили ему отдохнуть у нас пару ночей и отправили дальше, к нойеканее[80]. Вот кого мы точно ненавидели и убивали сразу же, не рассуждая, это техано, техасцев. С остальными бледнолицыми или неграми, как вот в этом случае, всегда разбирались отдельно: если человек совершил отважный или мудрый поступок — появился, к примеру, в лагере команчей белым днем, — его не только оставляли в живых, но и принимали как почетного гостя. Отец Тошавея рассказывал мне, что, пока не пришли техасцы, команчи не имели ничего против бледнолицых — с французами и испанцами мы торговали сотни лет. Но когда появились техасцы, жадные и жестокие, все изменилось. Бледнолицым это было известно, и техасец, попадая в руки индейцев, обычно заявлял, что он из Нью-Мексико или из Канзаса. В противном случае его поджаривали на медленном огне. Даже нож — слишком быстрая смерть для техасца.

И вот я постоял, поглазел на голубые цветущие просторы прерии и решил, что пора возвращаться домой, в деревню. Уже несколько месяцев я и не вспоминал о жизни с бледнолицыми, да и что меня там могло ждать — сиротский приют или работа прислугой, а здесь меня считали взрослым мужчиной. Бледнолицым подобные вещи вообще не могли прийти в голову. А еще у меня была Цветок Прерий, которая, конечно, твердила, что все это пустяки, но все равно приходила в мое типи каждую ночь. Если я видел, как она несет воду, обязательно бросался на помощь; помогал собирать хворост или свежевать оленя, которого принес в дар ее семье. Ее отец не одобрял моих ухаживаний: хотя я и считался сыном Тошавея, но он предпочел бы отдать дочь за Эскуте, который был старше, и не бледнолицый, и не пленник.

Большинство мальчишек, оставшихся в лагере, беспокоились за меня. Они понимали, что Цветок Прерий забудет о моем существовании, как только вернется Дразнящий Врага, а тот, может, и не убьет меня, но обязательно покалечит. Они неустанно напоминали мне об этом, предостерегали, уговаривали пускай не прекратить видеться с ней, то хотя бы не срамиться на людях. Но если раньше я считал Цветок Прерий лишь копией сестры, сейчас относился к ней совершенно иначе. Быстроногая как лань, она была стройнее и изящнее сестры; глаза, щеки, грудь — совсем не такие громадные, как у Жуткой Лентяйки, ничего лишнего, по мудрой воле Создателя. Я был совсем не прочь «позориться» на людях.

В конце концов, было много других забот. Еды у нас хватало, но довольно однообразной; недоставало продуктов, которые обычно покупали, — сахара, кукурузы, тыквы, — потому что лишних лошадей или шкур на обмен не было.

Заканчивались свинец, порох, винты для ружей; мы находились на холодной, сухой, незнакомой земле. Привычный порядок жизни нарушился: мальчишкам, которым положено беззаботно играть, приходилось охотиться, старики выполняли женскую работу. Возможно, это общее тоскливое настроение и привело Цветок Прерий в мое типи. А может, она пришла потому, что в июне, когда наши воины уже должны были добраться до Мексики, ей приснился труп Дразнящего Врага со снятым скальпом. Никому из команчей этого не стоило рассказывать, такие сны считались дурным предзнаменованием; вздумай она поделиться своими опасениями, старики запросто могли назвать ее бруха[81], проклясть, изгнать из племени или даже убить. Ну, если кто и мог сглазить Дразнящего Врага, так именно я, но я в такие штуки не верил. К тому же неплохо относился к этому парню, он несколько раз брал меня с собой на охоту, так что я совсем не хотел, чтобы с него сняли скальп, разве что захватили в плен, посадили в тюрьму где-нибудь в Мексике и держали там до скончания века.

А в целом это было лучшее лето в моей жизни, и, несмотря на всеобщее уныние, я был счастлив как никогда прежде. Каждый день меня могли убить бледнолицые или враждебные нам индейцы, мог задрать гризли или разорвать в клочья волк, но я делал только то, что хотел, и, наверное, в этом состоит главное различие между бледнолицыми и команчами. Бледнолицые готовы продать свободу за возможность жить дольше и есть сытнее, а команчи не променяют свободу ни на что. Когда было холодно, я спал в типи или под навесом, в теплую погоду, если отправлялся на охоту или просто побродить по окрестностям, — под звездным небом; у меня была девушка, пусть даже она считала себя невестой другого. Тосковал я только по рыбалке. Команчи ели рыбу лишь в самое голодное время, но я не рыбачил, даже когда на охоте забирался далеко от лагеря, даже когда меня никто не мог увидеть.

В октябре старейшины решили, что нам нужно перекочевать южнее, на привычные территории, здесь зима предстоит очень суровая и голодная. Наши воины еще не вернулись, и все беспокоились, но все равно сняли лагерь. На дереве вырезали целое послание иероглифами, сообщив, куда направились.

Мы остановились неподалеку от нашего старого лагеря, в десяти милях к северу от Канейдиан. Странно, что место оказалось свободно, хотя находилось довольно близко к основным индейским тропам. Лето выдалось дождливое, густой высокой травы хватало нашим лошадям, чтобы пережить зиму, и это добрый знак. Но было видно, что за все лето здесь не паслись другие лошади, а это уже дурной знак, означающий, что множество команчей погибло в недавнее время, и не только пенатека, если такое прекрасное место оставалось не занято с тех самых пор, как мы покинули его.

В декабре вернулись воины; единственная добрая весть — Тошавей, Эскуте и Неекару остались живы. Они так побледнели и похудели, что когда мы заметили приближающихся всадников, то сперва приняли их за призраков. Тошавей едва не потерял отмороженную ногу. Эскуте в самом начале похода был ранен в плечо и все три месяца скакал и сражался со сломанной рукой. Теперь рука почти не слушалась.

В июне они захватили восемь сотен лошадей, но попали в засаду — армия и мексиканцы отныне действовали вместе, а не убивали друг друга, как прежде, — и мы потеряли почти половину воинов котсотека. Оставшихся в живых рейнджеры и солдаты преследовали вплоть до Нью-Мексико.

А в это время на лагерь, где оставались одни женщины, напали апачи мескалеро, всех перебили или угнали в плен. Останки тел растащили дикие звери, и даже подсчитать убитых было невозможно. Среди пропавших была и дочь Тошавея. Из трехсот котсотека вернулись меньше сорока человек, и хотя, конечно, никто не сравнивал такие утраты, мы вдобавок потеряли почти тысячу лошадей, а значит, нам нечего обменять на еду и зима будет еще тяжелее, чем ожидалось. С этого дня и до самой весны стоны и рыдания заглушили все прочие звуки, половина наших женщин изуродовали свои лица и руки, многие даже отрезали пальцы в память о погибших мужчинах.

Цветок Прерий больше не приходила ко мне. Дразнящий Врага погиб, но враги наступали так быстро, что его тело не удалось спасти, так что, видимо, его скальпировали и осквернили. Она почти не ела и не выходила из своего типи, но не могла оплакивать его открыто, потому что они не были женаты. И не смела рассказать кому-либо о том, что предвидела такой исход, что видела его смерть так ясно, словно стояла рядом.

Двадцать

Джинни Маккаллоу

1942 год

Через неделю после выпускного вечера Финеас пригласил ее в Остин. Наступил май, уже стояла жара, сто градусов в МакКаллоу, девяносто[82] в Остине. Неплохо было бы съездить в Бартон-Спрингс, поваляться на травке, поглазеть, как люди купаются, на флиртующие парочки, на молодых парней с их футболом, провести день в одиночестве там, где тебя никто не знает. Но разумеется, она никуда не поехала. Есть люди, способные на спонтанные поступки, — ее прадед, к примеру, — но не она. Скучный я человек, думала она. Предсказуемый. Но по-своему отважный, несмотря на… О Севере думать не хотелось, неприятно было вспоминать то время. Там она была жалкой и сбежала. Она готова рисковать, если желает чего-то добиться, но никто не может этого понять. Если она чего-то действительно хочет, то становится очень храброй. Но и этого никто не знает. Ну и неважно.

Поезд мчался в Остин. Машин на дорогах стало гораздо больше, раза в два или три больше, чем в ее детстве. Говорят, сейчас почти все техасцы живут в городах. В Округе Диммит этого не заметно. Она увидела грузовик с полудюжиной мексиканцев в кузове: люди скрючились на корточках на куче ржавого металлолома, машина петляет, перестраиваясь из ряда в ряд, одно неточное движение — и их просто размажет по асфальту. Почему они позволяют так обращаться с собой? Отец говорил, что они просто животные. В День выборов он возил ее на южную окраину МакКаллоу-Спрингс: пыльные улочки, жалкие хибары, связки перца чили и сушеное козье мясо, над которым с жужжанием вьются мухи. Отец раздавал людям пласты говядины, извлеченные из холодильника в кузове его грузовичка, ящики теплого пива; он заплатит избирательный налог и покажет, как правильно поставить галочку в бюллетене. Gracias, patron. Gracias[83]. Они были более благодарными, чем негры, — про это отец тоже говорил.

Окно вагона открыто, лицо обдувает прохладный ветерок, но под платьем она вся взмокла. В это время года жара обретала собственное бытие, почти плоть — медленная невыносимая пытка. Нет. Скорее как удар кувалдой по голове бычка. И дальше будет только хуже, вплоть до сентября. С другого конца вагона трое солдатиков украдкой разглядывали ее; один постарше, двое других мексиканцы, примерно ее возраста, они боялись поднять на нее глаза. Белых пока не начали призывать, но некоторые, как ее братья, пошли воевать добровольцами.

Она внимательно рассматривала свое отражение в стекле, на фоне сухого пейзажа за окном. Я симпатичная, решила она. Бывают, конечно, и красивее, но и она вполне ничего себе. Финеас предложит мне работу. Должность какого-нибудь особого советника, доверенного лица. Впрочем, это тоже невероятно. Она даже секретаршей не сможет работать, для этого надо уметь стенографировать. А она толком ничего не умеет, жалкий дилетант. Бесполезная. Если вот прямо сейчас она попросту исчезнет, ни для кого на свете это ничего не изменит.

Бедняжка, бедняжка. Она прижалась головой к стеклу, ощутила вибрацию поезда. Это ведь не твое слово, укорила она себя, это Джонас так говорит. На севере виднелись холмы, предгорья Льяно. Полковник здорово в этом разбирался: этому камню десять миллионов лет, а вон тому — двести, а здесь виден отпечаток древнего папоротника. Солдаты уже в открытую пялились на нее. В юности, год или два назад, она сердито отвернулась бы, смутив парней, но сейчас милостиво позволила упиваться своей красотой, фантазировать, — по крайней мере, именно так ей это представлялось. Через несколько месяцев парни уйдут на войну, и многие из них не вернутся, обретя последний покой в чужом краю. Может, и жизнь этих троих уже подходит к концу. Интересно, у кого больше шансов выжить, наверное, у того, что покрупнее, хотя тут не угадаешь. Сейчас не то что раньше: падает бомба — и разом погибает целая сотня солдат, а у каждого есть мать. Эмоции захлестнули ее, захотелось сделать для них что-нибудь, угостить сигаретами или газировкой, чисто символически. Впрочем, у нее есть кое-что ценное, и она даже позволила себе немножко помечтать об этом, положила ногу на ногу, поправила платье; только мимолетная мысль, в реальности она, безусловно, никогда никому себя не предложит. Но неужели это действительно имеет такое значение? Она, конечно, отчаянно хотела как можно скорее избавиться от своей дурацкой девственности, но ни при каких обстоятельствах это не может быть прыщавый солдатик или даже тот, постарше, более робкий на вид, с раздражением от бритвы на шее, как будто веревкой натерто. Именно он и погибнет — внезапно почувствовала Джинни. И жутко возбудилась. Как это все романтично, однако.

И тут же ей стало стыдно. Джинни вспомнила о братьях, которые пока еще в Америке, на сборах в Джорджии. Клинт обязательно совершит героический поступок, и его убьют. Пол будет осторожнее, но его легко подбить на рискованное дело, особенно если друг в опасности. Господи, хоть бы у него не было друзей. Иначе его обязательно убьют. Остается Джонас, единственный из братьев, кто ведет себя, как положено избалованному сынку из богатой семьи. Он не станет рисковать, если это может сделать за него другой. И вообще он офицер.

Трава в прерии уже побурела от жары. Плоские техасские равнины тянутся к югу до самой Мексики; к северу начинается эскарп. Желтоватый оттенок летней дымки. Мул, тянущий плуг. И понятно, что дождя не будет еще много недель, а может, и вовсе никогда.

Дядя Финеас (вообще-то он ей не дядя, а двоюродный дедушка) — очень влиятельный человек, глава Железнодорожной комиссии, говорят, он даже важнее губернатора. Именно он решает, сколько нефти можно качать во всем Техасе. Это как-то влияет на цены. Наверное, тут как со скотом: во время засухи все стараются продавать как можно быстрее, поэтому цены падают, а когда говядины становится мало, цены опять ползут вверх. Сейчас, правда, в дело вмешиваются перекупщики — скупают дешево у обнищавших фермеров, а цены на продажу держат высокими и горожанам рассказывают, что, мол, во всем засуха виновата. Перекупщики появляются там, где нужда; теперь деньги зарабатывают не в прериях, а в бетонных небоскребах. Армор и Свифт[84], отец их ненавидит. А в Техасе тем временем добывают нефти больше, чем в любом другом уголке планеты. Люди, которые добывают нефть, не особенно жалуются на жизнь.

Открыв глаза, она поняла, что по-прежнему лежит на полу в гостиной, глядя на огонь. Рука с ее старческой пергаментной кожей казалась почти прозрачной, часы криво свисали с запястья. Может, удастся пошевелить хоть пальцем? Нет. Взгляд скользнул по комнате и остановился на глобусе у дивана. Он ведь не старше ее, а многие страны уже исчезли с лица земли. Человеку вообще надеяться не на что. Вот и цемент, скреплявший камни в камине, начал крошиться, скоро камин совсем развалится. Когда же все это произошло? И сразу другая мысль: я не рассчитывала жить так долго. Впрочем, это неправда. Она всегда знала, что долго не проживут как раз другие.

Смерть приходит ко всем. Джонас чувствовал это и берег себя. А ты не понимала, что к чему. Или понимала, но думала, что сумеешь избежать неизбежного. Она все смотрела на тлеющие в камине угли. Неужели она действительно знала заранее про Пола и Клинта или это очередная шутка сознания, вспоминающего то, чего не было, как поддельная магнитофонная запись?

Финеас был к ней добр и внимателен. Трудно представить, какой властью он обладал: Железнодорожная комиссия, как позже ОПЕК, контролировала цены на нефть по всему миру. Финеас был баснословно богат. Ему ничего не стоило возвысить или уничтожить любого нефтепромышленника в штате, любого политика, — вы могли пробурить сколько угодно скважин, но не смели выкачать ни капли без его одобрения.

Контора Комиссии размещалась в скучном сером здании; единственное отличие от остальных офисов — автомобили на парковке: «паккарды», «кадиллак-16», «линкольн-зефир» и «континенталь». Финеас занимал угловой офис. Стены были увешаны охотничьими трофеями, а в придачу винчестер Полковника, пара кольтов, почетные таблички Общества Скотоводов Юго-Запада и Ассоциации Первых Ковбоев Техаса. Были здесь фотографии слонов, львов, оленей всех мастей, на которых он охотился на пяти континентах. Фото с Тедди Рузвельтом на Кубе — Финеас широко улыбается и выглядит гораздо более уверенно, чем старик рядом с ним.

Сейчас ему было семьдесят пять, но спину держал прямо, да и вообще производил впечатление крепкого мужчины. Финеас совсем не похож на Полковника: высокий, седовласый, в дорогом костюме, в окружении хорошеньких секретарш. Он не носил ковбойские сапоги и галстук-веревочку — символы прошлого поколения, — а напоминал скорее банкира с Восточного побережья.

Между тем здоровье его пошатнулось в последнее время: ноги опухали, сердце пошаливало. До возраста своего отца он точно не дотянет.

Секретарша поставила перед Джинни кофе и тарелку с булочками. Джинни внимательно рассматривала девицу: брюнетка с фиалковыми глазами, высокими скулами, идеальной фигуркой — да, ей самой никогда не стать такой хорошенькой. Финеас поинтересовался, нет ли новостей от Пола с Клинтом, поздравил с окончанием школы. Есть ли у нее планы? Нет, ничего конкретного. Она поудобнее устроилась в кресле с видом на капитолий и даунтаун Остина. Всего-то пять часов езды от ранчо, а словно совсем другая страна.

Когда за секретаршей закрылась дверь, тон Финеаса изменился, и она поняла, что сейчас речь пойдет о делах.

— Подозреваю, нам обоим ясно, что ранчо терпит убытки.

Она кивнула, хотя это было не совсем очевидно: цены на мясо неуклонно росли с начала войны.

— Я жил на этой земле, когда она была дикой и неосвоенной, — продолжал Финеас. — Я похоронил здесь отца, мать и брата. И теперь мой племянник — твой отец — намерен нас всех разорить. Он готов пустить на ветер наши деньги, полагая, видимо, что они растут сами собой, как свежая травка по весне. Не понимаю, почему старик сделал его основным наследником. — Он устало откинулся в кресле. — Ты видела бухгалтерские книги?

— Думаю, нет.

— Ну разумеется, нет. — Он жестом подозвал ее поближе, где на столе лежал раскрытый гроссбух, и показал цифры: чуть больше четырехсот тысяч долларов. — Это доходы от прошлогодних продаж скота. Кажется, довольно много, и так оно и есть, потому что твой отец крупный торговец. Но следующие тридцать семь страниц — это расходы.

Он принялся перелистывать, сначала по одной странице, потом по две-три за раз, пока не добрался до конца и не показал другие цифры: чуть меньше восьмисот тысяч долларов.

— Расходы ранчо почти вдвое выше его доходов.

Это какая-то ошибка, подумала она, но промолчала.

Вместо этого спросила:

— И как давно это продолжается?

— Лет двадцать, по меньшей мере. Единственное, что держит нас на плаву, это нефть и газ, но скважины уже старые и полупустые. Полковник очень благоразумно сдал в аренду всего несколько тысяч акров, надеясь, что мы сможем сдать остальное подороже. А мы этого не сделали.

Он помолчал.

— По непонятным для меня причинам в нашем штате образовался своеобразный клуб богатых наследников, которым нравится играть в скотоводов. Если такой термин вообще можно ныне употреблять. Боб Клеберг нашептал твоему отцу, что, применяя новые технологии, закупив племенных бычков, поставив автоматические ворота в изгородях, он сумеет сколотить состояние на продаже мяса, чего не сумел даже ловкач Клеберг на своей собственной земле. Ты, может, знаешь, а может, и нет, но Кинг Ранчо, весь миллион акров, на грани банкротства, если «Хамбл Ойл» не ссудит им три миллиона долларов. Печально, поскольку я сделал Алисе Кинг очень выгодное предложение. И мне всегда нравилось Побережье.

Он подождал реакции, но Джинни молчала, и Финеас продолжил:

— Твой отец рассчитывает, что я не вечен, думает, если он получит мои деньги, все проблемы мигом разрешатся. Но он не понимает — не желает понимать, — что даже вместе с моими деньгами ранчо обречено — вопрос лишь в том, сколько миллионов он успеет пустить в трубу до окончательного финала.

Она поняла, к чему клонит Финеас. От нее ждут предательства собственного отца. Удивительно, но эта мысль не вызвала у нее бурного протеста. Отец, несмотря на свой грубоватый имидж, все-таки был денди. Она всегда об этом знала — наверное потому, что Полковник регулярно это подчеркивал. Деньги — последнее, что его беспокоило, он желал красоваться на обложках журналов, как Полковник. А Полковник никогда не уважал его, и теперь она видела, что Финеас — другой знаменитый член их семьи — тоже не уважает.

— Хочешь перекусить? Или готова еще немножко послушать про дела?

— Конечно, готова.

— Отлично. Скажи, что ты знаешь о скидках на истощение ресурсов?

— Ничего, — честно призналась она.

— Ну конечно. Равно как и твой отец. Скидка на истощение ресурсов — это и есть то, что отличает нефтяной бизнес от скотоводства, как Северный полюс от Южного. В настоящий момент, если ты буришь нефтяные скважины, двадцать семь с половиной процентов доходов ты можешь списать как убытки.

— Потому что тратишь деньги на бурение?

— Именно так мы и объясняем журналистам, хотя в действительности мы уже списали около шестидесяти процентов издержек как нематериальные активы. Скидки на истощение ресурсов — нечто абсолютно иное. Каждый год скважина дает нефть, и, наполняя твой карман, она одновременно облегчает бремя твоих налогов.

— То есть ты получаешь доход, называя это расходами.

Финеасу определенно понравился ее вывод.

— Звучит несправедливо, — заметила она.

— Как раз наоборот. Это закон Соединенных Штатов.

— И все равно.

— И все равно это ничего не значит. Для принятия закона были свои причины. Люди будут разводить скот, даже если это приносит одни убытки, — фермеров не надо поощрять. С другой стороны, поиски нефти — дорогое занятие, а добыча ее еще дороже. Это рискованное предприятие. И если государство заинтересовано в добыче нефти, оно должно побуждать нас к этому.

— Значит, надо бурить скважины.

— Разумеется, надо бурить. Поразительно, как твой отец может по-прежнему думать о коровах. В прежние времена мы получали доходы, используя природные запасы, за десятилетие истощая то, что копилось тысячи лет. Мы наводняли пастбища скотом, уничтожая траву, которая должна его прокормить. Но, как ты уже, наверное, поняла, факты — скучная вещь, особенно для таких людей, как твой отец. Что делает каждый хитрожопый ловкач, пробуривший скважину и заработавший свой первый миллион? Покупает ранчо и запускает туда стадо «герефордов» — точно так же, как он покупает «паккард» и женится на молодой красотке. И вовсе не рассчитывает на прибыль от этих приобретений.

Но все остальные вынуждены существовать в реальности. Мне звонит морской министр, который не желает никакого контроля производства. Ему нужны нефтяные вышки, вышки и еще раз вышки — единственное, в чем мы превосходим немцев, это наша нефть. Сейчас строят трубопровод отсюда до Нью-Джерси, где расположены все нефтеперерабатывающие заводы, и они хотят получить всю нашу нефть, до последней капли.

Финеас выглянул в окно, продолжая говорить, но Джинни потеряла нить беседы. Опять что-то о налогах… Ей стало дурно, она не сможет начать с отцом этот разговор, никак. Война не продлится вечно, обычно отвечал отец, и все вернется на круги своя. Неплохо, наверное, быть таким, как он, считать себя важной фигурой, почти членом королевской семьи, правда, из страны, о которой никто слыхом не слыхивал. Впрочем, многие с ним соглашались. Полковник умер довольно давно, и репортеры уже начинали интересоваться самим отцом; они приезжали брать интервью, и отец с готовностью пичкал их байками Полковника, пересыпая своими собственными — из тех времен, когда они с Полковником захватили усадьбу, битком набитую мексиканскими конокрадами, во время бандитских войн 1915 года. Говорили, что он тогда хладнокровно застрелил человека.

И все равно отец был представителем вымирающей породы, большинство старых владельцев ранчо давно обанкротились. Люди теперь жили в городах — хотя она никак не могла к этому привыкнуть, — времена Дикого Запада ушли в прошлое, далекое прошлое, даже если находились те, кто не желал этого признавать. Отец с его большими руками, тяжелым подбородком, суровым взглядом стал наконец тем, кем мечтал быть с детства, — пережитком истории, обломком минувшей эпохи. И неважно, что сам он не имел к той эпохе никакого отношения. Он водил репортеров к коралям, устраивал для них шоу, бросал лассо, валил бычков, но при этом держал старых, смирных лошадей для посетителей — вещь, немыслимая в прежние времена, потому что лошади стоят денег и предназначены для работы. Не для забав.

Автомобильный гудок с улицы вернул ее в реальность. Финеас все не умолкал:

— …даже если большая часть Округа Хилл пока остается без электричества и еще можно встретить чумазого мальчонку верхом на ослике, эта война перенесет весь мир в новое время. Польская кавалерия раздавлена немецкими танками, каждый каннибал в Южных морях своими глазами видел истребитель, и если кто-то еще сомневался, что эра лошадей миновала, то теперь этот вопрос решен окончательно.

Джинни кивнула. Даже ей это было ясно.

— Джинни, — сказал дядя, — скоро мы будем вспоминать эти дни и сожалеть, что не разрабатывали свою нефть. Поэтому нам просто необходимы скважины на этой земле. Я устал финансировать твоего отца.

На следующий день она вернулась домой. Поезд долго стоял в Сан-Антонио, под раскаленным солнцем. Она прислонилась к окну, стараясь дышать медленно и размеренно, вспоминать о чем-нибудь прохладном — резервуары с водой, источник в каса майор. Повсюду были солдаты — мексиканцы в промокшей форме, бессильно повесившие головы, истекающие потом. Одна надежда, что поезд скоро тронется, эти парни как молодые бычки по пути в Форт-Уорт, на бойню. Тысячи таких же были брошены на расправу японцам, и те рубили им головы саблями. А МакАртур[85] сбежал.

Она попыталась поймать взгляд хоть одного из солдат, но все они смотрели в пол. Ходячие мертвецы. Сколько из них так и не успели стать мужчиной? Она устала быть одна. Представила разъяренное лицо отца, я отдалась солдату, огромная тяжесть свалилась с души. Клинт и Пол ездили в публичный дом в Карризо. Отец знал заранее. Но мне нельзя.

Девочкой еще она приходила к отцу в кабинет, когда тот работал, устраивалась рядом тихонько с книжкой или обнимала его за шею и заглядывала через плечо, и тогда он оборачивался, молча целовал ее — это означало, что пора оставить его в покое.

Все, что ей доставалось, — молчаливое объятие и поцелуй. Лошадей он тоже целовал, но при этом тратил целые месяцы, чтобы научиться их понимать, гораздо больше, чем на собственную дочь.

Финеас просто использует ее, это очевидно, но он всегда находил для нее время, даже когда она была совсем крошкой; она, наверное, была ужасно надоедливой, ему было скучно, но он все равно учил ее чему-нибудь полезному. Отцу она только мешала. Доставляла неудобство. Ей следовало родиться мальчиком.

Конечно, это не совсем правда, она преувеличивает, но все равно ужасно злится, вспоминая одинокие вечера в большом доме, когда отец с братьями пропадали на пастбищах. Когда Клинт и Пол уехали, стало получше, но все равно. Он любит тебя, убеждала она себя, просто предпочитает об этом не думать. А что он предпочитает? Лошадей. Коров. Возможно, женщин, хотя она об этом ничего не слышала. Если у нее когда-нибудь будут дети, она ни за что не оставит их в одиночестве, ни на секунду.

— Все равно у меня не будет детей, — произнесла она.

Негр-носильщик, стоявший у дверей, вскинул голову, но тут же смущенно отвернулся. Поезд тронулся. Что же сказать отцу?

В шестнадцать лет она целовалась с вакеро, прямо за конюшнями, которые он чистил; они стояли там целых десять минут, и она чувствовала, как чужой язык мягко проникает в ее рот. Всю ночь она вспоминала его щеки, мягкие ресницы, но на следующий день парень старался держаться от нее подальше. А через неделю вообще исчез. Джинни точно знала, что их никто не мог видеть, но отец как будто почувствовал что-то, как будто стоило в ее жизни появиться хоть малейшей радости, и он мгновенно все понимал — и все разрушал.

При этом судьба семьи его не интересовала. Он заботился только о себе. И скоро они обанкротятся, все, что сделано ее предками, будет похоронено, они станут для мира такими же, как Гарсия, — дети незнакомцев из разоренного дома, неизвестная девочка в забытой могиле. Прислонившись к стеклу, она слушала стук колес и думала, что всему на свете наступает конец.

Нет. Она не допустит этого. Она остановит распад — пока не знает как. Финеас стар, отец глуп, Джонас печется только о себе. Пол и Клинт — счастливые дикари, ветреные и беспутные. Это мое дело, решила она. Я должна что-то предпринять.

Хорхе встретил ее на вокзале в Карризо. Разговаривать не хотелось, поэтому она уселась на заднее сиденье, хотя обычно так не поступала, она не любила показывать людям их зависимое положение. Но Хорхе не обиделся. Кажется, даже обрадовался. Он тоже любил оставаться наедине со своими мыслями, размышляя за рулем о собственной жизни, разбираясь со своими проблемами. Ей почему-то стало не по себе.

Белоснежный дом, возвышавшийся на холме, ослепительно блестел в лучах солнца на фоне жаркого голубого неба, окруженный темно-зеленой зеленью дубов и вязов. На третьем этаже в такое пекло жить невозможно, второй немногим лучше. Сегодня она будет спать на террасе, включив два вентилятора и смочив простыни ледяной водой. У парадного входа припаркован черный автомобиль, бабушкин. Водитель, белый, сидел в одиночестве, подальше от шумно ужинающих вакерос.

Шторы в доме задернуты, защищая от солнца, пахнет разогретым камнем. Она поднялась наверх, сбросила пропотевшее платье, умылась, причесалась, переоделась и спустилась в столовую к отцу и бабушке.

Отец с улыбкой поднялся ей навстречу, и она тут же поняла: что-то случилось. Испугалась, что ранен кто-то из братьев, но тут же вспомнила, что они пока не покидали территорию страны. Это, конечно, ничего не гарантировало, один из вакерос потерял сына на учебных сборах, тот попал под джип на военной базе. Тревожные мысли стремительно пронеслись в сознании, и так же стремительно она их отбросила. Никто не сидел бы спокойно за столом, случись что-то с Полом или Клинтом.

Бабушка, которая чувствовала себя даже хуже, чем Финеас, не стала подниматься; Джинни сама подошла к ней, чмокнула в щеку.

— Как доехала?

— Жарко.

— А как Финеас?

— В порядке.

Отец, которому дела не было до дяди Финеаса, заметил:

— Твоя бабушка как раз говорила, что беседовала с людьми из Юго-Западного университета в Джорджтауне.

Она кивнула.

— Ты можешь начать учебу уже в августе.

— О, мне это совсем неинтересно, — радостно объявила Джинни, как будто кто-то спрашивал ее мнения.

Бабушка с отцом обменялись взглядами, и он сказал:

— Джинни, это, возможно, не слишком приятно, но у каждого в жизни есть свое дело. Мое — следить, чтобы ранчо держалось на плаву. Бабушка присматривает, чтобы я не наделал ошибок. — Он снисходительно улыбнулся. — А твое дело — получить приличное образование.

Он совсем меня не уважает, поняла Джинни. Из нее словно весь воздух выпустили, и разговор с Финеасом тут ровным счетом ни при чем. Она похолодела. Все кончится Юго-Западным университетом, это лучший выход.

— В этот раз тебе не придется уезжать так далеко, — вступила бабушка.

Позже она не могла припомнить, о чем думала, слова вырвались сами собой:

— Я не собираюсь быть секретаршей.

— Тебе и не придется, — попытался успокоить отец.

— Или учительницей.

— У всех нас есть обязанности, Джинни.

— Мы с Финеасом говорили ровно об этом, — звонко произнесла она. Глотнула воды.

— Что ж, это похвально.

— Он показал мне бухгалтерские книги.

Отец начал было что-то говорить, но тут до него дошел смысл ее слов. Она не в силах была смотреть ему в глаза и продолжала, уткнувшись в тарелку:

— Вообще-то ранчо вовсе не на плаву. А совсем наоборот.

Она решилась все же поднять взгляд. Лицо отца застыло. Краем глаза она заметила, как бабушка делает ей какие-то знаки.

— Я знаю, что мы разоряемся.

— Тебе не следует так серьезно относиться к словам старого Финеаса. — Отец даже попытался улыбнуться. Неудачно.

Джинни почувствовала дурноту. Не подхватила ли она в поезде инфекцию?

— Это ранчо — не место для девушки с твоими талантами, — продолжал отец. — К концу лета ты уедешь в колледж, у меня вот никогда не было такой возможности.

— Твоя жизнь ничуть не тяжелее моей, — возразила она. — Ты ездишь на лошади ценой в двадцать тысяч долларов, но ведешь себя так, будто мы живем в работном доме. На торговле скотом мы теряем четыреста тысяч долларов ежегодно. Финеас говорит, что ему надоело давать тебе деньги в долг. С этим что-то надо делать.

Вот оно и случилось: она призналась в предательстве. Он закричал: вон из-за стола, немедленно выйди из-за стола, но она ответила:

— Не выйду.

Впрочем, и не смогла бы: ноги не держали.

— Каждый божий день ты делаешь вид, что работаешь для семьи, а на самом деле просто пускаешь на ветер семейные деньги.

— Это мои деньги, — рявкнул он. — А не твои! Ты вообще не имеешь права голоса, ты еще ребенок.

— Это деньги Полковника. Ты не заработал ни цента.

— Замолчи.

— Мы не ужинали вместе две недели. Почему? Потому что ты забавлялся со своими лошадками. А до этого — еще почти шесть недель. И единственное, что оплачивает твои игрушки, — нефть.

Она думала, что отец ее ударит, но вместо этого он неожиданно спокойно произнес:

— Нефть оплачивает мелиорацию земель, дорогая. Чтобы нам не приходилось спать в грязи во время перегона скота, чтобы мы могли спокойно ночевать дома. И еще, конечно, аэроплан, потому что мы не можем больше осматривать пастбища, просто объезжая их верхом.

— Так, может, просто прекратить перегонять скот вообще? — предложила она. — И сэкономить кучу денег.

И вот тут он поднялся. Расправил плечи, шагнул к ней, но дальше ничего не произошло. Отец развернулся и вышел. Она слышала размеренные шаги, как будто он напоминал себе, что идет по своему собственному дому — по коридору, через гостиную, в холл и далее через парадный вход, хлопнув дверью.

— Это было очень глупо, — заметила бабушка.

Джинни пожала плечами — может, она и вправду разрушила бабушкин мир? — но потом поняла, что ее слова ничего не значили. Днем раньше, часом раньше, с отцом или с кем-либо еще подобный разговор был просто немыслим.

— Я и не догадывалась, что ты его боишься, — сказала Джинни. — Это потому, что Полковник ничего тебе не оставил?

— Тебе не следует оставаться здесь, Джинни, — ушла от ответа бабушка. — Особенно после случившегося.

Джинни была бы рада никогда впредь не разговаривать с бабушкой, да и вообще ни с кем из членов семьи.

— Отец не позволит тебе управлять ранчо.

— Это больше никакое не ранчо. Мы живем на доходы от полезных ископаемых и в долг.

— Финеас даже написал тебе текст речи? Если ты думаешь, что женщине есть место в сегодняшней картине мира, ты заблуждаешься. — Она поморщилась. — Более чем по одному пункту.

— Это мы еще посмотрим. — Джинни все думала об отце, как он похудел; припомнила, что по ночам он плохо спит.

Бабушка отложила нож с вилкой, аккуратно разгладила скатерть, сделала глоток из бокала.

— Я всегда знала, что ты считаешь меня занудой, — произнесла она. — Ты уверена, что в этом моя сущность, таков мой характер. Или, скорее всего, ты вообще никогда об этом всерьез не задумывалась. Но когда я принимала решение переехать сюда, я выбирала между правом голоса и возможностью понравиться. Теперь ты стоишь перед таким же выбором. Либо тебя будут любить и не уважать, либо уважать, но никогда не полюбят.

— Времена меняются.

— Ничего не меняется. Когда война закончится, мужчины вернутся, а с ними все вернется на круги своя.

— Ну это мы посмотрим, — повторила она.

— Здесь, — бабушка взмахнула рукой, словно отбрасывая прочь не только Джинни, но вообще все: этот дом, землю, доброе имя, — здесь, во всех четырех округах, не найдется семьи богаче моей, но они все еще кривят лицо, когда я прихожу на выборы.

В комнате повисла тишина. Джинни вдруг осознала, что долгие годы мечтала именно об этом — чтобы бабушка относилась к ней как к другу, но сейчас это было уже ни к чему. Надо бы радоваться и гордиться, а ей лишь неловко. Неловко, что бабушку застращал ее собственный сын, неловко, что она жалуется на собственный пол; сочувствие странным образом обратилось в злость — бабушка должна занимать видное положение в обществе, принимать участие в решении важнейших проблем, потому что если не она, то кто же? Это слабость, вся семья — слабаки; она ощутила, как страхи и уважение, копившиеся годами, в одночасье вспыхнули и пропали. Джинни решительно выпрямилась, оправила платье. Да, она будет одинока всю свою жизнь, но сейчас ее вполне устраивала такая судьба.

— В этих краях ты не найдешь мужа, который понимает, что на дворе середина двадцатого века. Ты отдаешь себе в этом отчет?

— Ты хочешь сказать, меня ждет твоя судьба?

— Совершенно верно. Выйдешь замуж за человека, похожего на твоего отца или на братьев. За того, кто предпочитает жить здесь, и станешь просто его бокогрейкой.

— Этого никогда не будет.

— У тебя нет выбора, Джинни.

Двадцать один

Дневники Питера Маккаллоу

10 марта 1916 года

Вчера Панчо Вилья вторгся в Нью-Мексико, убито двадцать человек. Сегодня у каждого белого на поясе пистолет или винтовка за плечом, даже если просто вышел в магазин.

Германия пообещала прислать подкрепление мексиканским войскам, если те решатся пересечь границу. Город неистовствует, мы всего в десяти милях от реки.

Я предпочитаю не умничать, что, мол, вряд ли кайзер пошлет войска в МакКаллоу-Спрингс, когда каждый день во Франции он теряет по десять тысяч солдат. Что численность американцев, погибших в Коламбусе, сопоставима с количеством застреленных теханос, которых каждое утро находят в канавах в Южном Техасе. Я молчу, потому что перед лицом новой угрозы всех вокруг охватило воодушевление; соседи, годами не разговаривавшие, внезапно стали закадычными друзьями, у жен появился новый повод не отказывать мужьям в супружеской постели, непослушные дети исправно готовят уроки и вовремя возвращаются домой к обеду.

За городом обнаружили тела четырех мексиканцев, подростков. Никто не знает, что это за мальчики и кто с ними расправился. Вакерос думают, что fuerenos[86], из внутренних районов Мексики, хотя совершенно не представляю, как это можно определить по раздувшемуся трупу. В газетах ничего не пишут. Будь это четыре мертвых мула, сразу началось бы расследование, но в данном случае дело ограничилось недовольным ропотом из-за расходов на похороны.

14 марта 1916 года

Новая кровь на наших руках. Чарлза увезли в Карризо. Он был в городе, закупал снаряжение, когда столкнулся лоб в лоб с Датчем Холлисом. Тот к полудню уже был пьян в стельку и перед толпой зевак принялся обвинять нашу семью в самых разных преступлениях (в которых мы, несомненно, виновны), включая организацию убийства Гарсия, чтобы завладеть их землями.

В короткой потасовке Датч взял верх; тогда Чарлз пошел к грузовику и вернулся с пистолетом. Датч то ли потянулся за ножом, то ли не потянулся (здесь все мужчины носят в кармане складной нож). Чарлз выстрелил в упор.

Капрал Гарца прибыл как раз вовремя, к финальному акту. Мадонна, вы бы это видели, его рука ничуть не дрогнула. Он, вероятно, полагал, что я должен гордиться.

Вернувшись домой, Чарлз оседлал коня и помчался в сторону Мексики. Мы с Полковником нагнали его в нескольких милях от реки и убедили вернуться.

— Все будет в порядке, — заверил я.

Он лишь пожал плечами.

— Мы разберемся.

Он молчал. Я почувствовал, как волна бессилия снова охватывает меня — отличительный признак моего существования, — похоже, все вокруг именно так обо мне и думают.

— Он получил по заслугам, — произнес Чарлз. — Он молол эту чушь по всему городу.

— Он потерял брата…

— Он потерял? А как насчет моего брата?

Пришпорив коня, Чарлз догнал ехавшего впереди Полковника. Они молча кивнули друг другу, все понимая без слов, прямо как отец и Финеас. Озноб пробежал по телу… это мне следовало бежать в Мексику…

Неужели он прав? Они с Салли мыслят одинаково… ранение приравнивается к убийству?

Дома нас уже ждал шериф Грэм. Чарлз даже побледнел от испуга. Грэм сказал, что торопиться некуда. Его, мол, мучит жажда.

Вечер мы провели вчетвером на террасе, потягивая виски и любуясь закатом. Трое непринужденно болтали, как бы получше уладить инцидент, а небо постепенно багровело, и это казалось символичным одному мне, поскольку я сидел в стороне от остальной компании.

Слушая, как они рассуждают о смерти Датча Холлиса, вы подумали бы, что произошел несчастный случай, удар молнии, внезапное наводнение, кара Господня. Но мой сын ни при чем. Вынужденный поступок, инстинктивное действие. Шериф кивает, поддакивает, накачиваясь нашим виски, а отец все подливает и подливает.

Можно было бы вмешаться и напомнить, что история человечества представляет собой непрерывное развитие, движение вперед — от животных инстинктов к рациональному мышлению, от природного невежества к приобретению знаний. Детеныш пумы, выпущенный в дикую прерию, вырастет образцовым взрослым зверем. Но человеческое дитя, брошенное в лесу, превратится в дикаря, неспособного жить в нормальном обществе. Впрочем, всегда найдутся те, кто настаивает на обратном: мы, де, жертвы инстинктов, как волки.

Сгустилась тьма, все убедились в праведности моего сына, и Грэм увез Чарлза в Карризо — сошлись на том, что для приличия Чарлзу лучше провести ночь в тюрьме. Гленн держится отстраненно. Он в замешательстве от поступка Чарли, по меньшей мере.

15 марта 1916 года

Пошел проститься с Датчем Холлисом, пока его не похоронили. Тело поместили в сарае Грэма, обложив блоками льда. Небритый, немытый, лицо и одежда забрызганы свернувшейся кровью, и, как у всех покойников, кишечник автоматически опорожнился. Совсем недавно, лет двадцать назад, он был карапузом, тянувшимся к матери… мальчишкой, стремившимся стать мужчиной… Я вспомнил, как он играл на скрипке, дуэтом с братом, в гостях у Мидкиффов. Я вглядывался в темное пятно прямо над бровью — сложнейшая машина, непоправимо разрушенная; здесь обитали слова и музыка… и мы положили этому конец.

В распахнутом вороте рубахи что-то блеснуло, медальон… Я взял его в ладонь, но в темноте не мог толком рассмотреть. Я рванул цепочку, обрывая, голова Датча дернулась. Я поспешно вышел.

Вернувшись домой (сердце бешено колотилось всю дорогу, как будто совершил тяжкое преступление, как будто настоящим злодейством было не убить его, а похитить медальон), не нашел внутри ничего — ни фотографии, ни записки, ни пряди волос. Медальон был пуст. Отнес его к Гарсия и похоронил там, вместе с остальными жертвами, и все время чувствовал себя преступником, заметающим следы. Есть те, кто рожден охотником, и те, кто рожден быть жертвой… Я всегда знал, что принадлежу к последним.

16 марта 1916 года

Чарлз вернулся, но ему запрещено покидать те четыре округа, где расположены наши владения. Он расхаживает по дому, гордо вскинув голову; мне отчего-то трудно на него смотреть. Судья Пул заверил, что никаких обвинений предъявлено не будет. Для верности они с шерифом и отцом навестили тех, кто войдет в состав коллегии присяжных.

Хотел бы написать, что разрываюсь между надеждой на наказание и желанием оправдания. Но нет. Я хочу одного: чтобы его оправдали. И хотя его грехи многочисленны… это мой сын, которого я сам вырастил.

Поехал за покупками, глубоко надвинув шляпу, все время боялся встретиться с Эстер Холлис, матерью Датча и Билла, но, к огромному облегчению, вспомнил, что она скончалась несколько лет назад.

Никого, похоже, убийство особенно не тревожит, и менее всего — мексиканцев. Coraje[87], говорят они, жара, пыль, оскорбления. Даже у лошадей бывает. А для внука великого патрона, человека темпераментного, coraje вещь закономерная. Особенно когда клевещут на его семью. Да еще публично… По чести говоря, это единственный разумный поступок в такой ситуации.

А тем временем оба брата Холлиса постепенно обращаются в прах. Невозможно поверить, что мы действительно созданы по образу и подобию Божьему. Слишком много в нас от рептилий, от пещерного человека с его дикими повадками. И ведь найдется немало тех, кто не прочь туда вернуться. Стать рептилией. Змеей, притаившейся в засаде. Нет, они, конечно, не говорят змея, им больше нравится лев, но разница-то невелика, разве только внешне.

24 марта 1916 года

Большое жюри не предъявило обвинения.

2 апреля 1916 года

Несмотря на убийство Датча Холлиса и на историю с Гарсия, наше имя имеет больший вес, чем когда-либо. Там, где я готов столкнуться с обидой, встречаю уважение; жду зависти, а получаю ободрение. Не воруйте у МакКаллоу — вас убьют; не браните МакКаллоу — они убьют вас. Отец считает такое положение дел правильным. Я напомнил ему, что идет десятый век второго тысячелетия.

В итоге все вышло по его — нас считают людьми другой породы. Им вообще не приходит в голову, что мы тоже нуждаемся в пище, что у нас тоже идет кровь, что на нас можно устроить облаву с вилами и факелами. Или, точнее, со святой водой и осиновыми кольями.

Что касается более глобальных бедствий, люди Вилья вчера напали на казармы в Гленн-Спрингс. И пусть я сочувствую мексиканцам, вместе с отцом с нетерпением жду прибытия пулеметов Льюиса, которые выпускают десять 30-калиберных пуль в секунду. Истинное спасение, когда приходится малыми силами противостоять многочисленному противнику. Из-за войны в Европе заказ поступит с существенным опозданием.

Всерьез поговаривают, что мексиканское правительство планирует штурм Ларедо — войска Каррансы группируются за рекой. Мексиканцы убеждены, что мы должны вернуться к прежним границам (по Нуэсес). Техасцы уверены, что граница пролегает миль на триста южнее, где-то в районе Дуранго.

Салли хочет переехать в Сан-Антонио, или в Даллас, или даже в Остин — куда угодно, лишь бы подальше отсюда.

— Мы в полной безопасности, — уверял я. — Ни гансы, ни мексиканская армия не подойдут к нашим воротам.

— Я вовсе не этого боюсь, — вздохнула она.

— Ты беспокоишься о мальчиках?

— Обо всех троих. Двух живых и одном погибшем.

— Все будет хорошо.

— Пока опять кого-нибудь не убьют. Или пока их не разыщет чей-нибудь мстительный брат.

— На свете не осталось больше ни одного Холлиса. Мы проверили.

— Значит, будет кто-то другой.

Я не стал напоминать, что брак с мужчиной из семьи великого Илая МакКаллоу был для нее почетной наградой. Я устал, окончательно обессилел.

— У моих племянников в Далласе есть ружья, — печально произнесла она. — Они охотятся на оленей. Ходят в школу, волочатся за распутными девчонками, но… — она запнулась, — я видела мальчика…

— Датча? — ласково переспросил я.

— Они бросили его под навесом за домом шерифа Билла Грэма. Стыд и позор.

Я ничего не сказал на это. Уже давно у нас все пошло наперекосяк, но всякий раз, когда я начинал надеяться, что еще не поздно наладить совместную жизнь, она все портила. Я отвернулся, окончательно замкнувшись в себе.

— Ты можешь оставаться здесь, Пит, один. Я потеряла всех, кого боялась потерять.

Двадцать два

Илай / Тиэтети

Весна 1851 года

Для обычного бледнолицего индейские имена звучат бессмысленно и похожи на клички животных, потому белым трудно было понять, с чего бы относиться к этим ниггерам прерий как к человеческим созданиям. Дело в том, что у команчей было табу на использование имени умершего прежде человека. В отличие от бледнолицых, миллионы которых зовут себя одинаково, поколение за поколением, у команчей имя человека живет и умирает вместе с ним.

Имя ребенку дают не родители, а остальные родственники или кто-нибудь из уважаемых членов племени, иногда в честь поступка, который он совершил, иногда в честь события, поразившего воображение. Если имя не очень подходило человеку, его можно было сменить. К примеру, Дразнящий Врага рос робким, застенчивым и слабым ребенком и родные подумали, что новое отважное имя поможет исправить положение дел, — так оно и вышло. Кое-кто в племени менял имя по два, а то и три раза, когда случалось что-то важное и интересное, по мнению друзей и семьи. Хозяина пленницы-немки, Желтые Волосы, которого при рождении назвали Шесть Оленей, в юности переименовали в Ленивые Ноги, и это имя пристало к нему уже до конца жизни. Сына Тошавея назвали Жирным Волком, потому что воин, который дал ему имя, накануне видел очень толстого зверя, а это и знак важный, и сам он похож, так что имя подошло. Имя Тошавея означало Блестящие Пуговицы, так его назвали еще при рождении, но мне это казалось странным, и я предпочитал думать о нем просто как о Тошавее. В ходу были и испанские имена, которые не имели особенного значения, — Писон, Эскуте, Кончо. У нас был воин по имени Хисууанчо, его похитили у родителей лет в семь или восемь, и на все вопросы он отвечал, что его христианское имя Хесус Санчес, — ну, так его и прозвали.

Многие имена у команчей звучали совсем неприлично, во всяком случае на бумаге, и тогда белые их изменяли. Вождя, совершившего знаменитый налет на Линнвиль в 1840 году (в ходе которого пять сотен воинов ограбили склад дорогой одежды и умчались, наряженные в шелковые сорочки, свадебные платья и цилиндры), звали По-ча-на-квар-хип, что означает Член-Который-Всегда-Стоит. Понятно, что такое имечко, даже в деликатном варианте Эрекция-Которая-Не-Ослабевает, невозможно опубликовать в газете, поэтому его обозвали просто Бизоний Горб. Так его и звали долгие годы, вплоть до самой смерти, много лет спустя, после того как он тщетно пытался стать фермером, живя в резервации, потеряв и свои земли, и свое доброе имя. Но для самого себя он всегда оставался Членом-Который-Всегда-Стоит.

Лекаря, который в 1874-м вместе с Кваной Паркером повел команчей против бледнолицых в войне на Красной Реке, звали Исахата’и, Пизда Койота. В газетах его называли Исхтаи, Эсхати, даже Эсчити, никак не переводя имя на английский. У Тошавея был племянник по имени Хотел-Трахнуть-Кобылу, которое он не без причины получил в ранней юности, а Жуткую Лентяйку прежде звали Одинокой Птицей. Команчи были добродушным народом и к своим прозвищам относились с юмором, хотя когда Хотел-Трахнуть-Кобылу заполучил свой первый скальп и решено было переименовать парня в Человек-На-Холме, никто не слышал, чтобы он жаловался.

К февралю начался голод. Уже больше года у нас не было бизона, а всех оленей, лосей и антилоп за зиму перебили. Редкие выжившие звери выходили из укрытий только по ночам, пощипать сухие ветки. К тому времени мы уже выслеживали древесных крыс и поедали найденные в их гнездах запасы сухих фруктов и орехов, да и самих крыс, если удавалось их поймать. И каждый понимал, что скоро начнут умирать самые маленькие, самые старые и больные, и они непременно погибли бы, если бы нам не попалось стадо бизонов, кочующих к северу.

Все посчитали это добрым знаком, что полоса несчастий кончилась и Создатель-Всего-На-Свете простил нас. Время Первой Весенней Красоты мы встречали с обновленными запасами мяса и шкур и уже ждали лета и тепла. Для наших женщин это означало, что работать придется в два раза больше, все шкуры должны быть готовы к приезду команчеро.

Май — пора военных походов. Треть племени погибла в прошлом году, большую часть табуна мы тоже потеряли, и если этот летний рейд не принесет удачи, неизвестно, сколько мы еще сможем протянуть. Возглавит поход Тошавей, но Эскуте, который все еще не мог натянуть свой лук, останется в лагере, а его место займу я. Неекару тоже собирался, но в отличие от остальных молодых воинов не спешил вслух предвкушать будущие победы.

— Да что ты такой кислый, — пытался взбодрить его Эскуте. — Приведешь какую-нибудь мексиканскую красотку и будешь с удовольствием слушать, как я ее пользую.

Неекару печально покачал головой.

— Погоди, дай-ка угадаю. У тебя дурное предчувствие.

— Заткнись. — Неекару взглядом показал на меня.

Эскуте тоже меня заметил.

— У этого зануды вечно дурные предчувствия. Не слушай его.

— В прошлый раз мне тоже было не по себе.

— А, ты же великий пуха тенахпе[88], вечно я забываю, — усмехнулся Эскуте.

— Времена меняются, — продолжал Неекару. — Хотим мы это признавать или нет. Вот пенатека…

— Да к дьяволу этих убогих пенатека. Они были таи’и бледнолицых и получили по заслугам.

— Их было в четыре раза больше, чем нас.

— И они были подстилками для бледнолицых и заразились их болезнями.

— А, ну конечно. Воины, которые совершили величайший набег на бледнолицых, были, оказывается, их подстилками, — не уступал Неекару.

— Десять зим назад.

— Они владели табунами мустангов, таких же мощных, как бизоны.

— Неекару, у нас был всего один тяжелый год, а ты унылый говнюк, и лучше тебе остаться дома, потому что если ты будешь продолжать свое нытье, вместо того чтобы петь вохо хубийа, то кто-нибудь заткнет тебе рот томагавком.

— Еще один такой поход, как в прошлом году, — огрызнулся Неекару, — и некому вообще будет затыкать мне рот.

— Не обращай на него внимания, Тиэтети. Вот именно такое настроение и убивает людей. Помни, вы вернетесь домой с сотней скальпов наших врагов и приведете тысячу лошадей и пятьдесят рабов-мексиканцев. Так и будет. И нечего терять время на пустые разговоры.

— Ладно, — вздохнул Неекару.

— Рука так болит, что я даже спать не могу, но ты ни разу не слышал, чтобы я жаловался и хныкал, точно младенец. Перебей всех мексиканцев, умри как герой — мне наплевать, но вести такие разговоры нет никакого смысла. С таким же успехом можешь просто перерезать себе горло и даже горло всем своим людям, если ты такой дурак.

— Мы не собираемся нападать на бледнолицых, — сказал Тошавей. — Но…

— Обо мне можешь не беспокоиться, — успокоил его я.

— Отлично. — Тошавей окинул взглядом деревню, год назад она была существенно больше. — Жаль, что ты не родился лет на двадцать раньше, Тиэтети. Это было славное время. Стаи койтов шли следом за нами в каждом походе, они знали, что всегда найдут чем поживиться. Но может, те времена еще вернутся, — задумчиво поскреб он подбородок.

Мы спустились с плоскогорья, вновь появились холмы и каньоны, деревья — чаще всего дубы и тополя, — трава густая и высокая, и цветы пестрым ковром устилали прерию до горизонта.

Разыскивая родичей Тошавея, которые жили в верховьях Сан-Саба, мы наткнулись на недавно разоренный лагерь команчей. Семь десятков тел, все без скальпов. Несколько воинов, но в основном женщины, дети и старики. Тошавей нашел и своих родственников. Это были котсотека, отделившиеся от главного племени. С женщинами и девочками поступили так же, как с моей матерью и с сестрой, и так же изуродовали. Мы хоронили их целый день.

— Их мужчины, наверное, все еще в походе, — сказал Писон.

А еще там были следы ботинок, изготовленных в Остине или в Сан-Антонио, в общем, где-то на Востоке. И повсюду разбросаны странные мелкие мушкетные пули; и следы подкованных лошадей. Типи, оружие, все имущество племени сожжено в костре. Мне было ужасно горько и стыдно, но команчи, с суровыми невозмутимыми лицами хоронившие своих близких, сказали лишь, что еще несколько лет назад ближайшее поселение белых находилось за сотни миль отсюда и то, что они наткнулись на этот лагерь сейчас, очень дурной знак.

— Сколько бледнолицых живет там? — поинтересовался Тошавей. — Не знаешь?

— Говорят, около двадцати миллионов.

— Шутишь, — сердито проворчал он.

— Это точно.

— Ладно, будь по-твоему, Тиэтети.

Мы решили проехаться вокруг лагеря, чтобы немного передохнуть от рытья могил. Здесь явно побывали не рейнджеры, не могли двенадцать мужчин перебить семьдесят три команча, даже если среди них только женщины и дети. Тошавей предположил, что налетчиков было около трех сотен, но следов слишком много, они перекрывали друг друга, словно эти люди весь день напролет насиловали и грабили деревню, так что трудно сказать наверняка.

Я хотел было поискать следы отца: он припадал на левую ногу, и стопа у него была довольно маленькая для такого высокого роста. Но передумал.

На верхушке холма мы обнаружили отпечатки колес от пары фургонов. Трава вокруг выжжена дотла.

— Странно, — задумался Тошавей.

— Здесь стояли пушки, — сказал я. — Поэтому трава сгорела.

— Они очень тяжелые, да?

— Горную гаубицу тащат лошадьми. Военные используют их в войне с мексиканцами.

Деревня находилась примерно в фарлонге от этого холма, и я решил, что мелкие мушкетные пули на земле, должно быть, картечь. Выстрел из гаубицы, заряженной картечью, это все равно что залп одновременно из двухсот ружей. Или, как говаривал мой отец, словно Длань Господня накрывает всех.

— Тиэтети, это очень странно. Как, к примеру, они сюда забрались и их никто не заметил? И с чего бы им тащить с собой пушки в такую даль, если не знать наверняка, есть ли тут индейцы? Вот что я думаю — кто-то привел их.

— Пушки они ставили в темноте.

— Разумеется, в темноте. Но все равно — они знали, что тут индейская деревня. — Тошавей печально смотрел вниз, на то, что осталось от лагеря. — К сожалению, почти все мужчины падали прямо в свои очаги, их невозможно опознать, и я не могу сказать, есть ли среди них мой брат. Но его жену и двух дочерей я узнал.

Мы спустились вниз, воины уже смывали в реке пепел и кровь. Перед уходом мы стесали часть ствола большого тополя и на плоской поверхности вырезали иероглифами рассказ о том, что здесь случилось и сколько человек мы похоронили, — на тот случай, если сюда вернутся оставшиеся воины племени.

Ночью мы видели свет огромных костров, такие разжигают только бледнолицые, вдвое больше, чем нужно. Мы насчитали около двух дюжин огней. Это могла быть только армия, потому что столько рейнджеров не наберется на весь Техас.

Поспорив, не угнать ли их лошадей, мы все же решили двигаться дальше. Проще и безопаснее получить лошадей у мексиканцев, и всю ночь мы скакали не останавливаясь, чтобы убраться подальше от солдат. Никем не замеченные, мы переправились через Пекос, по пути обнаружив свежие следы подкованных лошадей. Видимо, переселенцы. Можно было бы догнать их, но армия слишком близко, и мы помчались дальше. Выбрались из долины Пекос, впереди расстилалась засушливая равнина — белые пятна известняка, редкие дубы, мескита, акация, кое-где даже кедр. Остановившись немного отдохнуть лишь у самых гор Дэвис, мы принялись совещаться, каким путем следовать дальше. Обычный вел через Президио-дель-Норте, где много воды и травы для лошадей и почти нет подъемов в гору, или можно уйти дальше на восток в горы, где воды мало, тропы узкие и крутые, но и народу меньше. Молодые воины — которым нужны были скальпы — досадовали, что мы не напали ни на солдат, ни на переселенцев, чьи следы встретили по дороге, поэтому решено было идти через Президио.

Мы спустились в долину и, держась подальше от города, переправились через реку, поднялись обратно в горы. В дне пути от границы находилась латифундия, где паслись огромные табуны лошадей.

При латифундии была небольшая деревушка. Ремуду мы оставили под присмотром полудюжины мальчишек. Большинство из них стреляли лучше меня, да и в верховой езде я им уступал, но это не имело значения, потому что у меня уже был скальп врага, а у них нет.

Мы отобрали лучших скакунов, раскрасили лица и тела красным, черным и желтым, на руки надели серебряные и медные браслеты, а гривы лошадей украсили перьями. Тошавей проследил, чтобы я взял пони в «докторской шапочке», и я долго раскрашивал его. Потом опорожнился, трижды, последний раз чистой водой. Я не спускал глаз с Тошавея и Неекару. Тошавей смеялся, перебрасывался шутками с воинами, проверяя, все ли готовы; Неекару был серьезен и сосредоточен. Я видел, как он отошел в кусты, а потом через несколько минут еще раз. Я попробовал пожевать пеммикан, но во рту совсем пересохло. Вот и хорошо. Если ранят в живот, лучше, чтобы он был пуст.

Солнце садилось, когда колокол на асиенде зазвонил, созывая на ужин, но команчи решили, что это сигнал тревоги, что нас заметили, и через мгновение все уже скакали к деревне и ранчо. Щиты прикрывали воинов. У некоторых были короткоствольные дробовики или револьверы, но в основном все держали наготове луки, сжимая в руке по полудюжине стрел, а седьмая уже прилажена к тетиве. Колчаны сдвинуты так, чтобы доставать стрелы одним движением. Поводья укорочены и завязаны, чтобы не путались, а править лошадью можно одними коленями.

Солнце светило нам в спину, мы тихонько пробирались через заросли, пока не оказались почти на окраине деревни. Тут мы пустили лошадей галопом. С криками и улюлюканьем пересекли небольшой открытый участок, словно празднуя грандиозное событие. Мексиканцы в белых штанах и рубахах разбегались, вопя Los barbaros[89]; облачко порохового дыма пыхнуло в проулке между домами, еще один мушкет высунулся в открытое окно. Я выстрелил в ту сторону, но конь подо мной оказался слишком резвым, и я промазал. Приткнув ружье к седлу, я достал лук. Мы уже мчались по деревне, по главной улице, вдоль которой выстроились белые глинобитные домики. Я попытался прикинуть, сколько же народу тут живет; замечал все новые вспышки выстрелов, но слышал только победный индейский клич и начинал думать, что со мной ничего дурного не случится. Весь мир внезапно застыл. Я видел каждый камень на дороге, каждый комок грязи, стрелы, летящие в людей, которые прятались на крышах или за заборами; мальчишка с escopeta[90] в руках выскочил прямо перед нами, шляпа набекрень, он хотел поправить, но тут в шляпу воткнулась стрела, а следом вторая, и мальчишка проворно юркнул в щель между домами.

И вот мы уже на окраине поселка. Улица здесь только одна, так что я развернулся и помчался обратно. Какой-то старик с пистолетом заступил мне дорогу, прицелился, и легкий ветерок от пролетевшей мимо пули колыхнул мне волосы. Не успел я поднять лук, как мой конь ринулся прямо на старика, сбил его с ног. Судя по звуку, он уже никогда не встанет. Я несся вдоль длинной глинобитной стены, а от нее один за другим отлетали кусочки штукатурки, и я понял, что это выстрелы и стреляют в меня. Стрелы продолжали лететь со всех сторон, и я внезапно вновь оказался в начале улицы.

Человек в черном костюме асендадо размеренно стрелял из винтовки, спрятавшись за стволом мескиты. Я выпустил две стрелы, но они отскочили, ударившись о ветку, но вдруг еще одна стрела вылетела откуда-то у меня из-за спины и, проскочив в крошечный просвет между ветвями, попала в цель, человек упал. Раздался радостный вуп-вуп-вуп-вуп, Тошавей победно потряс луком и обернулся, отыскивая новых противников. Сообразив, что до сих пор почти не стрелял, я принялся разбирать стрелы в колчане, и тут щит стукнул меня по носу. Мужчина в белой рубашке, окутанный облаком дыма. Не раздумывая, я пустил стрелу. Он выронил мушкет, сделал пару неуверенных шагов, побежал в чапараль, а стрела торчала у него из груди. Я выстрелил ему в спину, но человек не замедлил бег и скрылся в зарослях. Я стукнул коня пятками, и мы с ним вернулись на деревенскую улицу.

Бой продолжался. Вокруг свистели стрелы, падали люди. Посмотрел в одну сторону — человек рухнул, пронзенный стрелой; посмотрел в другую — та же картина. Я ощущал себя почти рукой самого Господа, потом вспомнил про щит, вскинул его и тут же опять получил своим же щитом по голове. Я утер слезы, тронул коня, а в щит попали еще раз, и еще. Бешено вращая щитом, пригнувшись к шее своего скакуна, я выбрался из деревни и укрылся в чапарале перевести дух и немножко прийти в себя.

Женщина с ребенком бежала не разбирая дороги, и мой конь бросился было топтать их, но я удержал его, потом сделал круг по зарослям и вернулся в деревню. На главной улице не было никого кроме команчей, снимавших скальпы с мертвых тел. Большая часть воинов куда-то пропала. Со стороны усадьбы, в нескольких сотнях ярдов отсюда, послышалась стрельба. Какой-то человек с мушкетом высунулся из-за стены, огляделся и метнулся в чапараль. Моя стрела порвала на нем рубаху, но и только; похоже, все мои сегодняшние выстрелы прошли мимо цели. Я подождал немного, ничего больше не происходило, и я поскакал туда, где стреляли.

Дюжина индейцев окружила дом и осыпала его градом стрел, иногда пуская в ход и ружья. Обитатели дома, по всей видимости, были еще живы, так как из окон и амбразур периодически вырывался пороховой дым. На каменных плитах патио у маленькой ручной пушки лежали два мертвых тела, рядом валялись шомпол и перевернутый бочонок пороха.

Меня охватило странное чувство, будто наблюдаю за штурмом собственного дома, и, пока не пришлось в этом участвовать, я поспешил на помощь к тем, кто сгонял лошадей.

Мы двигались без остановок всю ночь, будучи в прекрасном расположении духа: тысяча лошадей скакала впереди, этого хватит, чтобы племя обрело былое благополучие. Я вспоминал человека, в которого стрелял, в спину и в живот, и остальных, в которых, кажется, не попал. А ведь все они, должно быть, уже мертвы. Но отчего-то чувство, охватившее меня после схватки с делаваром, никак не появлялось. Уж и не знаю, сумею ли испытать его вновь. Я убеждал себя, что эти люди — жалкие мексиканцы, они точно так же поступили бы со мной. Отец всегда говорил, что мексиканцы любят пытать людей, совсем как индейцы.

К полудню мы были уже у подножия гор и двинулись вверх вдоль русла высохшего ручья. Перевалив через хребет, остановились посовещаться. Тошавей стоял рядом с Писоном, тот набирал воды во флягу, проклиная индейцев, которые замутили родник копытами своих коней.

— А, — приветствовал Писон. — великий Тиэтети. Тот, кто мчался впереди.

Рот мой сам собой расплылся в улыбке.

— О, это было прекрасно, Тиэтети, когда ты ворвался в гущу врагов, и все твои стрелы летели мимо, и каждый мексиканец норовил убить тебя, и они тоже промахивались. — Он хохотнул, покачивая головой. — Это надо было видеть.

— Одного я подстрелил, — возразил я.

— Точно?

— Да, в живот. А потом в спину. А еще одного затоптал конем.

— Ты снял скальпы?

— Нет, поскакал дальше. — Я и вправду не помнил, почему не стал снимать скальпы. — У него был мушкет.

— А, мушкет.

— Мы с Писоном держались в десяти шагах позади, но, казалось, солнце в этот день светит только на тебя, ты был словно драгоценный приз, который мечтал заполучить каждый мужчина в этой деревне, и всех остальных они просто не видели.

— И ты мчался так чертовски стремительно.

— Вы же сами так велели.

— В бою не надо двигаться быстрее, чем стреляешь, — напомнил Тошавей.

— Но ты не волнуйся, мы расправились с ними. А Саупитти и Десять Бизонов прикончили тех, кого мы не заметили. Славная вышла бойня.

— Как так вышло, что я все время мазал?

— Я мог бы сказать, что ты стреляешь как баба, — хмыкнул Писон. — Но это было бы несправедливо по отношению к женщинам.

— Тиэтети, если ты на полном скаку целишься в кого-то в упор, то это нормально, если он прямо перед тобой. Но вот если он сбоку от тебя, это совсем другое дело. Конь быстрее человека, поэтому бери прицел на шаг позади твоей жертвы, если она близко, и тогда попадешь точно в цель; а если жертва далеко, бери прицел на пять шагов позади, хотя, конечно, нужно учесть и твою скорость, и направление ветра. Помни, что стрела летит вперед и вниз. Вчера вечером твои стрелы летели впереди тех, в кого ты хотел попасть, как будто ты целился прямо в них.

— Так оно и было.

— Да ладно, — вмешался Писон. — Ты все равно заслужил скальп в награду. Я никогда в жизни еще не пристрелил так много людей, которые и не подозревали, что я рядом. — И добавил уже серьезно: — Ты невероятный смельчак, Тиэтети. Я очень волновался за тебя. И Тошавей прав, стреляешь ты дерьмово. — Заметив выражение моего лица, он уточнил: — С седла, по крайней мере. Я видел, как ты стреляешь с земли, вполне нормально. Но когда мы вернемся, тебе придется до конца года тренироваться в стрельбе с лошади, причем по цели, которая находится только с одной стороны от тебя.

— И пожалуй, на будущее мы дадим тебе пару револьверов, — решил Тошавей. — Все равно они теперь есть у каждого бледнолицего. Та к что не стыдно и тебе ими пользоваться.

— Я же просил раньше.

— Если бы я дал тебе револьвер раньше, что бы ты делал с луком? Ты отлично управляешься с револьвером, мы все это знаем, но нет смысла практиковаться в том, в чем ты и так хорош.

Я наполнил свою пихпоо[91] грязной водой. Впереди к северу вздымались горы, голубые и лиловые издалека. Перепрыгивая с камня на камень, к нам подбежал Неекару еще с одним юным махимиавапи[92]:

— За нами погоня. Человек сто или больше.

Мы оторопели.

— Вы меня слышите? — повторил он.

— Ты как маленькая девочка, Неекару.

— Нам надо уходить.

— Откуда взялись эти чертовы люди? — возмущенно воскликнул Писон. — Во всей округе не осталось и сотни лошадей.

— Сто или пятьдесят, не знаю, но там туча народу. Как вас убедить?

— Сначала была сотня, теперь осталось полсотни. А потом окажется, что это пять старых козопасов.

— Тошавей, — предложил Неекару, — посмотри в свою подзорную трубу, хотя ты и так все увидишь.

И побежал вверх по склону. Писон взглянул на мальчишку, который вместе с Неекару принес дурную весть.

— Он ведет себя как баба, да?

— Я не видел, люди там или лошади, только огромную тучу пыли. Но у него глаза острее моих.

— Может, какой-то придурок гонит скот.

— Они идут по нашим следам.

— Это сухое русло реки, единственный путь через чапараль. Любой зверь на много миль в округе будет идти этим путем.

— Это люди, Писон.

Писон взмахом руки отпустил мальчишку.

— Никогда не становись таким, Тиэтети. Когда тебе кажется, что за каждым кустом кто-то прячется, ты очень быстро устаешь и в конце концов не замечаешь того, кто на самом деле подстерегает тебя. — Он сплюнул. — Йии, меня это бесит. Вот когда доберемся до Президио, тогда нужно будет беспокоиться. — Помолчал и добавил: — Чертовы сопляки.

Вернулся Тошавей.

— Тейато’ере[93], мальчишки правы. У реки возьмешь лошадей и двинешься на север, остальные отвлекут погоню к западу.

Писон молча смотрел на вождя.

— Они правы. Далеко, пыль густая, но это люди, и они гонятся за нами.

До реки мы добрались уже в темноте, но погоня была всего в нескольких милях позади. Речка мелкая, летние дожди еще не прошли. Так что нам повезло, да вдобавок луна пока не взошла.

Писон и с ним пара десятков воинов отправились вниз по руслу реки, по самой середине потока. Они не свернут до самых Техасских гор. Остальные пустили лошадей по берегам, оставляя как можно больше следов, указывающих вверх по течению, на противоположный берег — во всех направлениях, кроме единственно верного. А потом мы двинулись вверх по реке.

— Мы — приманка, — догадался я.

— Если они совсем болваны, то обязательно подумают, что мы переправились через реку, и поспешат в горы на техасской стороне, а потом долго будут удивляться, куда же мы подевались. Если не дураки, то поймут, что мы ушли вверх по реке.

— А если они пойдут вниз по течению?

— Ради воинов нашего племени давай надеяться, что они так не поступят.

— Итак, они пустятся в погоню за нами.

— Вернее всего.

Берег стал каменистым, мы гуськом выбрались на берег, договорились, где встретимся и, разделившись на три группы, разъехались в разные стороны. Тошавей, я и еще несколько воинов двинулись на запад.

— Если это мексиканцы, они вряд ли пойдут за нами, — предположил Тошавей.

Наконец на небе засияла луна, мы смогли рассмотреть окрестности. Послышался топот копыт, дюжина всадников двигалась вверх по реке, и вдруг из зарослей появились еще люди, началась пальба. Я бросился в чапараль, а когда обернулся, в седле оставался только Тошавей и позади него сидел еще один индеец. Отыскав просвет в зарослях, я прицелился, дожидаясь, пока противник выйдет на открытое место, взвел курок. Один из них сложился пополам, а я метнулся обратно в кусты. Поднялась беспорядочная стрельба, пули сшибали ветки вокруг, но они не могли меня разглядеть и стреляли наугад, а я не сбавлял ходу. Через несколько минут все стихло. Удивительно, как я не повыкалывал себе глаза острыми шипами. Еще с полмили я карабкался вверх, потом сделал круг и остановился передохнуть.

У реки еще стреляли. Перезарядив ружье, я поехал на звук. Потом заметил человека, скорчившегося в зарослях, — Тошавей, совсем голый, штанами перевязана рана на ноге. У него остались только лук и несколько стрел, ножа и револьвера не было. Он вскарабкался на круп коня позади меня.

— Ты ранен?

— Кажется, нет.

— Значит, ранен твой конь.

И правда, весь бок животного был залит кровью, которую я поначалу принял за пот.

— Ты славный скакун, дружище, — виновато произнес я.

— Погоняй его, только бережно.

— Как твоя нога?

— Сосуд не задет, иначе мне уже пришел бы конец.

Часа два мы осторожно пробирались по безжизненным горам, держась пересохших ручьев и речушек. Давным-давно потоки воды проделали эти канавы и овраги, но с тех пор здесь все успело высохнуть, русло бывшей реки ничем не отличается от пустыни. Мы остановились на гребне. Я караулил, а Тошавей, срезав иголки с куска опунции, вынул мякоть и приложил к ране. Я помог примотать лекарство плотнее, рана выглядела ужасно. Склон позади нас резко обрывался к реке; отошли мы недалеко, но зато высоко поднялись. В лунном свете я отлично видел всадников внизу и понял, что на фоне белых скал мы тоже хорошо заметны.

— Ну, пора.

— Больно?

— Очень. Ох, Тиэтети.

Снизу вновь послышались выстрелы — наверное, обнаружили кого-нибудь из наших. Выстрелы звучали все реже и реже, а потом вообще стихли. Интересно, кто это был.

— Поехали, — скомандовал Тошавей.

К рассвету конь едва брел. Тошавей был бледен, весь в испарине, мы оба с тоской смотрели на сухую равнину, тянувшуюся на десятки миль впереди.

— Как у нас с водой?

— Пихпоо продырявили, еще у реки.

— Скверно.

Конь повалился на бок. Безнадежно.

Тошавей вскрыл вену на шее животного, прильнул и пил примерно с минуту. Потом заставил и меня. Конь лежал смирно. Тошевей выпил еще немного. Рот у меня был полон лошадиных волос, желудок — лошадиной крови, и вообще меня ужасно тошнило. Но Тошавей заставил меня выпить еще. Конь уже почти не дышал.

— Пойдем пешком, — решил Тошавей. — И будем надеяться, что грифы не укажут наш путь.

Я осмотрел ружье — затвор сломался — и зашвырнул его подальше в кусты.

— Их привели проклятые индейцы, — сказал Тошавей. — Липаны. И я видел бледнолицых. Да, — вздохнул он, — апачи лижут задницу мексиканцам, которые лижут задницу бледнолицым. Весь мир против нас.

В полдень мы спустились в долину. Чуть раньше, еще сверху, мы разглядели полоску растительности дальше к северу — река, но чтобы добраться до нее, нужно было пересечь несколько миль абсолютно открытого пространства, где совершенно негде укрыться, только там и сям торчали метелки юкки и редкие кактусы. Любой, бросивший взгляд на равнину, тут же засек бы нас.

— Придется обходить, но я не дойду.

— Пойдем напрямик.

— Нет, — возразил Тошавей. — Оставь мне несколько стрел. А ты пойдешь в обход, там есть укрытия.

— Мы пойдем напрямик, — повторил я.

— Тиэтети, отдать жизнь за другого — это благородно, но не за покойника.

— Мы пойдем напрямик. Вместе.

Вот так и получилось, что к полудню мы сидели в тени у ручья. Не ручей, а так, жалкая струйка, грязная и вонючая, но это не помешало нам плюхнуться на живот и пить, пить жадно и долго. Оставив Тошавея отдыхать, я взял лук и пошел поискать оленя или еще какую-нибудь дичь: нам нужно было мясо и желудок для фляги.

Я тихо сидел в ивняке, как вдруг заметил всадника на гнедой лошади, пробиравшегося вдоль ручья. В поводу он вел оседланного пегого пони, в боевой раскраске, очень похожего на лошадь Десяти Бизонов.

Это был бледнолицый, в новеньких кожаных штанах, к поясу приторочены скальпы. Я осторожно приподнялся. Он вдруг замер и уставился на мои следы на влажной земле. Я натягивал лук так медленно, что он не мог ничего заметить, даже если бы смотрел прямо на меня. Солнце, падавшее сквозь листву, покрывало его забавным пятнистым узором, я выбрал светлое пятнышко и тихонько разжал пальцы. Он успел увидеть стрелу, его лошадь ринулась в кусты с оглушительным треском. Пробежав десяток ярдов, я пустил еще одну стрелу. Немного подождал, потом, сделав круг, зашел с другой стороны.

Бледнолицый лежал в траве, рука сжимала стрелу в попытке вытащить. Не то чтобы похож на моего отца, разве чуток — грязные темные волосы, налитые кровью глаза, бледный лоб выглядывает из-под шляпы. Казалось, он смотрит прямо на меня, но лишь казалось. Я пересчитал скальпы, притороченные к седлу, а потом перевернул тело на живот, чтобы забрать его собственный скальп.

В придачу к лошадям я получил пару новеньких кольтов, винтовку, почти новый патронташ, фляжку с порохом, нож, увесистый мешочек патронов, три фляги-тыквы и полный мешок всякой еды. Я вырезал на стреле Х, стащил с него одежду и связал в узел — на случай, если Тошавей захочет одеться.

Пони щипал траву у берега. Я заржал, подзывая его. Не уверен, что это тот самый, на котором ездил Десять Бизонов, но седло на нем от команчей и красно-желтая раскраска тоже.

Далеко на севере за горами росли высокие деревья, шумела трава, и мне ничто не помешает добраться до Бексара за каких-нибудь восемь дней. Мысль мелькнула и исчезла, а я поспешил к Тошавею.

Мы ели сушеное мясо, сухие сливы и яблоки из запасов этого человека, пили его чистую воду. На душе полегчало, и Тошавей решил, что пришло время заняться раной. Он настругал еще опунции, нарвал листьев креозотового куста, растер все это с водой и выложил кашицу на пару чистых лоскутов от сорочки бледнолицего. Потом устроился поудобнее у ручья.

— Как мясник не орудуй, — сказал он. — Но и не тяни.

Тошавей зажал в зубах палочку, а я своим охотничьим ножом прочистил края раны. Глаза у него закатились, палочка выпала изо рта. Я быстро закончил с входным отверстием от пули, перевернул Тошавея и обрезал гниющее мясо с другой стороны. Потом протащил сквозь дырку пару кусков чистой ткани. Я уже смазывал рану, когда Тошевей очнулся. Он обмочился, струйка потекла по ногам, но Тошавей не обращал внимания на такие мелочи. Рана кровоточила, он сказал, что это хороший знак. Мы плотно натолкали в отверстие ткань, пропитанную травяной мазью, прикрыли разрезанными кусками опунции и туго перевязали обрывком рубахи. Пока мы отдыхали, Тошавей признался, что ему известно — это я убил Крадущегося Медведя в ту ночь, когда меня захватили. Но он никому не сказал об этом.

— Мне это было неважно, — сказал он. — Я знал, и все.

Я молчал.

— И еще я знал, кто ты на самом деле, — продолжал он. — А теперь и все остальные это увидят.

Но я уже не слушал. Я вспоминал ночь, когда меня захватили, вспоминал мать и сестру. Он, должно быть, догадался по моему лицу, о чем я думаю, и рассказал, что его дед был мексиканцем, пленником, — да вообще все племя состояло из захваченных где-то пленников, обычное дело для команчей: это позволяет сохранять здоровую кровь.

По пути мы регулярно меняли повязки на ране. Нашли гнездо диких пчел, полное меда, немного съели, большую часть пустили на смазывание раны. Днем отдыхали, а двигались только ночами.

Когда две недели спустя мы добрались до плоскогорья, краснота и опухоль вокруг раны спали. А еще через две недели мы были дома.

Двадцать три

Джинни

Весна 1945 года

Гроза разразилась страшная, дождь лил с такой силой, что земля не успевала впитывать влагу, облака повисли настолько тяжелые и плотные, что даже молний сквозь них не было видно. К полудню стояла кромешная тьма. Эхо грома артиллерийской канонадой разносилось по дому, как будто бомбардировщики с авиабазы Кауфман били мимо цели. В кедровой роще у дома сверкнуло, деревья вспыхнули, но дождевые потоки тут же загасили пламя.

Отец находился где-то на дальних пастбищах. К ужину он не вернулся, а спустя несколько часов его конь появился у ворот без седока, но оседланный. Тьма стояла такая, что Джинни не могла разглядеть собственных ног. Отправляться на розыски не было никакой возможности, но отец человек опытный, в прериях сейчас не холодно, и к утру он должен вернуться, пешком и промокший, но невредимый.

Спала она все равно беспокойно, просыпалась каждый час и выглядывала в окно, пока не увидела наконец луну в прорехах между тучами. Вакерос ждали внизу, ее лошадь стояла уже оседланной. В рассветных сумерках они пустились в путь по едва заметным следам отцовского жеребца, почти смытым дождем, но, сосредоточившись, она довольно легко их обнаружила.

Следы привели к широкому ручью, но на другом берегу следов не было. Горизонт наливался светом, птицы пели, точно ничего особенного и не произошло. Джинни с вакерос продолжали поиски. Лошадей и большую часть народа оставили позади, чтоб не затоптали следов, но и при свете никаких примет пропавшего всадника не обнаружилось.

Добравшись до ручья, отец, видимо, спешился. Или, вероятнее, на полном скаку, в темноте не разглядев препятствия, влетел прямо в поток и конь его сбросил. Сейчас по дну сочился тоненький ручеек, но с ветвей сикамор высоко над водой свисали пучки свежей травы, вырванной бурным течением минувшей ночью. Человека могло унести далеко, на многие мили. На десятки миль.

Его нашел один из вакерос Мидкиффа четыре дня спустя. В луже из-под кустов и кучи разного мусора торчала босая ступня. Ей никто не сообщил, просто зазвонил телефон, а потом Салливан сел в грузовик, поехал в город и вернулся с коробкой, полной отцовской одежды — грязной, рваной, но она все равно узнала рубашку отца. Схватила ее, поднесла было к лицу, но тут же уронила. По рубашке ползали мясные мухи.

Клинт погиб в Салерно, Пол — во время Арденнской операции, хотя она и молилась истово каждый вечер и каждое воскресенье исправно бывала в церкви. Когда убили Клинта, она продолжала молиться за Пола и Джонаса и отчего-то начала молиться за отца, еще за несколько месяцев до его гибели. А вдруг тем самым она накликала их смерть? Она решила не молиться больше за Джонаса, и он остался в живых.

Тело отца оказалось в таком состоянии, что похороны назначили уже на следующий день. Ближе к вечеру она лежала в постели, измученная, обессиленная, но никак не могла уснуть. Она поняла вдруг, что кто-то должен заниматься ранчо, а кроме нее некому.

Позволив себе отдохнуть еще несколько минут, она встала, приняла ванну, тщательно, но не мешкая, оттерла тело мочалкой, как, по ее представлениям, мать моет младенца. Надела черное платье, потом все же сняла: не хватало еще об одежде беспокоиться. Натянула синие джинсы и старые ботинки, подумав, что бабушка этого, конечно, не одобрила бы. Хотя и бабушка уже покинула этот мир, умерла в прошлом году. Косметики совсем немного — такой же скромной, как джинсы. Ресницы у нее слишком светлые, она из-за этого выглядит совсем девчонкой. Где же Джонас?

Четыре дня дела стояли; все занимались поисками отца. Сейчас все тридцать работников — вакерос, объездчики, мастеровые — собрались у пристройки, сидели на террасе или под деревьями в тени, тихо переговариваясь, ждали, что будет дальше.

Она объявила, что ничего не изменится, что даже если по каким-то причинам ее не будет на месте, чеки на зарплату станет выписывать миссис Райт, бухгалтер. За прошедшие четыре дня заплатят как за рабочие, а завтра у всех выходной. Но сейчас нужно заняться водостоками, часть нашего стада оказалась у Мидкиффов, гроза повредила еще кое-что, и это просто надо починить, и просить об этом специально никого не нужно.

Она не стала говорить, что у нее нет права подписывать их чеки. Остаток дня и всю ночь она то переживала, что на похороны никто не придет, то разыскивала отцовское завещание. Семейный адвокат перерыл весь кабинет, но ничего не нашел; ближе к полуночи Джинни обнаружила документ в старом секретере. Завещание переписывалось несколько раз: один раз в пользу Клинта, позже в пользу Пола, но последняя версия, составленная всего несколько месяцев назад, в период наибольшей отцовской тревоги, объявляла ее единственной наследницей его доли ранчо. Джонас получал часть в нефтедобыче, но и только.

Безудержное счастье охватило Джинни; она не могла сдержать улыбку, а потом смех. А затем ей стало жутко. Финеас будет в восторге — теперь вся собственность принадлежит им двоим. Джонасу пока не до этого — он в Германии, самолеты летают редко, попасть на борт трудно, а по морю добираться несколько недель. Теперь осталась только одна забота — похороны.

Во дворе разожгли несколько больших костров, жарили бычков, коз, свиней. Ездили в Карризо за бобами, кукурузой, кофе и парой дюжин готовых пирогов. Сотня ящиков пива и четыре ящика виски. Уже много лет дом не был таким живым и многолюдным; всю ночь напролет кухарки хлопотали у плит, горничные стелили постели в гостевых комнатах, доставали раскладушки, готовя дом к наплыву гостей.

Финеас прибыл с внушительной свитой, следом потянулись остальные, сначала небольшими группами, а позже — целый вал гостей из Остина, Сан-Антонио и Далласа, из Хьюстона, Эль-Пасо и Браунсвилля, ранчеро из Южного Техаса, журналисты, в общей сложности почти пять сотен человек, и сначала Джинни едва не разрыдалась — она никогда не думала, что отца так любили, — но ближе к вечеру поняла, что большинство из них здесь лишь из вежливости, не ради ее отца, но ради нее. Или в знак уважения к семье, к самой легенде МакКаллоу. Явились даже местные мексиканцы, которые ненавидели отца, и не без оснований, но кто же откажется побывать на похоронах патрона.

На прошлые похороны — Полковника — собралось несметное число людей, но тогда все было иначе: подлинное горе, конец эпохи, и зрелые мужчины не могли сдержать рыданий. А сейчас лица строгие, но без скорби, разговоры спокойные и непринужденные. Смерть отца — не такое уж событие. Несправедливо, но чем больше она думала, чем больше соболезнований принимала, чем чаще слышала, как шепотом обсуждают обстоятельства его смерти, тем больше злилась. Да, он погиб глупо. Из-за собственного упрямства и неосторожности. С началом грозы все вакерос вернулись домой — от ударов молнии погибало больше ковбоев, чем от огнестрельных ранений, — но отец пожелал непременно закончить дела. Я не против немного промокнуть — его последние слова.

Она бродила по дому, среди сотен людей, благодарила, что пришли, угощала — запах говядины, кабрито, жареной свинины, нескончаемые блюда с бобами, соусом и тортильей, галлоны пива и холодного чая. Время от времени наведывалась в кухню: да, пожалуй, стоит забить еще одного бычка — да, сразу на гриль — да, нужно послать кого-нибудь в Карризо — да, неизвестно, сколько еще пробудут гости. То и дело рядом возникал Салливан и совал ей в руку очередной стакан с холодным чаем. Она вся взмокла. Поднялась переодеться, но оказалось не во что, у нее, разумеется, только одно черное платье. Она повесила платье перед вентилятором в спальне, вытерлась с ног до головы полотенцем, сама встала перед вентилятором. Не забыть повысить зарплату Салливану; уже третье поколение его семьи работает здесь; отец был прижимист. Попыталась отдохнуть, но знала, что все равно не заснет.

Вернувшись вниз, она продолжала обходить гостей, но едва разбирала, что они говорят. В одном из углов, опираясь на трость, стоял дядя Финеас, о чем-то разглагольствуя перед почтительно внимавшими ему юнцами. Он настолько откровенно любовался собой, что она не выдержала и отвернулась, сделав вид, что не услышала его оклика.

Вакерос и мексиканцы почтительно держались в отдалении, говорили тихо, а вот городские — все в тяжелых ботинках и стокмановских шляпах — громко топали и галдели, как близкие родственники. У нее закружилась голова. Полковник не выносил таких типов. Вот бы сейчас появился кто-нибудь из его старых друзей — они все еще бывали здесь иногда — и ради памяти Полковника разрядил кольт в потолок, изгоняя всю эту нечисть из дома.

Но и это пустые фантазии. Настоящие ковбои, даже старые, не любят шумных сборищ, ведут себя скромно и вежливо, и большинство из них даже не решится открыто посмотреть в глаза этим новым людям, этим горожанам.

Джонас на похороны не успел, но все-таки вернулся из Германии, где наконец-то заканчивалась война. Она чуть не задушила его, обнимая; не знала, чего ждать — отсутствующего взгляда, глубоких шрамов, хромоты, — но брат выглядел здоровым, бодрым и шагал вполне уверенно.

Едва войдя в дом, где эхо гулко прокатилось по гостиной — каменные стены, тридцатифутовые потолки, — он объявил:

— Мы должны, черт побери, вытащить тебя отсюда. Здесь ты не сможешь нормально жить. Война закончится через несколько недель, я подыщу тебе работу в Берлине. Машинисткой или кем-нибудь в этом роде, и мы могли бы жить вместе.

Она не знала, что сказать. Идея привлекательная, но совсем неправильная — она не собиралась быть машинисткой. Это брату нужно вернуться домой, а не ей — бежать в другую страну.

— Черт, — радовался он, — у нас есть деньги. Да тебе вообще не нужно работать, просто наслаждайся жизнью.

— Как там на войне?

Он пожал плечами.

— Ты, должно быть, видел жуткие вещи?

— Не страшнее, чем остальные.

Она хотела спросить, убивал ли он, видел ли убитых, но Джонас, видимо предугадав следующие вопросы, резко встал и отошел в другой конец комнаты, разглядывая старые гравюры на стенах и мраморные статуэтки. Покачал головой, взял в руки пару вещиц, рассматривая внимательнее, поставил на место.

— Хочешь перекусить? — спросила она.

— Давай лучше сходим на кладбище. Я приехал ненадолго.

Прозвучало глупо — он добирался сюда целую неделю, — но Джинни решила не обращать внимания на последнюю фразу, подумав, что брат не совсем в себе.

— Поедем на машине или верхом?

— Давай верхом, я четыре года не сидел в седле.

За ужином, который он теперь называл обедом, Джонас спросил с поразившей ее прямотой:

— Тебе нравится кто-нибудь из здешних мужчин?

Нет. Вообще-то год назад был тут один вакеро, не такой симпатичный, как прочие; они целовались за коралями, а потом лежали вместе у источника в старой усадьбе Гарсия. Он был чересчур настойчив и поспешен — не многие мужчины сейчас так откровенно демонстрируют свои намерения, — но позже, вечером, прокручивая в памяти весь эпизод, она пожалела, что остановила его руки. Такого случая долго может не представиться, и потому несколько дней спустя, когда они договорились о следующем свидании, она сунула в карман платья древний презерватив, найденный, разумеется, в комнате Клинта.

Она ждала час, два, в одиночестве лежа в мягкой траве под деревьями. Вакеро так и не появился. Ничего удивительного: друзья молодого человека, боявшиеся потерять работу, боявшиеся ее отца, отговорили парня. Она рыдала несколько дней: даже для этого типа, которого она считала (вполне снобистски, как понимала сейчас) не ровней себе, она была недостаточно хороша, а ведь казалась себе наградой для мужчины — миниатюрная блондинка, пусть и не с самыми выдающимися формами, но определенно с женственной изящной фигурой; курносый прежде нос выпрямился, глаза стали больше. При выгодном освещении она и вовсе выглядела красоткой. Большую часть дня, впрочем, она была просто хорошенькой, выше среднего, и даже если в Карризо у нее есть соперница-мексиканка, та уж точно не настолько богата.

И тем не менее… Ей уже почти двадцать, пора жить самостоятельно, флиртовать с поклонниками, которых до сих пор не видно, если не считать нескольких городских парней, которым, возможно, казалось, что они за ней ухаживают, но по ее мнению — вовсе нет. Она не думала о себе как о богатой наследнице, но знала, что у прочих людей другое мнение; она не верила никому из местных белых, те относились к ней неискренне. Вакерос — другое дело, не в их интересах губить ее репутацию, но, вероятно, они не доверяли ей, или не уважали ее, или просто чувствовали ее отчаяние.

А Джонас — она едва узнавала его. Лицо округлилось, как и фигура; в нем не осталось ничего мальчишеского. Говорил слишком быстро, как северянин, то и дело чертыхался, как северянин; выглядел абсолютно уверенным в себе. За ужином он пил виски, и беспрерывно болтал, и разжег в камине слишком большой огонь — отец считал это расточительством. Но когда они наконец решили укладываться спать, Джонас отказался ночевать в своей старой комнате — демонстративно, подумала она — и притащил одеяло на диван у камина. Сидя в ночной рубашке на краешке кровати у себя в спальне, она размышляла о том, что в случае разорения семьи ответственность ляжет на нее. Джонас занят только собой — ему дела нет до дома и наследства. Впрочем, ему почти ничего и не достанется. Наверное, его обидела финальная выходка отца, но половина нефтеразработок все же его, и в конечном итоге это значило для брата гораздо больше, чем земля.

Завтракали они в гостиной, где можно было послушать радио.

— Ты останешься, пока война окончательно не прекратится?

Он помотал головой, показывая на радио:

— Помню, папа всегда выключал эту штуку, когда выступал Рузвельт.

Неужели ей все время придется вступаться за отца? Вплоть до отъезда? Жизнь показала, что до конца дней.

— С началом войны он его не выключал, — возразила Джинни. — А в день высадки в Нормандии дал всем выходной, и мы все вместе сидели здесь и слушали новости, папа достал большую карту и показывал, где дивизия Пола, восемьдесят вторая воздушно-десантная, которая там высаживалась, а где располагается дивизия Джонаса. И ставил отметки на карте, чтобы всем было видно и понятно. Он очень гордился вами.

— Ну, он несколько ошибался, потому что я участвовал в десанте только на следующий день. А Пол вообще не высаживался, он прыгал с парашютом прямо в гущу немцев.

— Я, конечно, могу забыть все подробности, — призналась она.

— Помнишь, как он говорил, что избрание Рузвельта означает конец американской демократии? А Пыльная Чаша[94] — это проделки коммунистов? — Джонас недоуменно качнул головой. — Не представляю, как у него получились такие дети, как мы.

— Он был неплохим человеком. — Она не помнила брата таким равнодушным, но, вероятно, прежде она совсем его не знала. Джинни устало прикрыла глаза.

— Он все твердил, что мы живем на Границе, — продолжал Джонас. — С большой буквы «Г». Я говорил, что граница закрылась задолго до его рождения, а он читал мне нотации о традиции, которую мы обязаны хранить. Я пытался объяснить, что нет никакой традиции, что не может быть традиции у явления, существовавшего всего пару десятков лет. Без толку… Не знаю, во что превратится со временем это место, но прямо сейчас я вообще не вижу в нем смысла. Культурной жизни никакой по причине слабой заселенности, но и дикой природы не осталось. Просто глухая провинция, деревня.

Джинни молчала.

— Ты должна продать все это. Сохрани нефть, но с остальным нужно порвать начисто. Мы устроим тебя в Барнарде.

— Я не поеду на Север, — тихо проговорила она.

— Ты же была там только в детстве.

— Здесь мне лучше.

— Джинни, — он с досадой прижал ладонь ко лбу, как будто ничего глупее в жизни не слышал, — все, чему нас учили, либо ложь, либо дурацкая шутка. Янки — то, янки — се, хуже янки быть не может, это просто куски дерьма, а не люди. И вот однажды я подумал: если папа так сильно их ненавидит, мне, пожалуй, будет лучше среди них. Сам он оказался куда хуже любого из парней, с которыми я познакомился в Принстоне; с рождения купался в деньгах, но вечно жаловался на бедность и ныл, что все его используют. С мексиканцами он так же себя вел?

Она промолчала.

— Напрасно я сюда приехал, — вздохнул Джонас. — Идиотский поступок.

Он задержался еще на неделю, пока оба не убедились, что имущество в порядке. К тому времени брат перестал злиться. Он изменил свое завещание в ее пользу — на случай, если что-нибудь с ним случится; подписал доверенность на ее имя. В эти дни они стали близки как никогда прежде; она потеряла отца, но обрела брата. А потом он сел в поезд, идущий на восток, на войну, и еще долгих три года они не виделись.

С того дня, как уехал Джонас, она превратилась в кошку — спала три четверти дня, просыпалась посреди ночи, бродила по пустому дому, вновь засыпала в слезах на диване в гостиной, пока не разбудит яркий солнечный свет, бьющий прямо в глаза. Поднималась к себе в спальню, задергивала тяжелые шторы, находила у дверей комнаты завтрак или обед — остывшие яйца, холодное мясо, — принимала душ.

Ей нечем было заняться. Никакой работы, ничего, к чему можно приложить руки и голову. Раз в неделю — наверное, это бывало по четвергам — она находила на столе папку с чеками на зарплату, которые подписывала и оставляла у дверей. Она вспоминала отца и плакала, вспоминала братьев и плакала; она смутно осознавала, что время идет, а Финеас отчего-то не звонит, не приглашает переселиться к нему. Частенько она сама не понимала, о чем плачет — об отце, о братьях или о прадеде, которого нет уже почти десять лет, но который был с ней нежнее и заботился гораздо больше, чем родной отец.

Прошел месяц. Или два. Но однажды она проснулась на рассвете и с предельной ясностью поняла, что отныне сама отвечает за собственную жизнь.

Спустя неделю явился человек из Южной Компании, поговорить о будущем.

— Я уже несколько дней, как приехал сюда, но, говорят, вам нездоровится.

Он держался так, словно они давние приятели, но Джинни, скрестив руки на груди, молча встала в дверях. Он сразу предложил миллион долларов плюс двенадцать с половиной процентов за аренду собственности, за исключением участка, на котором уже вела разработки «Хамбл». Ему прекрасно известна вся подноготная. Двое братьев погибли на войне, отец скончался в результате несчастного случая, а Джонас вернулся в Германию.

— Вы можете переехать в город, — торопливо добавил он. — Или выращивать бычков, или делать что пожелаете. Больше никаких тягот в жизни. — И сочувственно улыбнулся.

Она смотрела в сторону, надеясь, что мимо проедет кто-нибудь из вакерос.

— Вы говорите, как священник, — бросила она.

— Благодарю. — И завел речь о кормах, о погоде, о разведении скота, пока она не перебила его.

— Остальные тоже соглашаются на восьмую часть стоимости или только вдовы и сироты?

Он продолжал улыбаться, глядя сквозь нее, догадываясь о намерениях, сквозивших в ее грубости. Агент стоял очень близко, и она с трудом сдержалась, чтобы не сделать шаг назад, но это означало сдать границу. На улице очень жарко, естественно было бы пригласить его в тень, однако Джинни решила не обращать внимания на мелочи, она не шелохнется. Но может, она ведет себя глупо и просто в корне неверно оценивает ситуацию? Кажется, вся прислуга уже разошлась; интересно, как он вообще проник на территорию.

Она чувствовала даже запах его дыхания, а вместе с тем — нарастающую тревогу. Все работники на пастбищах, очень далеко, они ничего не услышат, а Хьюго, повар, уехал за продуктами в Карризо. Она абсолютна одна, а у этого человека может быть что угодно на уме.

— Знаете, я устала, — твердо сказала она.

Он кивнул, но продолжал говорить; снял шляпу, чтобы вытереть лоб, на котором не видно линии загара — конторский служащий. Повторил, что здесь неподходящее место для одинокой девушки, и холодок пробежал у нее по шее. Кажется, уже слишком поздно. Он получит все, чего добивается. Во рту пересохло. Собрав все силы, она выдавила:

— Если вы не уйдете, я вызову шерифа.

Он медлил, словно ждал подробных разъяснений, или, может, хотел показать, что уходит по собственной воле, просто ему уже пора. Но наконец дружески стиснул ее плечо и пожелал доброго дня.

Закрыв дверь, она направилась прямиком в отцовский кабинет, мимо дюжины распахнутых окон и бессмысленно запертого французского окна (существовало множество способов проникнуть в дом, стоило только обойти его кругом).

В ящике стола она нашла кольт, но, когда потянула затвор, магазин со стуком вывалился и закатился под стол.

Джинни отперла шкаф, где хранилось остальное оружие, достала 25–20, с которым охотилась в детстве. Братья считали это ружье игрушкой, но и с такой безделицей она завалила пару оленей. Отыскала патроны, зарядила винтовку и вернулась в холл. Это просто смешно. Злоумышленник мог бы покончить с ней давным-давно. Ее внезапно охватила злость на Джонаса, на отца, на…

С улицы послышался шум — «форд» арендатора уже у ворот. Она издалека наблюдала, как он — маленькая точка — открывает ворота и уезжает. Нахлынула жуткая усталость, захотелось прилечь.

Но вместо этого она зарядила несколько револьверов (автоматическому оружию не доверяла), сложила в корзинку и прошла с ней по дому, раскладывая оружие, будто расставляя цветы: один — в большую вазу у входной двери, второй — на полку в кухне, третий — у кровати, а четвертый — рядом с любимым диваном в гостиной.

Вышла на галерею, откуда видны были окрестности на много миль вокруг, вплоть до шоссе, и принялась размышлять, что же все-таки произошло. Шерифа вызывать не стоило. Для важного дела всегда найдутся вакерос. Мысль, что арендатора можно просто пристрелить, принесла облегчение и настроила на нужный лад. Она глазела на облака, прикидывая, как это могло быть. Он бы, наверное, рухнул как подкошенный, прямо как бычок или боров на забое. Почему же так дрожат руки? Я схожу с ума. Она вернулась в дом, спустилась вниз и остановилась перед большим зеркалом в холле. Это шутка, оружие — это просто шутка, она лишь ребенок, играющий во взрослые игры. Или она все-таки сходит с ума?

С облегчением услышала, как вернулся повар и уже весело болтал с горничной. Возможно, она даже говорила сама с собой и прислуга это заметила. Да, все они были правы — Джонас, отец, бабушка, — ей здесь не место.

Первый грузовичок вакерос, перевозивший лошадей с дальних пастбищ, показался на гребне дальнего холма. За ним второй, третий. Тревога отступала. Все идет своим чередом. Она должна рассказать им, что случилось. И неважно, что будет с потенциальным арендатором, — мне нет дела, убеждала она себя, никакого дела, — это вам не Север, где вы можете запросто приставать к незнакомым людям. Даже револьверы заряжать не стоило; ей нужна оборонительная стена вокруг, стена из людей, охрана, которую содержал ее отец.

Салливан, вакерос, они знают, что делать. Она решила действовать, пока новые сомнения не сломили ее дух; парень, может, совсем не плохой человек, может, она все неправильно поняла, она молода и одинока (но он приставал к тебе, напомнила она). Да, решено. Этот тип должен поплатиться за то, что напугал ее. Даже Джонас согласился бы. Убивать, может, и не надо, но неприятности он заслужил. Какие — не имеет значения. Постоянно напоминая себе, как чужой мужчина хватал ее за плечо, чтобы не передумать по пути, она поспешила к выходу, не обращая внимания на приглашение к ужину, и торопливо направилась к домам вакерос.

Двадцать четыре

Дневники Питера Маккаллоу

25 марта 1917 года

Вернулась засуха, впрочем из-за войны цена на скот не падает. Снились яркие сны, проснулся, отдернул шторы, рассчитывая увидеть зеленую страну моего детства, страну мечты, но, за исключением небольшого участка вокруг дома, повсюду лишь ломкая высохшая трава и колючий кустарник с редкими проплешинами известняка. Отец прав: все погибло, хватило одного поколения.

Он нанял агентов для привлечения северных фермеров. Арендовал несколько поездов, чтобы этим янки показали лучшие фермы (с орошением), лучшие дома (наши как самые пышные) и предложили истощенные клочки песчаника в пятьсот раз дороже, чем платят нынешние владельцы. Мне же приказали не путаться под ногами и пореже попадаться на глаза.

В течение двух месяцев Полковник использовал воду из резервуаров для полива газона (теперь на месте грязного двора у нас газон), а на ручье, что течет внизу, мимо пастбища Эверетта, устроили запруду для орошения участков, которые видны с террасы. Айк Рейнолдс приходил жаловаться, что у него вода ушла, но Полковник объяснил, по какой причине, и Айк удалился успокоенный.

Даже в Карризо источники почти иссякли; говорят, это из-за оросительных систем. Ил в канавах высох и растрескался, земля будто постепенно превращается в пустыню. Человечество вымрет, и кто-нибудь займет его место. На смену одной человеческой расе придет другая, почему бы и нет. Видимо, я родился на тысячу лет раньше срока или на десять тысяч. Люди, подобные моему отцу, будут казаться далеким потомкам кем-то вроде римлян, скармливающих львам первых христиан.

6 апреля 1917 года

Вечером услышал, как Чарли, Гленн и отец о чем-то разговаривают, вошел в гостиную; все трое, завидев меня, тут же умолкли. Я, конечно, удалился. Поколение за поколением ничего не меняется: молчаливое взаимопонимание, обмен взглядами, а я всегда в стороне. Сегодня Вилсон объявил войну Германии.

9 апреля 1917 года

Чарли и Гленн решили вступить в армию. Я предложил подождать конца года, когда легче будет найти свободные руки им на замену. Мальчики были неумолимы.

— У нас достаточно средств, чтобы нанять работников, — заявил Чарли.

Салли весь день пролежала в постели.

Худшей войны они не могли выбрать. Пулеметы и полутонные снаряды. Я всегда думал, что после колонизации Америки остальная Европа вернулась в каменный век, но, видимо, она из него и не выбиралась. Семьсот тысяч погибших только под Верденом.

Нам нужен новый ледниковый период, чтобы смыл нас в океан. Надо дать Богу второй шанс.

12 апреля 1917 года

Сегодня мальчики уезжают в Сан-Антонио. Салли пакует чемоданы, собирается к своей родне в Даллас. Говорит, что именно поэтому она всегда хотела иметь дочерей. Я сказал, что абсолютно согласен.

— Поедем со мной, — предложила она.

Не смог объяснить, почему терпеть не могу Даллас.

Зловещий знак: едва проводил Гленна и Чарли, пришло сообщение с почты. Прибыли пулеметы Льюиса. После нескольких мятных джулепов мы с Полковником решили опробовать оружие.

Выбрали самый большой магазин — на сотню патронов, — с некоторым трудом, но все же зарядили, разобрались с механизмом, отчасти похожим на карманные часы. И когда мы уже были готовы отправить в лучший мир несколько подходящих опунций, в поле зрения появилось стадо самых невезучих на свете пекари.

До них почти четверть мили, но по инструкции «убойная сила» пулемета рассчитана на расстояние втрое большее. Полковник едва мог различить их, поэтому предложил мне занять боевую позицию, пока он будет корректировать стрельбу, глядя в бинокль. Я залег с пулеметом, он встал рядом. Животные копошились вдалеке.

Установили прицел, я дал короткую очередь, около пяти пуль.

— Пит, сукин сын, ты промазал ярдов на тридцать.

— Ветер, должно быть. — В ушах звенело. Я сделал вид, что поправляю прицел.

— Ладно. Они, похоже, окопались там. Ты собираешься стрелять или штаны намочил?

Я прицелился в свиней еще раз — на таком расстоянии они казались коричневыми заплатами на зелени кустарника — и нажал на спуск. Все равно что держаться за паровоз. Или прицельно попадать из пожарного шланга.

— Левее! — орал отец. — Правее, правее, гони их вправо… теперь влево, еще левее, левее левее левее левее!

Я подчинялся, видя, как пули поднимают фонтанчики пыли в куче мечущихся темных фигур.

— Заряди вторую обойму, там кто-то еще дергается.

Я вставил новую ленту.

— Сукин сын… — бормотал он. — Неужели правда четыреста ярдов?..

Я заглушил его бормотание грохотом следующей очереди.

Когда мы вернулись к лошадям, моя кобыла, с которой я не раз охотился на оленей, куропаток и индеек, привыкшая к любым выстрелам, стояла с выпученными глазами. Поняла, что происходит страшное. Отцовского коня нигде не было видно, мы целых полчаса разыскивали его.

Прежде чем возвращаться, решили оценить нанесенный ущерб. Стадо свиней разбросано по большому плоскому участку белого известняка. И выглядит так, будто внутри них взорвался динамит.

— Отлично, — констатировал отец. Он гарцевал вокруг, одобрительно кивая. — Как думаешь, у немцев такие есть?

— Тысячи.

«Льюис» уже остыл, можно было приторочить к седлу. Разумеется, у немцев есть пулеметы. Но мой отец не привык смотреть на вещи с разных сторон. Поскакали домой.

— Помню, как пятизарядный кольт считался оружием массового поражения. Прошло лет двадцать — и появилась винтовка Генри, заряжаешь в воскресенье и стреляешь всю неделю. Восемнадцать патронов, кажется.

— Жизнь с каждым годом все лучше и лучше, — не удержался я.

— Знаешь, я всегда думал, эти книжки далеко заведут тебя. Огорчился, когда не вышло.

— Вышло, не переживай.

— Да нет, подальше от этих мест. Ты думаешь, я не sabe[95], но ты ошибаешься. Мой брат тоже был вроде тебя. В нашей семье такое проскакивает в каждом поколении.

Я недоуменно пожал плечами:

— Не в том месте, не в то время… что-нибудь да не так.

— Я люблю свою семью, и я люблю эту землю. — В тот момент это было правдой.

Он начал было объяснять что-то, но тут же умолк. Мы ехали обратно сквозь клубы пыли, освещенные жарким солнцем, к нашему огромному белому дому на холме; отец спокойно и расслабленно покачивался в седле; он наверняка вспоминал о тех подвигах, благодаря которым им восхищается весь мир. А я думал, как часто он бывал дома, когда я был ребенком (никогда), и как мама объясняла это. Интересно, она простила его — в самом конце? Я — нет. Она читала нам книжки, старалась отвлечь и успокоить; у нас не было времени скучать или заметить, что папа ушел. В детском восприятии «Одиссеи» мой папа был настоящим Одиссеем. Сражался с циклопами, лотофагами, сиренами. Эверетт, как старший, умел читать сам. Я потом нашел его журналы, с картинками темнокожих девушек совсем без одежды… Полагаю, когда мама рассказывала, что наш отец похож на Одиссея, она имела в виду, что я — Телемах… Сейчас же я оказался скорее Телегоном или иным подкидышем, чьи подвиги так никем и не записаны. Впрочем, в этой истории есть и другие изъяны.

13 апреля 1917 года

Утром меня разбудила Салли. Принесла в кабинет, где я ночую, поднос с кофе и булочками. Полагаю, чего-то хотела. Она все еще не уехала в Даллас.

— И как твой новый пулемет? — поинтересовалась она.

— Думаю, Полковник в восторге.

— Это тот, что используют наши или гансы?

— Наши, конечно.

— Но у гансов такие тоже есть.

— Конечно.

— Что ж, надеюсь, вы неплохо провели время. Всякий раз, как слышу выстрелы, — печально покачала она головой, — не могу не думать про Гленна и Чарли.

— Понимаю.

Я заметил, что морщинки вокруг ее глаз стали глубже, с каждым годом их все больше, как и у меня. При этом освещении Салли похожа на мою мать: светлые волосы, бледная кожа… но в отличие от матери у нее все время в голове вертятся какие-то идеи. Сегодня она устала от мыслей. Я шагнул к ней, обнял.

— Не могу здесь больше оставаться.

— Ты уже говорила.

— Я серьезно.

Я разжал руки, но она теснее прильнула ко мне.

— Мы должны быть вместе, — шепнула она. — Ты не прикасался ко мне уже несколько недель.

— Ты тоже.

— Неправда. Ты просто не замечал.

— С детьми все будет хорошо.

— Пит, ты с кем-нибудь вообще говоришь откровенно?

Я не сразу понял, к чему она клонит.

— Здесь нет никого, кроме тебя.

— Так поговори со мной по душам. Расскажи, о чем ты думаешь. Не то, что, по-твоему, я хочу слышать, а правду.

— Не сходи с ума.

— Я знаю, что не слишком много значу для тебя. — Она смотрела мне прямо в глаза. — Всегда так было.

Что я мог сказать? Что я всегда был привязан к этому дому? Что рано или поздно должен буду доказать, в чем смысл моей жизни? Сорокашестилетний мужчина, дожидающийся случая вступить во владение… тем, что уже имеет.

— Когда дети уехали, ты обещал мне квартиру в городе.

— Знаю.

— Я еще не окончательно состарилась. Некоторые мужчины все еще находят меня привлекательной. Если хочешь, чтобы я уехала в Сан-Антонио одна, просто скажи. В противном случае мне придется жить на два дома — здесь и где-нибудь в цивилизованном месте, если ты, конечно, намерен в конечном счете приехать ко мне туда.

— Этот дом без меня рухнет, — ответил я. — И Полковника нельзя оставлять одного.

— То есть ты беспокоишься за отца.

— Ему восемьдесят один год.

Она отвернулась и долго смотрела в окно.

— Это твое окончательное решение?

15 апреля 1917 года

Отвез Салли на станцию. За последние два дня мы занимались любовью четыре раза — больше, чем за весь минувший год. Глубокая тоска, когда я проводил ее, бессмысленность жизни в одиночестве… несколько раз на полном ходу отпускал руль автомобиля… нет, не то. Зачем-то все это нужно. Существует какая-то цель. Странное покалывание, мурашки по коже головы — так было перед набегом на Гарсия и еще раз в юности, когда Финеас выскочил вперед и схватил за узду того вороного скакуна. Отец хотел, чтобы это сделал я, а я не решился на глазах у всех.

Домой я вернулся в темноте, и в доме тоже было темно, пусто и тихо. Добавил еще один пункт в список, озаглавленный «Семь типов одиночества», который я начал в Остине (мужчина и женщина, сидящие рядом; мальчик, вцепившийся в ногу матери; холодный дождь; карканье ворон; девчоночий смех, эхом разносящийся вдоль улицы; четверо патрульных полицейских; заботы моего отца). С тех пор список разросся до нескольких сотен пунктов. Надо было его сжечь еще много лет назад, но вместо этого я дописал: «Тишина в доме».

Завтра отпущу всю прислугу, кроме Консуэлы и еще одной горничной. Они легко найдут работу — мужчин призывают в армию со всех сторон, — заплачу всем за три месяца.

Попытался уснуть, но через пару часов встал, обошел дом, зажигая везде свет. Послушал, как ветер грохочет ставнями где-то наверху. В конце концов не выдержал и пошел глянуть, спит ли отец.

Двадцать пять

Илай / Тиэтети

Осень 1851 года

Писон с остальными добрались до лагеря неделей раньше, привели тысячу лошадей, отставшие воины тянулись поодиночке. Мы потеряли одиннадцать человек, но в целом поход можно было считать успешным. Но мы понимали, что если такие успехи продолжатся, не останется индейцев, чтобы гарцевать на угнанных скакунах.

Молодые воины, которым нужны были кони и скальпы, чтобы жениться и вообще для повышения своего статуса, все лето совершали небольшие набеги на окрестные поселения. Армия завершала уже вторую линию укреплений — от Белкнапа до Абилина и Мейсона, — но часть поселков уже перекинулась и через эту пограничную черту. Старики говорили, что верный признак приближения бледнолицых — это пчелы; деревья с пчелиными гнездами начинают появляться миль за сто до первых поселков, а нынче мы собираем мед уже на границе Льяно. Много меда, конечно, хорошо, но все мы понимали, что это означает.

Команчеро разузнали, что мы вновь разбогатели, и мне удалось убедить Тошавея удвоить цену за наших лошадей. Раньше за отличного коня давали горсть стеклянных бус или несколько ярдов ситца, но сейчас за свой товар мы требовали оружие и боеприпасы, стальные наконечники для стрел и побольше еды. Я охотился, объезжал лошадей, но большую часть времени проводил с Цветком Прерий. Ей уже не приходилось стыдиться встреч со мной на людях, ибо по положению я сравнялся с Неекару и даже Эскуте, хотя уступал им в воинских умениях.

Главное событие лета — белый пленник, молодой охотник на бизонов; он и его спутники переоценили возможности армии и рейнджеров в смысле защиты от индейцев. Мы столкнулись с ними у входа в Пало-Дуро и в короткой схватке перебили всех его товарищей. Он выполз из-под фургона, подняв руки; я знал, что случится с парнем, попадись он индейцам живым, и тут же пустил в него стрелу, но Писон толкнул меня, и я промахнулся.

Охотнику было под тридцать. Светлые волосы, борода, голубые глаза и абсолютно простодушный вид. Мне достался его «спрингфилд» и форма для отливки пуль, но настоящим трофеем был сам бледнолицый. Живой, здоровый и совсем близко от нашего лагеря — поэтому было решено сохранить его для медленной смерти.

Появление жертвы вызвало небывалое оживление, все дела в деревне остановились на целый день. У бледнолицых такое тоже бывает, когда в город приезжает цирк или кого-нибудь собираются повесить на площади. Он, должно быть, догадался, что сейчас произойдет, потому что умолял меня спасти его, но я ничего не мог поделать. Несколько новых пленников, чье положение в племени было неопределенно и почти так же опасно, даже били его ногами по лицу, лишь бы доказать свою верность индейцам.

Право пытать пленника считалось большой честью для женщин, поэтому собрались все старухи и даже несколько скво помоложе. Цветок Прерий очень огорчилась, что ее не выбрали. Охотника раздели донага, руки и ноги растянули и привязали к вбитым в землю колышкам, так что тело несчастного повисло в нескольких дюймах над землей. Женщины потешались над светлыми волосами в его промежности и гениталиями, которые съежились от страха; одна красотка пристроилась сверху, изображая соитие, к бешеному восторгу публики. Здесь собралась уже вся деревня, ребятишек поднимали на руки и сажали на плечи, чтоб лучше видно было, — ну точь-в-точь как на публичных казнях в городах бледнолицых. Женщины разожгли крошечные костерки прямо под стопами и ладонями пленника. И пламя поддерживали совсем небольшое. Но если жертва переставала кричать, что означало отмирание нервов, подкладывали еще пару веточек.

Парень совсем охрип, детишки забавлялись, передразнивая его. Ближе к вечеру он уже еле слышно сипел — наверное, порвал голосовые связки. Ему дали немного бульона и воды, и тело его, конечно, возрадовалось, но он, думаю, догадывался, почему мы о нем заботимся. Чуть позже его еще раз покормили. Я прохаживался вокруг, думая, что бледнолицый в ступоре, но он узнал меня и принялся умолять убить его — помочь как христианин христианину. Раздумывая, как бы провернуть это дело, я пошел к своему типи, но по пути меня перехватил Тошавей:

— Я знаю, о чем ты думаешь, Тиэтети. И все остальные тоже знают. И наказание будет очень суровым. Гораздо более страшным, чем ты можешь вообразить.

— Ни о чем я не думаю, — возмутился я. — Он охотился на наших бизонов.

— Вот и хорошо, Тиэтети, вот и хорошо.

Ночью Цветок Прерий была в ударе. Я старался изо всех сил, но после второго раза потерял интерес к процессу. Она потерлась об меня своим телом, я удержал ее.

— Обычно я не знаю, куда деваться от Неекару с Эскуте, — недовольно фыркнула она. Моих друзей не было в типи сегодня, они отправились на охоту. — Но сейчас я бы не прочь попользоваться кем-нибудь из них…

— Уверен, остальные парни еще не спят, так что если тебе этого так хочется…

— Ты же знаешь, я шучу. — Она свернулась клубочком у меня под боком. — Что случилось?

— Ничего.

— Это из-за бледнолицего, да?

Я помотал головой.

— Ладно, — вздохнула она. — Прости, что я такая распущенная сегодня.

— Просто дай мне минутку.

— Не переживай.

— Сейчас все получится, — заверил я.

Но нет, не получилось.

После завтрака охотнику отрезали кисти рук и стопы, потому что нервы обуглились и утратили чувствительность. Огонь передвинули под самые обрубки, где нервы пока оставались неповрежденными. Зрителей осталось совсем немного, а дикие вопли пленника, разносившиеся на весь лагерь, уже казались привычным звуком.

Тошавей рассказывал, что раньше такие пытки были обычным делом, но год от года воины уходили в поход все дальше от дома, а тащить с собой пленника за сотни миль только для того, чтобы пытать его потом, было и рискованно, и довольно глупо.

— Я пошел на охоту, — сообщил я. — И в ответ на вопросительный взгляд Тошавея еще раз повторил: — Со мной все в порядке.

Если змея тебе не нужна, они попадаются на каждом шагу, а вот когда хочешь поймать хоть одну, ни за что не найдешь. Некоторые воины смазывали стрелы змеиным ядом, но я пока слишком неловко обращался с оружием и не хотел рисковать понапрасну. Однако выдаивать яд из змеи мне все же доводилось. Я шарил по кустам почти весь день, но в конце концов отыскал большущую ветсетсуки, гревшуюся на камне. Когда змея перестала биться в руках, я отрубил ей голову и завернул в кусок кожи.

Вечером пленника опять напоили бульоном и водой. Вокруг собралось с полсотни зрителей, они уютно устроились рядом, ужинали и наблюдали за процессом. Я сделал вид, что иду спать, а сам лежал в типи и дожидался, пока стихнут голоса в лагере. Небо затянуло облаками; кромешную ночную тьму я счел добрым предзнаменованием, тихонько пробираясь к тому месту, где пытали бледнолицего.

Он что-то простонал, увидев меня; наверное, пытался сказать «умоляю». Если вообще пытался что-нибудь сказать.

Идиотский план: темнота, маленькие острые зубки, да еще и грязные, но я все равно засунул нож в змеиную пасть и выдавил несколько капель яда прямо в рот пленнику. Он задергался.

— Проглоти, — шепнул я. — Не сопротивляйся.

Я надрезал вену у него на шее и выдавил остатки яда в ранку. И похоже, сам поцарапался.

Он задышал чаще, а я спустился к реке и старательно вымылся.

В типи меня уже ждала Цветок Прерий, такая же возбужденная, как и накануне.

Утолив страсть, она спросила:

— Ты где был?

— Гулял.

— Ты весь мокрый.

Руку пощипывало. Отогнав дурные мысли, я спросил:

— А тебя совсем не волнует то, что делают с этим мужчиной?

Вопрос прозвучал громче, чем я рассчитывал.

— Это потому, что он бледнолицый?

— Не знаю.

— Неправильно обсуждать такие вещи.

— Я и не обсуждаю. Ладно, больше не буду.

— Даже со мной.

Повисла неловкая пауза.

— Я знаю, что ты не трус. Все знают, что ты не трус, — медленно проговорила она, взвешивая каждое слово. — Тошавей говорит, когда-нибудь ты станешь вождем. Тебе готовят в подарок плащ из бизоньей шкуры, но это секрет.

— Я просто спросил, что ты чувствуешь.

— На плаще будет изображено, как ты убил делавара, как твоя магия спасла тебя от его стрел и как ты спас Тошавея от солдат. Но это будет сюрприз. — Она помолчала и добавила: — Этот человек — бледнолицый. Подумай об этом.

— Там, где я рос, с людьми так не поступали.

Она перевернулась на спину.

— Ты ведь знаешь, я не всегда была котсотека.

— Нет, не знаю.

— Я была теепере[96], лет шести от роду, когда техасцы напали на наше племя. Брат заставил нас с сестрой прыгнуть в реку и уплыть. Брат высунул голову из воды, и его застрелили, в меня тоже стреляли, но не попали. На следующий день мы с сестрой вернулись в лагерь и среди сотен других мертвых женщин, стариков и детей отыскали нашу мать. Техасцы отрезали ей голову и надели на кол, они взяли тетсуваи[97] и затолкали целиком ей между ног. Крови было столько, что стало понятно — она была жива, когда с ней это делали. Но вокруг шеи крови почти не было, и мы поняли, что голову отрезали уже потом. Так что я родилась пенатека, но сейчас я котсотека.

— То же самое произошло с моей матерью и сестрой, — сказал я. — И с братом.

— Тиэтети, так нельзя говорить. — Она начала одеваться, а я подумал, что мне все равно.

Конечно, она права: ей можно говорить о своей семье, мне о моей — нет, потому что если твои родные не команчи, их все равно что вообще не существует.

— Если хочешь, я останусь, — робко пробормотала она.

Я молчал. Она тихонько всхлипнула, и тут я не выдержал, сгреб ее в охапку и потянул обратно на одеяло.

— Я больше не буду об этом говорить, — пообещал я.

Она лишь пожала плечами, выскользнула из одежды, но мы просто лежали обнявшись, и скоро она заснула.

А я все пытался понять: легкое жжение распространяется дальше по руке или оно мне просто мерещится? Потом вспомнил отца. В начале сороковых годов победы в схватках с команчами были так редки, что вести о них разносились по всему штату. И за все эти годы случилось только одно сражение, в котором погибло много команчей, это экспедиция Мура на Колорадо. Мур утверждал, что убито более ста пятидесяти воинов, но все знали, что на самом деле это были женщины и дети, а воины во время нападения на лагерь охотились где-то далеко. Отец тогда воевал в отряде Мура, иногда рассказывал о том походе, но примерно так же, как и обо всех остальных. Ничего особенного тогда действительно не произошло. Маленький индеец вырастает в большого индейца. Индеец есть индеец, только и всего.

— Ты такой хороший, — пробормотала сквозь сон Цветок Прерий, целуя меня. — Ты такой благородный, такой добрый и ничего не боишься.

Утром охотник на бизонов был мертв. Лицо и шея раздулись, но никто не обратил на это внимания. Все были просто очень разочарованы. И сокрушались, что старые времена уходят, прежде пленник протянул бы дня на два-три дольше.

Если меня и подозревали, вслух никто ничего не говорил. Каждую ночь Цветок Прерий приходила ко мне, и Тошавей сказал, что я могу взять несколько лошадей, если надумаю жениться. Но заметил, смущенно откашлявшись, что пятьдесят — это слишком высокая цена за невесту. Времена изменились.

Мне вручили плащ из шкуры бизона, изготовленный специально для меня, и теперь у меня было свое типи. Год оказался удачным. Наступила осень, зарядили дожди, тепло покинуло равнины. Ночами подмораживало, а дни стояли солнечные; охота приносила много добычи, и я начал мечтать о жизни с Цветком Прерий.

Через несколько недель после смерти бледнолицего охотника люди начали болеть.

Двадцать шесть

Джинни

Лето 1945 года

Настал день победы, и целых несколько недель казалось, что все изменится, но в итоге все осталось как прежде. Братья так и не вернулись, вакерос справлялись с делами без ее помощи — нет смысла помогать им разоряться. Пару раз она даже упаковывала чемодан, готовая принять предложение Джонаса, но успевала передумать; в Берлине будет то же самое, что в Принстоне, он тут же бросит ее ради своих дел и приятелей.

Чаще всего она просто скучала. Ездила за продуктами в Карризо (и обязательно забывала купить что-нибудь важное), наведывалась в Сан-Антонио, где знакомые портнихи обещали представить ей интересных молодых людей, но так и не представили. Бывала в гостях у Финеаса, всякий раз ожидая, что он предложит остаться у него, в его громадном доме, откуда виден весь Остин. Они могли бы сидеть вечерами на террасе и вести долгие беседы, но дядя был человеком замкнутым (ты уже взрослая женщина, как он это объяснял), и потому она снимала номер в «Дрисколле».

А вот земля в тот год буквально расцвела. Трава зеленела все лето. При таком количестве фуража можно было бы закупить несколько сотен голов скота, но коровы теперь стали предметом роскоши, и лошади тоже, роскошью стала даже трава: бедные ранчо напоминали пыльные грязные проплешины в прериях. В любом случае она предпочитала траву, а не скот.

Раз в неделю она седлала отцовского скакуна, Генерала Ли, и отправлялась на прогулку. Салливан возражал (он хотел пристрелить животное) и, наверное, был прав. Несколько раз Генералу Ли едва не удалось перехитрить ее. Стоял смирно, пока его седлали, но стоило ей натянуть поводья, как тут же начинал брыкаться. Норовил подняться на дыбы и на самом деле сбрасывал всадницу, да не однажды. Ты должен быть мне благодарен, убеждала она коня. Только я могу сохранить тебе жизнь.

Но Генерал Ли не желал быть благодарным. Должно быть, чуял, что его недолюбливают или испытывают смешанные чувства, а может, просто тосковал, как и она, без работы, без будущего; а когда долго пребываешь в подобном состоянии, оно становится заразным.

Когда-то Техас был наводнен мустангами — пять миллионов, десять, никто не знает. Но во время Великой войны большую их часть переловили и отправили в Британию. После войны прерии Техаса опустели — пони были почти полностью истреблены. Джинни помнила, как в ее детстве старых лошадей отправляли в Восточный Техас в качестве рабочих, но появление тракторов положило конец и этому. Старые лошади теперь становились пищей для других животных.

Главное место заняла нефть. За время войны союзники сожгли семь миллиардов баррелей; 90 процентов нефти они получили из Америки, в основном из Техаса. Большой Дюйм и Малый Большой Дюйм[98], без них никакой высадки в Нормандии не случилось бы. Союзники приплыли к победе по морю из техасской нефти.

Порой она задумывалась, а если бы нефтепроводы не успели построить и освобождение Европы сорвалось, может, Пол и Клинт остались бы живы? Или война продолжалась бы до сих пор? Или Джонас тоже погиб? Именно так всегда и говорят: если бы не произошло того или иного несчастья, война никогда бы не кончилась.

Она не слишком в это верила. Так рассуждают те, кто упал с лошади, потому что струсил. А с окончанием войны выяснилось, что русские ничем не лучше Гитлера.

Нет, не поедет она в Европу. Не потащится за братом, точно отбившаяся от стада овца. Грядут перемены, она чувствовала.

После того как вакерос разобрались с неприятным арендатором, новые визитеры не рисковали появляться, но однажды пришло письмо от менеджера «Хамбл Ойл». Ее приглашали на ланч.

Они встретились в городе. Изящно одетый джентльмен, седовласый, с безупречной прической, симпатичный и загорелый, — он сразу ей понравился; заказав стейки, он тут же предложил четыре миллиона и 25 процентов отчислений.

Это было вдвое больше того, что сулила Южная Компания, но, сделав вид, что тщательно обдумывает предложение, она сказала:

— А что еще вы можете обещать нам?

Он умудрился сохранить приятное выражение лица.

— Мне известно, что вы устанавливаете автоматические ворота на пастбищах, но у нас они уже есть.

— Чего же вы ждете? — спросил он.

— Что, если я попрошу вас очистить участок земли в… предположим, пять тысяч футов вокруг каждой скважины?

— Вы хотите, чтобы мы выкорчевали заросли мескиты?

Она утвердительно кивнула.

— Другими словами, чтобы мы распахали пятьсот шестьдесят восемь акров мескиты вокруг каждой скважины?

Интересно, это вообще реальные цифры? И как, интересно, он сумел подсчитать без бумаги и ручки? Но, чтобы не обнаруживать собственного невежества, она заявила:

— Вообще-то желательно, чтобы вы привели в порядок пространство вокруг каждой пробуренной скважины, независимо от того, нашли нефть или нет.

Он расхохотался, сразу напомнив Финеаса.

— Дорогая, знаете, в Южном Техасе полно земель, но никто ни разу не просил нас о подобной мелиорации.

— Я знаю, что вы заплатили три с половиной миллиона плюс проценты за Кинг Ранчо, — ответила она. — И это было десять лет назад. И знаю, какие работы вы провели на их земле, потому что мы друзья с Бобом Клеберном.

Наступила тишина. Долгая тишина. Снаружи шумели машины, деловито сновали мужчины в костюмах. Она могла начать сейчас сбивчиво извиняться, мол, поторопилась, но этот человек явно ждал от нее чего-то, того же, что и предыдущий проситель, и она заставила себя сидеть спокойно, как будто гробовое молчание в середине разговора в порядке вещей. Прошло, кажется, сто лет. Собеседник смотрел в окно. Яркие глаза, тонкие черты лица — мужские, но изысканно-точеные, — он определенно похож на свою мать. Красивый мужчина. И наверняка отдает себе в этом отчет. Похоже, он принял решение.

— Я хотел бы, чтобы мы поладили, но… — он поднял руки.

— А что, если мы просто присоединимся к вашему трубопроводу?

— Забавная идея.

— Сейчас через него идет совсем мало нефти, он может заржаветь.

— Если вы намерены сами бурить скважины, мисс Мак-Каллоу, позвольте заверить, нет более быстрого способа обанкротиться, и в итоге вы будете жить в одной из хижин, где сейчас обитают ниггеры и прочий сброд. Если же вы примете наше предложение, доходы от этой земли будут обеспечивать вашу семью несколько столетий, а вам палец о палец ударить не придется, разве только чеки подписывать.

Она знала, что он лжет, но не могла объяснить в чем и понимала, что каждое следующее слово обнаружит ее некомпетентность, если она до сих пор себя не выдала. Подхватив сумочку, она пожала ему руку и выскочила из ресторана даже прежде, чем принесли заказ. Трехдолларовый стейк — может, следовало оставить денег? Ну нет. Она замедлила шаг, идя по улице города, названного в честь ее семьи, — тень под навесами кафе, припаркованные автомобили, небо, кажущееся еще более ясным на фоне кирпичных фасадов. Четыре миллиона долларов. За трехдолларовый стейк она переживала гораздо больше.

Все-таки она дура, ведет себя как девчонка. Бухгалтер говорил, она должна заплатить пять миллионов долларов налога на недвижимость, — впрочем, это тоже не похоже на правду. Они могут получить отсрочку, но тогда должны начать бурить, и как можно скорее; проблема в том, чтобы найти нужных людей. Финеас сказал, волноваться не о чем, да она и не волновалась.

Асфальт закончился. Джинни шла по мексиканскому кварталу: грязные улочки, приоткрытые двери, люди — по десять человек в комнате, ломти мяса, сохнущие на солнце, и тучи мух над ними. Надо вернуться, поймать человека из «Хамбл», пока он не успел уйти далеко.

Но она продолжала шагать. Глушь и захолустье. Дорогие туфли тонули в пыли, придется их выбросить. Глупо говорить с людьми без поддержки Финеаса. Глупо было заводить разговор о трубопроводе. Не следовало встречаться с ним в одиночку. Но в конце концов, Финеас не вечен, и чем он отличается от отца?

Эд Фриман возился на своем луковом поле, чинил поливальную машину. Он все еще должен денег ее отцу? Она махнула ему рукой — он смотрел в замешательстве, не понимая, требуется ли его помощь. Джинни шла дальше вдоль оросительного канала, пот уже ручьями лился по спине.

Из-за отца она ненавидела математику; он утверждал, что нет разницы, знает она ее или нет. И здесь он тоже был не прав. Это важно. Как этот менеджер сумел посчитать — пять тысяч умножить на пять тысяч? Нет, это уже геометрия. Я не имею ни малейшего понятия об этом, призналась она.

Мимо, подняв тучу пыли, проехала машина, какой-то белый вез на работу четырех мексиканцев. Номер 7916.

Семьдесят девять умножить на шестнадцать. Невозможно. Немыслимо, как он сумел посчитать в уме. Но ведь сумел же.

Из дома Джинни позвонила Финеасу, рассказала, что случилось, не упустив и свои слова о нефтепроводе. Дядя велел успокоиться: Джинни не сказала ничего такого, о чем они уже не думали. Она вздохнула с облегчением, но Финеас продолжал говорить. Пригласил в Остин. Хочет кое с кем познакомить.

Двадцать семь

Дневники Питера Маккаллоу

17 апреля 1917 года

— А вы сами намерены заниматься земледелием, Полковник?

— Непременно. Естественное развитие хозяйства.

Их около пятидесяти, все в лучших воскресных костюмах, едят вырезку, пьют кларет в большой гостиной и слушают, как Полковник разглагольствует о чудесах нашего южного климата. Ужасно хочется выбраться из своего укромного уголка на террасе и поведать, что он запросто пристрелит любого фермера, который осмелится потребовать с нас пошлину за перегон скота. И вообще он всю жизнь утверждал, что копаться в земле — это низшая форма человеческого существования. Мол, так его приучили индейцы, но на самом деле примерно так же рассуждают все, чья жизнь связана с лошадьми, от скотоводов до последнего вакеро.

— …Зимний сад Техаса, — вещает Полковник. — Двести восемьдесят восемь погожих дней… вам никогда не придется разгребать снег.

Сдержанные аплодисменты.

— Более того, — не унимается он, — вы обнаружите, что процент эмансипированных женщин здесь гораздо ниже, чем в Иллинойсе.

Смех и бурные аплодисменты. Закрываю уши руками. Все, пойду прогуляюсь.

Естественно, им показывают только благополучные фермы — не те, где вода такая соленая, что не годится для орошения, не те, что расположены на солончаках, большая часть которых вернулась в исходное состояние полупустыни. Почвы мертвы, как и все прочее в Чихуахуа.

18 апреля 1917 года

Столкнулся в магазине с Рэймондом, сыном Мидкиффа. Он после ливня гнал по дороге телочек, когда увидел под деревьями фургон с фермерами из Иллинойса.

Те стояли посреди дороги и разглядывали градины размером с апельсин, приговаривая, что такая запросто и убить может. Окликнули Рэймонда, спросили, дескать, правда ли, что такая погода нетипична для Техаса.

— Конечно, нет, — утешил он. — Вот оказались бы вы здесь в прошлом году, когда шли дожди!

Полковник вернулся домой в бешенстве. Сказал, надо гнать в шею кривохуего слепого сукина сына, который гнал пестрых телок по нижней дороге.

Я объяснил, что мы не можем уволить Рэймонда Мидкиффа. Отлично, сказал он, тогда мы его пристрелим. Пришлось напомнить, что Мидкиффы наши соседи.

Фермеры, естественно, подумали, что Мидкифф пошутил. Орошаемые поля пока зеленеют. А мозгов и опыта, чтобы понять здешние нравы, у приезжих не хватает. Кто-то подслушал, как они повторяют друг дружке поговорку «начни пахать, а дождь пойдет». Господи, в каком веке живут эти люди?

Из-за всего этого невыносимо одиноко… но я всегда был искушен в этом чувстве.

19 апреля 1917 года

Ранчо Пинкард — больше ста участков — продали, целиком, и поделили. Они переезжают в Даллас. Навестил Элдриджа Пинкарда. Он все прятал глаза. Мы ведь почти ровесники — его отец обосновался здесь вскоре после Полковника.

— Банк все равно рано или поздно отобрал бы ранчо, — вздохнул он. — Даже с нынешней ценой на мясо, в засуху… Пришлось спасать хоть что-то.

— Слышал, ты прикупил кое-что в центральных районах.

— Ага, — горько усмехнулся он. — Целых два участка.

— На несколько голов хватит.

Он ковырял носком сапога сухую землю, разглядывая пространство, бывшее когда-то его пастбищами.

— Пока ты не решил, что я вонючий говнюк…

— Я так не думаю…

— Думаешь, но я признателен за это. Я не стал бы говорить ничего такого никому из тех, кто остается, но мы с тобой знакомы с тех времен, как здесь еще жили индейцы.

— Ну да.

— Я уж совсем было приуныл, пока не поболтал с Юстисом Касуэллом. В армию записаться? Пит, через год все нормальные мужчины будут по ту сторону океана. Да я отлить не могу, без того чтобы с меня не взяли залог в десять баксов. И… честно говоря, я завидую ребятам, которые сейчас в море: к тому времени, как они доберутся до Франции, уже увидят больше, чем я за всю свою жизнь. И как только до меня это дошло, я стал относиться к этому как к последнему шансу на отпуск. Дураком я буду, если не воспользуюсь.

— Понятно.

— Времена изменились, все не так, как в детстве наших родителей, Пит. Теперь люди не живут в этих краях всю жизнь. Они просто случайно заглядывают сюда.

— Банкиры поимели всех нас.

Он чуть не разрыдался, но потом я понял, что он, конечно, не рад сложившимся обстоятельствам, но и не опечален. Идея уехать отсюда ему понравилась.

— Если б я остался, то понастроил бы тут дорог, чтобы куда угодно можно было добраться за десять минут, а не за четыре часа, ужинать дома, разбрасывать корм скотине прямо из кузова грузовика. Ты бы с этим делом справился, захоти только. Но даже если и так… — Он пнул росток мескиты. — Будем говорить прямо, Пит. Эта земля изнасилована. Жаль, что в нашем детстве не фотографировали пейзажи, потому что нынешние я хотел бы забыть навеки.

Дома отец рассказал, что уже несколько месяцев назад он выкупил половину недр на землях Пинкарда. Я спросил, как мы будем расплачиваться.

— Я решил продать пастбища за Нуэсес.

— А куда мы денем скот?

— Благодаря скидкам мы высвобождаем по тридцати с половиной доллара за каждый акр. Можем заплатить за что угодно. Хватит на нефть под участками Пинкарда да плюс еще на половину земель Гарсия.

— Эти пастбища видны с любого нашего холма.

— Значит, будем любоваться симпатичными фермершами.

— А если я откажусь подписать эту сделку?

— Ты можешь отказаться от чего угодно.

Нет, не могу. Я подписал, в чем он ничуть не сомневался. Утешал себя, что пастбища за Нуэсес все равно не слишком удобны. А Полковник утешал меня тем, что теперь у нас есть права на нефтедобычу.

— Сверху эта земля и пары коровьих лепешек не стоит, — говорил он. — К счастью, тупые янки слишком кичатся своими колледжами, чтобы разузнать такие простые вещи.

Все прекрасно, вот только пастбища на Нуэсес — единственное подходящее место для выпаса бычков. Теперь у нас будет гораздо больше возни с молодняком, больше работы для вакерос, и все станет гораздо дороже.

А что до нефти — вдоль реки много новых скважин; не видать больше объявлений о свободных грузовиках и рабочих на буровой. Цены на аренду участков утроились. Но все равно ближайшие фонтаны — на Пьедрас-Пинтас, дальше к востоку, и производят они только несколько сотен баррелей в день. Остальное — газ, а он никому не нужен.

26 апреля 1917 года

Полковника не было всю неделю, вчера вернулся из Вичита-Фоллс с новой роторной буровой установкой, которая уместилась на нескольких грузовиках. Гордо объявил, что очень выгодно ее купил. Малый, который продавал, разорился, уточнил он, как будто только из-за этого и пришлось пойти на сделку.

Вместе с Полковником приехал очень пьяный мужик, представившийся геологом. И еще один пьяница, оказавшийся буровым мастером. Алкаши номер три, четыре и пять — оператор крана и рабочие буровой. Они, похоже, ночевали в свинарнике.

— Где ты подобрал это отребье? — поинтересовался я.

— В Вичита-Фоллс, — серьезно сообщил он, будто я не знал, куда он ездил.

— Мы поставим еще ветряки?

— Это не твоя забота.

Они с геологом поехали осматривать песчаные пастбища Гарсия. Буровой мастер в компании бурильщика и вышкомонтажника накачивались виски на террасе у Полковника.

4 мая 1917 года

Не найдя ничего лучшего, они определили первый участок для бурения в полумиле от дома, опираясь на смутные воспоминания отца: пятьдесят лет назад он якобы видел, как там сочилась нефть, но с тех пор никому подобных видений не являлось.

— Это чудесное местечко видно и слышно из нашего дома, — не удержался я. — Убежден, оно ничем не отличается от остальных четырехсот участков.

— Мне подсказал муравьиный лев. Всегда слушайся муравьиного льва.

Иногда не могу понять, он меня считает простофилей или сам такой?

27 мая 1917 года

Мексиканцы в панике. Шестеро лучших работников, включая Аарона и Фаустино Родригесов, сообщили, что увольняются и возвращаются в Мексику, — они думают, что их семьям здесь угрожает опасность.

Причина: умники в Остине только что одобрили увеличение финансирования отрядов рейнджеров. Количество рейнджеров на границе вырастет до восьми сотен (сейчас их сорок).

Я убеждал вакерос, что в Мексике идет война. Бесполезно. Говорят, все равно там безопаснее, чем здесь.

Фредди Рамирес (наш управляющий, который первым застукал Гарсия, ворующих скот) тоже подал заявление. Заводы в Мичигане нанимают мексиканцев. По крайней мере, он так слыхал.

Я пытался неловко пошутить:

— Мичиган? Muy frio![99] — И зябко потер ладони.

Он шутки не принял.

— Холод можно пережить. А вот Rinches вряд ли.

Отцу наплевать, что мы потеряли семерых лучших работников. Для него настоящее дело началось, лишь когда он отправил половину персонала помогать в установке буровой вышки. Шум стоит дикий. Там, где раньше слышно было только мычание коров да скрип ветряков, теперь как будто железнодорожная станция открылась, но поезда не отходят и не приходят, паровозные котлы не остывают. Все окна распахнуты из-за жары. Я хожу по дому, заткнув уши ватой.

19 июня 1917 года

Бурят день и ночь, пока только песок. После продажи ранчо Пинкарда и других небольших хозяйств город почти не узнать. Грузовики и сезонные рабочие вместо лошадей и вакерос. Магазин Гилберта тоннами продает удобрения. Заглянул к нему купить несколько черенков для лопат, совковые лопаты и коробку патронов 30-го калибра для пулемета Льюиса.

— Мне тоже по такой цене? (На полках все в три раза дороже.)

— Не-а. Нас мало осталось, надо держаться друг за друга.

Он сделал вид, что подсчитывает что-то на бумажке, и выставил счет вполовину меньше. Получилось все равно на 20 процентов больше, чем в прошлом месяце. Я не стал комментировать.

— А кто еще остался? — спросил я.

— Из цветных так никого. С десяток семейств — Варгас, Гузман, Мендеса, Эррера, Ривера, черт побери, и не упомню, кто еще, — в один день, почитай, собрались. Продали пожитки Шоу, который хозяин меблированных комнат, купили пару грузовичков и двинулись в Мичиган, человек по сорок-пятьдесят в каждом фургоне. Раскупили у меня подчистую все пальто и одеяла. Говорят, Форд нанял две тысячи мексиканцев на какой-то завод. Как подумаешь, что эти чумазые латиносы автомобили собирают и все такое, прямо смех разбирает.

Вообще-то некоторые из этих «чумазых латиносов» (Варгас и Ривера уж точно) закончили колледж в Мехико, пока Гилберт и его косоглазые братцы кадрили телок в Игл-Пасс.

— Даже старый Гомес все продал, всю лавку по себестоимости. Я купил кучу ящиков фасоли, чоризо, уздечки, кожаные лассо. И лицензию curandero[100]. Представляете? Вы беседуете с новым городским curandero.

Мысль о том, что мексиканцы доверили Нилу Гилберту продажу лекарств, угнетала. Я поспешил расплатиться и сбежать оттуда, но он все же успел крикнуть вслед:

— Забавно, но я скучаю по ним, вот не думал, что скажу такое после всех бед, что они причинили.

Трогательное переживание для убийцы. Впрочем, я ничуть не лучше.

Старые исконно мексиканские семьи исчезают (многие из них жили тут на протяжении почти десяти поколений — дольше, чем любой из белых), на их месте прорастают новые побеги. По-английски они не говорят совсем и станут легкой добычей для типов вроде Гилберта. Но здесь все же лучше, чем в Северной Мексике, где продолжается кровопролитная война. Не пойму, чего им жаловаться, ворчит отец. Зато никаких налогов.

Вернулся домой, потом поскакал на 19-е пастбище помогать считать бычков. Мы уже поставили все изгороди, и, как сказал Пинкард, здесь все начинает работать как хорошо смазанный механизм. Но когда же душа покинула эти земли? Похоже, никто не знает ответа на этот вопрос.

20 июня 1917 года

Нужен новый грузовик. Договорился в Вичита. Две с половиной тонны — мечта. Не могу выбрать между червячной и цепной передачей.

Хотел купить «форд» (в Далласе теперь выпускают модель «Т»), но все, у кого такая модель, умудрились вывихнуть (или сломать) плечо, когда срывалась ручка стартера. Ходит шутка, что водителя «форда» легко узнать по руке.

Нельзя выпускать хлам и рассчитывать выжить в современном мире. Люди хотят покупать вещи, которые прослужат долго.

21 июня 1917 года

Нищая мексиканка появилась сегодня у наших дверей. Удивился, как ей хватило храбрости войти в ворота. В лице что-то знакомое, но я никак не мог ее вспомнить, — возможно, жена или сестра кого-то из вакерос. Бледная, худая, в одной сорочке, поверх которой тонкая шаль; порыв ветра приподнял подол, и я успел заметить, что ноги у нее — кожа да кости.

— Buenas noches[101], — поздоровался я.

— Вы не узнаете меня, — после короткой паузы на прекрасном английском произнесла она.

— Боюсь, что нет.

— Я Мария Гарсия.

Я отшатнулся.

— Я дочь Педро Гарсия.

Двадцать восемь

Илай / Тиэтети

Осень 1851 года

Начиналось все с лихорадки, после появилась сыпь, и люди запаниковали. Примерно четверть племени сложили типи, согнали своих лошадей и через несколько часов сбежали. Спустя несколько дней у тех, кто заболел первым, вздулись волдыри, все тело покрылось ими — лицо, шея, руки, ноги, ладони и стопы.

Наши знахари соорудили на берегу реки специальные вигвамы для потения; больные окунались в холодную воду, потели, потом опять ныряли в воду. Вскоре люди начали умирать; потом заболели все знахари.

Бледнолицые уже сто лет как делают прививки от оспы своим детям, но в те времена вакцину можно было найти лишь в больших городах. Немцы заплатили доктору, чтобы приехал в Фредериксберг, и мать возила всех нас туда на прививку.

Цветок Прерий заболела одной из первых. Она не прикасалась к покойнику, зато я его трогал. Сначала я надеялся, что это просто простуда, но скоро во рту у нее появилось странное ощущение, какой-то налет вокруг губ, я пытался убрать его.

Эпидемия продолжалась уже несколько недель, когда в лагерь прискакали двое молодых команчей в полной боевой раскраске. Они прокричали, что наши воины, среди которых Эскуте и Неекару, одержали великую победу, захватили много лошадей и скальпов и не потеряли ни одного человека.

Гонцы остановились неподалеку от границ лагеря; Тошавей, на лице которого появились первые красные отметины, приковылял на встречу, держа в руках лук и полный колчан стрел.

— В племени болезнь, — сказал он. — Идите в другое место.

Гонцы возражали, они хотели праздновать победу, и тогда Тошавей пообещал, что пристрелит каждого, кто сунется в лагерь, включая собственных сыновей, и это будет более милосердная смерть, чем тасия.

В тот же день появились и остальные воины. Они гарцевали в нескольких сотнях ярдов от лагеря, и те, кто еще мог двигаться, вышли помахать им на прощанье. Тошавей стоял там же, опираясь на лук. Два всадника отделились от группы, все прищурились, разглядывая, кто бы это мог быть. Неекару и Эскуте. Они приблизились уже шагов на пятьдесят, тогда Тошавей натянул тетиву, и стрела вонзилась в землю прямо у их ног.

— Мы будем ждать вас на землях ямпарика, — прокричал Эскуте.

— Мы не сможем там встретиться, — отозвался Тошавей. — Но я буду рад увидеться с вами в Счастливых Охотничьих Землях.

Вперед выскочили еще несколько юных текенивапе.

— Мое слово в силе, — повторил Тошавей. — Я убью каждого, кто войдет в лагерь.

— Где Толстушка? — спросил один из воинов.

— Она больна.

Парень не замедлил хода.

Тошавей пустил стрелу поверх его головы.

— Можешь убить меня, если хочешь, Тошавей, но все равно я умру здесь, рядом со своей женой.

Тошавей задумался, отвел лук и нацелился на остальных.

— Остальные пускай уходят, сейчас, — приказал он.

Некоторые из текенивапе заколебались, они не хотели выглядеть трусами и двинулись было вперед, но Эскуте с Неекару удержали их. Даже самые больные выползли из своих типи; люди собрались на краю лагеря и кричали молодым — сначала чтобы те не подходили близко, а потом про все, о чем те хотели знать: семейные новости, давние секреты, все, что нужно было сказать давным-давно, все, что произошло в деревне с тех пор, как воины отправились в набег.

И когда все нужное было выкрикнуто, воины пришпорили коней, испустили победный клич и все племя в последний раз ответило им. Воины, потрясая луками и копьями, развернули коней и растворились в просторах прерии.

К четвертой неделе язвы покрыли все лицо Цветка Прерий — в ней не осталось ничего знакомого, она обратилась в саму болезнь. Каждое утро наше ложе было мокрым от жидкости из лопнувших пузырей. Но постепенно язвочки начали подсыхать и покрываться корочкой, и, кажется, она пошла на поправку.

— Я больше никогда не буду красивой, — плакала она.

— Ты по-прежнему прекрасна, — утешал я.

— Я не хочу жить с таким лицом.

— Ты поправишься. Не отдирай струпья.

Той ночью жар спал, она задышала легче. Я долго смотрел на нее. К восходу руки у меня совсем затекли — я держал ее в объятиях, — но, когда я попробовал ее разбудить, она не шелохнулась.

Стоял теплый ясный день, но народу вокруг почти не было. Тошавей лежал в гамаке, прикрыв глаза и подставив лицо солнцу. Волдыри на его коже только начали набухать.

— Плохо выгляжу? — хмыкнул он.

— Видал я и похуже.

— Это точно. Скоро и я буду выглядеть похуже. — Он сплюнул. — Тиэтети. Какая дурацкая смерть.

— Сильные всегда выживают.

— Это так белые говорят?

— Ага.

— Врешь.

— Может, и нет.

— То-то и оно, что может. — Он вновь прикрыл глаза. — Это недостойно.

Я не понял, о чем он — о моем вранье или о болезни.

— Когда я был молод, — заговорил он, — сын параибо[102] сильно заболел. Он и без того был маленьким, а тут начал худеть и чахнуть с каждым днем, и каких бы лекарств ему ни давали, лучше не становилось. В конце концов параибо спросил, не могу ли я оказать ему услугу. Он провел ритуал очищения, вымыл и одел своего сына, как для битвы, дал ему свой собственный щит, щит вождя, и мы пошли в горы, и сын вождя сражался с нами и погиб. Вот так мы обратили бессмысленную смерть в подвиг.

— Я не собираюсь убивать тебя.

— Ты и не сможешь, — усмехнулся он. — По крайней мере, пока.

— Но когда-нибудь… — Я не собирался делать ничего подобного, но знал, что ему приятно это слышать.

— Иди сюда, если не противно.

Я присел рядом на землю.

— От тебя пахнет, — сказал он.

— Цветок Прерий только что умерла.

— Ах, Тиэтети, — он взял меня за руку, — мне очень жаль. И ты еще слушал мои глупости. — Он заплакал. — Прости, прости меня, сынок, бедняжка мой. Прости меня, Тиэтети.

Похоронив Цветок Прерий, я начал обходить остальные типи. Царство смерти. Писон умер в тот же день, и я помогал сыну похоронить его. Через неделю я хоронил его жену, а еще через две — сына. Целые семьи уходили в одну ночь, и теперь я бродил от типи к типи, застегивая наглухо пологи тех, где похоронил уже всех. Похоронил Красную Птицу, Жирного Волка, Жуткую Лентяйку — я целовал ее мертвое лицо, представляя, что на нем нет этих жутких струпьев, — Ленивые Ноги и двух его рабов. Хрен Отыщешь, Два Ковыляющих Медведя, Вечно-В-Гостях, Хисуу-анчо и трех его детей, чьих имен я не знал, Солнечного Орла, Споткнулся-Навернулся. Черного Пса, Маленькую Гору с мужем. Опять-Потеряшку — она умерла на руках Большого Медведя, который не был ее мужем. Я похоронил Хукияни и В-Лесу. Хумаруу и Рыжего Лося. Пиитсубоа, Белого Лося, Кетумса. Имен остальных я не знал или уже забыл.

Ночевал я в своем типи, но дни проводил рядом с Тошавеем. И он, и обе его жены болели, лежали втроем на одном ложе. Запаса дров хватало, им было тепло.

— Подойди поближе, Тиэтети, — попросила Ситетси.

Я подошел. Сел ногами к огню, спиной к ней, и она гладила меня по голове. Я прикрыл глаза. Ватсиванну уснула, она ослабела больше остальных, и конец ее приближался. Тошавей бредил. Не знаю, понимал ли он, что я рядом. Но чуть позже он пробормотал:

— Тиэтети, когда ты уйдешь в другое племя, то если с ними случится такое же, прошу тебя, скачи к бледнолицым, расскажи военным, где стоит лагерь, и скажи, пусть захватят с собой горные гаубицы. Понял?

— Да.

— Это приказ. Твоего военного вождя.

Я кивнул.

— Ты теперь вернешься к бледнолицым? — спросила Ситетси.

— Нет, конечно.

— А у белых бывает такая болезнь?

— Да, но они научились делать лекарство, и оно предохраняет их от заразы.

— И с тобой тоже такое проделали? — спросил Тошавей.

— Еще когда я был ребенком.

— А что ты скажешь про лекарей команчей? — И он хрипло рассмеялся, Ситетси тоже засмеялась вслед за ним.

— Ты отведешь наших людей в хорошее место, — сказала она.

— Не забегай вперед, — вмешался Тошавей и приподнял голову. — Сначала он должен копать. Это сейчас твоя единственная работа, Тиэтети. Ты должен копать.

Многие из пленников бежали, увели лошадей и исчезли среди равнин. Ни у кого не было сил остановить их.

А я копал. Все костяные лопаты затупились, и я копал уже древками копий, кольями от типи, всем, что мог отыскать. Казалось, я рою землю уже много недель или месяцев, похолодало, ночами подмораживало, но днем солнце отогревало землю, — и я опять копал. Те из команчей, кто сумел оправиться от болезни, начали мне помогать, на лицах у них остались светлые пятна. Кое-кто из выживших охотился, чтобы мы могли работать, остальные просто ждали смерти, а если не умирали, то присоединялись к нам.

Копая могилу для Тошавея и Ситетси, далеко от лагеря, в месте, которое я присмотрел несколько недель назад, я нашел маленькую глиняную черно-белую чашку. А чуть глубже наткнулся на плоский камень, а под ним еще один, и чем дальше я копал, тем больше камней находил, пока наконец камни не превратились в стену, а потом показался угол, образованный двумя стенами, а потом я остановился.

Ни команчи, ни апачи, которые жили здесь прежде нас, не строили каменных домов; и люди, которые проводят жизнь в седле, не делают посуды из глины. Каддо и осаджи никогда не жили так далеко к западу, точно так же как бледнолицые или испанцы. Я понял, что наткнулся на следы какого-то древнего народа, который жил в городах, — народа, исчезнувшего так давно, что никто и не помнит о нем.

Я хотел взять чашку и спросить Дедушку, но он умер, потом я подумал, что мог бы расспросить Тошавея, но и он мертв, и уже хотел положить чашку на место, но не смог; я все вертел и вертел ее в руках, а потом догадался почему — потому что она лежала тут тысячу лет или больше и по сравнению с ней Тошавей и все остальные казались совсем юными; а если ты молод, то у тебя есть надежда.

Двадцать девять

Джинни Маккаллоу

1945 год

Мужчина, которого представил Финеас, походил на издольщика — обожженное солнцем лицо, высокие скулы и в целом диковатый изможденный вид. Если бы не залысины, его можно было принять за индейца-полукровку. Он стоял, прислонившись к секретеру, и, поприветствовав Джинни равнодушным кивком, вновь повернулся к Финеасу. Было что-то в его манерах, заставлявшее предположить довольно близкие отношения с дядюшкой. Возможно, именно из-за этого парня Джинни никогда не удавалось пожить в дядином доме. Нет. Он ей не понравился.

— Хэнк — бурильщик, — сообщил Финеас. — И он ищет работу.

Хэнк еще раз кивнул ей, но руки не протянул. Они с Финеасом продолжали разговор о минералах, регистрации скважин и прочих скучных вещах. Она прохаживалась по комнате, слушая беседу краем уха, но мужчины все говорили и говорили. Непонятно, зачем ее вообще сюда позвали; ей уже надоело разглядывать фотографии Финеаса с родственниками, Финеаса со знаменитостями. Белая рубаха и темные брюки бурильщика были чистыми и отглаженными, но определенно знавали лучшие дни, а на ногах рабочие башмаки — видать, приличных туфель нет. Но почему-то хочется, чтобы этот тип обратил на нее внимание; было в нем что-то эдакое, притягательное. Ты просто слишком долго живешь одна, пыталась она себя урезонить.

С другой стороны, не так много на свете мужчин, держащих себя с Финеасом на равных; этот бурильщик как раз из таких, хотя и непонятно почему. А бурильщик (Хэнк, она решила называть его про себя так) по-прежнему не обращал на нее внимания. Появилась секретарша — как и все девушки, работавшие у Финеаса, темноволосая, с молочно-белой кожей, а все ее активы эффектно подчеркивало узкое зеленое платье; наливая кофе Хэнку, она как бы невзначай коснулась его руки, но Хэнк словно и не заметил. Джинни тут же простила ей броскую внешность и утвердилась в мысли, что между парнем и ее дядюшкой определенно что-то есть. Наконец мужчины закончили и Финеас развернулся к ней.

— Мы нанимаем Хэнка, — объявил он. — Прямо сегодня он поедет с тобой.

В МакКаллоу-Спрингс они отправились на стареньком пикапе Хэнка, шумном и душном. Джинни надеялась, что спутник не заметит, как она вспотела. Он просто бурильщик, успокаивала она себя. И не такой уж красавец, и вообще никак не ровня ей. Нос у него какой-то сплющенный — может, чей-то кулак постарался, а может, от природы такой. Дворняжка, как сказала бы бабушка. В нем чувствовалась неподдельная уверенность в себе, какую она замечала в лучших из вакерос, но помимо этого еще нечто вроде высокомерия — как будто он точно знал: что бы вы или кто-то еще ни сделал, он все равно сделает лучше. Этим он напоминал Клинта: человек, которому все дается легко, у которого получается все, за что бы ни брался.

Хэнку было двадцать четыре, и всю войну (и вообще всю жизнь с самого раннего детства) он искал нефть вместе со своим отцом, который недавно умер. Когда-то они были миллионерами, но несколько последних вложений оказались неудачными, а потом отец погиб при взрыве газа, и Хэнк остался на мели. У него была собственная буровая установка и шестиколесный вездеход «Интернэшнл», а на примете дюжина толковых работяг, но сейчас едва хватало денег на бензин.

— Я мог бы сдать буровую внаем, — рассуждал он вслух. — Но какой в этом смысл? — И продолжил, не ожидая ответа: — У вас есть братья или сестры?

— Три брата. Но двое погибли на войне.

— А у меня две сестры.

Наверное, что-то мелькнуло в ее лице, потому что он уточнил:

— На всякий случай: в сорок втором я пытался записаться добровольцем, но меня завернули из-за дальтонизма.

Она кивнула, продолжая разглядывать кусты и выжженную землю за окном. Все, кто не служил, вынуждены оправдываться, рассказывая печальные истории.

— А я, кстати, и не знал никогда, что дальтоник. Думал, все видят мир именно так. Через несколько месяцев поехал в Хьюстон, но опять не смог пройти тест и меня опять бортанули, но на этот раз я был умнее и, пока никто не видел, стащил у них книжку. — Он покосился на Джинни. — Решил, что она не слишком дорогая.

— Наверное, нет.

— Ну неважно. Я выучил правильные ответы и поехал в Нью-Мексико, где меня пока не знали. И на этот раз все прошло отлично, но, должно быть, я отвечал слишком быстро, потому что они что-то заподозрили и начали показывать страницы в другом порядке. И я не угадал ни одной чертовой цифры. Понятное дело, хитрость мою раскрыли и пригрозили, что если я не уймусь, в следующий раз меня арестуют за попытку негативно повлиять на ход военных действий.

— Вот это да.

— Повлиять на ход военных действий. Представляете?

— Думаю, это было просто благословением.

— Ага, попробуйте прожить четыре года, когда все вокруг считают тебя коммунистом или дезертиром. Я уже хотел смыться в Канаду и там записаться в армию. Но отец отговорил.

— В нефтяной промышленности многие были освобождены от военной службы, — сказала Джинни. — Иначе мы бы не победили в этой войне.

— Может, и так, но я-то не собирался быть одним из них.

Она заговорила было о другом, но он опустил стекло, и ветер ворвался в кабину, заглушая слова.

Они ехали по огромной плоской равнине к югу от Сан-Антонио. Из-за ослепительного солнца приходилось щуриться, а рев двигателя мешал думать. Стрелка спидометра застыла на восьмидесяти милях, и страшно представить, что будет, если вдруг лопнет колесо. Она наблюдала, как он ведет машину: мышцы на руках перекатываются, поигрывают желваки на скулах; Хэнк определенно из тех людей, кто постоянно о чем-то думает. Она вспомнила отца: тот считал себя прекрасным водителем, но, похоже, это было совсем не так. Хэнк вел пикап строго по прямой как по ниточке; скорость сумасшедшая, но машина не рыскает и не виляет. Интересно, как и о чем сейчас рассуждали бы ее братья, изменила бы война их взгляды на жизнь. Пожалуй, нет. Если у человека есть идея, он готов даже умереть за нее.

— Знаете, я рада, что вы здесь, — сказала она, когда он прикрыл окно.

Он кивнул. Возможно, забыл, о чем они недавно говорили, или просто не хотел спорить. Задолго до того как они добрались до МакКаллоу-Спрингс, она начала размышлять, каково жить в большом доме вместе с Хэнком. Видимо, ее подозрения насчет интимных отношений с Финеасом ошибочны; Хэнк — чересчур мужчина. Но, с другой стороны, ничего особенного. И с чего это ее так к нему тянет? Просто рядом с тобой очень мало мужчин, напомнила себе еще раз.

Притворившись, что задремала, она продолжала украдкой наблюдать за ним. Как будто именно этого человека она и ждала, не кого-то вроде, а именно его, даже не догадываясь о его существовании. А спустя всего минуту уже твердо намеревалась купить квартиру в Далласе или Сан-Антонио, чтобы не чувствовать себя так одиноко. Этот мужчина напоминал ей отца и братьев; уверенный, но лишенный их тщеславия: спокойно явился в кабинет самого влиятельного человека в Техасе прямо в рабочих башмаках. Он похож на Полковника, решила она. Полковник тоже человек ниоткуда.

У ворот ранчо они стояли некоторое время, пока она не сообразила: он ждет, что она, как пассажир, выйдет и откроет их, и неважно, что она дама. А потом поднялись на холм и увидели громадный белоснежный дом — на его взгляд, наверное, чересчур громадный. Но он не подал виду, что удивлен. С таким же выражением лица он мог подъезжать и к полуразвалившейся хибаре. Поставили машину в тени и вошли в холл, но она заметила, как Хэнк замешкался у порога, нерешительно поглядывая на свои башмаки.

— Я попрошу принести ваши вещи и показать комнату. А потом мы поужинаем.

— Я бы хотел изучить карты, которые дал ваш дядя. Пока разговор еще в памяти.

— Вот здесь много удобных столов, — показала она на гостиную.

Джинни поднялась к себе, почитала на солнышке в прохладе, под мерно шумящим кондиционером. Отец был против этих штучек. А она, млея от удовольствия, припоминала, как целовалась с вакеро; когда открыла глаза, в ушах еще слышался характерный звук поцелуя. И окончательно проснулась. Спустившись, обнаружила Хэнка, поглощавшего на кухне стейк, который пожарила для него Флорес.

— Могли бы и меня позвать.

— Я решил, вы хотите ужинать в одиночестве.

— Вообще-то мы дома едим все вместе.

— Я не знал, что тоже теперь «дома».

— Теперь знайте.

— Ладно. В таком случае прошу прощения, что пропустил трапезу в вашем обществе, мисс МакКаллоу.

Повернувшись к нему спиной, она налила себе стакан молока.

— Впредь буду поступать как вы пожелаете.

— Разумеется, будете, — фыркнула она.

Джинни не видела его лица, но не сомневалась, что Хэнк ухмыляется.

— Пойдемте, покажу вашу комнату.

Она повела его наверх, мимо огромных парадных портретов Полковника и его потомков, мимо римских бюстов и рисунков Помпеи, серебряных безделушек и мраморных статуэток в гостевую комнату в другом конце дома. Он, поди, привык спать прямо в машине.

— Надеюсь, вас устроит это помещение.

Хэнк пожал плечами, и она опять почувствовала досаду.

— Что ж, доброй ночи. А вы не такая фифа, как я сначала подумал. — Он улыбнулся.

Но Джинни не понравились его слова: слишком прямолинейно. И она поспешила вернуться к себе.

Наутро Хэнк расстелил карты по всей столовой.

— Судя по словам вашего дяди, линия разлома проходит по восточной части ваших земель. Оттуда мы и начнем.

— Тогда лучше всего поехать верхом. Иначе придется продираться сквозь заросли.

Он промолчал.

— Я подберу вам обувь, — добавила она. — Ваши башмаки едва ли влезут в стремена.

— Честно говоря, — протянул он, — лошади меня недолюбливают. И вообще я как-то не имел с ними дела.

— Очень странно.

— Странно для вас. Но я предпочитаю свой верный грузовик. От него у меня не чешутся глаза, и я знаю, что лягаться он не станет.

— Слушайте, откуда вы родом?

— С Луны.

— Я научу вас обращаться с лошадьми.

— Попытайтесь. Но если меня лягнут, мои чувства к вам тут же угаснут.

Отвернувшись, он громко кашлянул.

Она тоже предпочла смотреть в сторону. Никогда не встречала таких прямолинейных и бесцеремонных мужчин. Непонятно, то ли раздражаться, то ли обидеться. Хорошо если Флорес не слышала. Впрочем, все равно.

— Никто вас не лягнет, — прошипела она. — И ваши драгоценные чувства не пострадают. — И почувствовала, что даже шея покраснела.

— Вероятно, вы правы, — заметил он.

— В чем?

— Вот и выясним.

Но как только они пустились в путь, он, казалось, полностью утратил интерес к ней. Смотрел прямо перед собой, налево, направо, но ни разу не взглянул на нее; высматривал что-то в прерии. Она пожалела о своих словах: слишком грубо и тоже слишком прямолинейно. Ну да, она поспешила, и что же теперь делать, как себя вести? Теперь он неизвестно за кого ее принимает.

— У меня никогда не было мужчины, — решилась она. — На тот случай, если у вас сложилось неправильное представление.

Он громко расхохотался, но тут же взял себя в руки.

— Я не хочу, чтобы у вас сложилось неверное мнение, — не унималась она.

— Похоже, вы не слишком привыкли общаться с людьми.

Она уставилась в окно. И чуть было не разревелась, идиотка.

— Все в порядке, не переживайте. — Потянувшись, он сжал ее ладонь, но тут же быстро отдернул руку. — Я такой же.

Затем они весь день колесили по пыльным дорогам ранчо. Он резко тормозил время от времени, выскакивал из машины и взбирался на крышу кабины.

— Что вы там высматриваете?

— Выходы породы. Но все заросло чертовыми кустами.

— Ну да, здесь повсюду заросли.

— О чем я и толкую.

— Такое не только на нашей земле.

— Я забыл бинокль, — сказал он, продолжая разглядывать горизонт. — Кстати, для человека, который владеет таким количеством земель, вы слишком уж сентиментальны.

Она промолчала.

— Но у вас, по крайней мере, приличные дороги. Половину времени, что я работаю в Техасе, мне приходилось продираться через мили мескиты.

— Нам следует бурить рядом с полями «Хамбл».

— Отличная мысль, вот только они качают оттуда уже двадцать пять лет. И если мы что-нибудь найдем, они тут же пожелают увеличить свою добычу, а ваш дядюшка взбесится.

— Так мы что, собираемся бурить в чистом поле?

— Вы разбираетесь в лошадях?

— Безусловно.

— Ну а я разбираюсь в нефти.

— И вы сумели убедить моего дядю.

— Мы здесь немножечко взорвем, — улыбнулся он. — И упростим нашу задачу.

— Это ведь дорого обойдется.

— Гораздо дешевле, чем пустая скважина.

Она спала в своей комнате, он — в своей. Она, конечно, не хотела, чтобы его посетили шальные мысли, а с другой стороны — очень даже хотела. И не закрывала дверь, оставляла щелочку — на случай, если он все же придет. Конечно, смешно. Он ведь даже не знал, где ее комната, и не стал бы рыскать по темному дому.

— Ты просто шлюха, — громко произнесла она. Но с тех пор как к ней вообще прикасался мужчина, прошло два года. В ее возрасте у мамы уже были дети…

Ночью она не сомкнула глаз. Представляла, как выходит замуж за Хэнка, как он использует ее, а потом бросает. Ну и пусть, если только не станет ее грубо обижать. Думала, как здорово быть мужчиной: ходи куда хочешь, развлекайся как угодно и где угодно, — а ей вот почти двадцать, и она все еще девственница и вынуждена спать в другом конце дома. То он ведет себя так, будто Джинни ему нравится, то нет. Нет, об этом совершенно невозможно думать, чистая пытка. Она лежала, смотрела на окно и ждала рассвета.

Тридцать

Дневники Питера Маккаллоу

22 июня 1917 года

Я ждал, что она выхватит пистолет или бросится на меня с ножом, но она застыла неподвижно. Маленькая, меньше ростом, чем я помнил; одежда не просто поношенная — одни лохмотья; обожженая солнцем кожа обтягивает кости, лицо в засохших струпьях, как будто упала или ее избили. Руки безвольно повисли вдоль тела, и у нее не было сил поднять их.

Сколько же ей лет? Тридцать три или тридцать четыре, хотя сейчас-то она уже старше… Я помнил ее очаровательной девушкой с блестящими черными глазами; теперь она выглядит как женщина возраста своей матери. Нос сломан, сросся криво.

— Я ходила к нашему дому, — сказала она. — Хотела разыскать свидетельство о рождении. На границе, разумеется, отказались признать мое гражданство.

Я отвел глаза. Ее выговор — она четыре года училась в колледже — слишком резко контрастировал с нынешним обликом.

— Боюсь, вам трудно будет его отыскать, — пробормотал я, имея в виду метрику.

— Да, я уже поняла.

Я никак не мог взглянуть на нее прямо.

— Я очень проголодалась, — сказала она. — К сожалению…

Никак не получалось поднять взгляд. Она молчала. Видимо, ждала ответа.

— Ладно, попробую зайти к Рейнолдсам, — вздохнула она.

— Нет-нет. Входите.

Два года она жила в Торреоне у кузена, но кузен оказался каррансистом, пришли виллисты[103] и убили его, потом жестоко избили Марию и жену кузена, а может, сделали и еще что похуже. Деньги, что у нее были, закончились, и она почти месяц прожила на улице. Наконец решила, что ничего больше не остается, кроме как вернуться сюда. Она несколько раз повторила, будто напоминая мне, что она гражданка Америки. Я заверил, что знаю это. Хотя, конечно, выглядит она как типичная мексиканка.

Удобно ли выразить соболезнования по поводу семьи? Полагаю, не стоит. Я промолчал. Мы стояли в кухне, я разогревал бобы, карне асада и тортильи, приготовленные Консуэлой. Руки у меня дрожали. Я чувствовал спиной ее взгляд. Бобы пригорали, она не выдержала и отодвинула меня от плиты. Я сконфуженно улыбнулся, мол, не привык возиться со стряпней, но ответной улыбки не последовало. Пока бобы разогревались, она нарезала помидоры, лук, перец, перемешала.

— Если вы не возражаете, я поем.

— Да-да, конечно. У меня как раз есть дела наверху.

Она кивнула, не отводя от меня глаз, и не прикоснулась к еде, пока я не вышел.

Я сидел в кабинете, чувствуя себя так, словно из меня высосали все жизненные силы… Вся энергия, мечты, университетские надежды вдребезги разбились о скалы этих прерий. Я едва не позвонил шерифу, чтобы он приехал и арестовал ее, хотя и не смог бы объяснить, по какой причине. Мы убили ее родных, сожгли ее дом, украли ее землю… это она должна звонить шерифу… ей следовало появиться у нас на пороге в окружении сотни парней с ружьями наизготовку.

Может, выбраться через окно на крышу террасы — до земли всего пятнадцать футов, — спрыгнуть вниз, сбежать и никогда больше не возвращаться?

Или просто подождать, пока кто-нибудь, например мой отец, а лучше Нил Гилберт, вышвырнет ее отсюда, заведет подальше в кусты и перережет последнюю нить? Перед глазами Педро из-под опущенного века Лурдес скатывается слезинка, голова Аны запрокинута, а рот широко распахнут, будто даже мертвая она продолжает кричать.

Я должен ей все рассказать. Я же старался, изо всех сил — может, она видела? Я стоял между двумя сторонами, но все равно они начали стрелять.

Вытащив из сейфа две тысячи долларов, сунул в карман. Нужно отвезти ее в больницу в Карризо или еще куда-нибудь, где зарегистрировано ее рождение, выправить документы, помочь устроиться, быть любезным, но твердым: здесь ей делать нечего.

Она срезала кожицу с манго.

— Какие у вас планы? — спросил я как можно мягче.

— Прямо сейчас я планирую съесть это манго. С вашего позволения, разумеется.

Я смолчал.

— Помните, как мы сидели вместе у нас на галерее? — Нож соскользнул, но она продолжала чистить манго, не обращая внимания на порез.

— Принести пластырь?

— Не стоит, благодарю. — И сунула порезанный палец в рот.

Я уткнулся взглядом в стол, потом принялся рассматривать комнату, узоры на потолке. Она опустила голову; плечи подрагивали, лица я не мог разглядеть. Что бы я ни сказал, любое мое слово будет понято ложно.

И тогда я решил просто прибрать посуду.

— Мне, конечно, не следует здесь находиться, — заговорила она.

— Все в порядке, — успокоил я.

— Для моего брата было не в порядке.

— У вас есть еще родственники?

— Зятья. Надеюсь, они мертвы, но вообще они из той породы людей, что выживают в любых обстоятельствах.

Понятно, как поступил бы на моем месте любой нормальный человек. У нас вечно жила куча старых друзей отца, состарившиеся одинокие пастухи, те, у кого не осталось родственников или не о чем было с ними говорить; десятки стариков доживали свой век в наших бараках, обедали вместе с вакерос или с нами, в зависимости от степени близости к отцу. Но тут другой случай. Или должен быть другой.

— Я живу один, — сказал я. — У отца свой домик выше по склону. Жена от меня ушла, сыновья на фронте.

— Это угроза?

— Напротив.

— Я представляла, как ты пристрелишь меня, — тихо произнесла она. — Думаю, ты все еще на это способен.

Сочувствие вмиг улетучилось. Я остервенело тер уже чистую тарелку.

— Тогда зачем ты пришла?

Тишина.

— Можешь переночевать здесь. Наверху полно свободных комнат, по лестнице налево, выбирай любую.

Пожав плечами, она впилась в манго, сок потек по ободранному подбородку. Сейчас она походила на нищенку из Нуэво-Ларедо, окончательно опустившуюся, но пышущую гневом. Я вновь понадеялся, что она откажется, оставит меня в покое, что пищи в доме врага будет достаточно.

— Отлично, — сказала она. — Я останусь на ночь.

23 июня 1917 года

Спальня показалась недостаточно безопасным местом, и я устроился в кабинете, заперев дверь на ключ. Зарядил пистолет, разрядил, опять зарядил. Слышал ее шаги в коридоре, хотя понимал, что ковры слишком толстые и мне просто мерещится.

Около полуночи я все-таки разрядил пистолет. Да, я ничем не отличаюсь от прочих, во мне бушуют такие же темные инстинкты. Я не боюсь ее физически. Все гораздо хуже.

Задремал я с первыми проблесками рассвета. Взошло солнце; я перевернулся на другой бок и опять уснул. Издалека донесся звук, которого я давным-давно не слышал; осознав, что это значит, я мгновенно подскочил и оделся.

Консуэла стояла на пороге гостиной, наблюдая за кем-то. Завидев меня, она тут же ускользнула, как будто я застал ее за чем-то недостойным.

Мария играла на рояле. Она, должно быть, расслышала мои шаги, потому что резко выпрямилась и чуть сбилась, но играть не прекратила. Волосы она распустила, обнажив шею; я запросто мог пересчитать позвонки. Не знаю, что она играла. Что-то старинное. Немецкое или русское. Я встал в нескольких шагах позади; она продолжала играть, не оборачиваясь. И я ушел в кухню.

— Мне готовить для нее завтрак? — Консуэла сверлила меня взглядом.

Я кивнул.

— Кофе есть?

— В кофеварке. Frio[104].

Я все равно налил чашку.

Консуэла принялась нарезать нопаль[105] и заталкивать его в сэндвичи.

— Ваш отец в курсе?

— Скоро будет.

— Я должна относиться к ней как к гостье или…

— Именно так.

Не знаю, насколько хорошо она знала Гарсия. Но в любом случае Гарсия были богатыми, а Консуэла — служанка. Солнце уже давно встало, теплый воздух сквозь открытые окна заливал дом. Я на четыре часа опаздывал на работу. Я достал из ледника несколько кусков кабрито, завернул в салфетку вместе с тортильей.

— Давайте разогрею, — предложила Консуэла.

— Я лучше пойду. Увидимся за ужином.

— Мне присматривать за ней?

— Нет. Просто подавай ей все, что попросит.

Вернулся я затемно, когда Консуэла уже должна была уйти. В кухне вкусно пахло, но посуда вымыта и убрана. Мария сидела за столом и читала. «Виргинец» Уистера.

— Тебе нравится? — спросил она.

— Неплохо.

— Сильный белый человек оказывается в диком краю и самоутверждается. Правда, ничего подобного не было.

Мы помолчали, сказать было нечего. Наконец я не выдержал:

— В то утро все произошло слишком быстро.

Она вновь раскрыла книгу.

— Думаю, нам лучше поговорить об этом.

— Для тебя, конечно, лучше. Ты же хочешь, чтобы тебя простили.

Ночной ветерок освежал комнаты. Где-то во тьме ухала сова, а издалека доносился грохот отцовской буровой.

— Утром я уйду. Прости, что вообще появилась здесь.

Мне сразу стало легче.

— Отлично, — сказал я.

Пролежал без сна несколько часов. Накликал беду, катаклизм, какого и вообразить не мог; все ломит, как у старика перед дождем. Хочу одного: чтобы она исчезла… сама мысль об этом помогает успокоиться. Все благородные устремления растворились без следа; когда нужна, доброта — субстанция столь же редкая, как маточное молочко. Кажется, что в любой момент дверь вышибут sediciosos, выволокут меня во двор и поставят к ближайшей стенке…

Но я вовсе не этого боюсь. Я помню Педро, помню, как сидел с ним на террасе. Ана принесла чай, Педро начал пить, но вдруг чай потек на рубашку, на колени. Оказывается, под подбородком у него дыра, которую я сразу не заметил. Следующая картина: я стою рядом с отцом и Финеасом, с одной стороны расстилаются ярко-зеленые пастбища, пахнет акацией, деревья вокруг усеяны золотистыми цветами. Прямо перед нами старый вяз… человек на лошади, на шее у него петля, все ждут от меня чего-то; это очень простое действие, но я не могу на него решиться. Наконец Финеас шлепает лошадь по крупу, человек соскальзывает, дергается, извивается, ноги ищут опору…

Унижение от собственной слабости, зависть к Финеасу. И все равно я знал, что никогда не смог бы этого сделать, сколько бы попыток мне ни давали. Они старались закалить мой дух; все напрасно.

Я открыл глаза. Холодно. Ветер гуляет по дому, два или три часа ночи, поскрипывают ветряки, тявкают койоты. Вспомнил, как мечется кругами загнанный олень, подошел к окну, луна освещала наши земли миль на десять в округе. Все, что видно глазу, принадлежит нам.

Оделся и пошел в западное крыло, крадучись, словно на любовное свидание, хотя какой смысл… мы одни в доме. Изо рта у меня дурно пахнет, волосы засаленные, лицо неумытое, от тела несет застарелым потом, но я все шел и шел по коридору. Лазутчик в собственном доме. Мимо мраморных бюстов, рисунков античных руин… портрета моей матери, мимо комнаты Гленна, Пита-Младшего, комнаты Чарли… За одной из дверей шумел вентилятор. Я тихонько постучал.

И еще постучал, подождал, постучал в третий раз. И распахнул дверь. Кровать пуста, но простыни разбросаны, в комнате темно. Я подошел к окну. Она стояла на крыше террасы, на самом краешке.

— Уйди оттуда.

Она не шелохнулась. Ночную рубашку, наверное, одолжила Консуэла. Мелькнула мысль, что она ходит во сне.

— Иди сюда, — повторил я.

— Если ты собираешься убить меня… мне все равно, но миловаться с тобой я не намерена.

— Тебе лучше пожить пока здесь.

— Imposible[106].

— Оставайся, пока не окрепнешь.

Она протестующе помотала головой.

— Я просто хотел задержать тебя, пока ты не ушла. Только и всего.

— Чтобы ты мог совершить добрый поступок.

Покосившись на меня, она еще раз качнула головой. Она смотрела вдаль, в сторону своего дома. Я испугался, что она сейчас шагнет с крыши.

— Сегодня в кухне, — тихо проговорила она, — когда ты стоял спиной, я подумала, что могла бы запросто перерезать тебе горло. Прикидывала, сколько до тебя шагов и что я буду делать, если ты успеешь повернуться.

— Останься, — повторил я.

— Ты не знаешь, о чем просишь, Питер.

24 июня 1917 года

Новости-не-про-Гарсия: вакерос жалуются, что шум буровой погубит скотину. Говорят, в этом году не жди хорошего приплода, если коровы страдают от постоянного грохота.

Спросил у отца, на какую глубину они намерены бурить. До центра Земли — сказал он. Я поинтересовался, известно ли ему, что водоносные пласты здесь залегают неглубоко, а наша вода одна из лучших в Техасе, и если в воду попадет нефть, нам конец. Он сказал, что эти парни — специалисты в своем деле. Ну, те самые, что спят со свиньями.

Мы вступаем в эпоху, когда человеческое ухо прекратит различать звуки. Сегодня я почти не слышал буровой установки. Интересно, к чему еще я теперь глух?

Возвращаясь к ужину домой, я расслышал звуки рояля еще из-за дверей. Снял башмаки за порогом, очень тихо открыл и прикрыл за собой дверь, прокрался в гостиную и прилег на диван, наслаждаясь музыкой. Когда я открыл глаза, она стояла надо мной. На миг я увидел ее такой, какой она была десять лет назад, — круглое лицо, темные глаза. Перевел взгляд на руки. Пустые.

— Я собираюсь ужинать.

— Одна?

— Все равно.

Она разогрела то, что нам приготовила Консуэла. После еды я еще раз спросил, что же произошло в тот день.

— Не возражаешь, если я еще чего-нибудь приготовлю? — Она пропустила мой вопрос мимо ушей. — Все время хочется есть.

— В холодильнике всегда что-нибудь найдется, — предложил я.

Она достала холодного цыпленка и принялась за еду. Она старалась есть аккуратно, но изящество давалось ей с трудом. Я был сыт, а она все еще голодна.

— Расскажи.

— Думаешь, разговоры помогут мне простить тебя?

— Я сам себя не прощу, — тихо произнес я.

— Мой рассказ ничего не меняет. Просто чтобы прояснить ситуацию.

Я кивнул.

— Ладно. Итак, когда они ворвались в дом, они перестреляли всех — и тех, кто лежал, и тех, кто стоял. Кто-то застрелил мою племянницу, ей было шесть лет, а я как последняя трусиха убежала в свою комнату и спряталась в шкафу. Потом помню, как сижу на кровати и кто-то задирает на мне юбку, понимаю, что меня собираются изнасиловать, потом вижу, что это ты. Я подумала, что ты сейчас изнасилуешь меня, и это почему-то показалось ужаснее всего остального.

Потом ты повел меня через дом. Я заглянула в спальню родителей, отец и мать убиты, сестра рядом с ними, в sala[107] лежали Сезар, и Ромальдо, и Грегорио, Мартин и мой племянник и их семьи. Я видела, как яркий солнечный свет льется через распахнутые парадные двери, и начала надеяться, что, может, останусь в живых, но тут мы вышли на террасу и я увидела, что во дворе собрался весь город. И пожалела, что пряталась в шкафу. Готова была выхватить у тебя винтовку.

Потом я оказалась в доме у Рейнолдсов. Они считали, что спасли меня, что оказывают мне большую любезность.

Они накормили меня, позволили помыться, дали одежду, предложили комнату с чистой постелью. А мой собственный дом с моей собственной постелью и одеждой был всего в нескольких милях оттуда. Но мне уже не принадлежал.

— Никто не хотел, чтобы так получилось.

— Как легко ты произносишь ложь. Ты сам, может, и не хотел, ну и еще пара человек… Рейнолдсы, очевидно… Но остальные? — Она не отводила взгляда от тарелки. — И мне по-прежнему хочется есть. Вот во что трудно поверить.

Помолчав немного, она спросила:

— Мы можем выйти на воздух? Меня бросает то в жар, то в холод. Сейчас стало очень жарко.

Мы вышли на террасу. Выдался необычно прохладный день, приятный вечер, солнце только спустилось за горизонт. Но я предпочел не обсуждать погоду. С той стороны холма доносилось урчание буровой установки.

Мы посидели молча, после паузы она продолжила:

— Я много думала о том, что произошло. И чем больше думала, тем больше понимала, что все пошло не так с самого начала, все началось с выстрела в твоего сына. Гленн, да?

— Да.

— Как он?

— Жив.

— Я рада.

Я покраснел. Почему-то мне было неловко, оттого что Гленн жив.

— Один из твоих ранен, одиннадцать моих мертвы… — Она вытянула ладони, словно взвешивая на них жизни. — Мы все страдали, но прошлое остается в прошлом, пришла пора двигаться дальше.

Я молчал.

— Ты ведь так думаешь, да? Твой ребенок ранен, моя семья уничтожена, мы квиты. И ты еще лучший из них. Остальные думают: ладно, у белого человека царапина, никакой мексиканской крови не хватит, чтобы смыть этот грех. Пять, десять, сто… им все равно. В газетах мертвого мексиканца называют «туша» — как животное.

— Не во всех газетах.

— Даже если только в одной. Впрочем, я не лучше; довольно долго я представляла, как расправляются с каждым белым в этом городе, как их режут, сжигают. Помню, с какой ухмылкой пялились на меня Террелл Снайдер и братья Слотеры…

— Вряд ли там были Слотеры, — усомнился я.

— Точно были, я видела их как тебя, но это неважно. Я решила прекратить злиться, принять случившееся, смириться, убедила себя, что произошел несчастный случай. Даже поверила в это. Это же бред какой-то, наши семьи знакомы десятки лет. Тебя мы вообще прекрасно знали. Я и помыслить не могла, что ты замышлял недоброе. Начала думать, что, возможно, слишком поспешно сбежала от Рейнолдсов.

А когда убили кузена, решила вернуться. Переправилась через реку, добралась до наших пастбищ — много месяцев я не чувствовала себя настолько живой. Шла пешком всю ночь. Придумала целую историю — на случай, если столкнусь с вашими объездчиками, хотя надеялась, конечно, избежать такой встречи; я же знаю, тут все зависит от их настроения, что ты ни рассказывай. Но… обошлось. Я решила, это знак.

Я знала, что дом будет в запустении. Обивка на мебели разодрана, испачкана птичьим пометом, повсюду грязь, бумаги изгрызены мышами, лужи крови моих близких никто, конечно, не вытирал, и пули застряли в стенах. Он будет таким же, как в тот день, только постаревшим на два года.

Когда я добралась до нижнего выгона, у старой церкви, взошло солнце, и я увидела — дом сожжен. Но и тогда я продолжала надеяться. В пустых домах часто хулиганят, туда бегают на свидания влюбленные парочки, иногда там ночуют нищие, а климат у нас сухой — достаточно непогашенной сигареты, и вспыхнет пожар. Я пробралась сквозь завалы в отцовский кабинет, где в металлическом сейфе хранились все документы. Сейф выдержал бы любой пожар. Он лежал под обломками, как и все остальное, но я разгребла эту кучу мусора. Моя метрика, акции, документы на землю, может, немного денег, все такое, — но знаешь, что я нашла?

Я отвернулся.

— Ничего. Пусто. Бумаги исчезли. Все документы, письма, все записи. И тогда я поняла, что все произошло не случайно, это умышленное преступление. Вам недостаточно было истребить мою семью — нужно было уничтожить любую память о нашем существовании.

— Никто этого не хотел, — беспомощно повторил я.

— Опять лжешь. Даже ты уже позабыл, что это ложь. Ложь для тебя превратилась в правду.

Я отвернулся и принялся разглядывать зеленую ящерку, скользившую по террасе. Через некоторое время услышал странный звук, похожий на предсмертный хрип. Похолодев от ужаса, обернулся — нет, она просто уснула. Я долго смотрел на нее, прислушивался, и когда стало ясно, что прямо сейчас она умирать не собирается, сходил в дом за одеялом и бережно укутал ее.

Тридцать один

Илай / Тиэтети

Поздняя осень /Начало зимы 1851 года

Похоронив последних умерших, мы, пятьдесят оставшихся в живых, собрали уцелевших лошадей и двинулись на юго-запад, большей частью пешком, в надежде найти бизонов или хотя бы напасть на их след. Ни малейших признаков. Очевидно, что немекутсу ушли из этих краев до следующего года.

Никто из нас не представлял, где сейчас трава гуще, куда могли направиться бизоны. Позже мы узнали, что они остались на севере, в землях шайоннов и арапахо. Тем временем пошел снег, еды стало совсем мало.

Никакой логики в том, кому положено выжить, не было, если не считать Желтых Волос, меня и нескольких команчей, уцелевших в прежних эпидемиях. Тасия убивала слабых и сильных, умных и глупых, трусов и храбрецов, и единственное, что объединяло выживших, — они были слишком ленивы или слишком полагались на судьбу, чтобы спасаться бегством. Лучшие из наших либо бежали, либо погибли в эпидемиях.

Мы почти не разговаривали. Тишину нарушали только шум ветра да скрежет волокуши по камням. Если не попадалось оленя или антилопы, мы забивали коня и продолжали свой медленный путь. Никакого плана у нас не было, только найти бизона; мы не представляли, что станем делать, если наткнемся на техано или солдат; у нас не набралось бы и десятка способных сражаться; многие из детей ослепли.

Однажды, оглянувшись назад на сизые мрачные тучи, которые, я знал, принесут с собой северный ветер и дикий холод, а от него не спасет никакая одежда, я вдруг заметил, что недостает многих ребятишек. Я внимательно пересчитал нашу еле ползущую цепочку и понял, что не ошибся. Половина детей пропала. Матери увели подальше в прерию всех ослепших и убили их, чтобы остальным хватило еды.

К вечеру мы наткнулись на торговцев-команчерос, они заметили наш костер сквозь снежную бурю. У них была кукуруза и тыквы, порох и пули, ножи и стальные наконечники для стрел, шерстяные одеяла. Нам нечего было предложить в обмен. Видимо, все остальные племена тоже скосила эпидемия, потому что они решили пройти несколько дней вместе с нами. Они предложили нам несколько мешков кукурузы, но шкур у нас не было, а последних лошадей нельзя было отдавать.

Когда команчеро принялись вновь навьючивать своих мулов, всех охватило отчаяние; несколько человек с рыданиями опустились прямо в снег и отказались вставать. Ночь была ясной, я отошел подальше от костра, чтобы посмотреть на звезды. Что толку в разговорах. Те, кто, вроде меня, еще в состоянии охотиться, могли бы просто сбежать, но это и в голову не приходило. Я просто стоял и смотрел в небо, когда подошел Высокая Скала, наш нынешний вождь.

— Надо быстро поговорить, Тиэтети.

— Давай.

— Мы точно не переживем эту зиму.

— Это я понимаю.

Он смотрел на просторы прерии, покрытые снежной пылью, которая вскоре превратится в многофутовый белый покров.

— Ты можешь помочь.

Я понимал, к чему он клонит. Правительство платило хорошие деньги за возвращенных пленников.

— Ты, возможно, и сумеешь выжить, но большинство из нас — нет. А может, и вообще никто. Но если ты вернешься к таибо… — он пожал плечами. — Просто возвратишься обратно, когда торговцы получат свою плату…

Я отвернулся.

— Тебе решать, конечно. Но люди считают, ты мог бы предложить помощь, особенно после жертв, которые уже принесли многие семьи. — Он имел в виду детей. — Но ты все равно один из нас, и мы хотели бы, чтоб ты остался с нами.

За девушку-немку и меня команчерос оставили двадцать мешков кукурузы, сорок фунтов piloncillo[108], десять бушелей тыквы. Двадцать фунтов свинца, бочонок пороха, несколько ружейных замков, тысячу стальных наконечников для стрел, несколько охотничьих ножей. Это довольно щедро, хотя торговцы все равно получат немалую выгоду: я совсем молод, а немка симпатичная, лицо чистое. Многие пленники, особенно женщины, возвращались без ушей и носа, с клеймом на лице, но Желтые Волосы выглядела совершенно целой и здоровой, а если отмыть, так еще и хорошенькой. Мне задали несколько вопросов по-английски, проверяя, помню ли я язык. После трех лет жизни среди индейцев мало кто мог этим похвастать, а тут, с какой стороны ни глянь, для команчерос все складывалось очень удачно.

Высокая Скала попросил меня оставить им мой кольт, один из двух, которые я отобрал у охотника за скальпами, но я не стал даже обсуждать это. Второй я положил в могилу Тошавея. И, по правде говоря, мне не нравились эти торговцы, да и Высокая Скала тоже.

В первую же ночь Желтые Волосы пристроилась рядом со мной, подальше от команчерос.

— Не позволяй им прикасаться ко мне, — шепнула она.

— Ладно.

— Скажи, что я твоя жена.

— Они хотят получить деньги за нас. Думаю, они не станут портить товар.

— Ну пожалуйста, — взмолилась она.

На следующую ночь оказалось, что она права: один из парней подсел поближе, потом обнял ее. Здоровенный мужик с огромным пузом, похож на немытого Санта-Клауса. Я поднялся, выхватил нож, и он тут же со смехом вскинул руки:

— Ты совсем сопляк, но я не буду с тобой драться.

— Мы не будем драться за нее. Мы будем просто драться.

Он продолжал смеяться, покачивая головой:

— Парень, я смотрю, ты прилип к ней, как смерть к дохлому ниггеру. Я ж сказал, что не буду связываться с тобой. Я пошел спать. — И, поднявшись, он потащил свое одеяло под фургон.

Ту ночь она провела под моим одеялом. Я не прикасался ни к женщине, ни к себе уже почти два месяца, я все время думал о Цветке Прерий, вспоминал, как засыпаю землей ее обезображенное лицо…

Но, лежа в обнимку с Желтыми Волосами, я отчасти забыл обо всем. Я чувствовал запах ее немытых волос и в конце концов, не выдержав, поцеловал ее в шею. Думал, она спит, но она сказала:

— Я не буду тебя останавливать, но прямо сейчас не хочу этим заниматься.

Я чмокнул ее за ухом, прикидываясь, что просто хотел приласкаться по-братски. Она подрочила мне, чтобы я в нее не совал, и мы уснули.

На следующую ночь она сказала:

— Можем заниматься этим, если хочешь, но имей в виду, что меня насиловали не меньше десятка мужчин из племени. Я тебе много раз про это говорила.

Мне стало неловко, и я прикинулся, будто сплю.

— Все нормально, — похлопала она меня по бедру. — Вряд ли тебя приняли бы в племя, если бы ты связался со мной.

— Прости.

— Только не позволяй этим торговцам насиловать меня. Я просто не переживу.

На третью ночь я спросил:

— Слушай, ты меня не хочешь, потому что спала с теми мужчинами из нашего племени, или ты не хочешь именно меня?

— Я вообще никого не хочу. Но особенно этих команчерос. Этот Санта-Клаус показывал мне свой член, у него какая-то дурная болезнь.

На четвертую ночь я продолжал настаивать:

— Но как насчет меня?

— Ты перебьешь этих команчерос, если я попрошу?

— Да.

— В таком случае я пересплю с тобой. Но только давай потихоньку, чтобы они не услышали, а то тебе точно придется их поубивать.

— Я убью их всех, — заверил я, хотя понимал, что это ерунда, мы представляли большую ценность для команчерос, их годовой заработок.

Она была смышленая, эта немка, она все поняла, внимательно посмотрев на меня.

— Так, забудь. Я буду спать одна. — И выбралась из-под одеяла. — Лучше уж пусть меня изнасилуют, чем спать с лжецом.

— Я вступлюсь за тебя, — примирительно сказал я. — Ничего не надо, прости, что заговорил об этом.

Задал ей последний вопрос, не про секс.

— А ты никогда не была беременна?

— Три раза, но каждый раз случался выкидыш.

— Почему это?

— Я колотила себя по животу камнем. И еще морила голодом, даже когда очень сильно есть хотелось.

— Если бы у тебя родился ребенок, ты могла стать членом племени.

— Да, это, конечно, прекрасно, вот только каждую ночь я грезила о доме, мечтала сбежать.

— Куда?

— Куда угодно, лишь бы к белым. Туда, где мне не придется жить с мужчинами, которые меня насилуют.

Наверное, я должен был ей сочувствовать, но я разозлился. Я тосковал по Тошавею больше, чем по собственным родителям, а когда думал о Цветке Прерий, на душе становилось так пусто, что хотелось поднести револьвер к виску. Я отвернулся и уснул.

Мы провели вместе три недели, ночуя под одним одеялом, чтобы команчерос думали, будто мы муж и жена, и каждую ночь я ждал, что сейчас мы займемся сексом; мы спали ложечкой, обнявшись, но она сказала правду, ей это было не нужно. Как-то вечером мы выпили виски с команчерос, и она позволила мне больше обычного, и я уж решил, что на этот раз мне удастся ей засадить, но вскоре она затихла, задышала глубоко и ровно и уснула. Я потискал ее еще немного. Команчерос кормили нас четыре-пять раз в день, Желтые Волосы здоровела с каждой минутой, она округлилась, грудь и бедра налились, но каждую ночь она плакала во сне.

— Вот если было бы возможно, — говорила она мне, — оттрахать всех мужиков, которые насиловали меня. Оживить их и оттрахать, много-много раз. Здоровенной неструганой палкой. Я бы втыкала им раз за разом, еще и еще, и не останавливалась, пока на душе не полегчает.

Я промолчал. Вспомнил Тошавея и Неекару, и Писона, и Цветок Прерий, и Жирного Волка, и Дедушку, и Жуткую Лентяйку, которая на самом деле Одинокая Птица, Эскуте и Ясное Утро, Два Медведя, Вечно-В-Гостях; я с радостью убил бы Желтые Волосы, чтобы вернуть хоть одного из них.

Но она ничего не заметила.

— Я все время об этом мечтала. В смысле, оттрахать их. Иногда только этим и жила. — И улыбнулась. — Но сейчас я не хочу больше об этом думать.

В тот вечер я не разговаривал с ней. И на следующий день тоже.

Последнюю неделю мы двигались по дорогам, проезжали мимо деревень, поселков, за три года это были первые белые люди, которые не стреляли в меня. Желтые Волосы радостно махала всем подряд. Но для бледнолицых не было ничего особенного в том, чтобы встретить других бледнолицых. Здесь уже наступал мир.

Мы добрались до Колорадо, до Остина было совсем недалеко. Я не узнавал дороги, она стала раза в два шире, фургоны тянулись сплошным потоком. Желтые Волосы была необыкновенно оживлена и болтлива, расцеловала торговцев в щеки, бесконечно благодарила их, а вечером за ужином все льнула ко мне. Я ловил на себе ревнивые взгляды парней, но Санта-Клаус держал их в узде. Он-то понимал, сколько мы стоим. Он предложил мне пустой барабан для револьвера, если позволю вымыть и подрезать мне волосы, которые отросли у меня почти до пояса. Я подумал и согласился.

Ночью Желтые Волосы даже позволила войти в нее, но она была совсем сухая там, и никак лучше не становилось, сколько я ни старался. Мне сделалось жутко неловко, и я вынул из нее.

— Ну давай, кончай, — удивилась она.

— Я не могу, когда ты не хочешь.

— Вообще-то я не возражаю. Ты сдержал слово.

Я подумал над ее словами, выбрался из-под одеяла, встал и, глядя на звезды, кончил сам с собой. Трава здесь не покрыта изморозью, здесь было гораздо теплее, чем на равнинах. Я забрался обратно под одеяло.

— Ты хороший человек, — сказала она. — Я никогда не встречала таких, как ты.

Наутро мы въехали в Остин. Нас отвели в дом купца, приятеля команчерос, а потом в капитолий. Пришли какие-то бледнолицые, спросили наши имена. Торговались почти целый день, но в итоге за нас выплатили по три сотни долларов за каждого; команчерос ни словом со мной не перекинулись, но попытались на прощанье чмокнуть Желтые Волосы. Она сердито отвернулась. На людях она не позволяла даже приближаться к себе.

Ее звали Ингрид Гетц. Слухи распространялись быстро, несколько богатых дамочек сразу вязли ее под опеку. На следующий день, когда мы встретились, она уже красовалась в синем шелковом платье, волосы чисто вымыты и уложены в пучок. Но я никого к себе не подпустил — остался в своих кожаных штанах и куртке на голое тело; револьвер пришлось сдать, но нож был при мне, я заткнул его за пояс.

Итак, я спал на свободной койке в местной тюрьме, а Желтые Волосы поселилась на плантации к востоку от города, в доме представителя Соединенных Штатов и его жены. Спустя несколько дней судья устроил прием в нашу честь, в георгианском особняке неподалеку от капитолия, с прекрасным видом на реку. Судья, рыжеволосый здоровяк, смог бы, наверное, жонглировать бочонками, но руки у него были мягкие, как у ребенка. В молодости он учился в Гарварде, потом стал сенатором в Кентукки, а потом завязал с политикой и переехал в Техас подзаработать. Он прочел кучу книжек, но был добряк и весельчак, я сразу к нему привязался.

Мы с Желтыми Волосами составляли милую парочку. Она выглядела так, словно всю жизнь прожила в городе; я принял ванну и утратил длинные косы, но все равно походил на маленького дикаря. Вокруг нас сгрудились репортеры и расспрашивали, не супруги ли мы часом, а она, чисто вымытая и причесанная, казалась мне еще красивее, чем прежде, и я даже хотел, чтобы она сказала «да».

Всем остальным тоже, видимо, этого хотелось, красивая получилась бы история, но Желтые Волосы была эгоисткой. Нет, нас ничто не связывает, я просто защищал ее честь от команчей, благодаря мне она вернулась, сохранив свою честь, честь-честь-честь, она сохранила честь, и точка.

Я онемел. Никто, кроме янки, ни одному слову не поверил. Всем в Техасе прекрасно известно, что индейцы делают с женщинами-пленницами.

Устроили грандиозный обед: свежий хлеб, мясо, жареная индейка, к которой я не притронулся; у команчей считается, что индейка обращает тебя в труса, и, глядя на птицу, я вспомнил Эскуте, который частенько шутил: если, съев индейку, становишься трусом, то во что тебя превратит жареный кролик? На столе стояла еще жареная свинина, которую я тоже не стал есть, у команчей это нечистое животное. Зато умял горы говядины и пару кроликов, и все вокруг приговаривали, какой хороший у меня аппетит. Желтые Волосы отщипнула хлеба, индейки и, глядя прямо на меня, демонстративно положила себе свинины.

Ночью, несмотря на легкий ветерок, гулявший по всему дому, было очень жарко и душно, я задыхался в постели, вышел и устроился спать во дворе. А Желтые Волосы тем временем успела растрезвонить всем, что она родом из немецкого аристократического семейства, но, поскольку их всех убили, нет возможности это подтвердить. Она определенно врала, потому что я знал, где они жили, и остальные тоже сомневались, но не решались высказать это вслух. Они никогда не видели, чтобы девица вернулась от индейцев в таком приличном состоянии. Дареному коню в зубы не смотрят.

Вскоре судья устроил барбекю для важных шишек города и пригласил репортеров с Востока. Меня попросили одеться по-индейски и показать что-нибудь эдакое. То, что умеют индейцы, по большей части в цирке не покажешь: как выслеживать дичь, к примеру, или угадать настроение человека по его следам. Поэтому я попросил коня, пронесся галопом несколько кругов по заднему двору, выпустив несколько стрел в тюк соломы. Судья сначала предложил стрелять в деревяшку, но об этом и речи не шло, так можно попортить стрелы, а их, как и лук, сделал для меня сам Дедушка, и я не собирался рисковать такими ценными вещами — разве только по живой мишени. Я гарцевал верхом, а публика выбирала для меня цели. Судья показал на белку в ветвях дуба, и я легко сбил ее с ветки, а следом еще и голубя. Зеваки аплодировали. Неподалеку в траве я приметил черный глаз, кроличий, и пустил в него стрелу. Репортерам стало дурно, когда кролик взвизгнул и перекувыркнулся в воздухе, но судья расхохотался и сказал: «А у этого парня отличное зрение, а?» Жена строго глянула на него, и он тут же объявил, что представление окончено. Негры придушили кролика до конца и утоптали дерн на газоне.

Мы пили чай, и тут они начали расспрашивать меня про Желтые Волосы, то есть Ингрид Гетц, они так ее называли. Во время моего выступления она заявила, что ей нездоровится, и ее отвезли домой на плантацию. Я-то понимал, в чем дело.

Судья, сидевший ближе всех, спросил:

— Ты ее хорошо знал?

— Нас захватили одновременно.

— Значит, вы были знакомы.

— Отчасти.

— Это что, правда, что она девственница? — Это репортер «Нью-Йорк дейли таймс».

Сначала я хотел было подставить ее, уж слишком противная девица, но все-таки не смог.

— Ну конечно, — выдавил я. — К ней никто не прикасался. Она была членом племени.

— Сомнительно что-то, — пробормотал судья. И несколько неуверенно продолжил: — Коли так, это первый известный мне случай, потому что обычно захваченных пленниц имеет все племя. А частенько и все заезжие гости. — Он смущенно кашлянул в кулак.

— С ней все было иначе, — сказал я. — Многие храбрые воины хотели на ней жениться, но она не соглашалась. Она вообще сторонилась мужчин.

Судья изумленно вытаращился на меня.

— Думаю, это потому, что на ней хотел жениться молодой вождь, но он погиб в сражении, и это разбило ей сердце.

— А у нее были какие-то отношения с этим вождем? Интимные или вроде того?

— Нет. У команчей с этим очень строго.

— Бедная девочка, — вздохнул репортер. — Она могла стать туземной царицей.

— Может, и так.

Судья все не сводил с меня глаз, пытаясь понять, с чего вдруг я несу такую невероятную чушь.

— Полагаю, это подтверждает, что краснокожий может вести себя благородно, если пожелает, — заявил репортер «Дейли таймс» и гордо поглядел на судью. — В отличие от того, что нам рассказывали.

Судья предпочел промолчать.

— Ясно как день, — продолжал янки. — Если индейцев оставить в покое… с ними не будет никаких проблем.

— Простите, а вы откуда родом?

— Из Нью-Йорка.

— Это мне известно, но из какого племени? Сенека? Каюга?

Репортер усмехнулся.

— Может, эри или мохава, могикане, монтаука, шиннекока, делавар, онейда, онондага? Или из моего любимого, пуспатук? Это ведь ваши соседи. Вы участвуете в их танцах со скальпами?

— Да хватит вам, — буркнул северянин.

— В вашей части страны не осталось индейцев, потому что вы перебили их всех. Поэтому нам страшно любопытно, когда вы изо всех сил стараетесь заставить нас проявлять гуманность. Как будто в отличие от дикарей, которых уничтожил ваш дедушка, наши дикари чрезвычайно добры и мудры.

— Но взгляните на эту женщину. Ее держали в неволе, однако не надругались над ней.

Судья открыл было рот, но замер, помолчал и после паузы все же выговорил:

— Ну да, похоже на то.

Две недели спустя Ингрид Гетц уехала куда-то на Восток с тем самым репортером. Больше я о ней ничего не слышал.

Примерно в то же время судья Блэк сообщил, что мой отец погиб. Где-то на границе, в отряде рейнджеров. Женщина, которая называла себя его вдовой, узнала из газет о моем освобождении, написала судье и предложила отправить меня к ней.

Говорят, когда мой отец вернулся и увидел, что его дом сожжен, а родные убиты или угнаны в рабство, он записался в рейнджеры и даже умудрялся уцелеть целых два года, но на третий его убили. В те дни техасские рейнджеры теряли до половины отряда за каждый рейд; их могилы по всему штату, часто по трое-четверо в одной яме. Отца убили мексиканцы. Вот все, что было известно.

Я взял лук, надел брюки, которые купил для меня судья, чтобы меня не приняли за индейца, и пошел прогуляться к реке. Думал, буду горько рыдать, но ничего не вышло, и еще я никак не мог сообразить, предаю я таким образом Тошавея или нет, а потом решил не морочить себе голову этим. Ночью мне приснилось, что мы с отцом стоим перед нашим старым домом.

— Ты бы не смог нас догнать, — говорил я ему. — Никто бы не смог.

А потом он пропал, а я так и не понял, кого пытался убедить — его или самого себя.

Судья говорил, что все в порядке, но я понимал, что вношу смятение в его семью, потому что его дочери раскрашивали лица и носились по дому с боевым улюлюканьем.

Супруга судьи подозревала, что без моего влияния не обошлось. Она была из тех, кто любит спасать людей, но у нее было столько правил, что я просто не в состоянии был уследить за всеми.

После завтрака я уходил к реке, высматривая, что бы такого подстрелить. Судья взял с меня слово, что буду носить одежду бледнолицых. Он боялся, что меня случайно прибьет кто-нибудь из горожан.

Я старался не охотиться на птиц, которые нравились жене судьи. Однажды принес на кухню четырех уток и фазана.

— Отличный выдался денек, как я погляжу. — Судья сидел с книжкой на террасе.

— Да, сэр.

— Тебе было бы нелегко привыкнуть к школе, а?

Я кивнул.

— Вот интересно, как быстро белые дети усваивают повадки индейцев, а маленькие индейцы, воспитанные в семьях белых, так и остаются дикарями. Ну, ты-то, конечно, не ребенок.

— Нет, сэр.

— Индейцы, конечно, ближе к природе, к самому духу ее. Это несомненно. — Он захлопнул книгу. — Но к сожалению, для такой жизни не остается места, Илай. Твои и мои предки стали отдаляться от природы в тот самый момент, когда бросили в землю первое зерно и прекратили мигрировать, как другие животные. Обратного пути у нас нет.

— Не думаю, что пойду в школу, — ответил я.

— Ну, если останешься здесь, то в какой-то момент тебе придется это сделать. Особенно если будешь жить под крылом моей супруги. Здесь не принято спать под одной крышей с дикими индейцами.

Я хотел сказать, что у меня в поясе спрятаны два скальпа, что я охотник, следопыт и наездник — лучше любого бледнолицего в этом городишке. Что за идиотская мысль отправлять меня в школу вместе с детишками. Но вместо этого сказал:

— Знаете, наверное, мне надо проведать новую жену моего отца.

Она жила в Бастропе, там всегда неспокойно.

— Не торопись, — попросил судья. — Мне с тобой нравится. Но даже там, если ты намерен строить собственное будущее, придется получать образование, насколько болезненным это ни покажется.

— Я мог бы прямо сейчас записаться в рейнджеры, — возразил я.

— Верно. Но мне кажется, ты хотел бы большего, чем провести жизнь среди бандитов и наемников.

Меня это задело, но я промолчал. Попытался представить, что же такое он обо мне думает, для чего нужно образование. Да нет, просто бледнолицые помешаны на своих правилах. Но они побеждают. И сам я тоже белый.

Негр-слуга принес нам холодного чаю.

— Кое-что не дает мне покоя, — задумчиво проговорил судья. — Эта Ингрид Гетц, с ней ведь обходились точно так же, как с остальными пленницами, верно?

— С ней обходились ровно так, как вы думаете.

— То есть ты выдумал эту историю, чтобы защитить ее?

— Да.

Он кивнул.

— Рад признать, что жизнь с дикарями не лишила вас человечности, мистер МакКаллоу.

— Благодарю вас, сэр.

— И еще одно. Пропала любимая персидская кошечка моей супруги, и она беспокоится, что ты можешь иметь к этому отношение.

— Абсолютно никакого.

— А как вообще индейцы относятся к кошкам?

— Ни разу ни одной не видел. Вот собак много, да.

— Они ведь едят собак?

— Это шошоны, — возразил я. — У команчей собаки и койоты — священные животные. За подобное ты будешь проклят.

— Но людей-то они время от времени едят?

— Это тонкавы.

— А команчи — никогда?

— Если кто-то из команчей съест человечину, его тут же убьют, в племени считают, что у такого человека возникает привычка.

— Интересно, — протянул он и поскреб подбородок. — А эти Пляски Солнца, о которых все говорят?

— Это киова. У нас такое не принято.

Вскоре после отъезда Ингрид торговцы привезли еще двух пленниц, сестер из Фредериксберга. Большой был шум. Пока люди их не увидели. У одной нос был отрезан. Вторая внешне выглядела нормально, но сошла с ума. В газете поместили объявление, но что делать с ними, никто не знал; они были слишком молчаливы и подавлены, чтобы заинтересовать репортеров и публику, так что в итоге их просто поселили в пустом домике при церкви. По просьбе судьи я заглянул к ним, попытался расшевелить, но как только заговорил на языке команчей, они как язык проглотили. Через несколько недель обе утопились.

Что, конечно, избавило всех от лишних хлопот, поскольку приличное общество теперь считало их шлюхами, индейскими подстилками, которых покрывали все кому не лень. Но в отличие от проституток, которые при желании могли изменить образ жизни и вернуть себе доброе имя, эти женщины были не властны над тем, что с ними произошло, и, следовательно, ничего изменить не могли.

Я окончательно устал от дома судьи и перебрался спать на улицу. Несколько раз у меня были мелкие неприятности из-за того, что одалживал соседских лошадей или постреливал из лука соседских свиней да вдобавок на меня теперь вешали все мелкие кражи в округе, хоть я и не имел к ним ни малейшего отношения.

Я сознался судье, что команчи ненавидят свиней и, видимо, мне передалось это чувство. Я томился от скуки. Непонятно, чем дети бледнолицых занимают свое время. Они ходят в школу, напомнил судья. Тогда я сказал, что забой соседских свиней покажется милым и невинным развлечением, если меня отдадут в школу. Преувеличил, разумеется, — я бы просто ушел, и все. Тогда судья объявил соседям, что государство выплатит им компенсацию, а я пока привыкаю к цивилизованной жизни.

Как-то днем он усадил меня для беседы.

— Мистер МакКаллоу, я не хочу сказать, что тебе больше не рады в моем доме, но, возможно, пришла пора нанести визит новой семье твоего отца в Бастропе. Моя супруга полагает, что это пошло бы тебе на пользу, если понимаешь, что я имею в виду.

— Я ей не нравлюсь.

— Она восхищена твоим мужеством. Но один из негров обнаружил в твоих вещах предметы, похожие на человеческие скальпы, и доложил моей жене.

— Ниггеры рылись в моих вещах?

— Они любопытны от природы. Приношу свои извинения.

— Где мои вещи?

— Спрятаны на чердаке в конюшне. Не волнуйся, я предупредил, что их высекут, если хоть одна мелочь пропадет.

— Тогда, пожалуй, я уеду сегодня.

— Это совершенно необязательно. Но лучше поскорее.

Я собрался, потребовал у негров вернуть скальпы, которые они стащили, вместе с безоаровым камнем, который помогает при укусах змеи.

Судью я нашел в кабинете, поблагодарил за все и подарил ему охотничий нож и расшитые ножны. Я мог бы выбрать подарок и получше — отличный охотничий нож, сосед судьи хранил его в стеклянном ящике; возможно, когда-то нож принадлежал самому Джиму Боуи[109]. Да, я мог бы подарить его судье, но не хотел, чтобы у того были неприятности. Про мой индейский нож судья спросил:

— Им когда-нибудь снимали скальп?

— Иногда.

Он приподнял бровь.

— Только мексиканский и индейский, — соврал я.

— Я сделаю для него специальную витрину, — пообещал он. — У меня есть специалист.

— Как пожелаете.

— Я горжусь знакомством с тобой, сынок. Тебя ждут великие дела, если, конечно, раньше не повесят. Думаю, ты поймешь, что не все блюстители закона настолько либеральны, как твой покорный слуга; судья в Бастропе — настоящий болван и один из моих злейших врагов, откровенно говоря, и я не стал бы без нужды сообщать ему о нашей с тобой дружбе.

В тот же вечер, невзирая на возражения судьи, я уехал в Бастроп. К утру, по его словам, я должен был нагнать почтовый фургон. Хозяйка чувствовала себя виноватой, отсылая меня, а девочки, узнав, что я уезжаю, залились слезами, и их совершенно невозможно было утешить; старшая дочь прыгнула мне на шею, принялась целовать и истерически рыдать.

Но я вновь почувствовал себя свободным. Сорок акров принадлежавшей судье земли, которыми он так гордился, казались мне почтовой маркой; я привык иметь в своем распоряжении не меньше двадцати миллионов. Остин был переполнен людьми, тысяч пять или даже больше; невозможно пройтись в тишине вдоль реки, непременно или лошадиные колокольца звенят, или лодочники орут. Слишком много поросят для одной сиськи.

Тридцать два

ДЖИННИ МАККАЛЛОУ

Заснула она с рассветом, однако вскоре очнулась, услышав, как ее зовут. Голос доносился прямо из-за двери, и хотя она мечтала о нем всю ночь, сейчас вдруг испугалась. От растерянности затихла, не отозвалась.

Взяв себя в руки, все же крикнула:

— Я спущусь через минуту. Попросите Флорес приготовить вам кофе.

Шаги удалялись. Она почувствовала себя неловко. Убеждала себя, что просто не хотела, чтобы он видел ее опухшей спросонья, без макияжа, понимая, что лукавит. Я просто трусиха, призналась она себе. Умылась, подкрасилась, уложила волосы и спустилась в кухню.

— Как спалось? — вежливо поинтересовалась она.

— Превосходно.

Джинни не подала виду, что ее это задело.

После завтрака он опять занялся картами, а она понесла в машину корзинку с ланчем. По пути взгляд упал на сервировочный столик с бутылкой виски и серебряным шейкером. Сунула их в корзину тоже и тут же выбранила себя: а что, если кто-нибудь увидит, а если он будет против? — но следить за ней некому, от этой мысли одновременно и легче, и тяжелее. И вообще Хэнк, похоже, предпочитает не спешить. Наведавшись еще раз в кухню, она завернула брусок льда в несколько слоев полотенца; еще нужен сахар. В конце концов, если она передумает, всегда можно выбросить.

На выезде из двора она попросила:

— Сверните вон к тому пруду на минутку.

Выскочив из машины, нарвала большой пучок мяты, сунула в корзинку.

— А это для чего? — полюбопытствовал он.

— Освежающее.

— Ловлю вас на слове.

Через несколько часов, наколесив по окрестностям достаточно, чтобы передохнуть, они устроились на ланч у ручья в старой усадьбе Гарсия. По берегам росли молодые тополя. Пробравшись по узенькой кромке берега, она набрала пригоршню тополиных почек и вернулась к Хэнку. Растерла терпкие бутоны в пальцах, протянула ему:

— Вот.

— Что это?

— Просто понюхайте.

В ответ на скептический взгляд она сунула раскрытую ладонь прямо ему под нос.

— Ух ты. — Он ухватил ее за руку, уткнулся лицом в ладонь, потянул вниз, усаживая; она чувствовала его дыхание на запястье. — До конца жизни, наверное, нюхал бы и нюхал.

— Это сок, — сказала она. — Он бывает только несколько раз в году.

— А как на вкус?

— Попробуйте.

— Прямо с пальцев?

Она пожала плечами. Смотрела на него… надеясь… неизвестно на что. Но он лишь аккуратно лизнул самый кончик ее пальца. И все.

— Пахнет лучше, — констатировал он и расхохотался.

Она ждала, что он ее поцелует, но он, наоборот, даже отпустил ее руку.

— Красивое место. — Он растянулся на одеяле, глядя на саванну.

Усилием воли она заставила себя кивнуть. В глазах у нее потемнело.

— Общество тоже приятное.

Она еще раз кивнула. Неподалеку журчал ручей, стрекотали цикады.

— Если вы хотели сказать, что со мной трудно справиться, то я согласен.

— Я ничего подобного не говорила, — возразила она.

— Ну а я именно это услышал.

— И вы раньше ничего подобного не говорили. — Иными словами, ты идиот. Она не расположена вести умные беседы, момент упущен, все пропало.

— Вы красивая девушка. — Он потянулся к ее щеке погладить, но замер на полпути.

— Сделаю-ка нам прохладительного, — решительно сказала Джинни, хотя не была уверена, что хочет.

— Нам пора двигаться. Мне трудно объяснить, до какой степени мне нужна эта работа. — Он сел и начал собирать вещи.

Хэнк привстал, но Джинни удержала его за руку.

— Вы плохо знаете своего дядюшку, верно?

Она помотала головой, не отпуская его.

— Он меня повесит. После того как расстреляет и зарежет.

— Нет, — заявила она. — Сидите смирно.

Она нервничала, однако надеялась, что это незаметно.

— Я самый глупый человек на свете, — заметил он и все же послушался.

Она достала из машины все для джулепа, раздавила в шейкере мяту с сахаром, щедро плеснув туда бурбона, добавила лед. Стаканы она забыла. Усевшись на одеяло, протянула ему шейкер.

— Довольно большая порция прохладительного, — хмыкнул он.

Пока ее не было, он успел аккуратно расправить одеяло и передвинул его дальше в тень. Она вновь занервничала.

— Я забыла стаканы, — сообщила она. — Придется пить по очереди.

— Не возражаю.

— Не сомневаюсь. Это рецепт моего прадеда.

Он отхлебнул.

— Отличный джулеп. — И закашлялся. — Боже. Вы поосторожней, как бы у вас борода не выросла.

— Я пью это с детства. — Она сделала глоток, потом другой, и в голове тут же зашумело. — О боже, — выдохнула она, падая на спину.

— Вы в порядке?

Она молча кивнула.

— Выглядите несчастной.

Но Хэнк все еще колебался. Он не похож на других. Она злилась, но, кажется, ей все это нравилось. Потянула его к себе. Долгий поцелуй, чересчур деликатный, по ее мнению; Хэнк тихо лежал рядом. Ужасно хотелось, чтобы его руки начали наконец изучать ее тело, но он никак не решался. Тогда она сама принялась двигать бедрами навстречу, и тут он прервал поцелуй; она смутилась. Не стоило заходить так далеко.

— Что-то не так?

— Думаю, нам надо продолжить поиски нефти, и еще я думаю, что ваш дядя прикончит меня.

Он, конечно, имел в виду не «прикончит», а «разорит»; грустно, что люди чересчур беспокоятся о деньгах. Она мгновенно остыла и даже смотреть на него не хотела. И вообще век бы его не видела. Ну, не совсем так, наверное.

— Он ничего не узнает, — с трудом выдавила она.

— Кроме того, хотя это говорит не в мою пользу, достаточно было одного взгляда на ваш дом, и я сразу понял — это не для меня.

Джинни догадывалась, что он имеет в виду, но предпочитала не обращать внимания. Она устала, невероятно устала, устала от всех этих мужчин, милых и вежливых; ей-то хотелось, чтобы он задрал ей платье и притиснул к стене, чтоб прекратил наконец болтать и расспрашивать.

— У вас дурная репутация?

— У меня нет никакой репутации. Я всю жизнь гонялся за нефтью, а не за юбками. К сожалению, отец бросал меня в глубокую воду, а не водил в бордель.

— Зато меньше риска подхватить заразу.

— Ага, но больше риска потерять конечность.

— Это действительно настолько опасно?

Дурацкий вопрос. Конечно, опасно, если отец погиб на буровой. Но сейчас ей было не до того, не до сочувствия и не до обсуждения чужой судьбы.

— Со временем учишься избегать опасностей.

— Вы же могли заниматься чем пожелаете, — сказала она. — Это видно с первого взгляда.

— Я, кстати, так и делаю. — И после паузы добавил: — Просто чтоб вы знали, мое банкротство — ситуация временная. Хотя и удачная для вашей семьи.

Она притянула его к себе и поцеловала. Они лежали рядом, но руки его оставались неподвижны. Жуткое разочарование. Она готова ему отдаться, у нее такое чувство, будто они никогда больше не встретятся; неужели что-то не так с ней, с ее телом или лицом, если она совершенно не возбуждает мужчин?

Возможно, они чувствуют ее неопытность, думают, что она неловкая или придает этому слишком большое значение. Это полная ерунда, хотелось ей крикнуть, это как проклятие, и я хочу от него избавиться. Или ее вообще не воспринимали как женщину? Им просто нравилось болтать с ней. Внутри опять все похолодело.

— Полагаю, нам пора возвращаться к работе?

— Пожалуй, — согласился он.

— Отлично. Прекрасная мысль.

Она резко вскочила, торопливо собрала вещи и поспешила к машине, обогнав его. Она чувствовала его недоумевающий взгляд, парень не понимал, что же сделал не так. Ну и пусть. Она хотела домой.

Остаток дня они объезжали поля, останавливаясь, чтобы сделать отметки на карте.

— Как люди находят здесь дорогу? — изумлялся он. — Здесь же один холм не отличить от другого.

— Все холмы абсолютно разные, — возразила она.

— Ну ладно, может, я и привыкну.

— Как долго вы рассчитываете здесь прожить? — Просто вежливость, ничего личного.

— Если мы найдем нефть? Многие годы, если меня не повесят на дубе напротив вашего дома.

— Это кедровый вяз.

— Вот и посмотрим.

— Вы всегда так много болтаете?

Он покраснел, отвернулся к окну, и в машине опять повисла неловкая тишина. Она хотела было попросить подбросить ее к дому, но вместо этого спросила:

— Вы учились в школе?

— До некоторой степени.

— В каком смысле?

— Я горжусь тем, что закончил шестой класс.

— Лучше чем ничего.

— К сожалению, даже это некоторое преувеличение.

— Но читать и писать вы, кажется, умеете.

— Как говорили у нас дома, есть черножопые — и черножопые. Я из первых.

Ужинали они вместе с вакерос. Хэнк болтал с ними по-испански. Он им понравился, хотя и поглядывали они настороженно и, к ее изумлению, ревниво. Возбуждение опять охватило ее. Но как только ужин завершился, а Флорес, Хьюго и остальные служанки принялись убирать посуду, он, извинившись, ушел к себе.

— Нам завтра рано вставать. Доброй ночи.

И все. Ей отдельно — ни слова. Она ушла спать в ярости.

Утром она снова велела притормозить по пути, чтобы набрать мяты.

— Вы твердо намерены помешать нам работать?

— Вы же все равно планируете торчать тут целый год.

— Если ваш дядюшка не выгонит меня.

— Чудесно. Тогда мне тем более все равно.

— Не разочаровывайтесь раньше времени.

— Поздно, — отрезала она.

— Уверены?

— Абсолютно.

— Я и не знал…

— Вы непроходимый тупица! — взорвалась она.

Он попытался взять ее за руку, и в первый раз она не позволила.

После обеда они валялись на одеяле в тени. Она соблазняла его, и на этот раз успешнее, руки стали смелее, но потом возникла естественная пауза. Возбуждение дошло до высшей точки и угасло, опустошение заполнило ее, как будто уже произошло то, что и не думало начинаться. Она решила изменить отношение — принять это как техническую проблему, с которой нужно разобраться; приподнялась и начала расстегивать рубашку Хэнка, не очень представляя, как будет стаскивать ее с плеч. А пока, закончив с рубахой, расстегнула ремень и пуговицы на брюках. Он не останавливал ее. В ответ на вопросительный взгляд она решительно кивнула. Несколько секунд — и он сбросил одежду. Она — следом за ним. Он замер, разглядывая ее, грудь и все прочее; ему, очевидно, понравилось, но вместе с тем ей показалось, что смотрит он оценивающе, и, чтобы преодолеть смущение, она прижалась к нему.

Они двигались медленно, потом все быстрее и быстрее, а потом желание стало вовсе невыносимым, она стиснула его и, не зная наверняка, как получить желаемое, приподняла бедра, и внезапно он оказался прямо внутри. Совсем не больно. Даже наоборот. Она прижалась еще теснее, и вот тогда ощутила боль, но коротко, и сразу все прошло. Как будто порвалась бумажная перегородка — именно так она себе это и представляла. Он захватил инициативу, и она забыла обо всем, потом опять вспомнила и успела подумать, неужели вся эта суета вокруг боли мешала ей заниматься этим каждую минуту жизни.

Кажется, над головой колышутся деревья, но она не уверена; не совсем понимает, где вообще она находится и на этом ли свете. Вроде бы должна быть кровь. У тебя пойдет кровь, гласит поверье, кровь-кровь-кровь, как будто это самое страшное на свете. Ей хотелось смеяться. Нет, смеяться нельзя, он неправильно поймет. Она словно во сне и в то же время не спит, чувствует свое тело и как будто вылетела из него, она здесь и одновременно где-то еще, и вот опять здесь. Лежит на одеяле, сверху на ней мужчина, а в спину впивается камешек или что-то еще твердое. Она обняла его покрепче. Это продолжалось довольно долго, но тут он стремительно вышел из нее. Она понимала почему, но все равно огорчилась.

— Прости, — пробормотал он.

— За что? — Она поцеловала его в шею.

— В следующий раз будет лучше.

— Мне понравилось.

— Будет еще лучше.

— Иди ко мне.

— Дай мне пару минут. — Он скатился с нее и устроился рядом, забросив на нее ногу.

Она пошевелила бедрами. Она нарушала все правила, и это было восхитительно.

— А рукой ты можешь? — Она ненасытна, но он с радостью подчинился.

Ощущения нарастали, и это было гораздо лучше, чем все, что она делала сама с собой, но, прежде чем она кончила, он вновь оказался сверху.

— Давай медленно и длинно, — попросила она.

Он так и сделал, и ее накрыла горячая волна, как будто ее опустили в ведро с теплой жидкостью (красная краска, решила она, это красное), жар распространялся от талии во все стороны.

А потом опять стало очень хорошо, и он опять быстро выскочил из нее. Она удержала его в объятиях. Он попытался поцеловать ее в шею, но едва сумел приподнять голову. Силы покинули его. Он, как пьяный или спящий, касался губами ее кожи, скользя от уха к плечу. От него приятно пахло. И она еще крепче обняла его.

— Ты?.. — через минуту спросил он.

Он что, в самом деле не решается произнести? Ей было больно, потом не больно, просто очень сильное ощущение. Как будто так и должно быть.

— Как ты думаешь… — заговорил он.

— Ш-ш-ш, — перебила она. — Ш-ш-ш ш-ш-ш ш-ш-ш.

Она по-прежнему словно лежала под водой, в теплой ванне. Чуть позже очнулась, сердце билось странно — как будто это не ее, а его сердце. Кровь, вспомнила она, — смешно, какие же люди идиоты, какая глупость. Она гладила его по спине, целовала волосы. Он вздохнул, но не проснулся. Дул легкий ветерок, и журчание ручейка, сбегавшего с холма мимо старой церкви, напомнило ей, как они с братьями нашли могилу. Все ушли, подумала она, все умерли. Солнечные блики мелькали в листве. Если я умру…

Чуть позже Хэнк вновь оказался внутри нее, но теперь ей мешал полный мочевой пузырь. Хэнк неутомимо двигался, а ей хотелось поскорей закончить. Она не знала, как лучше сказать, и вообще начала переживать, не отдала ли ему нечто ценное, самое ценное, что у нее было, и даже ничего не попросила взамен, и никаких обещаний не ждала. Она уже хотела прервать его и потребовать гарантий, но поняла, что идея неудачна, он сейчас ничего не скажет.

Он как будто прочел ее мысли, потому что очнулся и поднял голову:

— Я тебя не раздавил?

— Нет.

Он осторожно приподнялся, она вздохнула, когда он вышел из нее. Они долго лежали рядом, но потом все же пришлось встать, пока не случилось настоящего конфуза.

— Ты куда?

— Мне нужно на минуточку.

— Зачем? — Но, слава богу, сообразил сам.

Она натянула платье, туфли и стремглав бросилась к другому концу дома.

Когда вернулась, он все так же нагишом лежал на одеяле, и солнечные зайчики смешно скользили по его телу. В тени прохладно. Она провела рукой по груди — худая, но мускулистая, как и плечи; он весь такой сухой и жилистый, но в общем ничего особенного. Скользнула ладонью по темной полоске волос от пупка к его… Пусть будет пенис, решила она; существует много слов для этой штуки, но она не смогла выбрать подходящее в данной ситуации. Пенис лежал между бедер, темным фрагментом выделяясь на фоне остального тела, покрыт высохшей пленочкой, и на животе еще несколько таких же пятен. Она потрогала, и Хэнк вздрогнул.

— Больно?

— Просто неожиданно.

Такой маленький сейчас. Очень маленький. Она уже хотела высказаться на этот счет, но вовремя удержалась.

— Как думаешь, что скажет Финеас? — спросила она.

— Боюсь подумать.

— А я думаю, он будет рад.

— Тогда ты единственный человек во всем Техасе, кто так думает. Впрочем… полагаю, он догадывался, что непременно случится что-нибудь в этом роде.

— Возможно, не так скоро.

— Не могу понять, с чего бы ему считать меня достойной парой для тебя, но, с другой стороны, он точно не дурак. Я очень удивился, когда он попросил отвезти тебя домой. Странная затея. Я как глянул на тебя, сразу понял…

— Что?

— Что ты и разговаривать со мной не станешь, вот что.

— Почему он решил поручить нам с тобой это дело?

— Пожалуй, в основном потому, что я согласился работать задешево.

— Финеас не дурак.

— Вот уж точно. В этом я ни секунды не сомневаюсь.

— Ты ему нравишься. Немногие могут этим похвастаться.

— Да уж.

— А может потому, что мы оба сироты.

— Такое мне в голову не приходило.

— Правда?

Помолчали.

— В общем, твое личное дело, как ты ко всему этому относишься, — заключил он. — Бывает гораздо хуже.

— Я тебе не слишком нравлюсь.

— Точно. Не могу сказать, нравишься ты мне или нет.

Она шутливо ткнула его в бок.

— Но на солнышке ты симпатичная.

— Мне хорошо, — пробормотала она. Платье она уже успела снять. Прикрыв глаза, следила за цветными пятнами, плывущими под веками. — Так всю жизнь здесь и валялась бы.

Ночью они опять занимались любовью, а позже разошлись по своим спальням. Джинни не хотела, чтобы Флорес что-нибудь заподозрила, хотя совершенно непонятно, с чего бы ее это волновало. Лежа в одиночестве в постели, она опять терзалась сомнениями, не совершила ли ошибку.

Но утром первой мыслью была мысль о нем и почему он не лежит рядом, и она обнимала подушку и даже целовала ее, воображая, что это его шея. Странное чувство. Может, лучше остаться сегодня дома, запереться в комнате и не выходить… Это была блажь, она воспользовалась случаем, не стоит немедленно кидаться во все тяжкие. Да, решено, ей не стоит с ним встречаться. Нечего к нему привязываться.

Время шло, она понимала, что ее, наверное, ждут внизу; взволнованно подскочила, стремительно собралась и помчалась к нему.

Завтракали они медленно, мучаясь от невозможности поговорить и сверля взглядами спину Флорес — скорей бы ушла. Наконец Джинни произнесла, по ее мнению, совершенно невинным тоном (нисколечко, конечно, ну какая уж тут невинность при подобных обстоятельствах), что они с Хэнком сами приберут посуду.

Едва за Флорес закрылась дверь, как они ринулись в кладовку, сорвали одежду друг с друга, сначала попробовали стоя, но оказалось мало, и все закончилось на полу, среди банок с бобами и мешков с мукой. По спине пробежал холодок при мысли, что отец сейчас видит ее и осуждает, но потом она решила, что будет делать то, что ей нравится.

Спустя полгода заработала первая буровая установка. После серии пробных взрывов Хэнк выбрал место на одном из старых пастбищ Гарсия. Он решительно (сначала ей это показалось отвратительным, а потом обворожительным) совал в рот кусочки породы, выхватывая их прямо из вибрационного сита. Нефть надо чувствовать на вкус, утверждал он, и если она хочет разбираться в этом бизнесе, то должна понять, каков он, вкус нефти. Рыхлый кусочек известняка, извлеченный с глубины в несколько тысяч футов, был влажный, грязный, отвратительно пах серой. Джинни коснулась самым кончиком языка, и ее чуть не вырвало тут же; да, вкус нефти, но с примесью чего-то горького или гнилого — все-таки эта штука пролежала в глубинах земли почти сто миллионов лет.

Ближе к вечеру большой дизель «Камминс» угрожающе загудел, бурильная колонна подпрыгнула и глубоко провалилась в дыру, а потом и вышка, мощная стальная конструкция, заскрипела, задрожала, словно не справляясь с тяжким грузом.

— Это плохо, — пробормотал Хэнк.

Мощность двигателя упала, шум стих, но рабочие вдруг деловито засуетились. Наверху произошло какое-то движение; верховой рабочий стремительно соскользнул по лестнице со своей платформы, пронесся мимо нее к ямам с раствором, и через минуту взревел насос.

Ничего вроде бы не изменилось, но все вокруг забегали как настеганные. Забавно. Она облокотилась на поручни.

Монтажник с помощником вскрывали мешки с баритом[110] и сыпали его в ямы с раствором; верховой рабочий качал раствор из резервуара.

Тут и она заметила перемены: труба, которая мирно откачивала буровой раствор в сито весь день, вдруг начала фыркать и плеваться жидкостью. Буровой раствор удерживает бур вертикально; эта жижа — единственное, что не позволяет газу вырваться из скважины.

Она занервничала. А через минуту что-то громко хлопнуло и фонтан грязи взмыл над талевым блоком. Резко запахло серой, Хэнк махнул ей:

— Убирайся оттуда!

— Почему?

— Мы сейчас взорвемся!

И тут же забыл о ней. Обращается с ней, как с девчонкой-несмышленышем. Ну уж нет, не выйдет. И Джинни осталась на месте. Она никогда ничему не научится, если будет убегать при первых же сложностях.

— Прочь с вышки! — рявкнул он, а она опять не подчинилась.

Хэнк отсоединил бур и отбросил плашки. Еще один фонтан грязи, более мощный, забрызгал ее с головы до ног.

— Уберись же к чертовой матери с вышки, Джинни! — Он швырнул ее в сторону лесенки.

Бросив изумленный взгляд, она наконец повиновалась. Но Хэнк уже вновь забыл про нее. Она присела на камень в нескольких ярдах в сторонке. Испугалась, не очень понимая, чего именно. С другой стороны, если что-то случится… оно и к лучшему. Она будет с ним до конца.

Минут через десять-пятнадцать фырканье прекратилось. Раствор опять потек в резервуар. Мужчины смеялись, хлопали друг друга по спине, и по тому, как быстро они говорили и нервно улыбались, она поняла, насколько сильно все перепугались. Сотни пустых мешков с логотипом «Бароид» разносило ветром.

Хэнк махнул мотористу, тот заглушил двигатель, и мужчины уселись рядом с подсобкой. Кто-то закурил, но Хэнк быстрым движением вырвал сигарету изо рта, загасил и тщательно притоптал пепел.

— Давай без этой ковбойской дурости, идет?

Парень кивнул.

— В следующий раз, — повернулся он к Джинни, — когда я велю уходить, ты уйдешь.

— Но как я научусь, если буду уходить, когда начинаются проблемы?

— Ты бы в любом случае ничему не научилась. Огненный шар видно было бы даже из города.

Работяги обессиленно повалились на лавки. Мастер бродил туда-сюда, костеря насос.

— А что случилось? — осторожно поинтересовалась она.

— Иногда газ начинает рваться наверх без всякой причины. Все делаешь правильно, но с этим все равно не совладать.

После этого случая она не хотела и на шаг отходить от Хэнка. Если он окажется на буровой в момент взрыва, она должна быть рядом. Она больше никогда не останется в одиночестве.

Тридцать три

Дневники Питера Маккаллоу

25 июня 1917 года

Вечером Мария заглянула ко мне в кабинет. Я давал ей машину съездить в Карризо, втайне надеясь, что она не вернется.

— Напугала?

— Немного.

А я ведь и вправду ждал, что она уедет навсегда. Осознав это, успокоился и опечалился одновременно.

— Сколько книг… — Она рассматривала комнату. — Ты здесь ночуешь?

Я кивнул.

— Из-за меня?

— Привык, еще когда с женой расставался. — И это почти правда.

— Ты только посмотри на меня. — Присев на диван, она вытянула руки. — Я как покойник. Даже в зеркале себя видеть не могу.

— Тебе нужно просто отдохнуть и нормально питаться.

— Я не могу задерживаться здесь надолго.

— Я уже сказал, что я не против.

— Но я против.

Она еще раз окинула взглядом комнату.

— Сколько тебе лет?

— Я на одиннадцать лет моложе тебя, — призналась она. — Хотя сейчас, конечно, выгляжу старше.

— Но по-прежнему очаровательна.

Это, разумеется, не совсем правда, но я покраснел. Она изменилась, насколько это вообще возможно за четыре дня. Кожа уже не такая иссохшая, губы не настолько растрескавшиеся, волосы чистые и блестящие. На мой комплимент она никак не отозвалась.

— Знаешь, я годами представляла, как проклинаю тебя, но, увидев, что причиняю тебе боль, почувствовала себя виноватой. Ужасно злюсь на себя из-за этого ощущения. Но вот уже две ночи прекрасно сплю. И от этого тоже терзаюсь виной. Наверное, я все-таки трусиха.

— Это смешно, — заметил я.

— Ты не имеешь права судить.

Она разглядывала мои книжные полки от пола до потолка, и глаза ее потеплели, а я не мог отделаться от чувства, что она не жилец на этой земле; мне случалось видеть покойников гораздо более упитанных.

— Здесь теперь много фермеров?

— Ага.

— А остальные мексиканцы? Кто-нибудь остался?

— Некоторые уехали в Мичиган, кое-кто исчез бесследно, кто-то умер.

Она спросила, кто именно. Порывшись в записях, я уточнил детали, хотя многих помнил и так.

Убиты в ходе мятежа: Ллевеллин и Морена Пирс, Кустодио и Адриана Моралес, Фульгенсио Ирина, Сандро Вьехо, Эдуардо Гузман, Адриан и Альба Киреньо, все четверо детей Гонсало Гомеса, десять человек Розарио Сотоса, кроме двух самых младших, которых усыновили Эррерасы.

Бежали во время или после мятежа: Альберто Гомес, Клаудио Лопес, Ханеросы, Сапиносы, Урракасы, Хименесы, Ромеросы, Рейесы, Доминго Лопес, который не родственник Клаудио, Антонио Гузман, который не родственник Эдуардо (убитого), Вера Флоресы, Вера-Крузы, Дельгадосы, Уррабазесы.

Наверное, есть и другие, о которых я не слышал.

— Ты все записал. Поразительно.

— Это еще не все. На работу в Детройт переехали семьи Адора Ортис, Риккардо Гомес, Варгас, Гильберто Гузман, Мендеса, Эррерас, включая двух дочерей Розарио Сото, Ривера, Фредди Рамирес.

— Вам достались все наши земли или поделили с Рейнолдсами и Мидкиффами?

— Только нам. И нескольким фермерам с Севера. — Это и правда и ложь одновременно, и я пожалел, что сказал.

— Полагаю, за неуплату налогов.

— У твоего отца вроде бы были большие долги.

— Это неправда.

Я безучастно смотрел в окно.

— Во мне столько ненависти, — выдохнула она, — что иногда не понимаю, как я вообще до сих пор жива.

1 июля 1917 года

Мария Гарсия живет у нас десять дней. Консуэла докладывает, что в мое отсутствие она бродит по дому или сидит на террасе, уставившись в ту сторону, где прежде располагались земли ее семьи, или играет на рояле, принадлежавшем моей матери. Когда же я возвращаюсь с пастбищ, она обычно играет — словно догадывается, что мне это приятно.

После ужина мы встречаемся в библиотеке. Нам нравятся одни и те же комнаты в этом огромном доме — библиотека, гостиная, западная часть террасы. Укромный уголок, откуда видно далеко и слышно, если кто-то приближается.

На вопрос о планах она ответила, что намерена продолжать есть, а когда утолит голод, подумает о следующих планах. Выглядит она гораздо лучше, набирает вес, одновременно молодея на глазах.

— Когда станет неловко, — сказала она, — я сразу же уйду.

Я не стал говорить, что вообще-то уже давно неловко, что отец требует, чтобы она убиралась.

— И куда ты пойдешь?

Она пожала плечами.

— А как сейчас живется в старой доброй Мексике? — Как будто не знал ответа, право.

— Хватают людей на улицах, или по пути из кино, или в таверне, говорят, ты бандит — сапатист, каррансист или виллист, в зависимости от того, кто хватает. Если возмущаешься или вдруг выясняется, что ты на другой стороне, убивают на месте.

— У тебя, наверное, остались университетские друзья?

— Это было пятнадцать лет назад. И почти все уехали, когда ситуация обострилась.

— В Мичиган? — Я тут же пожалел, что брякнул глупость.

— Это другого круга люди, — рассеянно бросила она, и я понял, что прощен.

Я смотрю на игру света в ее волосах, линию шеи, покрытой крошечными капельками пота. Странно, как я раньше не замечал, что у нее прекрасная кожа. Она расслабленно покачивает ногой под потоком прохладного воздуха от вентилятора, разглядывая шлепанцы, которые, наверное, нашла где-то в шкафу.

— Со мной все будет в порядке, — успокаивает она. — Тебе не о чем беспокоиться.

2 июля 1917 года

Сходил к отцу обсудить наши проблемы. Бурильщики извели весь уголь для своего оборудования, и наконец-то наступила спасительная тишина. Я уж и забыл, каково это.

Полковник сидел в тени на террасе своего дома, больше похожего на хакале. Ничего общего с парадной усадьбой, но зато стоит в дубовой рощице, рядом журчит ручей. И здесь градусов на десять прохладнее, чем в любом другом месте на ранчо. Старик по-прежнему спит ночами в беседке во дворе (хотя провел себе электричество и включает вентилятор), отказывается пользоваться туалетом в доме, предпочитая устраиваться на корточках в кустах. Так что вокруг его дома своеобразное минное поле.

— Жара, — ворчал он. — Надо было купить земли на Льяно.

В большом доме 110 градусов, в хакале — 100[111].

— Тогда пришлось бы разгребать снег.

— С семьей вечно проблемы. Возьми, к примеру, Гуднайта — делает что хочет; когда команчи ушли, взял да и переехал прямо в Пало-Дуро.

— У Чарлза Гуднайта есть семья. Жена как минимум. Молли зовут.

Удивленный взгляд.

— Надо же, он никогда о ней не рассказывал. — И сменил тему: — Скоро приедет парень по прозвищу Снежок. Негр, мой приятель с давних времен. Поживет у нас какое-то время.

Я решительно откашлялся.

— Насчет этой девушки, Гарсия.

— Она не такая красотка, как ее мать. Я бы так ей прямо и сказал.

— Она симпатичная.

— Пускай выметается поскорее.

— Она нездорова.

— Это не самое важное, Пит.

— Это важно.

— По поводу этой женщины важны три вещи. Первое — ее зять стрелял в твоего сына. Второе — при поддержке полудюжины вооруженных представителей закона мы отправились наказать виновных. К сожалению, обстоятельства сложились не слишком удачно.

— Довольно мягкая формулировка, чтобы не сказать резче.

Он сердито отмахнулся, как будто от моих слов дурно пахло.

— В итоге участок ее отца был выставлен на продажу за неуплату налогов, по закону штата Техас, что все равно рано или поздно произошло бы, живи они там или нет, — они не платили налоги.

Я возмущенно фыркнул.

— Все записано.

— Что лишь подтверждает ложь.

— Пит, я многое хотел бы сохранить: индейцев, бизонов, прерии, где на двадцать миль в округе ни одной изгороди. Но время идет, все меняется.

Как насчет твоей жены, мысленно спросил я, но вслух не решился.

— Дай ей денег и выстави за дверь. К выходным.

— Она уйдет только через мой труп.

Он открыл было рот, но не нашелся что сказать. Судя по цвету лица, ему было жарко.

— Слушай, не лезь в бутылку.

Но я уже уходил, сунув руки в карманы, потому что они сильно дрожали. И перестали трястись, только когда я вернулся к себе.

Позвонил Салли, может, она станет голосом разума. Мы не разговаривали уже месяц — она передает новости через Консуэлу. Салли удивилась, услышав мой голос. Говорит, не собирается возвращаться в МакКаллоу-Спрингс. Мол, это была величайшая ошибка в ее жизни. Поболтали про Чарли и Гленна, они еще на сборах. Сошлись на том, что мальчики едва ли успеют на эту войну. Чарли наверняка будет разочарован, но я не стал об этом упоминать.

Потом она вскользь бросила, что провела две недели в Беркширских горах в Массачусетсе «с приятелем». Спросила, слышал ли я об этом и не потому ли звоню. Нелепо и наивно интересоваться ее мнением по поводу Марии Гарсия; напрасно вообще позвонил ей, удивительное безрассудство. Но она подумала, что я раздосадован ее похождениями, и тут же взяла примирительный тон:

— Мне грустно здесь без тебя.

— Я работаю.

Пауза.

— Мы расстались?

— Не знаю.

— Но мы решили пожить отдельно друг от друга.

— Мне все равно, что ты делаешь, — твердо сказал я.

— Я просто спросила. Пытаюсь разобраться с нашим статусом.

— Делай что хочешь.

— Я понимаю, что тебе безразлично, Питер. Тебе нет дела ни до чего кроме себя и своих печалей. В этом и состоит смысл твоей жизни — убедиться, что ты самый несчастный человек на свете.

— Меня и раньше не интересовали твои дела. Не понимаю, почему сейчас я должен о них беспокоиться.

— А я не понимаю, почему до сих пор люблю тебя, но это факт. Хочу, чтобы ты это знал. Ты можешь вернуться в любой момент.

— Очень мило.

Пауза.

— Ну, — вздохнула она, — и как там дела с буровой?

Спустился узнать насчет ужина.

— Ваш отец не велел мне готовить для нее, — сообщила Консуэла.

Я равнодушно пожал плечами.

— Я сегодня приготовила для вас побольше.

Посоветоваться не с кем, даже с Консуэлой; знаю, что она ответит. Как и любой на ее месте. От Марии надо избавиться, это будет правильно. Ради ее собственного блага.

Десять минут поисков — и я обнаружил ее в библиотеке. Лучшее место в доме: почти все окна выходят на север, а между камней там кое-где проступает вода, поэтому вокруг зелено.

— Что случилось? — встревожилась она.

Я молчал.

— Я видела, как ты вышел из отцовского дома.

Неопределенный взмах рукой.

— Понятно. Консуэла тут намекала кое на что, я сложила два и два.

— У твоей семьи был счет в банке?

— Был, конечно. На то немногое, что смогла снять, я и жила.

— И больше ничего не осталось?

— Не беспокойся обо мне.

— Тогда он побеспокоится. — Я имел в виду Полковника.

— Из-за земли люди сходят с ума.

— Дело не в земле.

— В ней. Мой двоюродный дед был такой же. Люди для него были всего лишь помехой, вроде засухи или упрямой скотины, которую надо заставить идти в нужном направлении. Если кто-то вставал у него на пути, он не раздумывая мог вырвать сердце. Если бы его сыновья остались в живых… — Она помедлила. — Мы ведь не здешние, отец уже третий год учился в университете, когда его дядя умер. Но… — пожала она плечами, — отец был романтиком.

— Он был хорошим человеком.

— Тщеславным. Ему нравилось быть идальго, вечно твердил, как нам посчастливилось жить на этой земле. А никаких «мы» на самом деле не было, только его личная страсть. Никак не хотел признавать, что в один прекрасный день соседи расправятся с ним, и не позволял нам уехать, несмотря на опасность, о которой мы всегда помнили. — Помолчав, она продолжила: — Ты ведь тоже не отсюда. И всегда осознавал это, но почему-то сейчас ты здесь.

Не всегда, конечно, но точно с момента смерти матери. Впрочем, моя история не идет ни в какое сравнение с ее. Рассказываю другую:

— Помню, когда я был мальчишкой, мы поймали парня лет двенадцати, который, по словам отца, воровал наш скот. Но он ни в чем не сознался. Тогда отец перебросил веревку через ворота, надел петлю на шею парнишке, а другой конец привязал к лошади. Когда его опустили, мальчик заговорил. Он нацарапал карту прямо в пыли, рассказал, что люди, которых мы ищем, это белые, что они заставили его быть проводником, потому что не знают местности.

Она понимающе кивнула. Я не был уверен, что стоит, но все же продолжил:

— Я уже снимал с него петлю, как вдруг отец шлепнул лошадь, и парнишка взмыл высоко в воздух.

— И что?

— Он умер.

— Остальных поймали?

— Он повесил всех, кого не пристрелил.

— Шериф?

— Нет, мой отец.

Их было девять человек, но четверо сдались сами; отец срезал седла с их лошадей, выбрал подходящее дерево и повесил грабителей на их собственных лассо. Я держал керосиновую лампу, пока Финеас набрасывал петли. Сначала брат нервничал, но уже последней жертве он небрежно бросил:

— Не переживай, парень, через минуту все кончится.

— Благодарю за заботу, — прохрипел мужчина.

— Тебя все равно повесили бы, Пако, — сказал отец. — Это ведь вопрос времени — сейчас или через несколько недель в Ларедо.

— Я бы предпочел через несколько недель. — На губах у него запузырилась пена.

— Радуйся, что с тебя не содрали живьем кожу.

Мария присела рядом. Солнце садится, в комнате полумрак. Она поправила прядь волос, я нервно сглотнул. В глазах у нее нежность. Она берет меня за руку.

— Перестань вспоминать об этом, — тихо говорит она.

Не могу. Но это трудно объяснить, поэтому просто молчу.

Финеас подошел к одной лошади, шлепнул по крупу, потом перешел к другой, к следующей… Когда последний повис в петле, наступила тишина, нарушаемая лишь поскрипыванием кожаных веревок, бульканьем в горле повешенных и звуком выходящих из них фекалий. Они еще подергивались, когда отец равнодушно заметил:

— А неплохие у них седла.

— Питер?

Она держала меня за руку, и я боялся шевельнуться.

— Это где-то глубоко внутри меня, — прошептал я. Мы сидим рядом, и все могло бы случиться, но оба понимаем, что это неправильно.

Тридцать четыре

Илай Маккаллоу

Начало 1852 года

Приехав в Бастроп, я отыскал свой новый дом — шаткая конструкция с кучей пристроенных комнатенок, возведенных еще до установления республики, когда с материалами было туго. Но зато перед домом большой двор, весь в цветах, огороженный беленым забором.

Мачеха, женщина за сорок, с суровым лицом, в туго завязанном капоре, выглядела так, словно ее вскормили кислым молоком. Она была точно такой, как индейцы представляли себе бледнолицых, и с первого взгляда стало понятно, что я, по ее мнению, тоже не подарок. Оба ее сына были выше меня ростом, оба самодовольно ухмылялись. Я решил, что обязательно снесу им головы.

— Ты, должно быть, Илай.

— Ага.

— Мы подберем тебе одежду. Тебе нужно снять эти вещи. Пистолет отдай Джейкобу.

Тот, что повыше, потянулся за моим кольтом. Я хлопнул его по руке.

— Мы запираем оружие под замок, — сказала она. Я дал ему по рукам еще раз.

— Мам.

Она пристально посмотрела на меня, потом процедила:

— Оставь его.

Мне постелили в комнате с мальчишками. Они жадно разглядывали мой лук, нож, пистолет и все остальное. Потом я пошел прогуляться и, оторвавшись от сводных братцев, которые тщетно пытались уследить за мной, сунул в сумку и закопал пистолет и прочие ценности. С собой взял только лук со стрелами и маленький кошелек с мелочами, которые, по моему мнению, никому не могли быть интересны.

На обратном пути посмотрел, как братцы бродят кругами, пытаясь отыскать мои следы, хотел было устроить на них засаду, но передумал и вернулся домой.

На ужин ели солонину, я не притронулся. Зато съел почти весь кукурузный хлеб и все масло. Семейство было родом из Восточного Техаса, из тех, кто не покупает пшеницу. Чудо, что у них масло нашлось.

Я не стал придираться к мачехе за то, что она купила мне новую одежду и даже башмаки, и утром оделся, как ее сыновья. Попытался пройтись в новых башмаках и чуть не упал; все, кроме меня, страшно веселились.

Государство платило за мое обучение, и по настоянию судьи я пошел в школу. Одна комнатка, молоденькая учительница и две дюжины детей всех возрастов. Посидев несколько минут, я встал, чтобы не заснуть. Мне жаль было остальных, которые и помыслить не могли сказать «нет» ни этой училке, ни вообще кому бы то ни было; и всю жизнь они проведут, занимаясь примерно такой же ерундой. Мне было их так жалко, что я чуть не расплакался. Учительница сразу забыла, какая она милая, и бросилась ко мне с линейкой, и я даже позволил ей немножко за мной погоняться, прежде чем выскочил в окно.

Остаток дня я ставил силки и ловушки, лазал по амбарам. Увел кобылу, покатался на ней с часок и вернул в стойло. Увидел симпатичную женщину, которая читала книгу, сидя на задней террасе своего дома в одной сорочке, по случаю теплой погоды. Она поправила одну грудь, другую, потянулась рукой под сорочку, но для меня это уже было чересчур. Я отбежал в сторонку и быстренько разобрался с собой. Подумал, что, может, в Бастропе стоит задержаться.

Дома меня уже ждала мачеха.

— Я слышала, ты сбежал из школы, — сказала она. — И тебя видели верхом на лошади мистера Уилсона, а потом ты бродил вокруг двора Эдмундсов, заглядывая в их окна.

Не представляю, как она все разузнала. Я уж приготовился, что сейчас она начнет проверять мои ладони на предмет «клейма Онана», и тут учуял странный запах, что-то горело. Я бросился к очагу, кто-то бросил в огонь мои мокасины, лук, стрелы и всю одежду.

— Человек, который сделал это, умер, — сказал я. — Эти вещи нельзя заменить.

— Придется забыть о прошлом, Илай.

Будь она мужчиной, я убил бы ее не задумываясь. Позже, вспоминая этот момент, я решил, что нам обоим тогда повезло.

— Джейкоб и Стюарт принесли твои башмаки.

— Я не стану носить это чертово тряпье.

Я пошел к себе, сдернул шерстяное одеяло со своего тюфяка, вернулся в кухню. Взял нож и кое-что из комода — моток сизаля, нитки и иголку, полбуханки кукурузного хлеба.

— Илай, ты можешь забрать все, что пожелаешь, — пролепетала мачеха. — Все здесь принадлежит тебе. Это теперь твой дом.

Получилось очень фальшиво. Она была либо из квакеров, либо просто дура.

Я был уверен, что братцы бросятся на поиски, поэтому оставил для них следы, ведущие прямиком к зыбучим пескам. Оттуда проложил цепочку следов к норе гремучей змеи и только после этого направился к дереву, под которым спрятал свои вещи. Выкопал сумку с револьвером и остальным, все в полной сохранности.

Потом нашел уютное местечко в тени над ручьем, развел костер, завернулся в одеяло и уснул под волчий вой вдалеке. Я повыл немного волку в ответ, и так мы переговаривались какое-то время. Я по индейской привычке держал кольт под коленками, но знал, что он не пригодится, уж очень обжитая земля вокруг.

Утром я нарезал пучок молодых побегов ворованным охотничьим ножом; нож оказался очень хорошим, тяжелым, но отлично сбалансированным; даже нарубив кучу веток, он ничуть не затупился. Может, и вправду нож самого Джима Боуи, хотя если бы этому малому принадлежали все ножи, которые ему приписывали, ему пришлось бы прожить тысячу лет. Смастерил распялки и каркас для беседки. Работать не особенно хотелось. Я улегся на солнышке и разглядывал зеленые холмы; я уж и забыл, как тепло бывает здесь, внизу. Вспомнил всех друзей, похороненных в заснеженном Льяно, поплакал и уснул.

Днем подстрелил двух олених, освежевал, нарезал мясо полосками и растянул на распялках сушиться. Вытащил длинные позвоночные жилы, вычистил и отмыл желудки. Из одной тазовой кости получился сносный скребок, и я отскреб обе шкуры. Солнце уже почти закатилось, так что я развел костер и славно поужинал олениной, натертой можжевельником и сушеной иргой, перемешанной с костным мозгом. Надо будет найти дикого меду.

Через неделю я смастерил новый лук и дюжину стрел, но получились они такие убогие по сравнению с теми, что сделал для меня Дедушка, что всякий раз, натягивая тетиву, я впадал в истерику. Я сшил новые мокасины и одежду и потом вернулся в Бастроп. Пошел прямо на задний двор мачехи, где они держали свиней, которыми грозились кормить меня. И перебил их, утыкав стрелами, как ежей.

Их дворняжку я с легкостью подкупил поросенком, после чего мы стали закадычными друзьями. Пес с радостью бросился следом за мной, на волю, куда братцы боялись выбираться, — боялись, что их украдут индейцы. Да никто не стал бы их похищать, такие придурки заслуживали только хорошего удара по голове.

Я бродил на воле около месяца, тосковал по Тошавею, Цветку Прерий и остальным. Воображал, что Неекару и Эскуте сейчас где-нибудь там, в снегах, но не представлял, как отыскать их.

Частенько я заглядывал в город, в основном чтобы стащить что-нибудь, просто из интереса, вроде лошадей, на которых я катался, а потом бросал стреноженных где придется. Забирался к кому-нибудь в дом, лакомился свежими пирогами и жареными цыплятами и пользовался прочими благами цивилизации. Когда же садилось солнце, всегда возвращался к себе, на свою землю.

Потребовалось не много усилий, чтобы выяснить: самый красивый дом в городе принадлежит судье по имени Уилбергер, врагу моего друга из Остина. Я любил посидеть иногда на дереве, откуда виден был его двор, слушал шум ручья. Иногда выходила его жена и устраивалась с книжкой на террасе. Это была та самая женщина, которую я видел в одной сорочке, очень красивая, уже за сорок, но стройная и всегда печальная. Все в ней было каким-то бледным — волосы, кожа, глаза. Я дивился, как подобное создание смогло выжить под таким палящим солнцем; прислуга, видать, тоже недоумевала, поэтому они постоянно приглядывали за ней, будто боялись, что она помрет или сбежит в любой момент.

Несколько раз в неделю она в одиночестве гуляла в лесу; это было безопасно для любого разумного человека, но не для нее, так что я крался следом на некотором расстоянии. Она брела вдоль речки, а убедившись, что вокруг никого нет, раздевалась догола и плавала в заводи. У нее были любимые уголки, но вовсе не такие безлюдные, как она предполагала. В первый раз, когда я увидел, как она надолго исчезла под водой, чуть не бросился ее вытаскивать. У нее с судьей было столько же общего, как у чистокровного скакуна и косоглазого осла.

Наплававшись, она ложилась загорать на солнышке, и тут уж я мог вдоволь подглядывать. У нее были там прядки седых волос, вот уж о чем никогда не задумывался. Судья точно там давно не бывал, я был уверен. Много дыма, никакого огня.

На окраине города меня остановил человек, назвавшийся помощником шерифа. Пистолетом он не угрожал, просто сказал, что должен задать мне несколько вопросов. Я мог бы сбежать, но ужасно скучал и подумал, что интересно взглянуть на их тюрьму.

Совсем неплохо. Жена судьи приходила кормить меня три раза в день, пирогами. Вблизи она оказалась даже красивее.

Высокая, стройная, сероглазая, учтивая; с первого взгляда понятно, что не здешняя. Местные женщины запросто могли соперничать с призовыми свиньями и, должно быть, ее терпеть не могли. Она говорила с акцентом, даже сразу не разберешь. Англичанка, как она сказала. Моему брату она точно понравилась бы.

Приперся судья Уилбергер, на чьем скакуне я катался несколько раз, и долго читал мне нотации.

— Я понимаю, ты многое пережил, — нудел он, — но мы не можем позволить тебе безнаказанно воровать лошадей и уничтожать домашнюю скотину.

Я покорно кивал.

— За кражу лошадей обычно вешают.

Я опять кивнул. На самом деле я не украл ни одной лошади, просто брал их взаймы, а потом возвращал, и, пожалуй, со мной они проводили лучшее время своей жизни.

— Если тебя вновь поймают, ты будешь сурово наказан. Это последнее предупреждение. Скажи, что ты меня понял, мальчик. Я знаю, ты говоришь по-английски, ты прожил с индейцами не больше трех лет.

— Ветерок дует среди цветов, — сказал я на языке команчей. — А ты воняешь, как бизонье дерьмо.

— По-английски, — потребовал Уилбергер.

— Я дрочил на твою жену больше тридцати раз.

— По-английски, парень.

Больше я ничего не сказал. Не сдержавшись, судья вскочил:

— Ты умнее, чем прикидываешься, парень. Тебя следует укротить, не заставляй меня делать это.

Они продержали меня в каталажке три дня, но когда Уилбергер уехал, шериф выпустил меня погулять в коридор.

— Не зли его, — предупредил шериф. — Говорят, ты принес с собой скальпы, но здесь можно попасть в такой оборот, что не выберешься.

Я равнодушно пожал плечами.

— Это же были индейские скальпы, правда?

— Один — белый, — ответил я по-английски. — Но он жил в Мексике.

Шериф озадаченно уставился на меня, а потом расхохотался. Я смеялся вместе с ним.

— Правду говорят, что индейцы целыми днями только и делают, что скачут на своих мустангах и стреляют?

— И еще много трахаются, — добавил я.

— Со старыми жирными скво. — Я помотал головой:

— Это можно делать только с молоденькими. Когда они выходят замуж, то все — другим запрещено.

Идея ему понравилась, хотя он мне, кажется, не поверил.

— Той, с которой я стал мужчиной, было двадцать, а остальные еще моложе.

— Сукин сын, — с завистью выдохнул шериф. — Вот бы меня выкрали индейцы.

А у меня испортилось настроение, потому что я в таком тоне говорил о Цветке Прерий. И Жуткой Лентяйке, Большом Водопаде и Вечно-В-Гостях. Они ведь были последними людьми на этом свете, кто действительно любил меня. Меня затошнило, я встал и подошел к окну.

За моей спиной шериф что-то двигал, звякнуло стекло, а потом он встал рядом и протянул мне стакан виски.

— Так какого черта ты вернулся? — мрачно спросил он. — Что произошло?

— Все умерли.

Мысли об индейцах взволновали меня. Как только меня выпустили, я тут же вернулся в дом мачехи с твердым намерением вести себя хорошо, но дома никого не оказалось. Я загрустил — я устал от одиночества. Никто не появлялся. Я встревожился. Поднялся в комнату братцев, обнаружил там отличные стальные рыболовные крючки и прикарманил их, а еще солидную коллекцию порнографических открыток, которую оставил на кухонном столе для мачехи. Потом забрал весь порох и пыжи и вернулся в лес.

Спал я в своей самодельной беседке или просто под открытым небом, ставил силки, ловил енотов и выделывал их шкурки, оленей стрелял и их шкуры тоже обрабатывал. Нашел запруду около старой бобровой плотины, где вода была коричневой от опавших дубовых листьев, и вымачивал там шкуры, закопав их в ил. Через несколько недель шерсть совсем сошла, я получил прекрасные выделанные кожи, правда, немножко жестковатые.

Горожане меня любили не больше чем сборщика налогов. Я понимал, что они не станут дальше мириться с воровством и потерей своей скотины, поэтому старался держаться подальше от цивилизации. Но оленей и волков недостаточно, чтобы развеять тоску одиночества, не говоря уже о том, что мне дико хотелось трахаться, так что я наведался к жене судьи.

Она вышла на террасу, негр принес ей чаю. Я дрочил как заведенный, а потом уснул. Когда проснулся, она все еще сидела на террасе, и закат был такой красивый. Судья держал в загоне поросят. Глядя на них сверху, я почувствовал зверский голод и вспомнил, что весь день ничего не ел. Я подстрелил одного поросенка, выждал некоторое время, хотя он и взвизгнуть не успел, потом пробрался в коптильню и прихватил еще добрую пригоршню соли.

Несколько часов спустя я валялся у костра в своем лагере, любуясь закатом, а живот мой был туго набит свежим мясом. Я не помнил, почему это команчи презирают свинину. Это вообще лучшее, что я в жизни пробовал. Завыли волки, я повыл в ответ, они отозвались.

Утром жена судьи направилась на свою обычную прогулку вдоль реки, а я, вместо того чтобы следить за ней, дождался, пока негры уйдут по хозяйству — потрахаться, вернее всего, — и проскользнул в кухню. Достал бутылку сладкого вина, несколько сигар, раскурил одну и тут же выплюнул. Я был уверен, что меня вырвет. Я нежился на диване, голова слегка кружилась. Красивый дом, деревянные панели на стенах, толстые ковры, картины повсюду.

Когда я открыл глаза, надо мной кто-то стоял, и я бросился бежать, толком не проснувшись. Притормозил только в дверях.

Жена судьи.

— Не убегай, — спокойно сказала она. — Ты так мирно дремал, мне не хотелось тебя будить.

Я промолчал.

— Приятно вновь с тобой встретиться. В смысле, не через решетку. Хотя я видела тебя во дворе.

Глупо свидетельствовать против себя, но и врать тоже глупо, поэтому я ничего не сказал.

— Итак, как поживает наш дикий индеец?

— Прекрасно, — буркнул я.

— Люди говорят, ты опасен.

— Только для свиней.

— Так это ты виновен в пропаже нашего поросенка?

— Смотря кто спрашивает.

— Все равно мы собирались его съесть. Или ее? Впрочем, не помню. Знаешь, ты присаживайся. Не бойся, я никому не скажу, что ты был здесь.

— Я не боюсь.

— Ты съел поросенка? Говорят, тебе нравится просто убивать их.

— Этого съел.

— Что ж, я рада.

Я ничего не ответил, и она продолжала:

— Тебе правда лучше сесть. Я вижу, ты курил сигары Роя, они ужасно крепкие.

При упоминании сигар я аж позеленел. И подумал все-таки задержаться на несколько минут. Если явится судья, я прикончу его и вернусь к индейцам.

— Что ты здесь делаешь? — спросил я.

— Это мой дом.

— Я хотел сказать, в Бастропе.

— Судья вел дела с моим первым мужем.

— А он что, смотал удочки?

— Он подхватил лихорадку в Индианоле. А здесь чудовищная жара. И насекомые.

— В Индианоле они пострашнее. Как и все остальное.

— Тебе, наверное, приходится с головы до ног обмазываться грязью, чтобы не кусали.

Что-то в ее глазах заставило меня подойти и сесть на диван. Она присела рядом.

— Ты собираешься вызвать шерифа?

— Вот как раз размышляю об этом. А ты не собираешься снять с меня скальп?

— Вот как раз размышляю об этом.

— Сколько тебе лет?

— Девятнадцать. — На самом деле мне было шестнадцать, но благодаря солнцу что такое прыщи я не знал.

— С тобой дурно обращались?

— Шериф?

Она решила, что это шутка.

— Команчи, разумеется.

— Они усыновили меня.

— Но ты был там вроде раба?

— Я был таким же, как все. Равным членом племени.

— Как интересно.

— Моя семья команчей умерла, — признался я. — Поэтому я вернулся.

Она смотрела на меня, как мать, очень добрая женщина, правда. Но пока мы не зашли чересчур далеко по пути добродетели и милосердия, я сказал:

— Я собираюсь выпить портвейна из запасов судьи, а потом увести одного из его скакунов. Выпьешь со мной?

— Я могла бы выпить с тобой, — медленно проговорила она, задумчиво наморщив нос. — Но может, ты сначала примешь ванну?

— Ты пустишь меня к себе?

Она сделала удивленные глаза, но вообще-то нисколько не удивилась, я точно знал.

Тридцать пять

Джинни Маккаллоу

Сначала донесся звук, и только потом над деревьями показался он, неуклюжий и тяжеловесный; и никто уже не хотел на это глазеть, все предпочитали, чтобы их не отвлекали от работы. Шериф со своими людьми отошли в сторонку, и вертолет опустился прямо в грязь у шпинатного поля Холлис Фрезер.

Высокий длинноносый мужчина вылез из летающей машины. Дождавшись, пока вокруг соберется толпа, взгромоздился на деревянную трибуну и заговорил. Его помощники раздавали персики из Хилл-Кантри. Этот тип утверждал, что Коук Стивенсон отдал штат крупным ранчеро и северным дельцам и ничего не оставил рабочим. Джинни, пожалуй, оробела бы выступать перед четырьмя сотнями незнакомых людей, а вот он — ничего, ему даже нравится. Направил мегафон на группу людей, державшихся в сторонке, попросил их подойти ближе и выслушать. У него было прозвище Говно Джонсон.

Глядя, как он размахивает руками, разглагольствуя, Джинни поняла, что Финеас прав. С Коуком Стивенсоном она знакома, приятный мужчина, которого не слишком интересует ваше мнение, у него свои моральные ориентиры. Благодетель, образец для подражания, прекрасно, если ваши дети вырастут похожими на него. А этот тип, что сейчас разливается лживым соловьем, явно наслаждается тем, что все на него смотрят, и в душе его нет места иным радостям. Не было ни одного нефтепромышленника во всем штате, кто бы не поддержал его.

— У меня есть кое-что для будущего сенатора, — сказала она помощнику, надеясь, что тот оценит ее лесть.

Не оценил. Глядя поверх ее головы, равнодушно процедил:

— Можете передать это мне.

Этот северянин жутко потел в своем черном костюме, а еще у него дурацкие пластиковые очки; человек, которого никто никогда не любил, и он начал к этому привыкать. По ее представлениям, именно так выглядят люди, работающие в Вашингтоне.

Мужчина принял конверт, а она думала про его босса и про Коука Стивенсона, а потом вспомнила, что сказал Финеас, прежде чем она выписала чеки. Для большинства людей проблема в том, что они дают недостаточно. Они хотят быть послами, но как только дело доходит до денег, думают, что сто баксов — это куча денег, и удивляются, что не получают отклика. В ее конверте лежали четыре чека на пять тысяч долларов каждый. Один от нее лично, один — от их юриста Милтона Брайса, один — от их управляющего Салливана, последний — от вакеро по имени Родригес. Салливан и Родригес вместе зарабатывали меньше пяти тысяч в год; она положила деньги на их счета накануне. На любой из чеков можно было купить новенький «кадиллак», и помощник внимательно изучил каждый, дабы убедиться, что заполнены они правильно. Затем отвел ее в сторону, шепнул что-то своему боссу.

Джонсон просиял; какой непосредственный тип. Он отпихнул локтем одного, другого, толпа расступилась; большие уши, большой нос, густые брови — он возвышался над всеми.

— Вы, должно быть, племянница Финеаса. — Улыбка не сходила с его лица с момента приземления.

— Да, — коротко ответила она.

— Он часто говорил о вас, рад познакомиться. Передайте ему, что я вспоминаю наши совместные рыбалки.

— Да, сэр.

Кто-то ухватил его за рукав.

— Работа, — усмехнулся он. — Но мы еще увидимся, дорогуша.

Когда конгрессмен уселся в вертолет, помощник разыскал ее и сообщил:

— Поскольку вы тут у себя дома, в следующий раз несите наличными. Гонка предстоит нешуточная, нам понадобится любая поддержка. — И протянул ей персик.

Возвращаясь к машине, она внимательно рассмотрела фрукт. Мелкий, помятый, годится разве что свиньям на корм; десятки таких же разбросаны в пыли вокруг.

Когда это было? Сорок седьмой или восьмой, точно уже не вспомнить. Сказать, что его избрали, не совсем правильно. Но, по крайней мере, урна 13 обнаружилась в Округе Джим-Уэллс, а не Уэбб и не Диммит[112]. Эти годы слились в одно сплошное пятно. На ранчо появилось достаточно скважин, чтобы обеспечить приток капитала, после чего там решили прекратить бурение. Они с Хэнком купили дом в Хьюстоне. Сняли маленький офис. Потом офис побольше. Потом купили дом попросторнее. При тогдашних темпах роста экономики невозможно было потерять деньги, чем бы вы ни занимались.

Она думала, что за три года они с Хэнком привыкнут друг к другу, установится скучноватый, но стабильный ритм, жизнь покатится по хорошо наезженной колее. Ничего подобного. Мир менялся слишком быстро, бизнес рос пяти, если не десятикратно ежегодно, и это был ее бизнес в той же мере, что и Хэнка. Своим способностям она не удивлялась, она с детства принимала их как данность, но его таланты, казалось, не имели границ — она даже начала подозревать, что Хэнк в чем-то превосходит ее. Мысль приносила облегчение и беспокойство одновременно. Она никогда и вообразить не могла, что сможет вести нормальную жизнь, находясь под чьим-то покровительством, и не слишком тревожиться из-за этого.

Большинство знакомых мужчин были глупцами вроде ее отца и братьев, ими руководило упрямое невежество, которое они по недоразумению принимали за гордость. Невежество определяло каждый миг их существования, и вплоть до настоящего времени она не сомневалась, что мыслит яснее, честнее любого из мужчин, за исключением Полковника и, возможно, Финеаса. А вот теперь появился еще Хэнк.

Он, конечно, не был идеален. Нетерпим в отношении того, что считал глупостью, даже если остальные полагали это важным. В нем была какая-то северная холодность. Взять хоть историю с той ужасной писательницей из Нью-Йорка. Джинни не хотела встречаться с ней наедине, но Хэнк очень предусмотрительно сбежал из города, а Джинни опрометчиво согласилась принять писательницу на ранчо, в восьми часах езды от Хьюстона, — у них тогда не было личного самолета, — вместо того чтобы настоять на интервью в офисе. Тетка писала грандиозный роман о Техасе. Она уже встречалась с Клебергами, Рейнолдсами и только что побывала на открытии отеля Гленна МакКарти. Эта дама получила Пулитцеровскую премию; казалось, с ней полезно завязать знакомство.

Подали ранний ужин. Джинни распорядилась поставить лучший сервиз и столовое серебро. Дама явно ценила подобные вещи, она жадно всматривалась в обстановку, как бедный родственник, готовящийся вступить в права наследства. Долговязая и неуклюжая, как подросток, а на голове будто птичка соорудила гнездо из седых кудряшек. И, как у многих северян, ее самоуверенность не вязалась с внешностью.

— Вы дитя-миллионер.

— Мне двадцать два.

— Но деньги вы получили, когда были дитя.

— Верно. Но я никогда не думала, что это имеет какое-то значение.

— О, ну как же, — удивилась писательница, — конечно же, имеет. — И добавила: — Как это по-техасски.

Прозвучало совсем не похоже на комплимент.

— Вам не одиноко здесь?

— Я замужем, — ответила Джинни. — И большинство из нас теперь не живет на своей земле. Теперь все мы горожане.

Как же не хватает Хэнка. Он знает, как вести себя с такими дамочками; она же сама в конце концов обязательно брякнет что-нибудь неподобающее.

— Ваш дом нетипичен для этих мест, — продолжала дама. — Обставлен с большим вкусом, я имела в виду. И словно стоял здесь всегда.

Джинни лишь пожала плечами. Она не собиралась кормить сплетнями эту женщину.

— Мой прадед был яркой фигурой.

Писательница кивнула. Джинни не понимала, что в ней такого важного. Даже шляпка у нее смешная. Все в ней кричало, что она чужая здесь, ее интересуют только деньги и земли техасских семейств и сколько грязных слухов можно о них собрать.

Принесли ужин. Джинни тщательно продумала меню и, чтобы гостья не решила, будто на нее стараются произвести впечатление, остановилась на фахитас.

Флорес отлично готовила; стейк натерли солью и перцем, обжарили на гриле над мескитой и подали с горой гуакамоле, сальсой и свежими тортильями.

Когда они закончили, с пастбищ потянулись работники. Они рассаживались за длинным столом позади большого дома, Флорес подавала еду, болтая с парнями по-испански. Писательница наблюдала через окно.

— Хотите, чтобы я вас представила? — на всякий случай спросила Джинни. — Эти люди работают у нас.

— Думаю, я не понимаю их языка, дорогая. Но пожалуй, выйду покурить.

— Я на минутку, — извинилась Джинни.

Когда она вернулась из туалета, дама по-прежнему стояла у окна, но со странным выражением лица.

— Джинни, — кивнула она в сторону вакерос, — они едят то же, что и мы.

Книга вышла, а позже по ней сняли фильм с Джеймсом Дином в главной роли. Сплошное передергивание, получился настоящий шарж. Техасцы выставлены клоунами, на которых случайно обрушилось богатство, а штат — просто заповедник безмозглых магнатов.

Но многим нефтепромышленникам понравилось. Они принялись демонстративно изображать «южные манеры», швыряя серебряные монеты из окон лимузинов, принимать ванны из шампанского за двести тысяч долларов. Наверное, так бывало и прежде. Когда Буффало Билл устраивал свои шоу, еще и границы толком не существовало, а Полковник всегда жаловался, вспоминая, как его ковбои начали читать романы про ковбоев. При этом они утратили нечто важное и подлинное — книгу собственной жизни.

Джонсон проиграл, недобрав несколько сотен голосов, однако все равно стал сенатором, и Джинни ждала его звонка. Он навестил Мерчисонов, Каллена, Брауна и Ханта. Мало к кому он не заглянул. Сэм Рэйберн стал спикером Палаты представителей; Рэйберн и Джонсон были единственными, кто удерживал янки от упразднения скидки на истощение ресурсов. Как позже им понадобятся республиканцы в Конгрессе, так нефтепромышленникам того времени нужны были демократы Джонсон и Рэйберн, и они щедро жертвовали, чтобы сохранить текущее положение дел.

Все они ушли: Хэнк, Джонсон, Рэйберн, Коук Стивенсон, Мерчисон, Каллен и Хант… скоро и она присоединится к ним. Наверное, она должна быть рада: почти все, кого она знала, уже перебрались в мир иной. Но ей вовсе не радостно. Уходить во тьму, из которой нет возврата. И какая разница, что остальные оказались там еще раньше.

Да, она никудышная христианка. В этом проблема. У истинно верующих есть надежды, планы, они мечтают о многом, чего не смогли обрести в этом мире, — деньги, счастье, второй шанс, — но у нее либо уже было все это, либо ей это ни к чему. Она всегда считала величайшим даром свою способность видеть вещи такими, какие они есть на самом деле. Осознавать разницу между стремлениями и реальностью. А реальность заключается в том, что ее жизнь закончится, как закончилась жизнь Хэнка. Они никогда больше не встретятся: то, что составляло суть Хэнка, прекратилось в момент его смерти. Теперь говорят, что все эти штуки со светом в конце тоннеля — всего лишь очередные иллюзии наших нейронов. Существует только тело. Она, конечно, надеялась, что докажут обратное, но маловероятно.

Она разглядывала старинную резную мебель, высокие потолки и бревна, горящие холодным пламенем. Это, наверное, чистилище. Она не прочь остаться здесь навеки, погруженная в приятные воспоминания. Прикрыла глаза, перенеслась в Вашингтон, в гости к Джонасу. Он хотел представить ее кому-то, и они весь день провели на его катере в Чизпик-Бэй.

На загорелых ногах не видно никаких набухших вен. Она в бело-желтом сарафане сидит в роскошном моторном катере; Джонас за штурвалом, а какой-то бледный, обгоревший на солнце тип флиртует с ней. Приятно. Дома она такого себе не позволяет, но здесь, в море, под голубым нежарким небом, у прохладной чистой воды — почему бы нет.

Впервые за целый год она без детей. Хотя уже носит следующего. Бенджамина, вероятно. Впрочем, милому собеседнику она об этом не сообщает, а сам он не догадывается. Маленький, пухлый, полная противоположность Хэнку, но забавный, ей нравится. Возможно, просто потому, что к ней относились с уважением. Здешние женщины по-прежнему знали свое место, но это место было гораздо более значительным, чем в Техасе. Янки, может, и забудет придержать дверь, но при этом заодно забудет (или хотя бы сделает вид), что является более важной фигурой. Ей так представлялось.

Потом что-то произошло между Джонасом и этим мужчиной, он обернулся к ней, уже не улыбаясь.

— Ужасно не хочется заниматься делами, Джинни, но, боюсь, нашего рулевого, — показал он на Джонаса, — бизнес призывает обратно в город.

Джинни пожала плечами, будто ей безразлично, хотя на самом деле предпочла бы провести весь день на воде, вдали от детей и телефона.

— Что вам известно о Мохаммеде Мосаддыке?[113] — спросил он.

— Думаю, с ним следует держать ухо востро.

— А что, если я скажу вам, что он недолго останется у власти?

Она подумала, что много чего могла бы сказать в ответ, но предпочла промолчать. Хорошо, что Хэнка нет рядом.

— Англо-иранцы вернут себе то, что потеряли, — продолжал он. — Но теперь все будет иначе. Времена изменились.

Она сделала глоток из бокала.

— Основная доля достанется ведущим компаниям, но сейчас мы пытаемся создать коалицию добровольцев. Нам нужны люди, у которых в распоряжении имеются ресурсы, доступные в любой момент.

— Потому что, если вы отдадите все главным компаниям, это будет выглядеть некрасиво.

— Совершенно верно. Это Америка. Нам нравится выискивать маленького человека. — Он окинул взглядом окрестности. — Прекрасный день, не правда ли?

Хэнк начал бы выжимать информацию о суммах, процентах, но это неверный подход; нужно просто согласиться и довериться этому человеку и Джонасу.

— Мы возьмем столько, сколько вы сможете нам дать, — сказала она. Можно было бы спросить о временных рамках, но это еще хуже, чем спрашивать о размерах доли. Все-таки какое облегчение, что Хэнка с ними нет.

— Вы знаете СЕДКО?[114]

— Я знакома с Биллом Клементсом.

— Свяжитесь с ним, когда вернетесь в Техас. Скажите, что от меня.

Джонас направил катер в сторону Аннаполиса; Джинни и ее собеседник заговорили о другом. Их колени соприкоснулись, потом еще раз. Она ждала, что по возвращении в порт он пригласит ее выпить, и уже решила, что откажет. Он не пригласил, что ее очень задело. Разумеется, все к лучшему. Из отеля она позвонила Хэнку и коротко, не вдаваясь в детали, сообщила, что необходимо высвободить как можно больше наличных. Они оба привыкли к подобному стилю, оба знали, что не следует обсуждать подробности по телефону.

К тому моменту стало ясно, что на ближайшие десятилетия будущее создается по ту сторону океана. Первую скважину пробурили в Ираке в 1927-м, когда страна еще называлась Месопотамией, и она производила девяносто пять тысяч баррелей в день. Крупная техасская скважина даже тогда давала не больше пятисот, в лучшем случае — тысячу, и все понимали, что это лишь вопрос времени. Настоящая нефть хранится в Персидском заливе. Если бы в Ираке нашли нефть лет на десять-двенадцать раньше, Османская империя ни за что бы не пала. И сейчас мир был бы совсем иным.

К 1950-му нефтедобыча в Техасе стала сомнительным бизнесом. Затраты колоссальные, скважины дают все меньше, и даже если вы сумели отыскать нефть, нет никаких гарантий, что вам разрешат ее добывать. Правительство готовилось к войне с Россией, им нужны были нетронутые запасы, а лучший способ сохранить нефть — оставить ее там, где нашли. Стратегические резервы, так они это называли. Для правительства, может быть, и хорошо, но очень плохо для нефтепромышленников.

Правильного решения не было. Золотые деньки 30-х — заправляешь танкеры ночью и тут же отправляешь за границу, и квоты тебя не касаются — давно миновали. Надо перебираться за океан. По всей бывшей Османской империи можно выкачивать нефть за гроши. Никакой инфраструктуры там пока нет, но это лишь вопрос времени.

Тридцать шесть

Дневники Питера Маккаллоу

4 июля 1917 года

Дверь в кабинет я оставляю открытой, чтобы слышать звук ее легких шагов по дому. Когда с лестницы доносится шум, словно бы случайно спускаюсь — посмотреть, кто это, сердце колотится… но почти всегда это Консуэла или ее дочь.

Несколько дней не наведывался на пастбища. Салливану сказал, что погряз в бумажных делах. Выдумываю причины, чтобы оставаться дома.

Когда же это точно она, несусь к дверям. Если она не в западном крыле (я сижу в конце восточного, по другую сторону лестницы), иду к лестнице в надежде поймать ее там или в холле внизу. Делаю вид, что внимательно изучаю витраж, за тридцать лет намозоливший глаза, зато с этой точки мне отлично видно, кто входит через парадные двери или идет в другое крыло здания.

Шаги Марии легко отличить от грубого топота вакерос, но постоянно путаю их с походкой Консуэлы и ее дочери Флорес. А еще с Мирандой и Лупе Хименес. Завидев меня, они нервно озираются — теперь все подозревают, что я замышляю недоброе, а на самом деле я всего лишь надеюсь увидеть вместо них кое-кого другого.

Если я не вижу ее несколько часов (кажется, что несколько недель), хватаю стопку бессмысленных бумаг, бреду по коридору, будто по делу; когда дверь библиотеки раскрыта, заглядываю туда якобы за нужной книгой или справочником — «Клейма крупного рогатого скота» 1867 года выпуска, например, или за чем-нибудь еще столь же полезным, — но Мария считает, что я занят серьезными делами. Мы болтаем с полчасика, потом она извиняется, что отвлекла меня от работы, и возвращается к своим занятиям или уходит куда-нибудь, а меня окончательно покидают силы.

Сегодня я сидел в кухне, ел сливы, тут вошла она, спросила, чем это я занимаюсь; повинуясь порыву, я молча протянул ей надкусанную сливу, и она медленно, деликатно откусила кусочек, не спуская с меня глаз. И, резко развернувшись, стремительно вышла. А я положил эту сливу в рот и долго-долго держал там, пока наконец здравый смысл не возобладал, заставив все-таки проглотить.

Не могу даже вообразить, что занимаюсь любовью с нею. Это своего рода кощунство. Вечерами она играет на рояле; я перетащил диван в гостиную (соврал, что он там всегда стоял), чтобы быть к ней поближе и видеть ее лучше. Кажется, ее устраивает мое общество, она ни разу не сделала попытки сбежать. Постоянно прокручиваю в памяти тот момент в библиотеке (она держит меня за руку), корю себя, что не обнял ее в ответ или хотя бы взял ее ладони в свои, — наверное поэтому она не повторяет попытки. А может, это было просто мимолетное сочувствие и так называемый наш особый мир существует только в моем воображении. Даже подумать страшно.

6 июля 1917 года

Отец определил крайний срок отъезда Марии. Все было неплохо, пока он не отыскал меня с утра пораньше.

— Пит, я уезжаю в Вичита-Фоллс. Вернусь через неделю, чтоб к этому времени баба Гарсия уже свалила. Я всегда смотрел сквозь пальцы на твои придури, но это… — он окинул взглядом мой кабинет, как будто надеясь найти нужное слово среди множества книг, — это уже ни в какие ворота не лезет.

— А зачем ты едешь в Вичита-Фоллс?

— Не твоя забота.

— Она нам ничем не угрожает.

— Эта история давно закончилась. На свете есть один-единственный человек, которому абсолютно нечего здесь делать, и именно ее ты и притащил в дом.

— Тебе меня не переубедить.

— Каждый день, как гляну, ты все чистишь перышки. Думаешь, я не замечаю? Ты десять лет мылся-то от случая к случаю, а сейчас меняешь воротнички каждый день?

Мне нечего на это сказать.

— Это тебе не соломенная вдова, на которую можно безнаказанно взгромоздиться, сынок. Эта девка может стоить нам ранчо.

— Уходи, прямо сейчас, — проговорил я. Он не двинулся с места.

— Убирайся из моего кабинета.

Мы с Марией столкнулись в библиотеке. Притворяюсь, что ищу книгу, и тут она ни с того ни сего спрашивает:

— Как твоя работа?

— Вообще-то я не работаю, — сознаюсь я. Она улыбается, но потом опять мрачнеет:

— Консуэла рассказала мне кое-что.

— Чем бы она ни пугала, я этого не допущу.

— Питер. — Она отвернулась к окну, а я смотрю на белую кожу ее шеи, ключицы, плечо, на ее руки, все еще тонкие и хрупкие. — …Мне не стоит здесь оставаться. Это и в самом деле последнее место на земле, где мне следует жить.

— С отцом я разберусь.

— Я не об этом.

— А о чем тогда?

Она не отвечает, что-то в ее лице изменилось. После паузы она решается:

— У тебя есть немного времени? Присядешь? Если ты и вправду не занят работой?

Она сидит в кресле, лицом к окну, я опускаюсь на кушетку.

— Из-за отца не переживай, — повторяю я. Она садится рядом со мной, берет меня за руку.

— Рано или поздно мне придется уйти. Через несколько дней или недель, не имеет значения.

— Для меня имеет.

Ее ладонь коснулась моей щеки. Мы так близко друг к другу, и я жду, вот-вот что-то произойдет, но нет. Открыв глаза, встречаю ее взгляд. Чуть наклонившись вперед, замираю; она не отводит глаз, и я целую ее, едва прикасаясь. И тут же отодвигаюсь. Жду пощечины.

Она ласково ерошит мне волосы.

— Какая у тебя шевелюра, — нежно шепчет она. — А твой отец лысый. И маленький. А ты высокий.

Чувствую на лице ее дыхание.

— Ты меня забудешь.

— Ни за что.

Я все жду. Мы прильнули друг к другу. Поборов робость, хочу поцеловать ее еще раз, но она подставляет лишь щеку.

— Я хотела бы… — говорит она, но вскакивает и уходит.

Тридцать семь

Илай Маккаллоу

1852 год

Спустя несколько недель мы с женой судьи лежали голые на том же диване; я — чтобы досадить судье, она — потому что была под лауданумом[115] и ей было приятно раскинуться нагишом, ничего не стесняясь. Негров она отправила в Остин якобы по делам. Лицо у нее было, как в старинных книгах: бледное, очень нежное, утонченное, и я подумал, что именно за таких женщин мужчины готовы были умирать. И она, наверное, знала об этом, как знала и то, что те времена миновали.

— Сколько тебе лет на самом деле?

— Девятнадцать.

— Знаешь, мне все равно. Просто хочется больше узнать о тебе.

— Семнадцать.

Пристальный взгляд.

— Шестнадцать.

— Числа будут уменьшаться?

— Нет, правда шестнадцать.

— Идеальный возраст.

— Правда, что ли?

— Для тебя — да.

Я подумал, каково такой женщине, как она, жить с таким типом, как судья. Неужели она его любила? Вспомнил о команчах.

— Ты злишься на меня?

— Нет, — ответил я. И спросил: — А почему ты не уехала обратно?

— В Англию? Здесь я благородная дама. — И печально рассмеялась. — Да уж, благородная. Но что мне делать там?

— Там, наверное, лучше, чем в Бастропе.

— Наверное.

Глядя на ее гладкий живот, я подумал, были ли у нее дети, но внутренний голос посоветовал воздержаться от расспросов, так что просто сказал:

— Все равно не понимаю, почему ты не вернулась. Даже мне здесь не нравится.

— Это сложно объяснить, — вздохнула она.

Тем временем, часто бывая в городе, я приметил, что за мной следит какой-то парнишка. Узнал его имя — Том Уиппл, лет тринадцати-четырнадцати, но ростом не выше пяти футов и в придачу косоглазый. И вот я столкнулся с ним около дома судьи, дурной знак. Выследил и подстерег его в лесу.

Но, когда я швырнул мальчишку на землю, он отчего-то не слишком испугался.

— Это ты дикий индеец?

— Ну я.

— Моего отца убили индейцы. Теперь ты, наверное, и меня убьешь.

— Ты следил за мной.

— Говорят, ты воруешь лошадей.

— Я беру их взаймы.

— Еще говорят, ты убиваешь чужих цыплят и свиней.

— Уже две недели, как никого не трогал.

— Говорят, кое-кто собирается тебя пристрелить. Я презрительно фыркнул:

— Пускай попробуют. Я могу запросто уложить любого из ваших храбрецов.

— Мой папа был рейнджером.

Пары дней в городе достаточно, чтобы узнать — парень врет; его отец был землемером, всю их партию перебили команчи. Ну, так говорили. Большинство бледнолицых не отличают апачей от команчей и вообще индейцев от белых, обряженных в индейскую одежду.

— Научи меня воровать лошадей, — тихо попросил он.

Я рассказал Эллен, что Уиппл шныряет вокруг дома. Мы выбрались через черный ход и лесом, минуя город, дошли до знакомой заводи. Я принес для нас пару оленьих шкур.

— Еще пахнут, — удивилась она. — Они что, свежие?

— Несколько недель.

— Мой маленький дикарь.

Она лежала, освещенная солнцем, раздвинув ноги, раскинув руки. Камни под нами еще теплые, ветерок гуляет в верхушках кипарисов, а ветви дубов уже оголились, высоко над головой сквозь заросли виден крошечный кусочек неба. И так целый месяц, и будет так до самого лета. Неплохая жизнь.

— У тебя были другие мужчины?

— А ты мужчина?

— Думаю, да.

— Мужчинам всегда надо это знать.

— А почему бы и нет?

— Тебе нужен правдивый ответ или приятный?

— Правдивый.

— Ты мой первый мужчина. И мне никогда не было так хорошо, как с тобой.

Я вскочил.

— Прости, — удержала она меня. — Я подумала, что раз ты наполовину команч, то не обидишься.

— Я не обиделся.

— Вернись. — Она похлопала ладошкой рядом с собой, и я подчинился. Мы полежали обнявшись. — Понимаешь, иногда я готова раздвинуть ноги перед первым встречным, лишь бы не сойти с ума. А иногда готова дать Генри.

— Тогда тебя точно линчуют.

— За черного-то наверняка. Как думаешь, он меня не захочет?

— Он же негр.

— Но все-таки не захочет. Он понимает, что его за это убьют, поэтому избегает меня. Он меня боится больше, чем Роя.

— Если возвращаться в Англию, то только ради этого.

Я прильнул к ней, приподнял ногу и с легкостью проник внутрь. Очень быстро пришлось остановиться, чтобы подождать ее. Она хотела, чтобы я помог руками. Потом мы кончили, она уснула, а я глазел на окрестности — реку, камни, — слушал трели пересмешника.

Проснулся я ближе к вечеру.

— Когда возвращаются Сесилия и Генри?

— Понятия не имею, — пробормотала она. — Я отправила их в Остин.

— Пора одеваться.

Она не шевельнулась, начинающие седеть волосы укрывали ее.

— Слушай, если ты будешь их так часто посылать по делам, однажды они сбегут в Мексику.

— Очень на это надеюсь.

— Они ведь про нас знают.

— Надеюсь, что нет.

— Наверняка знают.

— Что ж, тогда Рой пристрелит нас обоих.

— Они ему никогда не расскажут.

— Почему это?

— Ну, во-первых, ты им нравишься больше, чем он. А во-вторых, они ниггеры.

— И что это означает?

— Ты сама знаешь. — Я смотрел, как она одевается.

— Боюсь, что нет.

Я знал, что прав, но все равно ощетинился.

— Если ты не любишь судью, почему не уйдешь от него? Это не так уж сложно.

— Конечно, — вздохнула она. — Мы могли бы сбежать с тобой.

— И сбежим.

— Ты не понимаешь, о чем говоришь, дорогой.

Она собрала волосы, уложила их в узел, потянулась к сумочке за лауданумом.

— Ты думаешь, ты лучше меня, верно? — Она показала пальцами маленькую щелочку: — Вот на столечко, но лучше.

Я пожал плечами.

— Так вот, ты прав. — И протянула мне лауданум: — Хочешь попробовать?

— Нет уж.

— Молодец. Ты молодец.

Она побрела в город, а я выждал полчаса и прокрался за ней. Тропку пересекала еще одна цепочка следов.

Чистокровный узнавал меня издалека. Так что это и воровством нельзя назвать. Том Уиппл ничего не понимал в лошадях. Когда мы впервые попали в конюшню, они чуть не затоптали его. Я забросил его в седло, сам вскочил позади.

Уиппл пришел в такой восторг, что рта не закрывал, когда мы вернулись, и я подумал, что он обязательно совершит какую-нибудь глупость.

Через несколько дней этот идиот попытался увести соседскую лошадь, здоровенного бельгийского тяжеловоза, но получил заряд дроби, к счастью пришедшийся по большей части в дверь сарая. Но болтать это ему не помешало.

Я ждал, что Эллен навестит меня в тюрьме, но тщетно. В ответ на мой вопрос шериф только покачал головой:

— Эх, сынок, никак не возьму в толк, ты что, не мог блудить с кем-нибудь другим? Ты что, пьяный был?

— Иногда.

— Ну тогда, наверное, аборигены тебе мозги отшибли. А я так на тебя надеялся.

— Думаете, меня будут судить по-честному?

— Если и так, это будет самый короткий суд в истории.

Тридцать восемь

Джинни Маккаллоу

Она сидела на диване и наблюдала, как Сьюзан слюнявит свое одеяльце и заодно Томаса — его чубчик, комбинезончик, и пухлые маленькие ручонки, и красную бандану, словно хотела съесть его целиком. Томас пытался построить башню из кубиков. Солнце ярко освещало его, а она все смотрела и смотрела, и когда башня рухнула в двадцатый или пятидесятый (или сотый) раз, наконец моргнула. Потом стало легче. Томас совладал с кубиками; Сьюзан заснула. Вся прежняя жизнь, до рождения детей, казалась сном. Неужели у нее вообще когда-нибудь был рассудок? Она же просто животное, тупо жующее свою жвачку.

И вот она проснулась. Ей невыносимо скучно, но появилось еще кое-что. Джинни охватило беспокойство, настолько сильное, что она не могла усидеть на месте, вскочила, побродила по комнате, а потом, торопливо оглянувшись — дети в порядке, — вышла через стеклянную дверь во двор и прошлась вдоль высокого деревянного забора. Какая густая трава; в тени деревьев влажно. Надо выпить.

Вернувшись в патио, она посмотрела на детей сквозь стекло. Несомненно, она любила их, но иногда — хотя об этом не хочется говорить, — иногда задумывалась: а что, если бы они внезапно исчезли? С тобой определенно не все в порядке, твердила она себе. Очень не в порядке. Она пыталась обсудить проблему с Хэнком, но из этого ничего не вышло; он вообще не понимал, о чем речь, и пришлось сворачивать беседу, пока она не вляпалась во что-нибудь похуже. Хэнк проводил с детьми наедине минут пятнадцать-двадцать в день. По его собственным представлениям, однако, он возился с малышами непрерывно все свободное время, пока те не уснут; то есть находиться в одном доме с детьми и означает за ними присматривать. Она же за один-единственный день проводила с детьми столько же времени, сколько Хэнк за целый месяц. Не смогла удержаться и все-таки подсчитала.

Джинни затосковала с рождением Томаса, первенца. Когда на шестом месяце беременности Сьюзан доктор сказал, что ей нужно как можно больше времени проводить дома, она впала в депрессию. И не понимала причины. Точно так же было, когда умер отец. Она явно не в себе: рядом любящая семья, прекрасные здоровые дети, а она мечется, не находя смысла собственной жизни.

Да, это чудесно, это естественно, но ты не можешь высказать вслух (иначе тебя запрут в психушку навечно), что есть нечто жуткое в том, что другое существо потребляет твою кровь и питается твоей плотью. Еще в больнице она испытала это кошмарное чувство: словно некий злой демон поселился в ней, начал расти, завладел ее телом, подчинил его себе, — никогда прежде она не понимала, насколько мала и беспомощна. Такого не объяснить посторонним. Но она выжила.

Не покидало чувство, что ее обмануло, предало собственное тело. Она всегда думала, что тело — это ее собственность, и злилась на Хэнка, который ничем не заплатил за совместное удовольствие; она валялась на больничной койке, а он держал ее за руку и, ласково заглядывая в глаза, приговаривал: дыши, дыши. Да это все равно что оказаться в самолете, падающем в океан навстречу гибели; дыши — последнее, что ее в тот момент интересовало. Нет, она не могла не злиться. С какой идиотской самоуверенностью он давал советы по поводу вещей, о которых понятия не имел!

Спокойно, надо взять себя в руки. Бессмысленно об этом вспоминать. Она еще немного постояла в патио, наблюдая за детьми, — интересно, что скажет соседка, если заметит ее, или няня вдруг спустится вниз, или Хэнк неожиданно возвратится домой? Она вернулась в дом. Позвонила няне, попросила ее собрать сумку для Сьюзан. Томас уже большой мальчик, а Сьюзан она возьмет с собой в офис. Несколько раз в неделю она наведывалась в прошлую жизнь. Ты ведешь себя как ребенок.

Устроив Сьюзан на переднем сиденье «кадиллака», она немедленно почувствовала облегчение. Сьюзан расплакалась. Джинни усадила ее на колени, и двадцать минут спустя они уже подъехали к офису. Она вручила ребенка секретаршам — те были рады поиграть с малышкой или сбежать с работы, да пускай, лишь бы остаться в одиночестве.

Она захлопнула за собой дверь кабинета. Жарко, стены — одно сплошное окно. Прекрасный вид на зеленый город, с каждым годом все зеленее и зеленее, — влажный и плодородный Восточный Техас, Дальний Юг. Летом преисподняя. Она любит детей. Просто ожидала чего-то другого. Она думала, что дети — это вроде братьев, или жеребят, или телят. Сначала беспомощные, но очень скоро становятся самостоятельными.

Она не подозревала, что им требуется так много заботы. Говорят, это любовь, но на деле на любовь совсем не похоже. Они уже забрали гораздо больше, чем когда-либо смогут отдать. А может, они отобрали у нее вообще все. «Это неправильно, — громко вслух произнесла она. — Я не должна так думать». Она сидела едва дыша, глядела на небоскребы вокруг — там полно людей, суетятся, работают, корпят над бумагами в кабинетах. Не то что она. Ты просто жалка, подумала она, вспомни свою мать.

В соседней комнате расплакалась Сьюзан; она вскочила и бросилась к двери, не успев даже сообразить, что происходит. Стоп, девочки справятся. Джинни вернулась к столу — горы бумаг, — смешно, она абсолютно не в курсе текущих дел; вытащила наугад несколько листов. Отчет менеджера, доклад геолога, давняя сделка. Жара. Вопросы дурацкие. Она знала, во что ввязывается (вообще-то не знала, не знала!), ее жизнь подчинена интересам других; единственную собственную потребность она не может удовлетворить, но не было дня, чтобы ей не хотелось вскочить в машину, гнать и гнать без остановок куда глаза глядят.

Она проснулась вся в поту. Солнце все так же било в окна. Кондиционер, что ли, выключен. Она принялась перебирать бумаги, выбросила несколько совсем уж устаревших отчетов. Бессмысленное занятие, потребуется несколько месяцев, чтобы разобраться с делами. Улеглась на диван и вновь заснула. Вот и пять часов. Так ничего и не сделала.

В зеркальце пудреницы рассмотрела свое лицо: за опухшей, помятой физиономией, наверное, скрывается симпатичная девушка с точеными скулами, идеальной кожей и изящными губами, но в зеркале ее почему-то не видно; а цвет на этом личике сохранился только под глазами. Зубы пожелтели, волосы как пересушенная солома.

И опять вырубилась. Очнулась, когда уже стемнело. Поправила прическу, макияж. Вышла в приемную.

Сьюзан спала на руках у последней оставшейся секретарши. Остальные давно отправились по домам, а бедная девочка так и сидела, боясь пошевелиться.

— Простите. — Джинни и вправду почувствовала себя виноватой.

— Ой, нет, что вы, она такая прелесть. — Девица, кажется, действительно была счастлива держать на коленях младенца; выражение лица абсолютно ангельское, как у ребенка, и Джинни отчего-то стало совсем тошно.

— Спасибо, что приглядели за ней. Не представляете, какое это облегчение.

Девушка смотрела непонимающе. Да, она не представляла. Сама она была бы абсолютно счастлива, будь у нее такой ребенок, а в придачу еще и такой муж.

Хэнк, к счастью, опять в Канаде. И не видит всего этого. Хэнк вместе с Херманом Джефферсоном, их геологом, и Милтоном Брайсом, юристом, наперебой уверяли, что ей совершенно незачем приходить в офис. Дела отлично идут без ее участия, вот уже два года все прекрасно. Они, конечно, не произносили в открытую, но звучало именно так: ты здесь не нужна. Наш мир отлично обходится без тебя.

А вот ее мир — нет. С таким же успехом я могла просто умереть.

Хэнк вернулся из Альберты, и она тут же заявила, что пора нанять вторую няню и даже третью, если они решат завести еще одного ребенка.

— Это неразумно, — возразил Хэнк. Он сновал по кухне, сооружая себе бутерброд, — ни одного лишнего движения, каждой вещи свое место.

— Какое это имеет значение? — Она подумала, что речь о деньгах.

— Большое. Я не хочу, чтобы наших детей воспитывали люди, с которыми у них позже не будет ничего общего.

— Тогда сиди дома и воспитывай их сам. — Он принял это за шутку.

— Тебе не нужно работать, — продолжила она. — Денег у нас достаточно.

Он нервно откусил от сэндвича, запил молоком.

— Я больше так не могу, я все время одна. Серьезно.

— Это смешно.

— Можешь считать меня смешной.

— Нет, я хочу сказать, ты же вовсе не одна. У тебя есть Ева, и я каждый день возвращаюсь не позже шести.

— Ну, тогда я вынуждена напомнить, что эти дети наполовину и твои. И ты должен проводить с ними половину времени.

— Я честно вношу свой вклад. — Судя по дрогнувшему голосу, он и в самом деле в это верил.

— Правильно, — согласилась она. — Но это не половина и даже не четверть, а не более одного процента. Я ценю, что ты не закрываешь дверь в свой кабинет, но это не совсем то же самое, что сидеть с ними весь день напролет.

Хэнк молчал.

— Мы возьмем еще одну няню. Для тебя ничего не изменится.

— Это исключено.

— Я не намерена оставлять бизнес.

— Ты это уже сделала. Ты понятия не имеешь о том, что происходит.

И тут она поняла: Хэнк точно такой же, как ее отец. Может, это преувеличение, а может, и нет; он просто чуть более мягкая версия того же самого.

— Я перестала чувствовать себя человеком, личностью, — прошептала она.

— Приятно слышать от матери своих детей. — Он отвел взгляд.

— Но давай так — или я, или они.

— Не понимаю, что с тобой такое. — Даже сквозь загар видно было, как его шея побагровела. Отшвырнув сэндвич, он вылетел из кухни.

Она услышала, как взревел мотор машины.

Ну конечно, она разрыдалась. Не нужно было затевать этот разговор. Она вышла во двор, уселась в уютном полумраке. Он хочет, все на свете хотят, чтобы она навеки осталась в четырех стенах, и в голове ее никогда не появилось ни одной разумной мысли, а они все могли бы заниматься любимыми делами. Безумие. Хэнк, Джефферсон, Милтон Брайс — она ненавидит их всех, в этот момент точно ненавидит, и ей плевать, что они о ней подумают.

Решение принято. Назад она не вернется. Она стоит пятьдесят миллионов долларов, и это безумие, абсолютное безумие; она угодила в западню — здесь или где-то еще. Поймана в ловушку собственными детьми, мужем, ситуацией — пускай она не в состоянии правильно сформулировать, но, как бы это ни называлось, все кончено.

Подъехала машина. Она просидела во дворе, пока не стемнело окончательно. Снаружи было видно, как Хэнк спустился в гостиную, обставленную новой мебелью за двести тысяч долларов — ее деньги! — налил себе виски, понуро уставился в стакан. Подошел к окну, выглянул. В доме было слишком светло, он мог увидеть только собственное отражение. Лицо издольщика, густые волосы, морщинки вокруг глаз. Она любила его, но не двинулась с места. Пусть выбирает сам.

Он был хорошим человеком. И в конце концов, деньги-то ее, в противном случае он вряд ли уступил бы.

Да, торговаться с собственным мужем, манипулировать им, наверное, неправильно, но ведь именно так он обращался с ней все эти годы, даже если оба этого не осознавали.

В доме появились еще две няни, а она вернулась на работу. Ее считали плохой матерью. Она подслушала, как сплетничали секретарши, — все они, разумеется, не замужем и жутко завидуют, — и, конечно, они с радостью прыгнули бы в постель к Хэнку — богатому красавцу. Женщины проявляют солидарность, пока им это выгодно; делают вид, что им безразличны мужчины, в которых они по уши влюблены. Она приняла меры: отныне у них работали секретарши настолько непривлекательные, чтобы Хэнк даже спьяну не захотел флиртовать с ними. У нас собрались самые уродливые девушки на свете, всегда шутил он.

И все равно они считали ее плохой матерью. А она старалась об этом забыть.

Тридцать девять

Дневники Питера Маккаллоу

7 июля 1917 года

Спал всего пару часов, все думал о ней, как она там, в другом крыле. К завтраку она не спускалась, и если вообще выходила из комнаты, то, должно быть, тихонько, как ночная птица. Когда я заглянул в кухню пообедать, на сушке стояли только что вымытые тарелки: она была здесь. Я соскучился. Есть расхотелось, вернулся в кабинет.

Собрал и поставил на место пару дюжин книг. Прикинул, не позвонить ли Салли, но раздумал. Не в силах преодолеть безудержное желание рассказать кому-нибудь. Готов взобраться на крышу и проорать в мегафон всему миру…

Я счастлив просто оттого, что она живет в этом же доме. Если кто-то сомневается, что лучше — любить или быть любимым… ответ очевиден. Интересно, что по этому поводу думает отец. Сомневаюсь, что ему вообще знакомо это чувство; подозреваю, что он, как все тщеславные люди, любить не способен. Хотел бы я заплакать о нем. Отдал бы все, что есть в этом доме, все, чем мы владеем, чтобы сохранить это чувство в себе. И стоило только подумать об этом, как я действительно разрыдался. Я плакал об отце, о Марии, о Ниле Гилберте и Педро.

На счастье или нет, из трясины эмоций меня вытащили события, потребовавшие моего вмешательства. Около двух часов дня раздался грохот. Выглянув в окно, я не увидел привычной уже буровой вышки, торчавшей над зарослями.

Как выяснилось, буровой мастер наткнулся на газовый карман и установка вышла из строя. Помощник повалил вышку, чудом оставшись в живых (говорят, пьяным все нипочем). Второе чудо — газ не воспламенился, а третье (с обывательской точки зрения) — нефть непрерывным потоком заливает наши пастбища, стекая с холма прямо в ручей.

К вечеру тут собрался весь город, поглазеть на рухнувшую буровую установку в нефтяном болоте. Это невероятная, неслыханная удача: затея, которая, по мнению некоторых, должна была закончиться пшиком, подняла нас на недосягаемую высоту над обычными гражданами. Но похоже, горожане не осознавали этого. Им казалось, что это им привалила удача. Люди окунали кружки в нефтяную лужу, пробуя ее на вкус, словно кофе.

Это то, о чем говорил отец. Людям нужно, чтобы ими правили. Бедняку важно чувствовать свою причастность, хотя бы мысленную, к богатству и успеху. Он редко задумывается, что его нищета и богатство соседа неразрывно связаны, поскольку это потребовало бы от него активных действий; легче сочинить тысячу причин, по которым он лучше другого соседа, гораздо более бедного, чем он сам.

Толпа сгрудилась вокруг упавшей вышки, между тем озерцо нефти постепенно расширялось. Мастер, у которого все еще постукивали зубы, никак не мог решить, поджечь ли скважину. Газ поднимается на сотни ярдов над землей и может вспыхнуть от малейшей искры; не так уж редко праздные зеваки становились жертвой таких случаев спустя несколько часов или даже дней от начала работы скважины.

Хлопнув виски для прояснения мозга, он решил не зажигать скважину. Нефть спокойно течет, а не бьет фонтаном. Газа должно быть немного. Ну, он думает, что немного. А я думаю, что он пьян в дым. Велел всем держаться подальше от скважины, хотя, завидев Нила Гилберта и двух его свиноподобных отпрысков, шлепающих в вязкой жиже почти у самого истока булькающего черного потока, немедленно возжелал Божьей искры. Наблюдая за нефтяной рекой, струящейся вниз по склону, я понял, что не за горами времена, когда ничто не сможет обуздать человеческую гордыню. Нам подвластно все. Кроме нас самих, разумеется.

Вакерос на лошадях попытались подтащить бревна и соорудить дамбу, но проиграли битву. Фермер-янки предложил в аренду свой новенький трактор «харт-парр». Будь он отсюда родом, просто пригнал бы машину, и все, но он с Севера и думает только о том, как бы набить карман. Поразмыслив, я согласился заплатить. Нефть течет прямиком в ручей — бревна не рассчитаны на аварийные работы.

Несмотря ни на что, народ был в приподнятом настроении и продолжал пить — все, включая недотепу бурового мастера и изрядно помятого помощника. Подтянулись люди из Карризо, хотя что их привлекло — черная яма, адская вонь, новые деньги, втекающие широкой рекой в карман самого богатого человека в округе, — я не понял. В полночь появился Полковник, гнавший по шестьдесят миль в час всю дорогу от Вичита-Фоллс, так что от скорости даже взорвалось колесо.

Он ввалился ко мне в кабинет. Сквозь распахнутое окно комнату заполняла вонь сероводорода, как будто сам дьявол курил у нас на террасе. По-моему, этот запах вполне резонно можно считать ароматом больших денег.

— Сынок. — Полковник стиснул меня в объятиях. Он, как и прочие, был навеселе. — Отныне ты сможешь заплатить за расчистку любых пастбищ.

Ни слова о Марии. В приступе паники я бросился в ее комнату. Она спала, тихо постанывая о чем-то. Я долго смотрел, пока она не начала беспокойно шевелиться.

8 июля 1917 года

Утром она поджидает меня внизу:

— Потрясающая новость, да?

Не знаю; у меня из головы не выходит ее судьба; какое счастье, что нефть нашли на нашей земле, а не на земле Гарсия.

— У тебя сегодня много работы?

— Вряд ли. Есть кое-какие дела в Карризо. Если хочешь, можем съездить вместе.

Она соглашается, и уже ничто не может испортить мне настроения, даже ворота, настежь распахнутые из-за непрерывного потока машин, снующих в направлении новой скважины и обратно, — сегодня с утра нашли полсотни сбежавших телочек.

В Карризо, как выяснилось, заняться нечем. Поддавшись внезапному порыву, мы решили съездить пообедать в Пьедрас-Неграс (зашел разговор о Нуэво-Ларедо, но Марии туда не хочется). Ехать туда не меньше трех часов, домой вернемся поздно, но это нас не смутило. Она уложила волосы в пучок, чтобы не растрепал ветер; я украдкой разглядывал ее теплые губы, черные ресницы, тонкие волоски на затылке.

До города мы добрались около четырех часов, я нервничал по поводу каррансистов, виллистов, сапатистов, но Марию, похоже, это нисколько не беспокоило. Не обращая внимания на призывные крики чистильщиков обуви и продавцов лотерейных билетов, мы отыскали таверну и устроились в патио под навесом. Заказали угря arranchera, рыбу на гриле, tortillas sobaqueras[116], авокадо с помидорами. Она пьет текилу сауэр, я — «Карта Бланка». Столько еды, что мы не справляемся. Размышляем, не заказать ли еще выпить. В машине опять начинаем колебаться.

Вместо того чтобы возвращаться домой, отправляемся дальше, в сторону старой миссии Сан-Бернардо. Развалины, маленькая одноэтажная церквушка, никакого сравнения с соборами Мехико, но в свое время это был форпост испанского влияния в этих краях. Все экспедиции на Север отправлялись отсюда и сюда же возвращались. До сих пор легко представить облегчение, которое испытывали путники, завидев на горизонте купол и арки миссии. И тревогу, когда покидали ее. Эта земля была гораздо опаснее Нью-Мексико.

А ведь Сан-Бернардо ненамного старше, лет на пятьдесят-шестьдесят, чем каса майор Гарсия. Я притих. Мария то ли читает мои мысли, то ли объясняет мое молчание иными причинами, но нежно берет меня под руку и кладет голову мне на плечо.

— Как хорошо выбраться из твоего дома.

Мы медленно, задумчиво бредем; самого главного пока не сказано. Она не выпускает моей руки, но и глаз не поднимает.

— А что твоя жена? Когда она вернется?

— Надеюсь, никогда.

— Ты с ней разведешься?

— Если смогу.

— На фотографиях она красивая.

— Она из хорошей семьи.

— Похоже, да.

— Она вышла за меня, потому что ее семья разорилась. Думала, выходит за юную версию моего отца, но этой версией оказался, к сожалению, мой братец Финеас.

— Может, она выбрала тебя, потому что ты красавчик.

— Вот уж нет.

— Точно-точно. У твоего брата физиономия проныры.

— Жена хотела, чтобы я стал другим человеком. Я рад, что она ушла.

Мы идем не размыкая рук, раскачивая ими взад-вперед, как дети.

Уже около машины она спрашивает:

— Мы ведь очень поздно вернемся домой, да?

Когда что-то серьезное ставится на карту, во мне берет верх та часть натуры, которая и сейчас глупо лепечет:

— Меня ждут обратно.

— О, — коротко бросает она, отвернувшись.

Садится в машину, нога на ногу, оглядывается на миссию и brasada дальше к югу, пока я завожу двигатель.

Устроившись на сиденье, я, нервно сглотнув, выдавливаю из себя:

— Возможно, ехать в темноте не совсем безопасно.

— Возможно, — улыбается она.

Неподалеку от железнодорожной станции мы находим отель.

— Как тебе здесь?

Мы молчаливы, как поссорившиеся супруги. В холле прохладно, под потолком крутится вентилятор, но по спине у меня струится пот. Каждый звук отзывается эхом, мои башмаки грохочут по полу, стойка скрипит, когда я опираюсь, записывая наши имена в книге регистрации. Мистер и миссис Гарсия. Клерк глупо подмигивает. Наш номер на втором этаже. Молча поднимаемся по лестнице, молча входим в комнату.

— Итак… — нарушаю я молчание.

Она садится на кровать, не глядя на меня. Дешевая мебель; кто-то вырезал свои инициалы в изголовье.

— Это неправильно, — говорит она. — Надо вернуться.

— No quiero vivir sin ti.

— Скажи по-английски.

— Я не смогу жить без тебя.

Она опять уставилась в пол, но, кажется, улыбается.

— Я думала, ты не решаешься признаться, потому что я плохо выгляжу.

— Нет-нет.

— То есть ты наконец-то сказал, что я красивая, — смеется она и похлопывает ладонью по кровати: — Иди-ка сюда.

— Я люблю тебя, — говорю я.

— Я верю тебе.

9 июля 1917 года

Мы лежим лицом друг к другу, ее нога на моей, но мы не двигаемся; она сонно прижимается ко мне. Мой палец скользит вдоль ее руки, по плечу, шее, опять по руке. В окно видны огни станции.

— Погладь по спине.

Я долго и томно рисую ладонью всякие фигуры, лаская ее, потом целую, намекая на свои намерения. Она, вздыхая, притягивает меня к себе, бедра двигаются мне навстречу.

Засыпаем мы, не размыкая объятий. Проснувшись, начинаем с того же.

— Я бы хотела остаться в этой постели на всю жизнь.

— Я тоже.

Она целует меня, и еще раз, и еще, и еще, и я закрываю глаза.

Утром, когда свет пробивается сквозь задернутые шторы, я начинаю бояться, что чары рассеялись, но и при ярком солнечном свете она смотрит на меня все так же, утыкается носом мне в шею. Я чувствую, как она вдыхает мой запах.

Сорок

Илай Маккаллоу

Очень скоро судья Уилбергер распорядился готовить виселицу, потому как если про это трепался Уиппл, значит, болтали и рабы, и прислуга, и вообще весь город погряз в сплетнях; все только и судачили о том, как я натягивал жену судьи по десять раз на дню, пил его вино, катался на его лошадях, кормил свиней его сигарами. Чудо, что он не застрелил на месте неверную супругу, но очевидно, что кто-то должен встретиться с дьяволом вместо нее.

Я по юношеской наивности надеялся, что популярен среди горожан, но бледнолицые не любят тех, кто ворует их лошадей и домашний скот, даже молодых и славных. Спасти меня смог только судья Блэк из Остина, который подключил к этому делу власти и обвинил Уилбергера в жестоком обращении со мной, беспомощным, одиноким индейским пленником, сыном погибшего рейнджера, так что суд и казнь отложили, пока Уилбергер не нашел способа избавиться от меня, пристроив в отряд рейнджеров. В те времена, впрочем, это немногим отличалось от повешения.

Мысль о совместных действиях с рейнджерами нравилась мне примерно так же, как моему отцу понравилась бы идея о набегах вместе с команчами, но ситуация была серьезная, выбора не оставалось. В Остин меня перевезли в наручниках и передали на попечение судьи Блэка, но лишь на несколько часов. Меня ждали гнедой, хорошее седло, второй кольт и карабин. Дети пришли проститься со мной, а жена его — нет; судья был печален, и мне так и не удалось его расшевелить.

Я присоединился к отряду в Фредериксберге, около наших бывших земель, которые отец подарил мачехе. Рейнджерство — это не карьера, а способ умереть молодым, причем забесплатно; шансы прожить целый год стремились к нулю. Счастливчики обретали последний покой в безымянной могиле. Остальные теряли скальпы.

Времена мастеров вроде Коффи Хейса и Сэма Уокера канули в прошлое. Уокер убит в Мексике. Хейс смылся из Техаса в Калифорнию. Те, что остались, — сборище обнищавших солдат, искателей приключений, каторжников и богом забытых проходимцев.

По окончании каждого рейда выжившим выделяли четверть мили пустой земли. Такова была плата за кровь, нашу и индейцев, но, как в любой совместной работе, ты всегда выходишь проигравшим. Все безопасные земли кому-то принадлежали, а подлежащие выкупу не оценивались годами. Поэтому ваучеры обычно обменивали на снаряжение, в основном у спекулянтов, которые жили в больших надежных домах и предлагали за землю лошадей или новые револьверы. Единственным вознаграждением от государства были боеприпасы, которые мы получали в неограниченном количестве. Все остальное — от хлеба до сушеного мяса — нужно было награбить или заполучить любыми доступными способами.

Мы затребовали пороха и свинца и несколько недель готовились к рейду. Только стреляли. Установили шест, и капитан объявил, что никто никуда не уйдет, пока каждый из нас не будет попадать в шест пять раз из пяти на полном скаку с любой руки.

За несколько недель выяснилось, что с пистолетом я управляюсь лучше, чем с луком. Те, кто мог это себе позволить, имели по два кольта, потому что перезаряжать приходилось несколько минут. Кое-кто обзавелся кольтами Уокера, которые были в два раза мощнее, но и тяжелее вдвое, их приходилось возить у седла, а не на поясе, что небезопасно, если тебя застигнут не рядом с лошадью. Вдобавок барабан периодически заедало; именно по этой причине «уокеров» выпустили не так много, несмотря на все легенды, что о них рассказывают.

В первом рейде мы так и не встретились с команчами. Видели их следы, стоянки, но догнать не смогли. Опытные разбойники, они легко уклонялись от нападений, следопытами были превосходными, потому выследить их было почти невозможно, так что мои страхи, что однажды я увижу в прицеле своего «спрингфилда» Неекару или Эскуте, оказались смехотворными.

Если не считать нескольких измученных липанов и мескальерос, мы ловили мексиканцев и беглых негров или умирающих от голода индейцев из резерваций, которые тупели и постепенно вырождались из-за тесного общения с бледнолицыми. Но бандиты, они бандиты и есть: таскали с собой старый лук со стрелами и, прикончив несчастную жертву, втыкали в тело несколько стрел, чтобы за их преступления проклинали индейцев. Куда ни глянь, индейцев не считали за людей.

Когда дичи становилось мало или поселенцы встречались прижимистые, мы, бывало, голодали, так что если попадалось стадо или табун лошадей с неизвестными нам клеймами, то отгоняли скот в Мексику, сбывали там заодно с седлами и оружием. Поселенцам продавали скальпы, копья, луки, разные индейские штучки, которые фермеры любили развешивать на стенах в качестве своих трофеев. Уши были особенно популярны.

Но даже с учетом мелких краж мы обычно возвращались с пустыми карманами, поломанным оружием, да еще зачастую пешком. Предполагалось, что мы поправим положение в военном походе. Законники оправдывали наши грабежи — мол, грабь награбленное, по сути, обворовывай своих; ведь все, что не внесено в реестр, не облагается налогом, то есть не приносит дохода тем, кто стоял за спиной наших избранных властей, — плантаторам.

Плантаторы же уважали нас, государственных служащих, и выражали всяческое восхищение теми, кто в отличие от них трудился не за деньги, а исключительно ради славы. Это отношение унаследовали скотоводы, а потом и нефтепромышленники. Система работала безотказно; любой глупец, осмелившийся заявить, что платить ему должны долларами, а не одобрительным похлопыванием по спине, немедленно бывал заклеймен как болтливый торгаш, или фрисойлер, или, хуже того, аболиционист и бежал из штата.

Среди рейнджеров было много бывших заключенных, мечтавших отомстить своим бывших тюремщикам, хотя по большей части они вступали в отряд по той же причине, что и я: им тошно было среди бледнолицых с их бессмысленными правилами. В городах и даже поселках для них было чересчур людно, они тосковали по вольным прериям, а самый доступный способ вернуться к прежней жизни и прежним друзьям — выслеживать и время от времени даже убивать их.

Свой второй год я служил с Уорреном Лайонсом, который десять лет прожил среди команчей. Повздорив с вождями, он вернулся к бледнолицым, к своей родной семье, только для того чтобы понять: у него нет с ними ничего общего. Тогда он записался в рейнджеры. Парни все никак не могли решить, то ли он гений, то ли просто патологический убийца.

Мы выехали в мае, тринадцать человек; в июне Огайец помер от лихорадки, а в августе наш капитан нарвался на пулю на нижней дороге Сан-Антонио — Эль-Пасо. Новым капитаном выбрали Лайонса, и мы двинулись дальше, проверять участок между горами Дэвиса и границей. Как-то в сентябре мы выслеживали мексиканцев, угнавших лошадей у Эдда Холла, и взобрались на гребень горы примерно в дне пути к востоку от Президио. Из-под камней бил источник — обычное дело в те времена, когда еще не извели всю воду; внизу в пойме реки расстилались зеленые долины, вдалеке синели вершины Сьерра-дель-Кармен. Очаровательная мирная картина. В прошлый раз, когда я был здесь с Тошавеем, Писоном и остальными, не хватило времени полюбоваться этой красотой.

Мы перекусили свежей олениной и фруктами, добытыми у поселенцев, и вовсю наслаждались своей работой, когда Лайонс заметил восемь всадников, двигавшихся навстречу нам с мексиканской стороны, к броду на старой военной тропе команчей. Он передал мне бинокль. Цвета толком не разобрать, но отчего-то я был уверен, что это команчи. Они вели caballada[117], примерно в две дюжины лошадей.

— Что скажешь? — спросил я Лайонса.

— Скажу, что это чертовы неменее, — буркнул он.

— Преимущество не на нашей стороне. — Нас было всего одиннадцать. Обычно потери составляли три к одному.

— Может, они устали. Лошадей маловато.

— Это не значит, что они устали.

— Это значит, что не повезло.

Я пошел рассказать остальным. Они радостно заулюлюкали: команчи стали редкостью, как слоны, каждый хотел заполучить такой трофей.

Лайонс приводил в порядок снаряжение, готовился к бою. А я разволновался как никогда раньше; странно, конечно, потому что стычки у нас происходили каждую неделю. Мы спустились со скального уступа на дно дренажного канала, двигаясь по влажному песку, чтобы не поднимать пыли.

У команчей была только пара мушкетов на всех, мы решили подобраться к броду на расстояние выстрела и уложить как можно больше из винтовок, пока они не подойдут ближе. Думаю, Лайонс волновался не меньше меня. Остальные ликовали, они же никогда не имели дела с настоящими индейцами, только с убожествами из резерваций.

Уже на берегу я в третий раз проверил револьверы и забил свежий пыж в ружье. Мы рассредоточились в ивняке и среди камней, команчи нас не видели, и я подумал: если удастся застигнуть их врасплох, это будет просто бойня. И снова вспомнил Тошавея.

Лайонс тем временем стянул башмаки и надевал мокасины, вытащенные из седельной сумы. Он прожил у команчей десять лет, вечно бормотал себе под нос на их языке, называл не команчами, а неменее, и я догадался, почему он не переживает, хотя их почти столько же, сколько нас. Он намерен сражаться на стороне своих старых друзей.

Я вытащил револьвер; он встал и посмотрел прямо в наведенный на него ствол.

— Какого черта ты делаешь, МакКаллоу?

— Какого черта делаешь ты?

— Мне удобнее сражаться в мокасинах, — сказал он, осторожно отодвигая ствол. — У тебя проблемы, МакКаллоу. Ты чего-то не просекаешь.

Я слышал, как они смеялись, болтали; мы ждали, пока они выедут из кустов, чтобы дать залп, но тут Хинс Муди и прочие недоумки выпалили из ружей и с дикими воплями ринулись вниз по склону, понукая своих пони. Команч — лакомая добыча, лучше, чем гобелен на стену, никто не хотел упустить шанс.

Индейцы мгновенно попрятались за камнями, и, как только Муди с приятелями оказались на расстоянии выстрела, на них обрушился град стрел.

Минут через десять двое из команчей метнулись к реке. Муди и его спутники полегли еще при первом залпе, остальные тем временем рванули обратно в заросли кизила. Все, кроме Лайонса. Он вел себя как чистокровный неме: свесившись сбоку, стрелял из-под шеи своего скакуна. Когда конь в конце концов пал, то напоминал подушечку для булавок; индейцы, должно быть, раскусили в Лайонсе перебежчика, потому что стреляли теперь только в него. Я думал, Лайонс спрячется за убитым конем, но он бросился вперед, а стрелы облетали его как заговоренного; они стукались о камни, а сам он в одиночку приближался к индейцам.

В кустах мелькнула тень; я выстрелил в ту сторону, перевел ствол на полфута, выстрелил еще раз и так стрелял, пока барабан не опустел. Едва успел перезарядить первый барабан, как Лайонс стремительно переместился влево.

Тишина, до звона в ушах. Фырканье и ржание лошадей. Чей-то стон, кто-то зовет жену. Кроме меня и Лайонса из наших уцелело только трое, и все они окопались за моей спиной. Впереди был Лайонс. Я скрывался за своим убитым конем, но бросился вперед, покрыв ярдов шесть-семь. Потом на такую же перебежку решился Лайонс. Я видел кучу камней, за которой укрылись индейцы, но потерял шляпу, и солнце слепило глаза. Рискнул пробежать еще чуть-чуть. Нормально. На следующем броске, подлиннее, из ивняка вылетела стрела и вонзилась мне в бедро. Я видел, как Лайонс заряжает револьвер, слышал выстрелы, щелчок опустевшего барабана, потом заставил себя подняться. Я не соображал, куда целиться. Из-за кустов появился Лайонс:

— Похоже, они готовы.

— А там?

— Ну давай глянем. Но я насчитал пять убитых, плюс еще двое сбежали.

— Еще один у воды, — сказал я.

— Тогда твой восьмой.

Я не был уверен.

— У тебя что-нибудь осталось?

Он вытащил второй револьвер, проверил.

— Два. Нормально для нескольких мертвых индейцев. — И обернулся к нашим: — Эй, вы, бабы уебанские.

Уцелевшие трое поднялись ярдах в восьмидесяти позади. Он ткнул пальцем в сторону реки:

— Идите вон туда.

Хотя мы спокойно стояли на открытом пространстве, те придурки направились к реке короткими перебежками, пригибаясь и прячась за камнями.

— Кто эти уроды?

— Кажется, Мэрфи и Данхем. А сзади, похоже, Уошберн.

— Кучка жуков-вонючек. — И отвернулся. — Ты бы ногу посмотрел.

Я так и сделал. Стрела чудом не задела большую артерию, четверть дюйма в сторону — и мне конец. Я обошел вокруг камней, Лайонс проверил сверху. Кровь стекала мне прямо в ботинок. Но больше никаких индейцев мы не обнаружили, а их лошади спокойно паслись у воды.

— Нам спуститься к вам? — крикнул кто-то из вонючек.

— Не надо, — покосившись на Лайонса, отозвался я.

Мы осмотрели убитых. Некоторые из команчей лежали в лужах крови, другие казались просто спящими — пуля вошла в шею, чистая, аккуратная смерть; мы заглядывали в лица, и Лайонс, должно быть, узнал кого-то, потому что, когда подозвали тех троих и начался дележ одежды и скальпов, он не участвовал, отошел в сторону, ни с кем не заговаривая.

Мы собирали своих покойников, когда вдруг поднялся на ноги МакДауэлл, которого мы считали убитым. Обломком камня ему заехало по башке, но, очухавшись, он даже мог ехать верхом. Я перевязал ногу — еще раз подивившись, каким чудом стрела обошла артерию, — и помог погрузить пять мертвых тел. Трупы отвезли в Форт Литон, где их закопали.

Наутро трое из четырех оставшихся рейнджеров — Мэрфи, Данхем и Уошберн — вернули свои значки Лайонсу.

— Лошади дикарей нам ни к чему, — заявил Уошберн. — Мы хотим оставить себе оружие, скальпы и все такое.

— Берите, — коротко бросил Лайонс.

— Зассал? — не удержался я. Этот косой придурок родом из Восточного Техаса во время схватки держался в ста ярдах позади.

— Маловато платят за такое, — проворчал он. — Даже для такого людоеда, как я. А Данхем с Хинсом Муди корешились с восьми лет, ты слыхал?

— Нет.

Данхем уже свалил; не понял, чем я-то виноват.

Трое дезертиров паковали свое барахло, остались только я, Лайонс и юный конокрад МакДауэлл. Он был славным парнем. Хорошо, что он остался. Стоя на бруствере, мы следили, как они скачут в сторону гор, пришпоривая своих пони.

— Ну что ж, — подвел итог Лайонс, — похоже, наша добыча удвоилась.

Остаток дня мы чистили оружие и чинили упряжь. Две из захваченных у команчей лошадей имели клеймо армии Соединенных Штатов; мы обменяли их у Эда Холла, а он позже сможет продать их в Мексике. Мне достался красавец рыжий мерин, которого я после проиграл в карты.

— Сколько их сбежало, как думаете? — поинтересовался Эд Холл.

— Двое.

— Парни, вы уверены, что не хотите задержаться подольше?

— Не тревожься, — успокоил я. — Пригласи их поужинать перед жерлом твоей пушки.

— Не думаю, — хохотнул он, — что они попадутся на эту удочку дважды.

Пушка вообще-то принадлежала не ему. Это была пушка Бена Литона. Сам Литон умер несколько лет назад, и Холл женился на его вдове, но сравняться с покойным никак не мог. Литон был выдающимся охотником за скальпами, и я всегда подозревал, что именно он командовал отрядом, который едва не поймал нас с Тошавеем. Знаменит он был тем, что пригласил на обед индейцев, а во время пиршества выскользнул из комнаты и пальнул из пушки, которую заранее спрятал за занавеской. Залп разнес в пыль и столовую, и ничего не подозревавших индейцев. С тех пор никто не уводил его лошадей.

Утром мы обнаружили МакДауэлла мертвым.

— Я проклят, — признался Лайонс.

— Ну, МакДауэлл проклят сильнее, чем ты. — Мне было не до его покаяний. Ногу дергало, я ночь не спал, жутко устал, а тут надо копать еще одну могилу.

— Ошибаешься. Всегда так: вокруг люди гибнут, а у меня ни царапины.

— Со мной та же история.

— За те шесть месяцев, что мы знакомы, в тебя дважды попадали стрелы.

— Но не серьезно.

— И все равно. Это, черт побери, большая разница.

У меня не было сил объяснять, что нет тут никакой разницы. Лайонс ушел из рейнджеров за год то того, как мы вступили в Конфедерацию. Позже он перебрался в Нью-Мексико, где и погиб, несмотря на все свое везение и отличное здоровье.

Продав лошадей, захваченное оружие и седла в Остине, мы с Лайонсом поделили деньги, и он пустился в новый рейд к границе, а я прибарахлился: новая рубаха, брюки и шляпа. Отложил на время оружие и направился к судье вернуть долг за коня и револьвер, которые он вручил мне два года назад. Денег судья не взял, но очень мне обрадовался, сказал, что я выгляжу как нормальный белый человек. Я обедал вместе с его женой и тремя дочками, и они были просто счастливы вновь меня увидеть, и, надо сказать, даже жена его отнеслась ко мне гораздо теплее.

— Я знала, что это пойдет тебе на пользу, — сказала она. — Поможет стать более цивилизованным.

Я не стал сообщать, что все это время занимался примерно тем же, чем у индейцев. Старшая дочь строила мне глазки, и оно бы ничего, да только настропалило меня на определенный лад, и я за несколько дней спустил все свои сбережения.

Город мне был не по зубам. Сплошные бродяги и бездельники, сутенеры и бандиты. «Дерринджер» пришлось отдать за дюжину доз каломеля[118], который я вливал с двух концов, потому как решил, что подцепил сифилис. Один из кольтов я заложил и снял на эти деньги самую дешевую комнату, дожидаясь нового набора в Отряд Избранных.

Этот человек отыскал меня в меблированных комнатах. Протянул кожаную сумку, словно доставил давно ожидаемый пакет. Сумку я взял, но открывать сразу не стал, сунулся к заднему карману, потом вспомнил, что продал «дерринджер». Человек с четырехдневной щетиной, в мятой шляпе, надвинутой на самые глаза, напоминал помощника гробовщика.

— Я тут встречался с Шером Уошберном, — начал он. — Он проговорился, что воевал вместе с тобой, имя мне показалось знакомым. Потом вспомнил, что записывал его.

Я недоуменно уставился на него.

— Твой папа только о тебе и говорил. Мы все про тебя знали.

— Ты сам кто такой?

— Я приехал из Накадоча. Пробую там хозяйствовать, но эту штуку я долго хранил для тебя.

В сумке лежала рубаха из скальпов. Дюжины скальпов, некоторые с волосами, другие лысые, аккуратно сшитые. Кожа довольно темная.

— Это все инхуны, — пояснил он. — Можешь быть уверен: примерно половину из них мы с твоим отцом обрабатывали вместе.

Я расправил рубаху; мягкая, очень аккуратно сделанная, и я вспомнил Тошавея, у которого тоже была такая рубаха. В ней я его и похоронил.

— Могу я чем-то отблагодарить?

— Не, не надо. — Он мотнул головой, собрался было сплюнуть, но сдержался.

— Пошли пройдемся, — предложил я.

Мы вышли на окраину города.

— Ты же знаешь, он бросился тогда в погоню? Всегда очень переживал, хотел, чтобы ты это знал. Они добрались до самого Льяно, прежде чем окончательно потеряли след.

— Угу, — хмыкнул я.

— Да, он старался изо всех сил.

Мы стояли над рекой, говорить было не о чем. Лодочники, мерно двигая шестами, везли грузы для поселенцев выше по реке. Я предложил ему кусок табаку, он откусил, сунул за щеку.

— Твой отец был особенный, — сказал он. — Индейцев чуял прямо как волк.

— Что с ним случилось?

— Помню, на площади возле Конгресса — в одно ухо парни из салуна орут, а в другом улюлюканье аборигенов слышно. Домов тридцать или сорок тут стояло. А сейчас погляди. — Он оглянулся на город, где жили тысячи людей. А ниже по реке паромщик заколачивал сумасшедшие деньги.

— Что с ним случилось? — повторил я.

Мужчина молчал, и я представил, как отец возвращается домой, видит жену и дочь, как потом мчится в погоню. Я смотрел на воду и чувствовал, как она растворяет и уносит прочь мой страх и злость.

А тот человек, он просто стоял рядом. И так мне и не ответил.

Сорок один

Дж. А. Маккаллоу

Она не одна, в комнате кто-то есть, и этот человек виноват в ее нынешнем состоянии. Я проживаю собственную смерть. Она позволила себе продолжить грезить. Холодно. Старый пруд. Но сознание, удивилась она, сознание остается, это грандиозное открытие, мы все связаны, связаны подземными корнями. Нужно только дотянуться. Огромный муравейник.

Она чувствовала себя ребенком. Сознание — это… это же просто душа. Тело исчезало, постепенно съеживалось, растворялось, а душа росла, росла, пока тело уже не могло больше вместить ее. Воздвигнете вы пирамиду, или склеп, или мавзолей — неважно, тело все равно исчезнет; они были правы, все они были правы — и это самая страшная ошибка в ее жизни. Ты должна очнуться.

Она открыла глаза, но вместо комнаты вокруг расстилалась зеленая равнина до горизонта, а прямо перед ней в облаках парил огромный каньон. Это не мои воспоминания, догадалась она, они принадлежат другому человеку. Койот крадется вдоль канавы; звуки, запахи — как наяву; ворота, запереть, человек стреляет из ружья.

Она распахнула глаза, возвращаясь в комнату, пересчитала стулья, столы, шкафы; угольки в камине, она в доме на Ривер-Оукс. У окна стоит Хэнк. Злится из-за детей. Нет, из-за телевизора. Президента застрелили, его жена взбирается ногами на сиденье.

— Г. Л. чертов Хант[119], — рычит Хэнк сквозь зубы. — Мы только что прикончили президента.

А вот и ее голос:

— Говорят, Освальд работал на русских.

Это тоже мираж, поняла она. Хэнк умер раньше Кеннеди. События в памяти перепутались.

Но Хэнку до этого нет дела.

— У Ханта тысяча человек, которые встречали президента в аэропорту с плакатами «ПРЕДАТЕЛЬ» и «ЯНКИ, УБИРАЙСЯ ДОМОЙ». Через несколько часов его застрелили.

— Это не очевидно, — возразила она.

Огонь горит в камине, Хэнк смотрит в окно, но непонятно, что он там видит.

— Когда Господь вываливает тебе в руки кучу денег, начинаешь думать, что ты к нему ближе, чем остальное человечество.

Он целует ее, долго. И не замечает, что она беззубая старуха. А потом они занимаются любовью. На миг она задремала, вновь очнулась.

Они стоят у бара.

— Мы как-то завязаны на Ханта?

— Нет, — успокоила она.

— Отлично. — Он отхлебнул виски. — Не будь он деревенщиной, мог бы стать очень опасным.

— Ты тоже деревенщина, дорогой.

— Я деревенщина с коллекцией картин. А через сто лет мы станем Рокфеллерами.

Он, конечно, имел в виду не Рокфеллера. Астора. Или Уитни. Что касается их коллекции, половина из первых приобретений оказалась подделками, и всю оставшуюся жизнь она заменяла их оригиналами.

А про Кеннеди — она не удивилась. В тот год, когда его не стало, еще живы были техасцы, своими глазами видевшие, как индейцы скальпировали их родителей. Земля иссохла, она жаждала крови. Земля оставалась первобытной и дикой. На ранчо они находили кловисские и фолсомские наконечники[120], а когда Иисус шел на Голгофу, моголлоны колошматили друг друга каменными топорами. Когда пришли испанцы, здесь жили сума, хамно, мансо, ла хунта, кончо и чикосы, тобосо, окана и какахтле, коахуилтеканы, комекрудос… но никто не знает, уничтожили они моголлонов или произошли от них. А их истребили апачи. Которых, в свой черед, перебили команчи. Которых уничтожили американцы.

Человек, жизнь — что толку об этом говорить. Вестготы уничтожили римлян, а тех уничтожили мусульмане. Которых изгнали испанцы и португальцы. Не нужно никакого Гитлера, чтобы понять: история — неприятная штука. И тем не менее — вот она, Джинни, живет, дышит, думает все эти мысли. Крови, пролитой за человеческую историю, хватит, чтобы заполнить реки и океаны планеты, но вопреки этой бойне вы все равно существуете.

Сорок два

Дневники Питера Маккаллоу

13 июля 1917 года

Четвертый день, как мы вернулись из Пьедрас-Неграс. Наше отсутствие, разумеется, замечено — «чендлера» не было в гараже, — но все молчат. Мария думает, что о нас в суматохе просто забыли.

Город наводнили земельные агенты; в любое время дня на пороге появляются незнакомые люди, а у отца свет горит всю ночь напролет. Мидкифф и Рейнолдс вовсю торгуют участками, лишь отец отвергает все предложения. Пошел к нему поговорить. Старик сидел нагишом в заводи у ручья, прикрыв глаза. В воде он похож на маленького бледного бесенка.

— И почему раньше меня жара так не доставала, — буркнул он.

— Стареешь, — не удержался я.

— Как и ты.

— Надо продать несколько участков и не забивать этим голову.

— Эта девица до сих пор здесь?

Я промолчал.

— Знаешь, если бы я не держал твою мать взаперти, готов поклясться, что тебя заделал какой-нибудь мексиканец.

— Тебя все равно не бывало дома, ты бы и не узнал.

Взвесив эту мысль, он сменил тему:

— Пускай найдут еще нефть, а тогда подумаем, сдавать ли землю в аренду.

Я присел рядом на камень.

— Все нормально, сынок. Ты отличный скотовод. Но ни черта не понимаешь в бизнесе. Для этого у тебя есть я.

— Спасибо, что напомнил.

— Подсчитай, сколько стоит наша нефть, если продавать, как Рейнолдс с Мидкиффом, по сотне за акр.

— Десятки миллионов.

— А теперь прикинь, сколько выйдет по тысяче за акр. Или по пять тысяч.

— К чему ты клонишь?

— К тому, что так оно и будет. Пара дюжин бурильщиков за следующие пару лет подтвердят ценность нашей земли. Тогда мы и начнем продавать.

Хотелось бы думать, что он ошибается. К сожалению, он всегда прав.

— Что там с этой девицей?

Но я уже уходил.

С Марией все просто: мы оба страдаем уже несколько дней. В первую ночь после возвращения из Пьедрас-Неграс я тихонько выскользнул из ее комнаты, но уже через час вернулся, и с тех пор мы не расставались больше чем на несколько минут.

Сегодня я проснулся на рассвете. Лежал, прислушиваясь к ее дыханию, вдыхая запах ее волос, кожи, задремал, проснулся опять и любовался ею, омытой светом. Какое наслаждение просто быть рядом.

Вот уже несколько дней я не видел мрачных теней; я больше не вспоминаю ни искаженное лицо Педро, ни молчаливый крик Аны. В мимолетном приступе мазохизма попытался вызвать мучительные образы в памяти, но тщетно.

Я всегда знал, что не слишком интересен другим людям. Я не из тех, в кого влюбляются. Люди не видят во мне того, что вижу я сам; с первого взгляда они решают, что моему мнению не стоит доверять. Насколько я могу судить, мне просто повезло родиться в большой семье, иначе я стал бы скучным нотариусом, снимающим жалкую комнатенку в мерзком городишке.

А вдруг Мария проснется однажды утром и посмотрит на меня теми же глазами, что и остальные, и ее любовь иссякнет, хотя до сих пор все было ровно наоборот? Я вижу в ее глазах свое отражение, я даже спиной чувствую ее взгляд, просыпаюсь, а она ласково смотрит на меня, приподнявшись на локте. Мы хмелеем друг от друга. Что касается моего так называемого недомогания, которое я считал возрастным, а Салли — еще одним признаком моей мужской неполноценности, ни малейшего намека. Даже напротив: мое тело неудержимо стремится к ней (стоит только подумать…); я не выхожу из нее, даже когда мы заканчиваем заниматься любовью, она перекатывается, устраивается сверху, и мы засыпаем, оставаясь единым целым.

Сегодня утром она читает мне Песнь Песней; я читаю ей второе письмо Абеляра к Элоизе; когда мы вместе, кажется, что сам факт нашего существования восстанавливает гармонию мира. Но вот сейчас я сижу и отгоняю мрачные мысли: человек вступил в отношения с другим, который ему не ровня, в том смысле, что мы равны во всех отношениях, кроме власти. Она вольна уйти в любой момент, но вместе с тем не свободна, поскольку повсюду за пределами нашей комнаты она не может быть самой собой.

— Где ты пропадал?

— В кабинете.

— Тебя так долго не было.

— Больше не буду.

— Ты когда-нибудь писал обо мне?

— Я только о тебе и пишу. О чем же еще мне писать?

— С каких пор?

— С первого дня.

— Но тогда ты был не рад мне. Может, сжечь те страницы?

— Я ошибался.

— Я все вспоминаю ту историю про твоего отца и убитых людей…

Я не сразу понял, что она имеет в виду; под такое описание подходила практически любая история о моем отце. Потом сообразил.

— …И тоже хочу рассказать тебе кое-что. Может, возьмешь свой дневник?

— У меня прекрасная память.

— Но ужасно ленивое тело.

— Нет, правда. Память — мое проклятие.

Она запустила пальцы мне в волосы. Я поднялся, принес дневник, просто чтобы сделать ей приятное. По пути встретил Консуэлу, которая прибиралась в моей комнате, где я не ночевал уже пять дней. Она даже не взглянула в мою сторону.

Его звали Коахуилтекан, последний на этой земле. Его народ был древнее греков и римлян; когда строили египетские пирамиды, они жили на свете уже пять тысяч лет, и все прочие расы были для них все равно что суетливые муравьи, которые появляются с первыми теплыми деньками, чтобы исчезнуть при первых заморозках.

Но пришла зима и для древнейшего народа. Появились испанцы, а за ними апачи, продолжившие дело испанцев, а потом команчи, и, наконец, к весне 1836 года на свете остался только он, последний выживший.

В тот день мой двоюродный дед Артуро Гарсия увидел, как Коахуилтекан, опустившись на колени, ищет что-то на его пастбище. Индеец был почти слеп, и Артуро подошел помочь ему. Через несколько часов в зарослях бизоньей травы и кактусов он отыскал пропажу — шарик из черного обсидиана, видать, волшебный. Артуро родился на этой земле, как и его отец, и он знал, что таких камней в округе нет.

Артуро был богатым молодым человеком, хозяином целой ремуды породистых скакунов, мужем красивой жены, а еще владел шестьюдесятью лигами земли, дарованными самим королем Испании. Дом его был полон серебра, произведений искусства и старинного оружия, доставшегося от предков-рыцарей. Каждое утро он просыпался еще до рассвета и смотрел, как восходит солнце, озаряя светом его земли и все, что он оставит своим сыновьям.

Артуро был решительным человеком, и все знали, что он с легкостью вырвет сердце врагу. Но вместе с тем он был человеком, который, несмотря на сотню работников, целый маленький город в подчинении, прекрасную жену и четырех ребятишек, помог старому индейцу искать обсидиановый шарик.

Он, конечно же, не верил в пророчества и предсказателей; он же не глупый крестьянин. Они с братом учились в Папском университете, его предки основали Университет Севильи, он с детства свободно говорил по-французски, по-английски и по-испански. Но в тот день он был не слишком благоразумен и рассудителен. Американцы, будучи в меньшинстве, победили в битве при Сан-Хасинто, и он беспокоился за судьбу своей семьи.

Победа не имела никакого смысла. С одной стороны — профессиональная армия, древняя могучая империя, над которой никогда не заходит солнце, а с другой — кучка невежественных варваров, беглые преступники и спекулянты-перекупщики. Границы Техаса недолго были открыты для американцев, их перекрыли еще в 1830-м, но нелегалы продолжали пробираться сюда: их манили свободные земли, возможность заработать, мягкие законы. Нечто похожее происходило на границах Римской империи, когда вестготы одолели императорскую армию. Господь, видимо, карает за гордыню.

Артуро спросил шамана, можно ли задать ему вопрос, тот сказал, что конечно, но ответа не обещает.

Артуро спросил:

— Я потеряю свою землю?

Шаман рассердился:

— Убирайся прочь, не приставай ко мне с мирскими проблемами; это место духа, философии, природы самой вселенной.

«Индеец не мог так сказать», — перебил я.

«Он, конечно, индеец, но с интеллектом у него все отлично». — И она прижала палец к моим губам.

…Той ночью Артуро не мог уснуть, все думал о своем имуществе, которое может потерять. Наутро он явился к оракулу.

— Старик, я потеряю мои земли?

И тот ответил:

— На пятьсот миль в округе не найти лошадей лучше, чем у тебя, такого большого дома, такой красивой жены, таких здоровых сыновей и рода древнее. Я слепой нищий индеец. Это ты должен давать мне советы.

— Но ты мудр.

— Я стар. Так стар, что помню, как играл на том месте, где теперь стоит твой дом.

— Боюсь, ты ошибаешься, — возразил Артуро. — Мой дом стоит здесь почти сто лет.

— И все же я помню. Там высился огромный утес, на котором я жил со своей женой и всеми детьми, потому что он был теплым даже зимой, он ведь доходил до самого центра Земли. Его, должно быть, передвинули, потому что это был живой утес, каждый год он чуть-чуть подрастал.

Артуро знал про утес. Его взорвали и на остатках построили дом. Но шли годы, камни под фундаментом начали расти, штукатурка трескалась, полы вздулись, и если положить в середине комнаты шарик, он скатывался к стене. Полы пришлось снять, а наросший камень раздробить и выбросить. Но индеец никак не мог об этом знать. Артуро сказал:

— Старик, я оказал тебе услугу, и теперь ты окажи услугу мне. Сохраню я свои земли или нет?

Старый Коахуилтекан затаил дыхание и не дышал целых десять минут. Потом сказал:

— Тебе не понравится мой ответ.

— Я подозревал.

Старик кивнул.

— Я должен это услышать.

— Прости, но ты не сможешь сохранить свои земли. Тебя, твою жену и твоих сыновей убьют американцы.

Вечером Артуро стоял на террасе, смотрел, как сыновья играют в траве, его красавица-жена стояла рядом, на его просторных пастбищах его вакерос пасли его стада.

Он не понимал, почему такого славного человека, как он, ждет такая страшная судьба. И ночью он взял самое древнее оружие своих предков, alabarda[121], которая рубила французов, голландцев и мавров, и наточил ее так, что можно было разрезать волос. Утром он вернулся в селение старого Коахуилтекана и одним ударом отрубил старику голову. Но даже лежа на земле, отделенная от тела, голова смотрела на него и извергала проклятия.

«Но легкие, — опять встрял я. — Без легких нет воздуха, чтобы…»

Вновь палец, прижатый к моим губам, остановил меня.

…Спустя несколько месяцев Артуро отправил свою семью в Мехико, ради большей безопасности. Но не успели они пересечь реку, как на них набросились из засады белые бандиты, зверски надругались над его женой и бросили ее умирать, а потом убили всех четырех сыновей.

Артуро больше не женился. В 1850-м, после второй войны, он поехал в Остин и заплатил все налоги. Только потому, что он свободно говорил и писал по-английски, гораздо лучше любого столичного английского юриста, ему позволили сохранить собственность. Но половину земель конфисковали сразу же, потому что американцы объявили дарственную поддельной, хотя и не смогли показать, в каком именно месте.

А через двадцать лет он исчез, его убили вместе со всеми его вакерос. Собственность унаследовал племянник, мой отец. Моя мать не хотела этого наследства. Она просила отца продать землю американцам.

— Но они убийцы, — возражал отец.

— Лучше продать им, чем жить среди них, — убеждала мать.

Но отец буквально потерял голову, думая о бесконечных пастбищах, которые он сможет получить, и через шесть месяцев после убийства Артуро они с матерью переехали сюда вместе с дюжиной вакерос, нанятых в Чихуахуа.

Дом стоял в целости и сохранности, все имущество на месте. Прочитав дневники дяди, отец пошел и выкопал скелет в указанном месте. Он перезахоронил старика в самом тихом уголке, который только сумел отыскать, под деревом хурмы около чистого ручья, положил в могилу отличный нож и мешочек бобов для путешествия в иной мир. Он был уверен, что тем самым снял проклятие и обезопасил нашу семью.

Она смотрит на меня. «Как видишь, ничего хорошего из этого не вышло».

Сорок три

Илай Маккаллоу

1854–1855

Зимой нас отправили не к границе, а на Север, в междуречье Уошито и Кончо. В зимнее время индейцы обычно отсиживались в своих типи, но в минувшем году правительство загнало около пяти сотен команчей в Клиар-Фок у Бразоса и еще две тысячи каддо и вако — в большие резервации дальше к северу.

В резервациях, как правило, не хватало еды, а попытки научить индейцев вести хозяйство прогрессивными способами белых лишь отталкивали тех. Урожай губила засуха или саранча; людей запихивали в тесное пространство, где, по их представлениям, вообще невозможно существовать. Местные жаловались, что индейцы воруют скот; индейцы жаловались, что местные поселенцы угоняют у них лошадей и пасут скот на индейских пастбищах. Мы ни разу не поймали ни одного индейца, а с белыми, которых ловили, все равно ничего не могли сделать.

Между тем на расстоянии выстрела от Льяно вовсю вырастали новые дома. Поселенцы просочились уже далеко за Белкнап, Чадбурн и Фантом-Хилл, на сотни миль дальше тех рубежей, где их еще могла защитить армия. Им дела не было до того, что весь Восточный Льяно патрулирует всего один отряд рейнджеров. А власть рассуждала так: коли вшивые неотесанные грубияны не голосуют и денег в избирательную кампанию не вкладывают, то на их проблемы — хоть эти парни и нужны для благополучия государства — наплевать. Никаких новых налогов. Рейнджеры чересчур дорого обходятся.

Апрельским вечером мы встали лагерем на плоской верхушке месы. В отличие от прочих отрядов мы разводили костры, как индейцы, в пересохших руслах ручьев, в ямах и низинах, подальше от деревьев, отражающих свет. Куда ни глянь, миль на тридцать-сорок вокруг сплошь бесплодные земли, река петляет между холмов; месы, обрывы, каньоны, заросли можжевельника и дубовые рощицы. Кое-где появлялась первая зелень — вязы и тополя по берегам ручьев, грамова трава и голубой бородач на речных отмелях. Очень красиво на фоне красных скал, зеленых долин и темнеющего неба над головой. Уже вовсю сияли звезды Медведицы, в прериях потеплело, и хотя охота на индейцев продолжалась, пусть и безуспешная, мы больше не рисковали отморозить пальцы. Мы уже укладывались, когда заметили на востоке, в маленькой долине, странный свет, и чем дольше смотрели, тем ярче он разгорался. Через пять минут лошади были оседланы и мы мчались вниз, по направлению к огню.

Дом еще полыхал. На пороге валялось обуглившееся скальпированное тело, женщина. В кустах нашли мужчину, утыканного стрелами. На стрелах по два желобка, следы мокасин сужаются к носку — я понял, что это команчи. Гомстед стоял тут недавно — бревна ограды кораля еще сочились смолой, — поодаль только начали сооружать коптильню и конюшню. Йоакум Нэш отыскал серебряный медальон, а Руфус Чоут — складной нож. Мы напились из колодца и, по-быстрому обшарив все вокруг в поисках ценностей, рванули следом за индейцами.

Четкие следы примерно через милю привели к мальчишке с проломленной головой, он едва начал остывать. У реки следы пересекла вторая цепочка отпечатков, потом еще одна, следы вели во всех мыслимых направлениях, и капитан отправил меня вперед. Следы были чересчур очевидны. Я спустился в реку и двигался прямо по воде, пока не увидел длинный скальный уступ. Я точно знал, что здесь они выбрались на берег и там, где заканчиваются камни, снова будут видны следы пони.

В высокой траве след хорошо виден, но тут явно было меньше всадников. Они двигались к утесу, откуда, предположительно, можно было наблюдать за погоней, но для этого пока не пришло время, поэтому я вернул всех обратно в реку, потеряв еще полчаса. Потом мы нашли среди камней голубое платьице — вероятно, девочки-подростка. Той сгоревшей женщине, высокой и толстой, оно бы не подошло.

— Похоже, у нас есть выживший, — заметил капитан.

— Возможно, — согласился МакКлеллан. Он у нас был лейтенантом. — А может, они бросили ее в кустах, как и того парнишку.

Я-то знал, что девчонка жива. Их забрали вместе с братом, но мальчишка был слишком мал, или кричал, или шумел и капризничал, а она оказалась достаточно умна, чтобы извлечь урок из его судьбы, несмотря на то что с ней сделали, прежде чем привязать к лошади.

Мы постояли на берегу еще минутку, собираясь с мыслями и оглядывая окрестности; каньоны, высокая трава, кедры — индейцы могли быть где угодно. Не нужно быть Наполеоном, чтобы устроить засаду на такой местности, и мы, конечно, предпочитали оставаться на открытом пространстве у воды.

Еще через несколько миль мы выбрались на берег, густо поросший тополями, и вроде бы впереди мелькнул огонек. Солнце всходило за нашими спинами. Мы с капитаном вырвались вперед и смотрели в бинокль; среди красных камней показались какие-то пятнышки, милях в пяти.

— Лошадей видишь?

— Ага.

— Думаешь, они нас заметили?

— Не похоже.

Солнце слепило им глаза, но мы все равно развернулись и пробирались через заросли, чтобы между нами и индейцами оставался заслон из деревьев, выжимая все силы из наших пони. Но когда мы увидели их в следующий раз, с верхушки невысокой месы, они оказались еще дальше, чем прежде.

К середине дня лошадей загнали. Команчи, наверное, меняли лошадей раза два, а капитан поступил глупо, заставив нас гнать во весь опор по кустам и кочкам.

— Они не хотят сражаться, — сказал он. — Они хотят просто сбежать.

Мы были уже у выхода на Льяно, и равнина сузилась до каньона в несколько миль шириной. Каменные глыбы размером с наш капитолий обрушились когда-то с отвесных склонов; здесь стояли целые леса окаменевших деревьев, стада вилорогих антилоп следили за нами с узких уступов. Индейцы, должно быть, выбрались наверх.

Мы заметили их у входа в каньон — всего в полумиле впереди, но на шестьсот футов выше. Один обернулся и помахал нам рукой. Я присмотрелся в бинокль. Эскуте.

Лица не разглядел, но по осанке, искривленной руке, по тому, как зачесаны волосы — необычно для команчей, — я узнал его. Может, и Неекару с ним. Хотя Неекару вполне мог погибнуть уже давно.

Треск выстрела разнесся над долиной.

У одного из наших было ружье Шарпа с оптическим прицелом, но он упустил удобный момент, потому как индейцы продолжали махать нам, исчезая за кромкой скалы.

Спустя три часа поисков в каньоне и несколько тупиковых путей мы разыскали тропу, по которой улизнули индейцы. Над головами у нас свисали ветви можжевельника и медвежьей травы, вода журчала, стекая по уступам, слишком высоким для наших лошадей. Несколько воинов, вооруженных луками, расправились бы с нами в два счета, стреляя сквозь расщелины вверху, так что мы двигались медленно. Руки, сжимавшие револьверы, дрожали от напряжения. Ущелье закончилось тупиком. Перед нами возникла стена, покрытая рисунками: змеи, танцующие люди, мустанги, бизоны, шаман в замысловатом головном уборе, завитки и спирали, которые обычно мелькают перед глазами, когда начинаешь засыпать.

Это точно было священное место, и мы ждали, что сейчас сверху посыплется дождь стрел. Послышался шорох, треск, жужжание, Элмер Пиз начал стрелять. Остальные прыгнули за ближайшие камни.

Но вместо града стрел в воздухе возник кружащийся дервиш, маленькое торнадо, хотя ветра не было совсем. Наверное, индейский дух, он долго витал над нами, а потом поплыл к выходу из каньона и растворился.

— МакКаллоу и Пиз, — высунулся из-за камня капитан, — идите за этой рожей, проверьте, нет ли там прохода.

Спустя час мы выбрались на Льяно. Следы команчей отпечатались довольно четко. И ясно видно, что трое отделились и двинулись на запад, уводя с собой дюжину неоседланных пони. След они нарочно оставили заметный, глубокий — чтобы сбить с толку погоню. Основной отряд продолжал мчаться к северу аккуратной цепочкой, и этот след почти затерялся среди отпечатков копыт бизонов, грязи и камней. Я вспомнил о девочке, которую они похитили. Потом подумал про Эскуте.

— Они поехали туда, — громко сказал я. И показал на ложный след.

След исчез через пять-шесть миль. Индейцы, видать, проволокли за собой пучок веток и выбросили его. Или тоже перестроились в цепочку. Или использовали уловку, которой я не знал. Мы развернулись и по своим собственным следам поплелись обратно; шесть часов отставания, к тому же у них свежие лошади. Я спешился, разглядывая следы между камней, невидимые для остальных, но мне эти едва заметные разводы в пыли казались ясными как день.

— Не знаю, что сказать, — пробормотал я.

Капитан пристально смотрел на меня.

— Мы могли бы разделиться и поискать еще.

— Мы не будем разделяться, — отрезал капитан.

— Мы знаем, что они не пошли на запад. И на юг тоже.

— Ты что, ничего не видишь? — недоверчиво спросил он. — Вообще ничего?

— Здесь нет никаких следов, — уверенно объявил я.

Он мне не поверил, но тут ничего не поделаешь. Мы проехали еще немного на север, пришпоривая коней в надежде разглядеть индейцев на горизонте, пока солнце не зашло. Я видел, как мы постепенно отклонялись от следа Эскуте, и в итоге скакали уже совершенно в другую сторону.

С тех пор я утратил доверие капитана, но это не имело значения. Через два месяца нам пришлось неожиданно вернуться в Остин пополнить запасы, и он застукал свою жену с маркитантом. Револьвер капитана дал осечку, и маркитант зарезал его на месте.

После похорон мы пришли в тюрьму и сказали, что хотим поговорить с заключенным. Шериф молча протянул ключи.

— Вы ведь не собираетесь ничего со мной делать? — встревоженно лепетал придурок, когда мы вели его по коридору мимо шерифа. — Пускай меня просто повесят, ладно?

Оказавшись на улице, он начал вопить, что он герой, что чудом выжил в Миерской экспедиции[122], но мы сказали, что дело это давнее и вообще случилось в другой стране, а сейчас пришло время пожинать плоды.

Отойдя на несколько кварталов, мы раздели его, отрезали все, что там висело между ног, привязали к седлу и протащили пару раз мимо здания Конгресса. Когда мы его вздернули, он уже перестал сучить ногами. Я считал, что нужно снять скальп, но парни сказали, что он получил свое, и достаточно. Мы завалились в кабак, и меня выбрали капитаном, а не МакКеллана. Я подождал, пока остальные надерутся в стельку, потом вернулся и снял скальп с маркитанта. Мне всегда нравился наш капитан.

Если не считать Неекару и Эскуте, у меня не было поводов сомневаться в своем выборе. Я хранил верность другим рейнджерам и потом уже себе — именно в такой последовательности. Тошавей был прав: ты должен любить других больше, чем собственное тело, иначе тебе конец, а изнутри он придет или извне — не имеет значения. Ты можешь грабить и зверски убивать, и это нормально, если ты делаешь это ради тех, кого любишь. Не бывает команчей с мрачным застывшим взглядом — они творили чудовищные вещи исключительно ради защиты своих друзей, своих близких и своего племени. Психологические переживания — это болезнь бледнолицых, которые воюют вдали от своего дома, во имя людей, о которых они ничего не знают. Существует миф о Диком Западе, который якобы осваивали одиночки, но в действительности все ровно наоборот; одинокий человек душевно очень слаб, к таким всегда относятся с подозрением. Если твою спину некому прикрыть, долго не проживешь; немного нашлось бы тех — и среди индейцев, и среди бледнолицых, — кто не позвал бы к костру незнакомца, встреченного ночью в прерии.

Люди приходили и уходили. Меня не каждый раз выбирали капитаном, но в отряде у меня всегда было почетное место. Я присматривал за новичками, даже если они были старше меня, и уже начинал думать, что жизнь определена на годы вперед, каждый из которых неотличим от другого. Лица вокруг сменялись, мы отправлялись в поход, после которого я укладывал их в могилу или провожал в мирную жизнь хлопком по спине. Проверив снаряжение и забросив револьвер оружейнику, седло и упряжь — седельщику, покупал новый костюм и рубаху, а свой земельный ваучер обменивал на коня, или виски, или еще что-нибудь полезное.

Потом сбривал шестимесячную бороду, выяснял, кто вскоре отправляется в рейд, и вносил свое имя в список рейнджеров.

Сорок четыре

Дж. А. Маккаллоу

Темно, шумно, она никак не может разобрать, где находится, — вокруг журчание воды, будто стоишь в бурном потоке. Двое спорят: это девочка, говорит один, на этот раз будет девочка, а потом другой голос, в котором она узнает отца, говорит: хорошо, дорогая. Барабанный грохот сердца, мощные волны дыхания. Она не может пошевелиться. Детские голоса. Братья, догадывается она.

Теперь что-то непонятное. Голоса говорят по-испански и еще на каком-то знакомом языке, но не разобрать. Жгучая боль. Трава высокая, солнце слепит глаза, бородатый человек в сверкающем шлеме неуверенно смотрит на нее, делает шаг вперед и вонзает в нее что-то. Вытаскивает и вонзает вновь, на этот раз протыкая насквозь, и сразу и человек, и солнце пропадают, остается только черное пятно.

Она открыла глаза. Огромная комната. Это были давние времена. Сразу стало легче; значит, это только начало, а вовсе не конец, она заблуждалась, заблуждалась всю жизнь.

Потом все исчезло. Она все придумала. Это лишь иллюзии, созданные ее мозгом. И в них нет финала. Дом исчез, клубится пыль, она видит звезды… хочется вернуться в грезы.

Фургон мчался слишком быстро, его заносило на поворотах, как будто водитель забыл, что едет по грунтовке, а не по асфальту. Она мгновенно поняла: что-то случилось; хотя машина была пока всего лишь пятнышком вдалеке, за ней поднималось облако пыли. С кем-то несчастье, это очевидно. Только не Хэнк. Скорее чувство, чем мысль. Она стояла в гостиной и смотрела, как приближается облако пыли. Если это не Хэнк, я каждый день буду ходить в церковь. Обещание показалось чересчур уж драматичным, почти смехотворным, пороху на это все равно не хватит. Но дурное предчувствие осталось.

Она сняла трубку телефона и позвонила доктору.

— Это Джинни МакКаллоу. У нас, кажется, кто-то ранен, полагаю, на охоте.

Она вышла на террасу. Один из слуг уже заметил, что происходит, и скакал к воротам навстречу фургону. Спешившись, он распахнул ворота, машина влетела во двор. Теперь ей казалось, что это ошибка, что машине здесь вообще нечего делать, внутри все похолодело, и захотелось убежать к себе.

Пикап затормозил прямо у дверей, и она бросилась по лестнице вниз. В кузове Хэнк вместе с одним из помощников. Тревога тут же испарилась — какая же она дурочка, слава богу, слава богу, она улыбалась, какая же она смешная, право. Но когда двое парней спрыгнули на землю, не глядя на нее, она поняла, что ошиблась.

Хэнк остался в кузове — лицо белое, рубаха насквозь пропитана чем-то темным, повсюду кровавые отпечатки, третий парень обнимал Хэнка и рыдал. Все в порядке, уговаривала она себя. В нем гораздо больше крови, чем здесь. Она взобралась в кузов, заваленный битыми куропатками, парень никак не хотел отпускать Хэнка. Дорогой, лепетала она, дорогой, ты меня слышишь; он приоткрыл глаза. Она прижалась к нему лицом; кто-то все повторял и повторял, как им жаль, как им жаль. Хэнк, это я. Открой глаза. Он открыл; увидел ее. Попытался улыбнуться, а потом лицо его застыло.

Примчался пес Хэнка; он бежал всю дорогу от садков с куропатками, запрыгнул в кузов, принялся вылизывать лицо Хэнка, лаять, дергал его, тянул за рубаху; его невозможно было оттащить от хозяина. «Уберите отсюда эту чертову собаку! — Ее голос. — Кто-нибудь, уберите пса». Пойнтер цапнул кого-то за руку, потом опять бросился вылизывать Хэнка, лай не стихал, и в конце концов один из парней силой выволок животное из машины. Ш-ш-ш, приговаривал кто-то, ш-ш-ш ш-ш-ш ш-ш-ш, то ли собаку успокаивали, то ли ее саму.

Осталась только одна мысль — нет нет нет нет. Она не хотела думать вообще. Лучше бы ее хватил удар еще там, в гостиной. Пойнтер не отходил от нее ни на шаг. Они повсюду путешествовали вместе, и восемь лет спустя, когда пес умер от старости, она едва сумела пережить это горе, даже работать не могла, как будто потеряла мужа во второй раз.

Хэнк был великим человеком. Бывают люди, кого Господь поцеловал при рождении, вот Хэнк из таких. Потеряв его… она задыхалась. Голоса людей звучали словно из-под воды. Она их слышала и не слышала. Да, надо думать о будущем. Она все еще чувствует боль, она жива. Неужели правда, что человек словно бабочка, живет одним днем? Она не знала. Но не хотела забывать. Я хочу помнить, твердила она. Я буду помнить буду помнить буду помнить.

Сорок пять

Дневники Питера Маккаллоу

22 июля 1917 года

На пастбищах Рейнолдса и Мидкиффа начали бурить. В городе нет ни одной свободной комнаты. Улицы забиты грузовиками, телегами, повсюду свалены груды бурового оборудования; люди спят в палатках или прямо на обочинах. Нил Гилберт сдает свинарник за восемьдесят долларов в неделю. Я ожидал взрыва гнева и неприязни из-за нашей фантастической удачи, но, как всегда, получилось ровно наоборот. Они считают наше процветание своим собственным, как будто аренда загона в свинарнике ничем не отличается от миллионных прибылей на нефти.

И — до поры до времени — каждый зарабатывает деньги. Продают одежду, подержанный инструмент, еду, воду, жилье, сдают в аренду повозки, грузовики, мулов с телегами, лошадиные упряжки и пустые дворы. Гровер Дешилдс забросил уборку урожая и разъезжает на своем тракторе, получая по десять долларов (недельный заработок) за то, что вытаскивает увязшие на нефтяных полях машины. Ходят слухи, что ночами он специально заливает рытвины водой. Когда-нибудь этот бум закончится. Но не для нас.

С холма за домом видны теперь четыре вышки, в разной стадии готовности. Наш буровой мастер полагает, это только начало, скоро их будет не меньше сотни. Несмотря на то что ближайший нефтяной пласт обнаружен в Пьедрас-Пинтас. На полях Райсера и Дженнингса только газ.

Я перестал даже делать вид, что мне надо на пастбище. Салливан вечерами предоставляет мне полный отчет о событиях дня. Пару раз он чуть не застукал нас с Марией… Я надеялся, что острота ощущений постепенно угаснет, но нет, чувства становятся все сильнее и сильнее. Стоит провести без нее хотя бы час, и я не могу думать ни о чем другом, забываю имена, забываю, что должен был делать, жизнь сразу утрачивает смысл.

Я хочу знать о ней все. Как ребенок постигает мир, пробуя его на вкус… я хочу взять ее в рот, каждый кусочек тела; мне любопытно, кто был ее любовником прежде, какие отношения у нее были с сестрами, отцом, матерью, чему она училась в университете, как вообще она стала нынешней Марией.

Просыпаюсь до рассвета, она еще спит, забросив руки за голову, ноги согнуты в коленях, как будто она задремала на пляже… солнечный луч касается ее шеи (красное пятно, результат моей неловкости), ушка, ямки на щеке, подбородка (мягко очерченного), губ (чуть приоткрыты), веки слегка подрагивают, а глаза у нее черные, с золотистыми искорками. Сквозь сон она чувствует, что я отодвинулся, и, не просыпаясь, вытягивает руку, привлекая меня поближе.

Призраки все не появляются. Заглядывал во все темные уголки, но… ничего. Педро — я вспоминаю его совсем молодым, и Лурдес тоже, юной красивой женщиной, словно в моих воспоминаниях время для них обратилось вспять.

23 июля 1917 года

С севера дует суховей, около восьмидесяти градусов[123]. Мы просыпаемся бодрыми и с ясной мыслью: надо куда-нибудь выбраться. По молчаливому уговору не бывать вблизи земель Гарсия мы укладываем корзинку для пикника в «чэндлер» и отправляемся в Нуэво-Ларедо. По пути Мария находит более интересное занятие моим рукам, чем вести машину; приходится сделать остановку. Надо же, я ведь никогда прежде этого не делал — не занимался любовью за пределами спальни. Интересно, а у нее как? Почувствовал внезапный укол ревности, несмотря на недавнее любопытство по поводу бывших любовников, но чувство так же мгновенно улетучилось, и я вновь счастлив.

Нуэво-Ларедо показался нам каким-то особенно уродливым.

— Нет, не пойдет, — решил я.

Ищем подходящую таверну (или отель, напоминает она), но неподалеку от plaza de toros[124] натыкаемся на компанию подвыпивших американцев, громко пристающих к мексиканским девушкам; один из них пялится на нашу машину и что-то говорит приятелям, показывая на Марию. Хочу остановиться и разобраться с ним, но она уговаривает не тратить напрасно времени. Делаем еще один круг по городу, мимо «Альма Латина», где сидит трио скучающих марьячи. Взгляд задерживается на congales[125], и, не сговариваясь, решаем поехать к реке.

Далеко от города останавливаемся на небольшом холме с прекрасным видом на саванну. Под старым могучим дубом мягкая зеленая полянка.

Мы лежим на одеяле, глядя в бесконечное небо.

— Представляю, как все здесь выглядело в начале времен, — говорит Мария. — Когда прерию покрывала трава в человеческий рост и повсюду паслись дикие мустанги.

— Лошади тут появились несколько столетий назад, — уточнил я.

— Об этом я предпочитаю не помнить.

— Зато здесь паслись бизоны.

— Не понимаю, что хорошего в бизонах, — фыркнула она. — Что в них такого особенного, а?

Я пожал плечами.

— Но все-таки ты предпочитаешь бизонов. Ладно, пускай будут бизоны, хотя они волосатые, вонючие, неуклюжие и вдобавок рогатые.

— Они детища этой земли.

— Лошади тоже. По крайней мере, по-моему. А если лошади не отсюда, тогда и я, получается, тоже. А если я, тогда и ты чужак. В твоем мире остаются только бизоны и несчастные индейцы.

— А потом верхом на грациозных скакунах появляются отважные галантные испанцы. И всех убивают.

— Верно, увы. Я просто ханжа.

Целую ее шею.

— Отец думал, что не все мустанги вымерли. Он говорил, что видел следы неподкованных лошадей.

— Вполне вероятно, — соглашаюсь я.

И вспоминаю всех мустангов, которых мы перебили в своей жизни. Но Педро тоже их убивал. Мы все этим занимались.

У подножия холма течет ручеек, впадающий в Рио-Браво. Вдоль ручья растут хурма, каркас, пекан, ильм. В кустах щебечут сойки.

Мы занимаемся любовью при свете, в солнечных лучах, хотя нас могут увидеть издалека работники, ковыряющиеся на луковых полях вдоль реки. Марии картинка кажется чрезвычайно живописной; я искренне сочувствую крестьянам.

— Ты уверен, что хочешь быть со мной? — спрашивает она. — Мне казалось, ты предпочитаешь революционерок.

Нежно целую ее в ответ.

— Я стала старая и сентиментальная, — вздыхает она.

— Ты моложе меня.

— Женский возраст, он как собачий. Даже мой, — подтверждает она, поймав мой удивленный взгляд. — Но сейчас я думаю только о том, что наше вино греется на солнце.

Она поднимается и, подхватив бутылки, спускается к прохладному ручью. Волнуюсь, не занозила бы ногу, но ее стопы жестче моих. Наблюдаю, как скрываются в кустах ее изящные бедра, шрам на спине, волосы, собранные в пучок на затылке.

Проходит несколько минут, а ее нет. Наверное, решила облегчиться, догадываюсь я. Но она все не возвращается, и я отправляюсь на поиски — босиком решительно продираюсь сквозь высокую бурую траву, нервно опасаясь наступить на змею или на колючку. Она лежит в небольшой заводи. Распущенные волосы струятся вдоль тела, камни белеют на дне. Делаю три-четыре осторожных шага, и только тогда она поднимает голову.

— Всегда любила бывать на природе, — говорит она.

Похлопывает по воде, как по кровати, я ложусь рядом. Какой же я бледный и веснушчатый, только руки загорели, какие-то неопрятные клочья волос по всему телу… но затем все мысли отступают.

Мы лежим, как первые люди на земле, или последние. Солнце светит, вода прохладная, каждое движение невероятно важно. Мы, как дети, знаем, что больше никого на этом свете не существует.

Потом выбираемся обратно на холм, на наше одеяло. Обсыхаем на солнце, она сворачивается калачиком у меня под боком и засыпает. И больше ничего не нужно. Я понимаю, что никогда не был так счастлив, и почему-то вновь вспоминаю отца — испытывал ли он что-то подобное, хотя бы в юности. Не могу представить. Он, как и мой брат, — ружье, нацеленное на этот мир.

Сорок шесть

Илай Маккаллоу

Наши полномочия закончились в 1860-м. Государство раскололось: с одной стороны — плантаторы и те, кто читал газеты их сторонников, с другой — все остальные. Но мятежникам был нужен Техас; Конфедерация не продержалась бы без нашего хлопка, без мяса и портов.

Тем летом сгорел Даллас. Как всегда в случае заговора, пожар сопровождали чудеса. Во-первых, все здания оказались пусты — ни одной живой души не пострадало, хотя вспыхнул целый квартал. Второе чудо состояло в том, что не нашлось ни одного свидетеля. Третье, и последнее, чудо вот какое: известно, что звук собственного голоса аболиционисту милее всего на свете, — всякий раз, как в Канзасе загоралась телега или ящик из-под мыла, не меньше дюжины фрисойлеров[126] принимались верещать, что это их работа, в надежде, что их непременно повесят за правое дело, — но Даласский пожар не взяла на себя ни одна кроткая душа. Плантаторы подожгли свои дома, чтобы втянуть нас в войну, и уже до восхода солнца газеты принялись обвинять беглых рабов и янки, которые наверняка сожгут весь Техас, сначала изнасиловав всех белых женщин.

К концу лета техасцы были убеждены, что в случае отмены рабства весь Юг станет африканским, женщин уберечь не удастся, а расовое смешение будет нормальным делом. Хотя тут же могли начать уверять, что война не имеет никакого отношения к рабству. Что все дело в гордости, человеческом достоинстве, самоуправлении, да в самой свободе, в конце концов, в правах штатов; это война за освобождение нас от наглого вмешательства Вашингтона. И неважно, что Вашингтон спас нас от возвращения в состав Мексики. Неважно, что они приструнили индейцев.

Но даже тогда никто не думал, что рабство сохранится надолго. Сама жизнь противилась этому, не только в Америке, а по всему свету. Но плантаторы полагали, что людей можно уговорить повоевать ради дополнительных пары десятков лет хлопковых прибылей. Вот тогда-то во мне начал просыпаться дух стяжательства. В этом мире нет смысла оставаться маленьким человеком.

После голосования за отделение штат начал стремительно пустеть. Половина знакомых мне рейнджеров умотала в Калифорнию — они не собирались умирать ради богачей, стремившихся удержать своих ниггеров. По пятам за ними спешили техасцы, которые осмелились поднять голос против рабовладения или плантаторов, их сразу подозревали в симпатиях Линкольну. Сепаратисты тоже бежали. Фургоны тянулись на запад, подальше от войны, и над ними гордо развевался флаг Конфедерации. Они были за войну, пока не приходилось сражаться самим, и я часто думаю, что именно поэтому Калифорния превратилась в то, во что превратилась.

Я бы не стал признаваться в этом всяким идиотам, но мне рабство представлялось в порядке вещей. У нас были рабы, у индейцев были рабы, ваши враги становились трофеем, который даровал в награду ваш Господь. Лики Христа и его матушки украшали рукояти многих мечей; все герои Техаса поминали их имена в сражениях с Мексикой. Война была их золотым окладом, и я не понимаю, почему этот порядок нужно менять.

Если вы не состояли в техасской кавалерии, то подлежали призыву и вас отправляли на восток воевать в пехоте. Так что благоразумные люди, у которых по каким-то причинам не было лошадей, срочно обзаводились ими — выпрашивали, одалживали или просто воровали. Я записался в отряд Горных Стрелков МакКаллоу (просто однофамилец), и нас послали освобождать Нью-Мексико от федералов.

С самого начала все пошло наперекосяк. Наш главный, полковник Сибли, решил, что марш — дело скучное, и удалился на походную койку в своем фургоне в компании двух проституток и бочонка с бухлом. Отдельные забияки, из тех, кто воображал, что сражается за человеческое достоинство и свободу от северной элиты, возроптали было, но после того как конфисковали еще несколько фургонов, волнения прекратились. Прочие и так уже прозвали себя НБЛ, Ниггеры Богатых Людей, — в честь тех отважных, кто вдохновил нас на борьбу за свободу. А что до Сибли — пока он делился с нами виски, мы не возмущались.

Газеты обещали, что победа над фермерами-янки будет легкой и стремительной, но довольно скоро обнаружились некоторые ошибки в расчетах. Среди ребят из Нью-Мексико было не так уж много фермеров. Вообще-то они мало отличались от нас — охотились, воевали с индейцами и через пару месяцев умудрились окружить нас и спалить все наши обозы. Сибли притих и вернулся в свою блядскую «санитарную карету»; остальные проголосовали и решили возвратиться в Техас. В газетах объявили, что Нью-Мексико нам и даром не был нужен, потому как там полно аборигенов, так что отступление отныне полагается считать грандиозной победой.

До Ричмонда было полторы тысячи миль, там практически забыли о нашем существовании. Призвали потуже затянуть пояса — новый губернатор принимал присягу в домотканой одежде, — но еды хватало. На улицах стало меньше молодых парней, да время от времени приходили слухи о кораблях янки, появившихся в наших портах, но в целом и не догадаешься, что идет война. Будучи лейтенантом, я мог свободно отправиться куда пожелаю, правда, идти особо было некуда. Команчи отвоевали приличные куски своих прежних земель; граница сократилась на несколько сотен миль. На пустынных дорогах, где не рыскали индейцы, вас поджидали отряды местной самообороны. Им щедро платили по пятьдесят долларов за каждого дезертира-конфедерата, так что если они не были лично с вами знакомы, то просто рвали в клочья увольнительные документы, набрасывали вам петлю на шею и волокли к начальству в обмен на свои серебреники.

Судья Блэк был ко мне благосклонен, и, когда мне надоедали казармы, я поселялся в его доме, пил его кларет, спал в его кабинете, лопал сэндвичи, которые подавали на сервировочном столике. Прочел несколько книжек, но в основном пил виски, курил сигары и планировал собственное будущее. К тому моменту мне стало ясно, что жизнь богатых и знаменитых бледнолицых не слишком отличается от жизни команчей: можешь делать что пожелаешь, и ни перед кем не отчитываться. Войну я закончу в чине капитана или даже майора, а потом куплю ферму или грузовое судно. Одно я знал наверняка: с работой на других покончено.

Из трех дочерей судьи одна умерла от лихорадки, а две другие все еще не вышли замуж. Старшей было двадцать два. Cremello[127], как судья, со светлой кожей и кроткого нрава, похожа на моего брата — тот тоже любил книги и философские размышления. Была там какая-то темная история в ее прошлом, но об этом предпочитали не говорить. Младшая, копия матери, красотка-брюнетка, любила безделушки и безупречное поведение в обществе.

Я страшно корил себя, что вообще смотрю в их сторону; судья надеялся, что дочки выйдут замуж за какого-нибудь выпускника Гарварда, или за сына Сэма Хьюстона, или, по крайней мере, за банкира. Я же был ненадежным лейтенантом, чей срок на земле мог окончиться в любой момент, и не было никакого смысла вкладываться в меня. Так что когда однажды ночью дверь моей комнаты тихонько при открылась, я готов был поклясться, что это Милли, квартеронка, недавно появившаяся в доме.

Она присела на краешек кровати. Мадлен, старшая дочь судьи.

— Думаю, ты не станешь возражать, — шепнула она.

Я и не возражал. Кожа у нее была почти прозрачная, а волосы рыжие; лицо в веснушках, зато губы мягкие, и еще огромные зеленые глаза. Вся она была такая хрупкая, и хотя прежде я считал, что целоваться с девушками это как вгрызаться в незрелую хурму, я похлопал по матрасу, и она прилегла рядом со мной.

От нее сладко пахло шерри. Поскольку я не проявлял инициативы, она решила взять дело в свои руки. Очень скоро я понял, что девственность она утратила давным-давно.

Но, к несчастью, я чертовски трусил. Судья мне этого никогда не простил бы, в лучшем случае заставил бы на ней жениться. И вообще она была пьяной и, думаю, немножко чокнутой; неизвестно, чем дело обернется, когда взойдет солнце. Оценив мою робость, она улеглась сверху. В отличие от большинства женщин, искавших моего общества в те времена, она была чистой и милой. Я погладил ее волосы — нежнее кукурузных прядей, — но, сообразив, что сравнение ей не понравится, решил промолчать.

— Я что, недостаточно привлекательна?

— Ты слишком хороша.

— Но… — Она тронула там рукой, напоминая о моем конфузе.

— Это все в голове, — объяснил я.

— Потому что ты собираешься вернуться на эту ужасную войну за права работорговцев.

— Это война за свободу Техаса, — возразил я.

— Техас — это не Джефферсон Дэвис.

— Не стоит так говорить.

— А кто услышит?

— Я.

— Не будь идиотом. Можно сражаться за Техас, но не за плантаторов. Хотя сейчас я не уверена, есть ли разница.

— Похоже, в этом доме поселился фрисойлер, — пошутил я.

— Я сказала отцу, что он трус и рабство до сих пор существует из-за таких, как он, кто не решается выступить против. И из-за таких, как ты, кто готов за него сражаться. Хотя, конечно, у тебя-то нет выбора, — вздохнула она и сменила тему: — У тебя что, сифилис?

— Нет.

— Он предостерегал меня от тебя, еще с тех пор, как мне исполнилось двенадцать.

— Он сказал, что у меня дурная болезнь?

— Сказал, что если решу посмотреть в словаре это слово, то увижу рядом картинку с твоим портретом.

Я не нашелся что ответить.

— Шучу я, шучу, — хихикнула она. — Просто спросила. Расскажи о себе.

— Да нечего рассказывать.

— Я бы легла с тобой, даже будь у тебя сифилис. Я люблю тебя, а ты собираешься на войну.

Я не знал, что с ней делать.

— Итак, — требовательно произнесла она, — ты меня любишь?

— Господи Иисусе…

— Да шучу я, — опять вздохнула она. — Ну ладно, я пошла.

— Я умру глубоким стариком, — сообщил я.

— Не обижайся.

— И не думал.

— Ты его не бойся.

— Его я и не боюсь. Я боюсь того, что может случиться, если ты проведешь со мной слишком много времени.

— Ну, уверена, ты непременно удостоился бы этой чести, но, увы, опоздал лет на пять. Впрочем, ты наверняка уже обо всем наслышан.

Она принялась ритмично двигать бедрами. Мои руки задвигались в такт. Даже в тот момент я не был убежден, что поступаю правильно. Не хотел никого подводить. Но сказал себе, что она юная девушка и чувства ее испарятся стремительно, как утренняя роса.

Почти всю ночь мы резвились, а к утру она ускользнула к себе в комнату. Я ждал пламенных речей про то, что в глазах Господа мы теперь женаты, но она сказала только:

— Мама с отцом уезжают в Сан-Антонио.

Следующей ночью мы делали это еще несколько раз, и всякий раз я принимал меры предосторожности.

— Боишься, что придется на мне жениться? — заметила она.

— Я совсем не прочь жениться на тебе. — Вплоть до того момента я и не задумывался об этом, но тут понял, что говорю чистую правду, и нисколько не пожалел.

— Что ж, очаровательный способ делать предложение.

— Со мной ничего не случится, — продолжал я, не обращая внимания на ее слова. — Можешь не беспокоиться.

— Не говори так, прошу.

Я готов был сказать, что все в руках Божьих, что я закопал топор войны. Хотя с тем же успехом можно сказать, что все во власти Дьявола. И промолчал.

А потом нас направили в Канзас. Судья позвал меня к себе в кабинет. Небрит, волосы всклокочены, и видно, что спал в одежде. Он был во всех смыслах большой человек, и, если не считать рыжих волос, у них с дочерью не обнаруживалось ничего общего. Но сейчас я заметил, что у Мадлен его глаза и крупный рот, и почему-то мне стало от этого радостно.

— Ты почти покойник, — начал он. Вынул пистолет из ящика, швырнул его на стол. — Я требовал, чтобы она призналась, что ты совратил ее, но она настаивает, что ты ни при чем. Это правда?

— Да, — соврал я.

— Я сказал, что у тебя сифилис и у нее на лице появятся жуткие язвы.

— А это неправда, насколько мне известно.

— Я сказал, что ты спишь со шлюхами.

— Я уезжаю. Вам не о чем беспокоиться.

— Я-то не беспокоюсь, — фыркнул он. — Я тревожусь за свою дочь. По чести сказать, я в ужасе. И мне все это не по душе. Ты мне нравишься, но не рядом с Мадлен. Хотя она, к сожалению, всегда получает то, что хочет. Тебе придется на ней жениться.

— Я и собирался.

— Хороший мальчик, — вздохнул он. — Хороший мальчик.

Все это время он вообще не смотрел на меня. Только в окно. Я понимал, о чем он думает, — пытается вспомнить, где же совершил самую первую ошибку. Когда впервые взял меня в дом, когда спас меня от казни в Бастропе или позволив шляться здесь годами, вопреки косым взглядам соседей? В глазах его стояли слезы.

— Скажу страшное, Илай. — Он принялся прибирать бумаги на столе, складывать их аккуратными стопками, потом встал, подхватил кучку книг, которые валялись на полу, сколько я помнил, и понес их к полкам. — Не делай мою дочь вдовой. — Поглядывая на корешки, он аккуратно расставлял книги.

Когда я был уже в дверях, он окликнул меня:

— Хочу, чтобы ты понимал — я, конечно, хотел для дочери другой судьбы, Илай. Ты славный парень, и я люблю тебя, как сына, но я знаю, что ее ждет с тобой. Я хотел, чтобы она вышла замуж за человека обеспеченного, банкира, чиновника или янки. Не хотел, чтобы она жила в богом забытой хибаре и умерла в родах, или от гнилой воды, или упав с лошади, или чтоб ее застрелили индейцы и сняли скальп. — Он печально вздохнул: — Доченька моя…

— Обещаю.

— Ты не можешь, — опять вздохнул он. — Ты не можешь отвечать за то, что сделают с ней другие.

Сорок семь

Дж. А. Маккаллоу

Офис в Хьюстоне. Милтон Брайс в толстенных очках, изрядно полысевший, убеждает обратиться с предложением к «Браун и Рут». Но торговля нефтью угасает, какой смысл создавать новую компанию.

— Они строят плотины, военные базы, прочее в таком роде, — уговаривает Брайс. — Много работают с Инженерным корпусом[128]. Знаешь, Херман Браун умер…

— Да, я слышала.

— И Джордж теперь пытается сбыть бизнес с рук. Прямо сейчас. На этой неделе.

Его настойчивость утомляет.

— Ты запросто могла бы получить все предприятие за сорок. Будь у меня деньги…

Она решила обдумать предложение позже, но через несколько дней Эд Халлибартон перебежал ей дорогу, хотя его компания, как и вся отрасль, с трудом держалась на плаву. Джордж Браун продал бизнес за тридцать шесть миллионов долларов; в течение десяти лет оборот компании увеличился до семисот миллионов в год за счет строительства баз во Вьетнаме.

Это не единственная ее ошибка. Многие годы после смерти Хэнка ей приходилось просчитывать и пересчитывать все риски, как будто каждое ее действие подвергалось самой пристрастной оценке, каждая мысль была достоянием публики. Она стала чрезвычайно осторожна, боялась ошибиться, придумывала массу аргументов для оправдания любого решения, читала контракты до последней буковки, обдумывала каждую мелочь; деловую беседу она сначала проговаривала мысленно, а порой убеждала себя, что и Хэнк не справился бы лучше. Но потом наступало отрезвление и она осознавала, сколь многое упустила. Мужчины вокруг уверены, что они всегда правы, даже если для этого нет никаких оснований. Вот в этом-то основная загвоздка — быть уверенной. А если не прав, отстаивай свою позицию громче.

Все норовили у нее украсть. Т. Дж. Блок, их партнер в нескольких проектах, «из соображений удобства» переместился в кабинет Хэнка. Она, как в тумане, подписала новые договоры, не найдя сил внимательно их просмотреть, хотя отчасти виноват в этом Хэнк: он щедро раздавал устные обещания, имел долю в куче проектов, договаривался с массой народа… она не могла уследить за всем. Не понимала, когда ее обманывают. Могла дважды оплатить один и тот же счет за обсадные трубы и буровой раствор и не знала наверняка, кто именно ее надул, буровики, или поставщики, или и те и другие, — шанс был у всех, и каждый норовил им воспользоваться. Сестрицы Хэнка подали иск, рассчитывая заполучить половину компании, а ее собственные служащие считали ее дурой. Они тянули с выполнением поручений, как будто она не видела разницы между хорошей и плохой работой, нехотя брались за серьезные проекты, как будто понимали, что из этого все равно ничего не выйдет. Вечно возникали проблемы с трубами, насосами, растворами, оборудование непрестанно ломалось… Ради Хэнка они старались изо всех сил, ради нее не хотели пальцем пошевелить.

Ну конечно, на словах уверяли в обратном. Джинни уже подозревала себя в паранойе, думала, что сходит с ума, что все происходящее — лишь ее собственные фантазии, и ей, наверное, пора продать компанию Т. Дж. Блоку, который все равно ведет себя так, словно бизнес давно принадлежит ему. Всем вокруг известно нечто, о чем она понятия не имеет; возможно, ее телефон давным-давно прослушивается.

Люди ведут себя так, словно по-прежнему работают на Хэнка. А она — всего лишь придаток, блондинка-жена, которой вдруг взбрело в голову — вместо того чтобы открыть модный бутик, или конюшню, или что-нибудь столь же значительное, — развлечься бизнесом собственного мужа.

Может, и вправду лучше сдаться, схватить детей в охапку, бросить Хьюстон и вернуться на ранчо? Но тут они с Милтоном Брайсом собрались перекусить, и она не остановилась у ресторана, а продолжала гнать дальше, прочь из города.

— Ладно, я все равно не голоден, — буркнул Брайс.

Они ехали долго, дорога шла в зеленом туннеле из высоких сосен и дубов.

— Кто у меня не ворует? — спросила она.

Брайс молчал, очень долго молчал. Джинни начала подозревать, что он, как и прочие, против нее.

— Бад Лэннинг не так уж плох — наконец произнес он.

— Бад Лэннинг заказал четыре тысячи футов труб для завершения двухтысячной скважины.

— Гордон Литл?

Да, она, видимо, ошиблась.

Он почесал в затылке.

— Что ты думаешь о Т. Дж. Блоке?

— Нормальный парень, — ответил Брайс. — Просто лжец и вор.

На душе полегчало, она заметила, что улыбается, но улыбка вскоре погасла, а на смену облегчению пришла ярость. Они довольно долго молчали.

— Ты не спрашивала, — заговорил Брайс. — А я не в том положении, чтобы лезть с предложениями.

— Может, уволить всех прямо сейчас?

— Сначала лучше сменить замки. И тебе понадобится хотя бы одна секретарша. Возможно, две.

Она развернула машину и отправилась обратно в город.

Вторую половину дня они провели в Музее изящных искусств, пока она не решила, что, пожалуй, попробует переварить сэндвич. Несколько самонадеянно, как позже выяснилось, но неважно. Вечером она сменила замки, а утром, как только служащие стали появляться на рабочих местах, она уволила их, одного за другим. Оставила только Эдну Хиннант, секретаршу.

Новые работники оказались гораздо лучше, но все же… Чтобы тебя уважали, нужно знать дело не хуже подчиненных; если же ты не слышала о потоках в трещине гидроразрыва, не понимаешь разницы между кумулятивным и пулевым перфорированием, не разбираешься в методах закрепления песчаных пластов, кислотной обработке, в качествах наполнителей пласта… Все время хотелось только спать, но столько всего нужно проверить самой, гораздо больше, чем приходилось Хэнку. Она вновь заколебалась; к чему так надрываться, если все вокруг против тебя.

Позже она поняла, что ей просто ничего больше не оставалось. Дети — этого совсем недостаточно, она не похожа на свою бабушку; у нее вообще нет ничего общего с женщинами их круга, вся жизнь которых вертится вокруг нарядов и благотворительности, они неделями могут обсуждать рассадку гостей на вечеринке. Она всегда точно знала, кто она такая; тот факт, что другим позволено иметь по этому поводу собственное мнение, не должен тревожить, но тем не менее тревожил. В то время как обычные женщины выписывали себе рецепты на валиум, она покупала бензедрин; всякий раз, когда накатывала слабость, или хотелось подольше поваляться в кровати, или растянуть время обеда, она напоминала себе о Полковнике, который работал до девяноста лет.

Бесконечные отчеты, интеллектуальные задачи, упражнения и головоломки, чтобы освежить ум. Если она видела цифры, любые — номер автомобиля, дома, дорожный указатель, — она умножала их в уме, складывала, делила, 7916 Оук-драйв, семьдесят девять умножить на шестнадцать, то есть восемьдесят умножить на шестнадцать минус шестнадцать. Тысяча двести восемьдесят. Минус шестнадцать. Тысяча двести шестьдесят четыре.

— Я зайду сегодня с бумагами. Просто убедиться, что мы все правильно поняли.

От изумления она задержалась с ответом.

— Ничего личного, Джинни.

Но нет, это очень лично. Во всем штате не нашлось бы нефтяного оператора, который не считал бы свое слово достаточным, без всяких бумажек и подписей; они свысока смотрели на заезжих специалистов с Востока с их вечными юристами и контрактами. Но слово Хэнка — не то же самое, что ее слово. С ней обращались, как с инопланетянкой, или мило переводили разговор на семейные дела и здоровье; они не верили в ее упорство и целеустремленность, если уж сама природа требует, чтобы женщина сидела дома с детьми.

Она убрала из кабинета фотографии детей. Люди не должны даже заподозрить, что она в рабочее время вспоминает о семье, равно как — хотя признать это оказалось гораздо труднее — следует оставить этим мужчинам возможность фантазировать по поводу переспать с ней. Этого не будет и не было, но пускай у них сохранится иллюзия. Фотографии детей — долой.

Уволив весь персонал, она проводила в офисе семь дней в неделю и, понимая, что без помощи Милтона Брайса не обойтись, утроила ему зарплату, а его жене открыла кредит в «Найман Маркус». Дети, Том и Бен, ее поддержат. Сьюзан потеряна навсегда. Мальчики всегда были самодостаточны и вели себя прекрасно; Сьюзан в младенчестве страдала коликами, а позже вечно залезала в постель к родителям, хныча, что ей приснился дурной сон. Годам к четырем-пяти она нашла способ привлекать к себе внимание, если считала его недостаточным: выбирала подходящий предмет, вазочку или стакан, и якобы нечаянно роняла его на пол.

Хэнк умел с ней справляться. Он был способен терпеливо разбираться в мелочах, на что Джинни никогда не хватало. Мозг Хэнка был идеально организованным рабочим местом, и, если Сьюзан закатывала истерику, он просто переключал на ребенка все внимание, а выйдя из комнаты, мгновенно о ней забывал. Няня о ней позаботится — беспокоиться не о чем. Примерно так это работало, одним щелчком, как в компьютере. Но Джинни, даже добравшись до офиса, еще полдня продолжала злиться на дочь.

Она воспринимала ее истерики как личное оскорбление, слабости дочери уязвляли ее персонально. В каждой семье не без урода: есть те, кто тупо вязнет в болоте собственных проблем, а есть те, кто встает и самостоятельно их решает. Джинни, когда ей было столько же, сколько сейчас Сьюзан, научилась ездить верхом и бросать лассо, она могла соперничать с мужчинами на их же условиях. Дочь была способна состязаться только в умении громко орать и крушить все вокруг, абсолютно невыносимая принцесса. Когда отец был жив, он был для нее практически святым, а мать — естественно, полной противоположностью; что бы ни делала Джинни, этого было недостаточно.

И тем не менее ее дочь была абсолютно идеальной девочкой, именно такой должна быть каждая девочка в Техасе. Неправильной была сама Джинни.

Сорок восемь

Дневники Питера Маккаллоу

1 августа 1917 года

Буровые у соседей строятся раза в два быстрее, чем у Полковника и его прихвостней-алкоголиков. С дороги видно не меньше сорока вышек. Тихие ночи остались в прошлом.

В городе теперь толкутся не только бурильщики и земельные спекулянты, но и рабочие, которые строят нефтехранилища, копают траншеи, тянут трубы; появилось много специалистов по ремонту инструментов и оборудования. Заработок у всех раза в два выше прошлогоднего.

Сводки о покойниках: тело мужчины найдено позади «Кэбот Инн» (Уоллес Кэбот называет так теперь свою халупу); в палаточном городке время от времени взрываются самогонщики; рабочий, уснувший в тени под грузовиком, задавлен насмерть.

Наш буровой мастер говорит, что это все ерунда. Подождите, мол, пока заработают все скважины. Вот тогда прольется море крови и будет гора трупов.

Спрашиваю Марию, что она думает обо всем этом. Отвечает, что старается вообще не думать.

3 августа 1917 года

Отец продал «Магнолии Ойл» две тысячи восемьсот акров бывших пастбищ Гарсия. Почти по тысяче за акр.

Бурильщики Мидкиффа и Рейнолдса зарылись уже на несколько сотен футов под поверхность земли, а скважина Полковника (укомплектованная профессиональным штатом) выдала фонтан на восьмой сотне. Иначе отец заткнул бы керн в задницу бурильщику. Впрочем, в любом случае примерно десять следующих поколений нашего семейства могут не беспокоиться о деньгах. Я чрезвычайно подавлен.

«Магнолия», естественно, хочет бурить рядом с домом, где начинал отец (единственная действующая скважина, если честно), но я сказал, что не позволю.

Все поле превратили в лужу липкой черной грязи размером в полмили. Мы с Салливаном проезжали там вчера. Он раздосадован из-за нефти и переживает насчет своей работы.

— Вообще-то я рад, что нашли нефть, — сказал он. — Но в городе теперь стакан воды бесплатно не выпросишь.

— Зато у нас есть деньги, чтобы выкорчевать хоть весь кустарник, огородить новые пастбища…

— Какой смысл расчищать пастбища, если целый день приходится любоваться этой дрянью и слушать грохот машин ночи напролет. Не говоря уже о том, что они вечно забывают закрывать эти чертовы ворота.

Мы долго смотрели на озеро разлитой нефти.

— Думаете, старик продаст скот? — уныло спросил он.

— Я не позволю.

— Я так и сказал парням. Он всегда мечтал о другом, но вы… вы из другого теста.

За тридцать лет, что я знаю Салливана, он ни разу слова против отца не сказал.

— У нас в два раза больше голов, чем два года назад, — сказал я. — И работы в два раза больше.

Сообразив, по какой причине это произошло, я поморщился. И тут же вспомнил о Марии.

— Но на скотине столько, — кивнул он в сторону нефтяной лужи, — не заработаешь. Про это все и волнуются.

— Пускай не переживают. — И спросил: — Ты слыхал про девушку Гарсия?

Он молчал. То ли обдумывал ответ, то ли просто не расслышал. Потом медленно проговорил:

— Думаю, все об этом слышали, босс. В трех округах, по крайней мере.

— Трудное положение.

— Ага. Мягко говоря.

— А что ты думаешь о моей жене?

— Может, она упадет с лошади. Или свалится в реку.

— Мне никогда не везет.

— Это точно, — согласился Салливан. — Уж если кто и упадет в реку, то это вы, босс.

4 августа 1917 года

Сегодня мы впервые вместе едем в МакКаллоу-Спрингс. Сначала Мария держалась поодаль, как служанка, но я взял ее за руку. Мы перекусили в «Альмачитас», выпили «Карта Бланка», побродили по улицам в обнимку. Никогда не чувствовал себя лучше. Наверное, отчасти мы таким образом пытаемся соорудить плотину против поднимающейся на нас волны. Как будто можно остановить ненависть любовью. Смешно.

Вечер мы проводим в библиотеке, моя голова лежит у нее на коленях.

— Почему ты не выходила замуж?

Она молча пожимает плечами.

— Нет, правда?

— У меня были любовники, если ты об этом.

Не об этом, и мне неприятно про это думать, но продолжаю настаивать.

— Я не могу принадлежать человеку, который не уважает меня, — отвечает Мария. — Лучше умереть.

— Неужели все настолько плохи?

— Мне надо было родиться мужчиной.

Игриво щипаю ее за бедро.

— Они уверены, что ты должна ими восхищаться, независимо от их достоинств. И даже если ты не стираешь их одежду собственноручно, предполагается, что будешь командовать специально нанятыми для этой работы женщинами. Мексиканцы еще хуже, — передернула она плечами. — Мексиканский мужчина ведет тебя, скажем, в роскошный отель или в живописный уголок в горах и демонстрирует его так, будто он его и создал. И отчасти даже сам в это верит.

— Это просто бравада, — вступился я за бедных мексиканцев.

— Неважно. Он искренне в это верит. Поэтому я не вышла замуж. И не собираюсь.

Я умоляюще смотрю на нее.

— Только за тебя, конечно. — Наклонившись, она с улыбкой целует меня.

Утыкаюсь в ее колени, крепко обнимаю ее за талию. Но чуть позже, подняв голову, вижу, что она смотрит в темное окно, как будто вовсе не замечая меня.

— Есть еще одна легенда, — начинает она.

Давным-давно на Равнинах Диких Мустангов жил юный вакеро, он был очень хорош собой, но очень беден, и влюблен в дочь ранчеро-техасца.

Этой девушки, чья красота слепила глаза, добивались все молодые ранчеро, жившие по обоим берегам реки. Но, чистая сердцем, она думала не о мужчинах, а только о лошадях; она мечтала о редком жеребце из стада диких мустангов. Этот скакун был не только белоснежным, но и огромным, шестнадцати ладоней в холке. Идеальной масти, идеальных статей, он был быстр, как чистокровный скакун, и о нем, как и о девушке, мечтал каждый мужчина, хоть раз видевший его. Но поймать никто не мог.

Когда юный вакеро узнал, как страстно жаждет его избранница этого скакуна, он решил сделать ей подарок. Месяцами он выслеживал животное, изучал его привычки и тайны. И однажды ночью он засел у дальнего озера, куда мустанг ходил на водопой, и заарканил его. Много недель кормил он мустанга сливами, хурмой и ломтями piloncillo[129], пока жеребец не позволил наконец погладить себя, а потом подпустил с уздечкой, а потом разрешил оседлать. Но и тогда вакеро не пытался сесть в седло, лишь одной ногой вставал в стремя, пока не понял, что конь принял его.

Он учил его скакать под седлом, не покоряя и не надламывая дух мустанга.

Объездив коня, вакеро вычистил его, расчесал гриву и прискакал на белоснежном мустанге к дому техасского ранчеро. Он тихонько позвал дочь хозяина. Отворив окно, девушка сразу узнала юного вакеро и, конечно, его скакуна и поняла, что именно за этого человека она выйдет замуж. Они нежно и целомудренно поцеловались, но решили не заходить дальше, пока не найдут священника.

К сожалению, за ними следили. Их видел жирный сынок ранчеро-американца; когда не удавалось насиловать служанок, он прятался в кустах под окном красавицы и, подглядывая, как она раздевается, занимался непотребными вещами.

«Это мама так рассказывала?» — поинтересовался я.

Она проигнорировала вопрос.

…Жирняй помчался к своему папаше с новостью, что самая прекрасная девушка на свете собирается выйти замуж за простого вакеро. И вдвоем они устроили засаду.

Они подстерегли его и убили из особых дальнобойных ружей выстрелом в спину, а потом рассказывали дружкам, как метко они стреляют, как сумели прикончить мексиканца с такого расстояния.

Но когда они добрались до тела юноши, белый мустанг вернулся, чтобы защитить его. Он взвивался на дыбы, бил копытами, и ранчеро с сыном пришлось убить и его тоже. А потом они отрезали голову вакеро.

Девушка, когда ее возлюбленный не вернулся, взяла ружье своего отца и покончила с собой. Но Господь воссоединил благородные создания, и каждое полнолуние можно увидеть вакеро верхом на его призрачно-белом скакуне — держа голову в руках, он скачет, сопровождаемый табуном мустангов, в поисках души суженой.

«Думаю, это неправильная история», — сказал я.

«Как так?»

«У нас тоже есть такая легенда».

Жил на свете черный, а не белый мустанг, носивший призрачного всадника. При виде призрака мустанги обращались в паническое бегство, и таким образом люди узнавали о приближении черного мустанга: грохот копыт тысяч мустангов, подобный грохоту торнадо в прерии, сопровождал его появление.

Немногие видели коня и всадника вблизи, но те, кто видел, рассказывали, что головы у седока нет. Вернее, есть, но она приторочена к седлу, вместе с сомбреро. Много лет ковбои стреляли в таинственного всадника, но пули проходили сквозь него, как сквозь бумажную мишень, не причиняя вреда.

И вот несколько ковбоев решили разгадать эту тайну. Они подкараулили черного мустанга ночью на водопое и пристрелили коня.

К седлу великолепного скакуна был привязан старый высохший труп, а голова покойника приторочена сбоку. Много месяцев шло расследование, прежде чем выяснилось, что такую жуткую смерть встретил молодой мексиканец по имени Видаль, знаменитый бабник и конокрад.

А поймали его Крид Тейлор и Бигфут Уоллес, легендарные техасцы, о которых написано множество книг. Они были известными шутниками и, чтоб другим неповадно было, отрезали вору голову и привязали вместе с телом к спине необъезженного мустанга, которого как раз по случаю отловили. А потом выпустили мустанга вместе с его безголовым всадником, и тот больше десяти лет пугал и сбивал с толку народ.

— Твоя история, конечно, правдива, — недовольно буркнула она.

— Это старая история, широко известная.

— Ну разумеется. И столько убедительных подробностей. Во-первых, мертвый мексиканец, оказавшийся конокрадом, как и все мертвые мексиканцы. Во-вторых, два знаменитых техасца, которые, убив человека, решают ради смеха отрезать ему голову. В-третьих, простое обезглавливание, по их мнению, недостаточно забавно. Будет совсем весело, если не похоронить тело, а привязать его к дикой лошади.

— Хм. — На большее меня не хватило.

— И самая убедительная деталь: когда лихие американские ковбои решают поймать легендарного черного мустанга, они не пользуются для этого лассо, не сооружают ловушку — нет, они просто стреляют в него, потому что это не требует никаких усилий.

— Вот поэтому я не люблю рассказывать.

— Отчего же, это было поучительно.

— Наши дети будут слушать твою версию.

— Нет. Наши дети должны знать правду. — Взъерошив мне волосы, она поцеловала меня в лоб, как ребенка.

Сорок девять

Илай Маккаллоу

1864 год

В начале года случились волнения, и большинство НБЛ-парней отправили на Восток. Меня уговаривали записаться в Пограничный полк, но противна была сама мысль о войне с команчами, да и МакКорд мне не нравился, так что в качестве наказания меня отправили на Индейские территории. Белые, как правило, не хотели работать с индейцами — они же лишь на полступеньки выше негров, — но я был уверен, что меня ждет роскошная жизнь, и не ошибся.

Из пяти цивилизованных племен два — крики и семинолы — выступали на стороне Союза. Остальные — чероки, чикасо и чокто — воевали за Конфедерацию. Бригада чероки подчинялась их собственному генералу, Стойкому Вати, а бригадой чокто командовал Тенди Уокер. Меня временно повысили до полковника и поставили над батальоном чахлых чероки. Они подписывали такие же контракты, как бледнолицые, но не признавали ни обуви, ни формы, не помнили своих обязанностей и не собирались сражаться с противником, превосходящим по численности. Они просто хотели хорошей кормежки и спокойной безопасной жизни, что с точки зрения армии делало их абсолютно бесполезными.

Большую часть снаряжения мы получали из обозов Союза. Нам нужны были пистолеты их производства, со стальным механизмом, а не медным, и многозарядные винтовки Генри и Спенсера, хотя «энфилды» тоже годились. Мы хотели иметь их шерстяные штаны и одеяла, полевые бинокли, седла и сбрую, их лошадей и амуницию, консервированное мясо, кофе и соль, хинин, фабричного шитья рубахи, бумагу и иголки.

Нам поручали только громить тылы противника, то есть совершать набеги на Канзас и Миссури, сжигать склады, амбары и мосты или просто воровать цыплят. Но со временем, когда животы наши становились пусты, как сердца банкиров, и у местных жителей нечего было отобрать, мы перемещались к югу пополнить запасы.

Мне такая жизнь была по душе, я ничуть не против спать на свежем воздухе и бродить где вздумается, и с индейцами мне было хорошо — они хоть и подпорчены цивилизацией, все равно жили гораздо ближе к природе, чем большинство белых. Но летом мне выпало несколько дней отпуска, и я решил наведаться в Остин.

Весь день погонял коня, а перевалив через холм, увидел дом судьи и натянул поводья. И зачем я сюда вернулся? Вспомнил, как стрелял из лука на потеху репортерам и подо мной было индейское седло. Каркасы на заднем дворе вымахали футов на тридцать, а я помнил их еще тоненькими побегами. Внезапно я почувствовал себя ужасно старым и чуть не развернулся и не помчался обратно, но в дверях гостевого домика появилась Мадлен, так что я спешился, привязал коня и бросился к ней.

Она держала на руках Эверетта. Ему исполнилось девять месяцев, или восемь, или, может, одиннадцать.

— Папочка вернулся, — ласково пропела она.

Ребенок, казалось, сейчас расплачется, да и Мадлен сильно изменилась — с тех пор как война началась, она будто на десять лет постарела. Фигура у нее быстро стала прежней, но, глядя на темные круги под глазами, кожу, на которой от малейшего прикосновения выступали синяки, я понял, что совершил непоправимую ошибку.

Мы вошли в дом, она положила мои ладони себе на грудь, ну и у меня тут же встал, захотелось просто люто. В постели быстро выяснилось, что она-то не в настроении.

Она все равно хотела меня ублажить, но, как только я пристроился, приподняла бедра чуть повыше:

— Попробуй вот сюда. Не хочу, чтоб молоко у меня скисло. Так хорошо?

Я молча кивнул.

— Не хуже, чем…

— Угу, — пробормотал я.

— Мне тоже хорошо. Хотя немножко больно.

Я вынул, она перекатилась на живот, внимательно рассмотрела.

— Я думала, он будет грязный. — Придвинулась поближе. — Правда, пахнет.

— Пойду помоюсь.

— Я думала, тебе понравится, — вздохнула она.

— Мне понравилось.

Негры приволокли горячей воды, я пошел в большой дом принять ванну. Когда вернулся, она уже оделась.

— Это из-за ребенка? — спросил я.

— Наверное.

Домишко показался мне маленьким и темным. Пришлось напомнить себе, что я люблю их.

— Возможно, я немножко отвыкла от тебя.

— Ну вот я здесь.

— Ты уезжаешь, возвращаешься раз в несколько месяцев на пару дней, мы занимаемся этим, и ты опять уезжаешь. Я чувствую себя дойной коровой.

— Ты у меня красавица.

— Дело же не в том, как я выгляжу. Просто ты приходишь, уходишь — и все, и я остаюсь одна.

Я начал было оправдываться, но она тут же перебила:

— Отец мог бы найти тебе работу здесь. Я знаю, он тебе предлагал. В городе полно офицеров, и на побережье наверняка есть военные, которые живут вместе со своими семьями.

— Это будет несправедливо.

— По отношению к армии или ко мне? К мужикам, с которыми ты познакомился год назад, или к жене? Ты делаешь вид, что выбора нет, Илай, но он есть.

— Чего ты взъелась? Я только что приехал.

— Я стараюсь не злиться.

Эверетт изумленно таращился на меня.

— Это я тебя сделал, — сообщил ему я.

— Это у него нормальное выражение лица, — пояснила его мать.

Днем, навестив судью с супругой, мы опять улеглись в постель. Мадлен стащила с кухни бутылку подсолнечного масла.

— Ты что, не хочешь еще одного Эверетта? — удивился я. — Или сестричку для него?

— Хочу. Обязательно хочу. Но не желаю растить их в одиночестве.

Она взяла в ладони мою руку, нежно поцеловала. Она была очень красивой женщиной. И очень сильной.

— Ты вообще когда-нибудь задумывался, как выглядит моя жизнь?

— Думаю, она нелегкая. — Хотя на самом деле я думал совсем наоборот.

— Нелегкая. Я заперта в этом доме один на один с маленьким животным, с которым даже поболтать невозможно. Иногда просыпаюсь утром и боюсь, не настал ли уже тот день, когда я просто разучусь говорить.

— Но ведь ребенок — это счастье, разве нет?

— Счастье, конечно. Но для меня — не большее, чем для тебя. Когда он плачет, мне иногда хочется бросить его в кроватке и бежать куда глаза глядят, куда-нибудь подальше.

Я молчал.

— Прости. Я устала изображать долготерпеливую жену. Я думала, мне понравится такая жизнь, но ошиблась. Я готова растить твоего сына, но если ты полагаешь, что я буду молчать, то подумай еще разок.

— А ниггеры не могут за ним присматривать?

— У моей мамы вечно есть для них другие поручения.

— Понимаешь, когда я не дома, мне приходится спать под дождем, давиться червивыми сухарями. А еще в меня стреляют.

— А я чувствую себя твоей любовницей. И, пожалуйста, не делай вид, что это просто нытье, потому что я знаю тебя, Илай, и знаю, что с капризной бабой ты не стал бы связываться.

Потом мы долго молчали. Она готова была расплакаться, но взяла себя в руки.

— Не хочу, чтобы это было твоим последним воспоминанием обо мне.

— Да ничего со мной не случится.

— И, пожалуйста, перестань так говорить.

— Ладно.

— Сначала я думала, у тебя там другая женщина. А сейчас думаю, уж лучше бы так.

Пятьдесят

Дж. А. Маккаллоу

С самого начала все пошло не так. Личного пилота не оказалось на месте, заменяла его женщина с чересчур самоуверенным взглядом. Впервые за восемьдесят шесть лет, в течение которых иногда приходилось совершать по десять-двадцать перелетов в неделю, ей захотелось выскочить из самолета. Ну да, все прошло великолепно. Женщина оказалась превосходным пилотом, Джинни даже не почувствовала, как самолет коснулся земли. Но неприятное чувство осталось.

На закате она сидела на террасе, вокруг тишь и благодать, даже слезы наворачиваются, — небо полыхает красным, и лиловым, и ярко-оранжевым. И скоро придет день, который станет для нее последним, может, даже и этот, а вокруг такая красота, что невозможно помыслить уйти отсюда навеки. А потом Фрэнк Мабри напомнил о своем присутствии. Сняв шляпу, стоял поодаль, дожидаясь, пока на него обратят внимание. Может, он слепой или глухой, — но нет, просто тупой. Она не замечала его, а он все не уходил, стоял там, как наказанная собака.

— Мэм, — протянул он после долгой паузы.

Она кивнула, слегка скосив глаза в его сторону.

— Я хотел спросить, что вы думаете насчет того, что мы с вами обсуждали в прошлый раз.

— Нет, — отрезала она и отвела взгляд, смутно надеясь, что Фрэнк просто рухнет замертво, но он не отступал, вероятно полагая, что сумеет отыскать лазейку к ее милостям. — Как давно ты меня знаешь, Фрэнк?

— Тридцать четыре года. В том-то все и дело. Я просто подумал, на тот случай, если что-то… если будут какие-то специальные распоряжения по поводу людей, которые работали на вас так долго.

О чем это он, интересно. Ах, вот оно что.

— Пожалуйста, уйди.

Он удалился, грохоча башмаками. Хорошо бы, чтоб его сбросила лошадь, или фургон перевернулся, или отвалился винт у его вертолета, на котором он облетал пастбища. Она смотрела ему вслед и понимала, что все кончено. Ушла спать без ужина.

Наутро она проснулась раньше, чем планировала. Обычно сразу включала компьютер, проверяла нефтяные фьючерсы и фондовые индексы — азиатские биржы уже закрылись, а Европа еще торговала, — но сегодня ей это было неинтересно. Она оделась, вышла в длинный коридор, где в тусклом свете проступали из темноты резные деревянные панели и бюсты древних римлян. Вместо того чтобы спуститься, застыла на верхней площадке лестницы и любовалась красками витража в первых солнечных лучах. Чудесное зрелище. Тысячу раз видела, но сегодня в нем было нечто особенное. Становишься сентиментальной, заключила она. И пошла вниз.

Приготовила себе завтрак в кухне, но, убирая тарелку, обнаружила, что посудомойка забита чистыми бокалами и посудой. Она ведь провела здесь всего одну ночь. Должно быть, кто-то — кто-то из прислуги — устраивал накануне вечеринку. Она не помнила, чтобы у нее просили позволения, нет, точно никто меня ни о чем не спрашивал. Это определенно Долорес, экономка, никто другой не осмелился бы.

Долорес работала у нее тридцать лет, между ними установилось нечто вроде приятельских отношений — объятия, воздушные поцелуи; Дж. А. иногда появлялась на семейных торжествах у Долорес, демонстрируя благосклонность. Разумеется, близость к ней позволяла всему семейству жить куда комфортнее, чем средним обывателям Округа Диммит. И в отличие от Мабри Долорес была упомянута в завещании, хотя и не знала об этом.

Ее бросило в жар. Не следует так волноваться, здоровье больше не позволяет. Она тут же взяла себя в руки. Солнце по-прежнему сияло в окнах, колибри порхали между деревьев, в воздухе стоял аромат ванили — цвела агарита, — но это не имело значения. Весь мир против нее, все они ждут ее конца. Может, надо было еще раз выйти замуж. Смешно, конечно. Тед умер много лет назад (вот и еще одного мужа похоронила), а нормальной семейной жизни у нее никогда не было.

Таблетки, напомнила она себе, и микстура. Даже незначительное усилие далось ей с трудом. Когда явится Долорес, нужно будет упомянуть об инциденте, но дать понять, что все прощено, что вечеринки устраивать можно, но только с позволения хозяев. Солнце ярко освещало старинные ковры, темные половицы, портреты отца, деда и прадеда вдоль главной лестницы; да, здесь должен быть еще один — портрет человека, который управлял этим ранчо дольше, чем отец и дед вместе, да ведь никто же не станет вешать собственный портрет. И нет никого, кто сделал бы это после нее. Разве что внук. Единственная надежда.

Парадная дверь хлопнула, на пороге столовой появилась Долорес, стройная и изящная, счастливое исключение в своем окружении. В руках у нее новая белая сумочка; подойдя ближе, Долорес с улыбкой поздоровалась:

— Доброе утро, миссис МакКаллоу.

— Доброе утро. Ну, как прошла твоя вечеринка?

Долорес отвела взгляд. Джинни почти видела, как стремительно проносятся мысли в ее голове.

— Вечеринка? — переспросила она. — О нет, просто гости заходили, неожиданно.

Она явно подготовилась заранее, и Джинни вновь вспылила.

— Что ж, в следующий раз будь добра сообщить мне. Это пока еще мой дом.

Долорес по-прежнему смотрела в сторону, и Джинни стало не по себе; вот так стоишь на пороге смерти, а кто-то тебя проклинает в последний момент, каково? Она обошла стол, собираясь обнять Долорес, показать, что это все пустяки, что они по-прежнему старые подруги, но экономка то ли не поняла ее намерений, то ли предпочла не реагировать. Со словами «Пойду приберусь в вашей комнате» она направилась к лестнице, оставив Джинни с ощущением, что извиняться должна именно она, а не прислуга.

Вновь это чувство — Долорес более не считает нужным скрывать то, что им обеим хорошо известно: ей больше не нужна Дж. А. МакКаллоу. В своем собственном кругу Долорес богатая женщина, мать большого семейства, люди ищут ее расположения, по праздникам около ее дома машины выстраиваются по обе стороны дороги.

В прежние времена все было бы иначе. Это по особняку Джинни бегали бы здоровенькие ребятишки, здесь устраивали бы праздники по случаю свадеб, дней рождения и выпускного бала, а вот Долорес потеряла бы почти всех, а может, и всех своих детей: дизентерия, недоедание, тяжелая работа, плохое лечение, coraje[130], ревнивые мужья (она читала, там у них принято резать друг друга, в газетах так и пишут — пеон проснулся, а рядом жена с перерезанным горлом). Но сейчас…

Солнце уже высоко. Скоро наступит лето, цвета поблекнут, выгорят. Но сейчас зелено и свежо. Смутное чувство оформилось в ясную мысль: она не доживет и не увидит этого. Взглянула на свои руки. В углу что-то шевельнулось. Она похолодела.

После смерти Хэнка она смотрела на себя в зеркало и понимала, что это лицо ей абсолютно безразлично; хотелось смахнуть его, как муху с окна. Но ее не оставляли в одиночестве. Если в чем и разбирались нефтяники, так это в страданиях и утратах; большинство из них были из первого поколения, выбравшегося из картонных лачуг, и первые недели после смерти Хэнка рядом с Джинни постоянно находились какие-то люди. Неважно, что ей хотелось тишины и покоя. Кто-то толокся в кухне, в гостиной, в гостевых комнатах; все время готовилась какая-то еда, какие-то незнакомые люди приходили, уходили, кто-то отправлял детей в школу, встречал, кормил, она не знала как и кто.

Техасцы безжалостны. Они могут ненавидеть черных и мексиканцев, могут ненавидеть президента настолько, что даже убьют его, но они не оставили ее наедине с горем. Они заботились о ней, как о матери или дочери; едва знакомые мужчины, чье отсутствие в офисе обходилось им в тысячи долларов в час, — она спускалась в гостиную и находила их спящими у нее на диване и вызывала их личных водителей, чтобы отвезли домой.

Впрочем, несколько лет спустя те же самые мужчины отказывались вести с ней дела. Ладно, об этом лучше не думать. Все прошло, все прощены, все они покоятся в земле, все жили только для того, чтобы умереть.

Прошло несколько лет после ухода Хэнка, и в ее жизни появился Тед. Он был старше, а семья его гораздо древнее ее семейства, и большую часть жизни он провел, играя в поло — когда не бегал и не плавал, — хотя производил впечатление старого наркомана, человека поникшего и угасшего.

Не физически, нет; в свои пятьдесят он был выше шести футов ростом, с талией в тридцать два дюйма, мощный и крепкий, как его предки. Однако мозоли он натер клюшками для поло и гантелями; ни одной косточки в жизни он не сломал и волочился за юбками напропалую. Но потом словно повернули выключатель, и он решил остепениться. Тед был умен, хотя она и не сразу это поняла. Он был к ней гораздо внимательнее, чем первый муж, и постепенно она осознала, что Хэнк, как бы хорош ни был, жил в основном для себя. А Тед, напротив, вселил надежду, что она вовсе не полностью познала жизнь и людей, что все может быть совершенно иначе. И это оказалось приятно. Теду было важно, как она выглядит, он замечал новую прическу и новое платье, различал ее настроения, понимал, когда ее можно отговорить от чего-то, а когда не стоит и начинать.

Он не лебезил и не подстраивался, просто был внимателен. И все равно оставался великовозрастным плейбоем, которому нужно общество; он устал флиртовать с каждой стюардессой и официанткой, которая строит глазки. Решил, что постарел и хочет семейного уюта.

Мальчикам он понравился. Они не принимали его всерьез, но он был с ними добр, заполнив лакуну, которую она сама не могла занять, — ездил с ними верхом, стрелял по тарелочкам; он был слишком ленив, чтобы охотиться на оленей, а вот куропатки всех устраивали. Мальчики, похоже, ничему от него не научились; ни скакать, ни стрелять они лучше не стали, но Тед от них ничего и не требовал. Вечерами она обычно заставала всю компанию у телевизора: Тед — с бутылкой вина, мальчишки — с попкорном, «Мстители» или «Бонанца»; они особо не разговаривали, но были довольны, как свора собак зимой у камина.

Сьюзан начала проводить летние каникулы в Мэне, вместе с детьми Джонаса, — три месяца благословенной тишины и покоя. После второго лета она попросила, чтобы ее перевели в «Гаррисон Форест», где учились девочки Джонаса. Мысль о том, что дочь на долгих восемь месяцев исчезнет из ее жизни, не казалась такой уж привлекательной, но все же это лучше, чем терпеть ее выходки здесь. К тому времени Сьюзан стала не просто невыносима, она превратилась в настоящего диверсанта. Рылась в материнских вещах; врывалась в родительскую спальню, выбирая момент, когда они с Тедом были совершенно к этому не готовы; выходила в кухню якобы перекусить поздно вечером в одной футболке, без трусов.

— Эта девочка — сущее наказание, — заметил как-то Тед.

— Ей повезет, если к следующему дню рождения не забеременеет, — вздохнула Джинни.

— Думаю, это тебе повезет.

Он был прав. Но в тот момент ей так не казалось.

Своих детей у Теда не было. Она могла бы родить от него, когда еще позволял возраст, но оба не желали ввязываться в проблемы. Теду хотелось иметь семью, но без хлопот по ее созданию; его устраивала женщина, у которой есть собственные деньги, которая воспринимает его как часть своей жизни, ничего при этом не требуя. Джинни не задумывалась об этом, но на самом деле была с ним счастлива и спокойна как никогда в жизни. Ее, конечно, тянуло к людям, подобным Хэнку, с внутренним огнем. Но этот внутренний огонь — сколько бы они ни уверяли вас в своей преданности, как бы искренне ни любили вас, семью, свою страну, — этот огонь пылает исключительно для них самих.

Пятьдесят один

Дневники Питера Маккаллоу

6 августа 1917 года

Позвонила Салли сообщить, что приезжает.

— За свою маленькую pelado[131] можешь не переживать, — заявила она. — Я вам не помешаю.

На миг показалось, что мир рухнул. Собравшись с силами, я ответил:

— Тебе нечего здесь делать.

— Да, просто это мой дом. Я желаю приехать в свой собственный дом. Да, я слышу всеобщее ликование.

— Я не хочу, чтобы ты приезжала. — Впрочем, я понимал, что возражать бесполезно.

— Знаешь, выбрось из головы эти глупости. Потому что я возвращаюсь.

Отец сидел на террасе с бурильщиком и еще какими-то людьми.

— Я только что говорил с Салли, — начал я.

Он покосился в мою сторону.

— Если что-то случится, я обнародую некоторые факты.

— Ладно, парни, увидимся вечером, — кивнул он рабочим, те сразу поднялись и удалились.

— Что бы ты ни имел в виду, не делай этого. Даже думать об этом не смей.

— Запрети ей приезжать.

— Я ничего не могу поделать.

— Не хочу ничего слышать.

— Кто угодно, только не эта девица, Пит. Я бы не возражал, если бы ты обрюхатил всех мексиканок в городе, потому как хотя инструмент у меня в порядке, но лучшие деньки давно позади, а так я мог бы рассчитывать еще на пару-тройку наследников.

— Мария нам ничем не угрожает, — сказал я.

— Я знаю.

— Тогда скажи Салли, чтоб отстала.

— Знаешь, будь ты команчем, мог бы просто отрезать нос своей Салли и вышвырнуть ее прочь, а потом жениться на этой, новой.

— Ее зовут Мария.

— Но ты, к сожалению, не команч. И должен подчиняться американским законам. То есть сначала избавиться от Салли, а только потом связываться с другой бабой.

— Ты меня пугаешь.

— Это чувство взаимно.

— Твоя жена возвращается?

Бессмысленно отрицать.

— Не переживай из-за нее.

Мария равнодушно пожимает плечами. Видно, что она плакала.

— Я знала, что это когда-нибудь закончится.

— Неправда, ничего не закончилось.

Она отворачивается. Пытаюсь обнять, она вырывается:

— Все в порядке.

— Нет, не в порядке.

— Со мной все будет в порядке.

Догадываюсь, что она обращается вовсе не ко мне.

Когда она уснула, я взял бутылку виски и побрел через чапараль к горе Дог Маунтин — на деле просто большой холм, но зато самый высокий в округе. На вершине его лежит камень, стесанный в виде огромного кресла, взбираюсь на него и устраиваюсь поудобнее. Дом остался в миле позади, там виднеются какие-то огоньки, но остальной мир во тьме.

Постепенно меня охватывает странное чувство. Здесь всегда тепло, и, наверное, люди сидели на этом камне не меньше десяти тысяч лет, ведь отсюда открывается лучший вид на окрестности. Сколько поколений сменилось? Сколько семей родилось и исчезло за это время? А прежде чем появились люди, на этом месте плескал океан, и в глубинах земли покоятся мириады живых существ, обратившихся в камень.

Брат вечно жалел меня, укорял за сентиментальность, а сам проводит жизнь среди бумажек и банковских счетов. Он не чувствует запаха спелого агарито, не видит цветения первых анемонов. Отец, тот замечает все. Но лишь потому, что может это уничтожить.

7 августа 1917 года

Утром явилась Салли. Любезно чмокнула меня в щеку, поздоровалась с Марией.

— Рада видеть вас снова, соседка. — И, расхохотавшись, добавила: — Эта жара вынуждает искать самые неожиданные убежища.

Объявила, что займет спальню в другом крыле, пускай ее багаж туда отнесут.

Мы с Салливаном договорились накануне заняться делами, определить новых работников огораживать участки. Я собрался сказать ему, чтоб ехал без меня, но Мария заверила, что справится, все обойдется.

— Мы с твоей женой должны привыкнуть к одиночеству, в некотором роде. Чем раньше, тем лучше.

Встретив людей, мы двинулись к центру ранчо, объясняя по пути, что нужно сделать. Установить ворота здесь, и здесь, и еще там… за несколько часов я так издергался, что руки дрожали. Сказал Салливану, что должен идти.

У дома припаркован «пирс арроу» Финеаса. Меня охватило дурное предчувствие. Финеас, Салли и отец сидели в гостиной.

Я пробежал по комнатам, окликая Марию, заглянул в кухню, в библиотеку, проверил каждый шкаф. Консуэла меняла постель в моей спальне. Молча. Я спустился в гостиную, эти трое оставались на месте.

— Мария решила вернуться к своим, — сообщила Салли.

— Ее свои — это я.

— Вероятно, она так не считает.

— Если вы что-нибудь сделали с ней, любой из вас, — прорычал я, переводя взгляд с Салли на отца, — я убью вас.

Они переглянулись, в лицах мелькнуло что-то похожее на усмешку. Будь у меня в руках пистолет, они погибли бы на месте. Красный туман перед глазами, я выхватил из кармана складной нож и рванулся к жене.

— Я перережу твою проклятую глотку! — рявкнул я.

Она усмехнулась, но, как только я подступил вплотную, краска схлынула с ее лица.

— А ты, — я ткнул ножом в сторону братца, — ты знал?

— Пит, — успокаивающим тоном проговорил он, — мы предложили ей десять тысяч долларов, чтобы она могла вернуться к кузену в Торреон. И она согласилась.

— Ее кузена убили.

— Значит, там есть другие родственники.

— Где она?

— В автомобиле.

— Сынок, — заговорил отец, — все к лучшему.

Я поднялся к себе в кабинет. Зарядил пистолет, вышел в коридор, но заметил у лестницы темную фигуру — человек словно ждал меня, облокотясь на перила. Присмотревшись, я различил лицо отца, потом черты поплыли, лицо превратилось в мое собственное, а потом еще чье-то.

Я вернулся в кабинет.

Подождал, пока приготовят машину, и через час уже ехал в Торреон.

Пятьдесят два

Илай Маккаллоу

Июнь 1865 года

Федералы всю зиму висели у нас на хвосте, к Рождеству мы потеряли половину людей. Стало ясно, что если мы не свалим из Канзаса, нас всех перестреляют или переловят и повесят. Летучий Мундир и оставшиеся в живых чероки решили удирать на запад, в Скалистые горы. И мы впятером с парнями из НБЛ — Буск, Шоуолтер, Фиск, Шоу и я — навострились с ними. Последняя новость, которая до нас дошла, — про то, что Шерман взял Джорджию. Если где-то еще и оставались отряды конфедератов, мы с ними больше не сталкивались.

Чероки добыли несколько скальпов утов, но федералов мы избегали, лагерь ставили повыше, заметали следы, пока однажды в Байю-Саладо не наткнулись на небольшой отряд. Обычно в таких случаях мы стремглав бросались прятаться за ближайшим хребтом, но тут оказалось всего несколько сотен человек на две дюжины фургонов, каждый из которых тащила упряжка из восьми мулов, что не укрылось от Летучего Мундира. Мы засели в скалах, наблюдая.

— Они волокут что-то очень тяжелое, — заметил он.

Я промолчал, потому что точно знал, что именно они везут, но если Мундир мне не поверит, обсуждать без толку. Ему было под полтинник, и он требовал, чтобы его называли полковником, потому нас, полковников, было целых двое. Мундир с дубовыми листьями он не снимал в любую жару.

— Они едут в Денвер, в контору, — сказал я.

Войну я представлял себе совсем иначе — даже судья оказался на грани разорения, — но чем дольше следил за фургонами, тем вероятнее казалась возможность все-таки избежать банкротства. Я вспомнил Тошавея и наши набеги на Мексику. Так почему бы здесь было иначе?

— Если они везут не шкуры, — рассуждал Мундир. — Или лес. Кто знает, может, они просто развлекаются.

— Ну, через ущелье они таким темпом не пойдут. Станут лагерем на этой стороне.

Солдаты спешились, потому что дорога стала уже. В этих краях добывали золото, а в фургонах что-то очень тяжелое. Разумеется, это может быть что угодно. Но у Мундира имелось свое мнение.

— Надеюсь, это не окажется просто кучей строительного камня, — заметил я.

— Если все так, как я думаю, — не унимался Мундир, — мне этого хватит до конца дней.

Он позвал чероки посоветоваться, потом вернулся ко мне:

— Что за пушка там у них?

— Горная гаубица, похоже.

— Заряжена картечью, если они опасаются нападения.

— Ага, но они рискуют попасть в своих собственных людей.

— Странно все это.

Они стали лагерем ровно там, где мы предполагали. Бабочки порхали над травой, неподалеку журчал ручей, с вершины вид открывался на сотню миль. Мы затаились наверху, среди камней и пыли. Северяне отдыхали, лениво ставили палатки, выбирали овец к ужину — из тех, что белыми точками виднелись на склоне чуть выше. У некоторых были ружья Шарпа. Время от времени очередная белая точка маленьким снежком скатывалась со склона.

Все парни были против. Мы все, кроме Шоуолтера, который пополз вниз с индейцами, залегли в камнях, передавая друг другу бинокли.

— Это прямо хурма по сравнению с черникой, — пробормотал Фиск.

— Ну, — заметил я, — это то, чего хотят индейцы, этого хочет Джефф Дэвис[132], а мы это сделаем.

— Слушай этого забияку. Живая легенда.

— Должен заметить, — заговорил Шоу, — что позиция босса несколько устарела. Примерно года на четыре.

Я передал бинокль Фиску. Он был самым старшим среди нас, и в Рефьюджио у него большая семья.

— Дурацкая затея. — Он ужом пополз назад.

— Ты куда это?

— Завещание писать.

— И я, — добавил Шоу. — Дайте знать, если передумаете. Нас с моей кобылой можете догнать на той же тропинке, по которой мы сюда поднимались. Я возвращаюсь в лагерь.

Остались только Буск и я.

— Ну а ты что думаешь?

— Думаю, это глупо.

— Если дело выгорит, заживем как короли.

— Ты же знаешь, они найдут способ избавить нас от излишков.

— Слабая позиция.

— Послушай, Илай, пришла пора пописать на костер и подозвать собак. Как всем известно, Джефф Дэвис уже обратился в тополиный пух.

Мы некоторое время еще наблюдали за синими мундирами; они разделись до подштанников, валялись на траве, играли в карты, расстелив одеяла на солнышке, писали что-то в своих блокнотиках. Прочие свежевали овец и разводили костер.

— Жаль мне этих индейцев, — буркнул Буск.

Мы следили, как федералы жрут свой ужин, как любуются закатом, следили, даже когда при свете первых звезд они пустили по кругу бутылку, веселясь, будто и не было никакой войны.

Палатки стояли в низине, а фургоны и лошади — чуть поодаль. Около полуночи мы застрелили из луков их часовых. Потом прогнали табун лошадей прямо по палаткам, и все превратилось в настоящую бойню; ничего не стоило достать федералов, барахтающихся под парусиной или растерянно мечущихся в своих ослепительно белых форменных рубахах. Мы взяли их в котел, окружив со всех сторон; мы стреляли из винтовок, а чероки с боевым кличем скакали вокруг и смахивали томагавками торчащие головы. Большинство янки погибли, не успев сообразить, кто на них напал, и мне их даже стало жалко — это была вовсе не честная битва; а потом Летучий Мундир махнул мне.

Дюжина северян, в одном белье, рванула в ту сторону, где стояла гаубица. Они принялись вытаскивать барахло из фургона, даже не пытаясь скрыться, я подумал, что они совсем обезумели. Потом громыхнула пушка, и я понял, почему они не убегали.

Один наводил прицел, пока другие заряжали, а остальные следили за флангами; орудие стреляло так быстро, как будто человек двадцать одновременно палили из ружей.

Чероки верхом попробовали подобраться поближе, потом еще раз. Стрельба не прекращалась, мы с Шоу и Фиском притаились в каких-то грязных кустах по другую сторону поляны. Федералы обосновались на возвышенности прямо напротив, повсюду в траве десятки растоптанных и разорванных палаток, убитых и умирающих, люди и лошади вперемешку, стоны и вой, как на скотобойне.

Они на время выдохлись, занялись ранеными. Луна светила ярко, Фиск сумел подстрелить парня, стоявшего около орудия, а потом ветки у нас над головами закачались и затрещали, и Шоу затих, вскрикнув напоследок:

— Леон готов.

С нашей стороны тоже стреляли, и федералы, ориентируясь по вспышкам, дали двадцать, а то и тридцать залпов и добились своего. Лицо у Шоу залито чем-то темным, я потянулся к Фиску — весь в крови. Кто-то из чероки выскочил из укрытия, отвлекая огонь на себя, но тут же попал на мушку северян, и орудие вновь занялось мной. Я залег за камнем размером не больше седла, пули отскакивали от него, лицо саднило от мелких царапин, что-то зацепило руку, потом они перенесли огонь чуть выше, по кустам над головой. Вокруг расстилалось открытое пространство, и я понял, что таинственным чарам, охранявшим меня, пришел конец. Попытался вспомнить песню смерти. Я забыл ее.

Огонь вновь стих. Летучий Мундир что-то прокричал. Я судорожно искал камень побольше, или канаву, или мертвую лошадь. Перевернутый фургон, но слишком далеко, и за ним спрятался индеец, натягивающий лук. Он стрелял почти точно вверх, а потом и остальные индейцы принялись делать то же самое, и воздух над пушкой подернулся дымкой и задрожал, как бывает от сильного жара. Заряжающие вскрикивали, визжали, и вот уже все индейцы пускают стрелы одну за другой, и лишь один-единственный солдат продолжает палить в темноту.

Чероки скользили между палаток, добивая раненых ударами прикладов. Вдалеке раздался выстрел.

Я перевязал рану, потом отыскал Буска и Шоуолтера. Мы вместе пошли посмотреть на пушку. Земля вокруг утыкана сотнями стрел — индейцы стреляли вверх, и стрелы дождем сыпались на федералов, разбросанные повсюду тела пронзены под самыми немыслимыми углами, многие в голову.

Куча тел зашевелилась, из-под нее выполз человек. Живой и невредимый.

— Я сдаюсь, — поднял он руки. — Вы бандиты?

— Мы на стороне Конфедеративных Штатов Америки, — сказал я.

Он как-то странно посмотрел на нас, а потом сказал:

— Я гражданское лицо. Представитель торговой компании.

— Что это значит? — не понял Буск.

— Я представляю компанию «Гейтлинг». У нас нет контракта с военными, но мы предлагаем им некоторые образцы для испытаний, и… насколько мне известно, у нас были трудности с вашим правительством.

Вокруг стали собираться чероки.

— Как эта штука работает? — спросил Буск, показывая на орудие.

— О, очень просто. Берете стандартный патрон, вставляете в этот механизм… — Он подхватил с земли маленький металлический цилиндр, здесь их были разбросаны сотни и тысячи. — Потом получившуюся конструкцию вставляете вот сюда, в верхней части орудия.

Подошел Летучий Мундир.

— Кто он? — мрачно спросил он. — Дезертир?

— Он работает в компании, которая сделала это оружие. Говорит, просто торговец.

Летучий Мундир задумчиво склонил голову. Бросил пару слов своим людям. Человек шесть или восемь кинулись вперед и несколькими ударами кинжалов закололи насмерть торгового представителя.

Индейцы хотели разломать орудие на куски, чтоб никто никогда не смог им воспользоваться, но в темноте не разобрались с устройством и просто расколотили его камнями.

Летучий Мундир отвел меня в сторонку, к фургонам, где уже взломали несколько ящиков.

— Тяжелое, но на золото не похоже. Выглядит как мука.

— Это золотой песок, — пояснил я. — Точно золото.

— Много его тут.

— Сколько?

— Сотни таких вот мешочков. По меньшей мере.

В мешочке было навскидку около двух фунтов.

— Закопаем, вернемся за ними позже.

— Зачем?

— Трудно будет увезти все сразу.

Он задумчиво смотрел на меня.

— Что?

— Илай, неужели это оружие тебя ни в чем не убедило?

— Нисколько.

— Думаю, ты говоришь неправду. Ты знал, что такое оружие существует?

— Догадывался.

— То есть знал.

— Я не знал, что их уже начали производить.

— Но ты знал, что рано или поздно бледнолицые получат такое оружие. С которым один человек может убить полсотни.

Я отвернулся, глядя на темную долину внизу, горы вокруг. Мы могли бы поселиться здесь.

— Ах, Илай, в нашем племени почти тысяча женщин, детей и стариков. Когда мы пустились в путь, их защищали две сотни воинов. И этого было недостаточно. Сейчас нас осталось около сорока.

— Это трагедия, — согласился я. — Мне очень жаль.

— Эта трагедия еще страшнее из-за того, что в этой войне мы оказались на стороне проигравших. Мы можем совсем потерять земли, которые нам выделило правительство, их и так было мало, и мы надеялись улучшить свое положение, участвуя в боях. Наша судьба очевидна, достаточно посмотреть на это оружие.

Я пожал плечами.

— А эти люди! Взгляни, какие они сытые, упитанные, какие у них отличные лошади, а мы голодаем, как и наши мустанги. А их снаряжение…

— Так всегда было, — возразил я. — Мы всегда были в худшем положении.

— Мы покончили с войной, — отрезал он. — Прости.

— Это плохое решение.

— Твое правительство не продержится и года, Илай. Вас, бледнолицых, пятеро…

— Уже трое.

— Трое. Мне жаль, что вы потеряли двоих товарищей, но война закончится, и вы трое сможете делать что пожелаете. А я навеки буду заточен в резервации, вместе со всей семьей, расплачиваясь за то, что поддержал неправильную сторону. Как и все мои люди. А они, похоронив своих братьев, возможно, придут к выводу, что лучшим решением будет прикончить вас троих. Потому что вы привели нас под огонь этого оружия и ни слова не рассказали нам о нем, ну и еще потому, что, когда воруют бледнолицые, это нормально — бледнолицым позволено воровать друг у друга, — но если что-то украли индейцы, то это совсем другое дело. Понимаешь? Индейцев, которые украли золото, не простят никогда. Но что поделаешь — нам нужно это золото.

Мне нечего было ответить.

— Это была великая битва, Илай. Последняя, в которой мы победили. Дальше будут только поражения. На твоем месте я убирался бы отсюда как можно быстрее.

— Ты — их вождь.

— В отличие от вас у нас демократия. Каждый человек свободен. Мое слово — это совет, а не закон. — Он ласково похлопал меня по плечу. — Я говорю это, потому что ты лучший из всех бледнолицых, кого я знал. Я рад, что на свете живет такой, как ты.

— Да я и сам рад, — попытался я пошутить.

— Лучше всего, если ты будешь скакать день и ночь без остановки хотя бы несколько дней.

Я развернулся, чтобы уйти. Он упаковывал мешочки с золотым песком в кожаную суму.

— Ты зачарован, Илай, духи хранят тебя. Я понял это с первой нашей встречи. Но это и твое проклятие, — он протянул мне суму.

— Что надумал? — спросил Буск.

Они с Шоуолтером, обшаривая палатки при свете луны, отыскали чистую форму Союза, что было совсем не трудно, федералы погибли в нижнем белье. Форму парни затолкали в свои седельные сумки.

— Мы едем в Калифорнию, — объявил Шоуолтер.

— Я сообщу, что вы погибли в бою.

— Дерьмо, — выругался Буск. — Боям конец. У этих ублюдков в синих мундирах сплошь «генри» и «спенсеры», да в придачу эта чертова автоматическая пушка. Не говоря уже о ботинках янки. Да я бы пришил любого за одни только ботинки.

— А это гребаное золото, — вмешался Шоуолтер. — Нашим ребятам платят расписками, которые превратятся в дым к тому времени, как они доберутся до дома.

— Я полковник.

— Илай, очень скоро мы проиграем величайшую войну в истории; возможно, мы уже ее проиграли, просто новость еще до нас не дошла. Я не хочу угодить в тюрягу к федералам, или чтоб по случаю смутного времени меня пристрелили парни из Местной самообороны, или, хуже того, героически погибнуть в решающей битве за хрен знает что.

Крыть нечем.

— Если вернешься в Остин, тебя расстреляют как дезертира. А война так и так закончится, уцелеешь ты или нет. Вали на запад и пошли за своей семьей.

— Не могу.

— Думаешь, мы протянули так долго, потому что великие воины?

Я все молчал.

— Ты настоящий сукин сын, — буркнул он. — Мне всегда было интересно, что ты за тип.

— Девочки, — ухмыльнулся Шоуолтер, — как вы думаете, эти ниггеры прерий отвалят нам немного золотишка?

Федералов погибло больше двух сотен, большая часть — в подштанниках. Обычно после боя чувствуешь себя как после доброй охоты, но сейчас на душе было тошно.

Двадцать восемь чероки погибли на месте, и еще четырнадцать тяжело раненных застрелили на рассвете их товарищи. Мы похоронили Шоу и Фиска, лица у обоих были разбиты до неузнаваемости. Я думал о детях Фиска и о детях всех остальных, у каждого из этих людей были близкие, дорогие им люди.

Из обоза я взял себе солонины и патронов для своей «генри». Летучий Мундир выдал Буску и Шоуолтеру по мешочку с желтым песком. Они были так счастливы, что я решил не пересказывать наш разговор с вождем.

Чероки не смотрели в нашу сторону. Они думали, что мы знали про пушку, и нам оставалось лишь оседлать лошадей и потрусить вниз, оставив чероки золото, все оружие, снаряжение и лошадей федералов. В стороне от дороги лежал мертвый человек в одних подштанниках, а дальше, на берегу ручья, еще один.

Я не мог избавиться от чувства, что переступил черту, за которой нет дороги обратно. А может, я пересек ее много лет назад, а может, ее вообще никогда не существовало. Все, что ты получаешь, принадлежало другим людям. Какие бы узы ни связывали меня, они перерезаны.

— Хорош ссать, — радовался жизни Шоуолтер. — Взойдет солнце, они разглядят свою добычу и смогут думать только о том, чтоб забрать все и смыться как можно скорее. Они напрочь забудут о нас!

— Возможно, ты и прав, — не стал я спорить.

Буск ехал далеко впереди. С того момента как мы похоронили ребят, он со мной не разговаривал.

У подножия горы мы разделились, я пообещал парням разыскать их в Калифорнии, когда война закончится. С Ниггерами Богатых Людей было покончено прямо сейчас. Я сказал на прощанье несколько слов, чтоб они по моему лицу ни о чем не догадались.

Вдалеке послышались выстрелы: чероки кончали своих раненых. Я проводил взглядом Буска и Шоуолтера, а потом снял подковы со своего коня, объехал еще разок подножие горы, меняя направление на каждом скальном выступе и после каждого ручейка. Буск и Шоуолтер наверняка не станут заботиться о своих следах. Я надеялся, что индейцы их не догонят, но это было маловероятно, люди вокруг меня долго не живут, чероки обязательно их поймают; их, но не меня, и в этом я тоже был уверен.

Спустя месяц я вернулся в Остин. Война кончилась еще весной.

Пятьдесят три

Дж. А. Маккаллоу

Нет, она точно шлюха или лесбиянка. Мужик в женском теле; загляни под юбку — и увидишь член. Лгунья, интриганка, холодное сердце и сухая пизда, да просто потаскуха. Впрочем, она не принимала это на свой счет. Пустые слова.

Быть мужчиной означает жизнь без правил. Можно в церкви говорить одно, а в баре — другое, и все будет правдой. Можно быть прекрасным мужем и отцом, добрым христианином и при этом трахать каждую секретаршу, официантку и проститутку, которая на глаза попадется. У них есть такой специальный сигнальный код: подмигнуть, кивнуть — я имел эту девицу, или няню, или стюардессу, эту горничную или инструкторшу по верховой езде. Но малейший намек, что она далеко не девственница (у нее, в конце концов, трое детей), означает пожизненное проклятие, позорное пятно, алую «А»[133].

Не то чтобы она жаловалась, просто не уставала удивляться: то, чем гордятся мужчины, — потребность быть лучшим во всем, быть значительной фигурой — считается пороком для нее. Пока Хэнк был жив, такого вопроса не возникало. Вероятно, они полагали ее амбиции продолжением его и не возражали, чтобы женщина вела дела, только под контролем мужчины.

Но какое ей дело? Большинство мужчин нагоняют тоску, ей вообще скучно с людьми; пятнадцать лет она наблюдала, как развивается и меняется Хэнк, и не уставала удивляться. Она не намерена пожертвовать свободой ради чего-то менее значительного. В первые годы после смерти Хэнка она переспала с несколькими мужчинами, из них женат был только один, но чувства ее либо постепенно угасали, либо внезапно пропадали; все они — не Хэнк и не могли быть Хэнком. Ночами, когда оставались силы, она тянулась к вибратору, а потом засыпала.

Да, она завидовала. Да, это двойные стандарты. Мужчина может иметь любовниц, спать с каждой чирлидершей из «Далласских Ковбоев»… быть свободным, поступать как захочется, дело даже не в свободе, а в том, чтобы тебя хотели. Неважно, стар ты, или толст, или уродлив, — ты все равно желанен. Она не могла думать об этом иначе как о глобальной неудаче, будто жизнь ее протекала в тюрьме, будто она тащилась по узкому коридору, глядя, как остальные весело, вприпрыжку несутся мимо, подобно детям или собакам, нарушая правила, бегая кругами, шныряя туда-сюда.

Она не ханжа. Она использовала мужчин для секса или по крайней мере пыталась, хотя ни разу не смогла получить полноценного удовольствия. Даже мужчинам не нравилось, когда с ними так обращались, чем бы они потом ни хвастались приятелям. Ты использовала меня, как вибратор, сказал ей как-то один. Они были чуткими созданиями или чудовищами, они могли быть кем пожелают.

И все же они начали признавать ее. Постарели, разбогатели — бог весть почему, но они начали относиться к ней, как к женщине с обложки «Тайм», женщине, которую вы знаете давным-давно, еще с тех пор, когда она была красоткой, пожирательницей мужчин. Она, конечно, никогда не была сердцеедкой, но даже в пятьдесят выглядела превосходно. А это не входило в соглашение. Соглашение предполагало, что она должна превратиться в жирную развалину, как и все они, хотя их не беспокоила собственная старость и тучность.

Лучо Хайнс пригласил ее на охоту, и она не задумываясь отшила его. Это же именно Лучо, а не Клейтон Уильямс придумал «охоту на медовые горшочки»: дюжина проституток устраивалась в ветвях деревьев с одеялом и бутылкой шампанского — как егерь рассаживает фазанов на ветках для охотников, — а Лучо с приятелями должны были их отыскать.

Она рассказала Теду о приглашении.

— Не думаю, что они замышляют насиловать тебя, — хмыкнул он. — Для этого у них есть девочки помоложе.

— Секс мог бы стать интересной новинкой в жизни, — заметила она.

Он скорчил гримасу и уткнулся в свой журнал:

— Чуть позже я бы не возражал.

— Роскошный шанс.

— Знаешь, если тебя всерьез интересует мое мнение, я считаю, что это очень плохая идея. Они найдут способ унизить тебя, или это случится само собой, потому что они безмозглы и просто не в состоянии понять, чего ты на самом деле хочешь.

— А чего я хочу?

— Быть равной. Вступить в этот маленький клуб.

— Нет никакого клуба. А если есть, я уже давно в нем.

— Да, это верно.

— Ладно, пошутила.

— Нет, ты абсолютно права. Это я рассуждаю о вещах, о которых не имею понятия.

На следующий день она позвонила Лучо и сообщила, что приедет.

Охотничий лагерь располагался в Пайнвудс, в трех часах езды на северо-восток от Хьюстона. Люди жили там в жалких хибарах, на полях валялся сломанный фермерский инвентарь, и повсюду царила настоящая мексиканская бедность, нищета прошлого века. У нее в багажнике лежал трехдневный запас одежды и пара ружей: 28-й калибр на куропаток и 20-й — если понадобится что-нибудь посерьезнее. А под водительским сиденьем, как всегда, револьвер.

Автомобиль вилял по песчаной дороге. Буйная зелень, вьющаяся виноградная лоза, запах незнакомых цветов. Она думала об отце, старых реликтовых соснах, дубах и магнолиях стофутовой высоты; москиты и стрекозы, влажный душный воздух — не верится, что это Техас. Словно возвращаешься в далекое прошлое.

Солнце уже садилось, мужчины возвращались с охоты и рыбалки, когда Лучо проводил ее в вагончик. Она приехала в юбке, блузке, на каблуках и страшно корила себя, что забыла спрей от насекомых. Мужчины, судя по виду, не мылись и не брились уже несколько дней. Главный дом обычного ранчо, как правило, солидное здание: построен из известняка, обставлен кожаной мебелью; а здешняя сторожка — шаткая деревянная конструкция с наспех вставленными сетками вместо окон и некрашеными стенами. Это мог быть охотничий лагерь мэра какого-нибудь заштатного городишки — небрежно висящие провода, старые холодильники и телевизоры. Она знакома со всеми присутствующими. Рич Эстес, Келвин МакКолл, Обри Стоукс, Т. Дж. Гарнет и еще с полдюжины — все в каком-то старье, бледные ноги, торчащие из бермуд, свисающие жирные животы. У нее были с собой джинсы, но она решила не переодеваться: худшее, что можно сделать, это показать, что стремишься соответствовать обстановке, хочешь подольститься. Они неплохие мужики, но из тех, что любят покорность.

На ужин подали бобы, тортильи, говядину или кабрито, горы жареного сома, выловленного сегодня утром, а еще блюдо жареной бельчатины, продырявленной дробью шестой номер. Если прикинуть, сколько денег эти мужчины могли бы заработать за то время, что разбазарили на охоту, это можно считать самой дорогой трапезой в их жизни. Тревис Гиддингс методично отрывал беличьи головки и обсасывал их, капая жиром на рубашку. Пили «Биг Ред», сладкий чай, пиво «Перл», но в основном виски из бумажных стаканчиков. На десерт полагался персиковый кобблер и мороженое в пластиковых ведерках. Никаких воплей за столом, никакой брани и похабщины; прямо школьная раздевалка, когда туда вошла учительница. Она мимоходом бросила, что задержится здесь только на одну ночь, максимум на две; все едва заметно вздохнули с облегчением. Лучо передал виски, Джинни поднесла бутылку к губам, подняла повыше и задержала надолго, будто собиралась выпить до дна. Она, конечно, прижала языком горлышко, так что в рот почти ничего не попало, но приветственные крики и аплодисменты она заслужила. Плотину прорвало, на нее обрушился поток «ни хрена себе» и «твою мать». Всем нравятся пьяные женщины, подумала она. Это несправедливо.

Она разыгрывала из себя рубаху-парня, смеялась над грязными шутками и не изменилась в лице при появлении четырех девиц (стриптизерши? проститутки?). Поймав взгляд Лучо, она поняла, что это не его идея, и подмигнула, успокаивая. Любой из этих мужчин запросто оттолкнул бы ее и впрыгнул первым в поезд, но ни за что не поставил бы ее в неловкое положение. Интересно, кто заказал девочек. Наверное, Марвин Сандерс, он никогда ее не любил, или Пат Кален, а то и сам Лучо, который сейчас просто прикидывается. Может, они хотят ее проверить. А может, думали, что она как-нибудь переживет. Или вообще о ней и не думали.

Она сидела в грязном кресле, наблюдая, как выплясывают девицы; свет приглушен, окна распахнуты, в динамиках звучит Мерл Хаггард[134]. Она прихлебывала «7 & 7», пьянея помимо воли. Все выглядели равно омерзительно и не стеснялись в выражениях. Сладостное чувство единения; она уже десятки лет знакома с этими мужчинами. Многие из них поддерживали ее, когда умер Хэнк, и, несмотря на все их последующие поступки, она чувствовала себя в безопасности и расслабилась. Марвин Сандерс, покосившись на нее, шепнул что-то одной из девиц. По кругу пустили еще три бутылки виски. Любопытно, кто-нибудь из них сидит на наркотиках? Хотя здесь, конечно, не то место, а они по большей части не из того типа мужчин. Надраться в хлам, сесть за руль и врезаться в стену или гробануться за штурвалом собственной «Сессны» — это да. Обкуриться трав кой — нет. Одна из девиц остановилась рядом с ней, яркая брюнетка с театрально подведенными глазами, в одних трусиках и лифчике. И вот она уже устроилась на коленях у Джинни. Джинни чувствовала, как она трется промежностью о ее лобок, мягко и как-то неестественно, лучше бы ей надеть что-то поплотнее. Она хотела было оттолкнуть девку, но передумала. Все пялятся на нее, девица тоже, ей что, интересно, чего хочет Джинни? Нет, просто тот, кто ей платит, заказал такой номер; девица намерена довести дело до конца. Полминуты, минута, аромат дешевых духов, странно напряженный взгляд девушки. А ей ведь нравится, догадалась Джинни, а потом девица поцеловала ее, открытым ртом, жадно и фальшиво, на публику. Джинни отвернулась. Вот сколько эта девка зарабатывает в год? Что бы она делала, узнай, сколько зарабатывает Джинни? Песня закончилась, девица сползла с ее коленей. Джинни дружески подмигнула ей на прощанье, но та не отреагировала, она уже искала следующую жертву. Даже десять лет назад я была симпатичнее тебя, но тут же выбросила из головы эти глупости. Проблема не в девке, а вон в нем — Марвине Сандерсе. Жирный и красномордый, жиденькие волосенки едва прикрывают лысину, брюки облиты лимонадом, весь какой-то нескладный, но это не имеет значения, потому что он богат и может купить все, что пожелает.

Чуть позже она поднялась и, зевнув, сообщила, что для пожилой женщины уже довольно поздно. Ей громко пожелали доброй ночи, приветственно подняв бокалы. Девицы никак не отреагировали.

Идя к своему домику, мимо высоченных сосен, она размышляла, а участвовал ли Хэнк в таких вылазках. Наверняка. И наверняка тискал стриптизерш, он ведь неделями торчал в таких охотничьих лагерях и на частных островах. И он-то уж точно не пошел бы спать пораньше — это дурно сказалось бы на репутации; и вдруг она осознала, что Хэнк спал с другими женщинами. Сотни, тысячи раз, и без всякого риска быть застуканным, здешний кодекс чести предполагал абсолютное молчание. Почему же она никогда об этом не задумывалась. Жуткое чувство одиночества захлестнуло ее.

Почему это вдруг так задело, ведь прошло двадцать лет, как он умер? Глупо. Стрекотали цикады, из большого дома доносились взрывы смеха, музыка. Кто она такая, чтобы судить своего мужа? В одном белье она сидела на походной кровати в бунгало и думала, что надо бы одеться и ехать домой. К Теду, который уже дважды делал ей предложение. Посмотрим, готов ли он к ее ответу. Она устала быть одна.

Слишком пьяна, чтобы ехать сейчас, слишком далеко. Она прилегла на койку и уснула, а утром, умывшись в ручье, подкрасилась перед потемневшим треснувшим зеркалом и, выбросив из головы мысли о браке с Тедом, отправилась пострелять куропаток в компании с Чаком МакКейбом. А потом уселась в свой «кадиллак» и уехала обратно в Хьюстон. И никто не задавал лишних вопросов. Все сделали вид, что были очень рады ее визиту.

Она мчалась по жаре и невольно вспоминала, как в такое же пекло клеймили скот, как она бросила вызов отцу и всем остальным, и вот теперь, сорок лет спустя, отчаянно хочет принадлежать хоть кому-нибудь. Они сломали ее. Она сдалась. Надо было родить Теду ребенка, она эгоистка, всю жизнь что-то доказывала отцу и Хэнку, но с мертвыми тягаться нельзя, они остаются идеальными и недостижимыми, а твоя плоть увядает.

Отец был слабым человеком, и Хэнк тоже, теперь она это понимает. Хэнк — это образ, в ее воспоминаниях он уже прожил дольше, чем в реальности, но это всего лишь образ, мираж, мечта; она совсем не хуже, с ней никто не сравнится. Это чего-то да стоит. Она не похожа на других женщин. Да проживи она хоть десять жизней, играя в теннис или поло, все равно не станет счастливой. И если бы Тед попросил, она бы запросто родила ему ребенка, но он хочет детей ровно так же, как и всего остального, — это как старая песня, едва доносящаяся издалека. Но в одном он был прав. Не надо было сюда приезжать. Это ошибка, серьезная ошибка, и она извлекла полезный урок.

Пятьдесят четыре

Дневники Питера Маккаллоу

8 августа 1917 года

Зной. По дороге пробил два колеса. Полдня потеряно; надеюсь, завтра доберемся до Торреона. Со мной Салливан и Хорхе Рамирес. Хорхе знает эти места. Он очень нервничает: если нас остановят каррансисты, шансы остаться в живых или погибнуть примерно одинаковы.

Мне безразлично. Проткните меня насквозь — там пустота.

9 августа 1917 года

Хорхе раздобыл нам сомбреро и подходящую одежду у батраков, работавших вдоль дороги, мы переоделись, а свои костюмы отдали им. Американцев здесь ненавидят, особенно после недавней экспедиции Першинга[135] (la invasion[136], говорят они). Ослики и мулы тянут повозки, груженные посудой, горшками, всяким хламом; истощенные пеоны медленно бредут по жаре, все сплошь в белом, не считая одеял, наброшенных на плечи. Полуголые ребятишки семенят следом, из одежды на них только шляпы и драные пончо, прикрывающие тело едва до пояса. Мы часто останавливаемся, пропуская стада коз, овец и тощих коров.

Спросил Салливана и Хорхе, как они думают, не обидел ли Финеас Марию или даже хуже того. Салливан категорически отрицал. Хорхе промолчал. Я потребовал объяснений, и он сказал, мол, нет, едва ли.

Салливан напомнил, что Финеас метит в губернаторы, а отец Салли — важный судья. Наверное, поэтому они и настояли, чтобы Мария уехала. Я сказал, что есть и другие причины.

Торреон оказался больше, чем я думал. Мы колесили по городу, пока не нашли кантину, которую Хорхе посчитал безопасной (его логика мне недоступна), и проторчали там несколько часов в самом темном углу (сунув хозяину сто пятьдесят долларов), пока Хорхе ходил на разведку. Мы оба одеты в грязные белые рубахи и штаны, пропитанные чужим потом. На пустой соседний стул Салливан положил свой 45-й, а на другой — карабин. Свой пистолет я засунул под рубаху, но сомневался, что у меня хватит духу его выхватить. Салливан это чувствовал и потому злился.

Прошло несколько часов, Хорхе все не возвращался, и Салливан не выдержал. Он дал себе слово молчать, но вообще-то десять тысяч долларов — куча денег, достаточно, чтобы начать новую жизнь. По правде говоря, босс, мне здесь не по себе. Чем дольше мы тут сидим, тем ниже наши шансы избежать скандала.

Не знаю, что я должен чувствовать. Наконец появился Хорхе, мы заказали еду. Он нашел приличный отель.

Предполагала ли Мария, что так получится? Ждала этого? Маловероятно. Скорее она могла ожидать, что ее расстреляют в brasada.

Но вопрос повис в воздухе. Нигде никаких признаков Марии — то ли она приехала сюда вчера вечером, то ли нет.

Я молча наблюдал, как Салливан и Хорхе размышляют, что бы они сделали с десятью тысячами долларов. Жалованье за пять лет. Ушли бы от меня, естественно. Я видел по их лицам, что они понимают Марию. Не могу им ничего объяснить. И не уверен, что сам понимаю.

Она была в отчаянии, это очевидно; ей нечего было терять, но многое можно приобрести, это тоже очевидно. Она моложе меня на десять лет, и она красавица, тут вообще не о чем говорить.

10 августа 1917 года

Машину украли. Мы забаррикадировались в номере отеля. Ждем, пока Финеас пришлет деньги на новую машину. Теперь в городе известна и физиономия Хорхе, так что даже ему небезопасно выходить на улицу. Странно, мы видели фотографа-европейца, никто к нему не приставал.

11 августа 1917 года

Видимо, Финеас или отец позвонили кому надо, поскольку утром явился начальник местной полиции с чемоданом песо и «фордом» 1911 года выпуска, который он готов продать. Я сказал, что за такую цену можно купить новенький «форд». Салливан и Хорхе сделали страшные глаза, чтоб я немедленно заткнулся.

Хорхе чуть не оторвал себе руку, яростно заводя автомобиль, а до выезда из города нас сопровождал полицейский эскорт. Они посоветовали нам проехать сегодня как можно дальше, потому что воскресенье, люди отдыхают. Никто ничего не знает про Марию.

13 августа 1917 года

Поехал в Сан-Антонио, в агентство Пинкертона.

— Вы хотите, чтобы мы обыскали всю Мексику?

— Именно так.

— Это невозможно и с финансовой точки зрения, и с практической. Там идет война.

— Назовите цену.

— Сто тысяч долларов.

Я промолчал.

— Вы сказали, что хотите, чтобы мы обшарили целую страну, — ловлю вас на слове. Можно обойтись десятой частью.

— И результат будет тот же?

— Полагаю, результат в любом случае будет примерно тем же.

— Тогда сделайте это.

— Ваша семья всем известна, но… — Он опустил глаза.

— Моя семья не должна об этом ничего знать.

— Я просто хотел сказать, что деньги нужны вперед, мистер МакКаллоу.

Я вытащил чековую книжку; эти деньги я откладывал для себя, все, что удалось скопить. Подписав чек, я никогда не стану свободным.

— Сейчас я выдам восемьдесят тысяч. Остальное на следующей неделе.

— Просто чтобы вы знали — это напрасная трата денег. Вилья орудует на Севере, Карранса и Обрегон — в центре страны, Сапата захватил Юг. Даже если она до сих пор… в добром здравии, найти ее будет невероятно трудно.

— Я отдаю себе в этом отчет.

Я подписал чек. Капля пота слегка размазала цифры.

— Вы уверены, что хотите, чтобы я это принял?

18 августа 1917 года

Салли спросила, когда я уже намерен угомониться и смириться с ситуацией. Я ответил, что каждый день молюсь, чтобы ее «паккард» свалился в кювет. Она рассмеялась, пришлось уточнить, что это не шутка.

Взяв себя в руки, она объявила, что намерена половину времени проводить здесь, а другую — в Сан-Антонио, просто ради приличия.

Днем она явилась ко мне в кабинет с бутылкой холодного вина и двумя бокалами. Призналась, что она, конечно, не идеал жены, но и я не ангел. Она хочет начать все заново. Как бы вторая попытка.

Я ответил, что не желаю видеть ее, ни сейчас, ни когда бы то ни было, что я скорее пересплю с гниющим трупом.

— Ты провел с этой девкой всего месяц. Пора взрослеть.

— Единственный месяц в жизни, когда я был счастлив.

— А как же мальчики?

— Мальчики меня ни в грош не ставят. Ты их так воспитала. Ты и мой отец.

Она швырнула бокалы об пол и встала в дверях, как прежде Мария. После ее ухода я разглядывал осколки стекла и размышлял, как славно было бы вонзить самый острый прямо ей в горло. Потом меня затошнило. Я давно иду по твоим следам, и они обернулись следами чудовища.

Мария была слишком большой роскошью для меня. Как фрукты вне сезона — повезло, но ненадолго.

19 августа 1917 года

Они похоронили меня заживо.

Пятьдесят пять

Илай Маккаллоу

1865–1867

Лучшие люди Техаса погибли или покинули штат, зато вернулись те, кто вел здесь хозяйство до войны. Плантаторы оплакивали утрату рабов, но сохранили свои земли, чистокровных скакунов и огромные дома. Конечно, гораздо романтичнее бросать лассо на шеи бычков, чем собирать хлопковые коробочки, но в целом репутация нашего штата как царства скотоводов несколько преувеличена. Говядина всегда была бедным родственником хлопка, а через тридцать лет после открытия первого месторождения нефть свергла с трона и Белого Короля.

Я вернулся в дом судьи, но с трудом выносил городскую жизнь: повсюду раскатывали в экипажах важные дамы и господа; коммивояжеры и юнионисты визгливо проповедовали на каждом углу. Здесь все становилось таким же, как в старых штатах: соседи совали нос в твои дела, за кого ты голосовал, да в какую церковь ходишь, и я подумывал прикупить участок ближе к горам, где граница пока была прозрачна, хотя судья был категорически против, прямо насмерть стоял. Я говорил ему, что команчи удирают оттуда, это лишь вопрос времени. И вообще нам необязательно туда переезжать, можно просто купить. Но судья рассудил, что искушение будет слишком велико, и, видимо, был прав, потому как я частенько сиживал на террасе, вспоминая Неекару и Эскуте, и все прикидывал, не отправиться ли на их поиски. Они, скорее всего, уже пребывали в Туманных Землях, но если бы не Эверетт, я бы оставил Мадлен все свои деньги и бросился в прерии.

Пустое и праздное было время. Я растолстел, заматерел, штаны не сходились на животе, да и нос стал красно-сизым. Судья приставал, чтоб я шел на службу, но деньги мои лежали в банке, и я был твердо намерен заставить их работать на меня — как это принято у аристократов. Попробовал выкупить отцовские земли, там теперь стало спокойно, да их уже поделили на четыре участка, и новые владельцы не намерены были расставаться с имуществом, так что планы мои провалились. Лучшее время жизни позади, это было очевидно.

А вот у судьи все складывалось удачно. Он переехал в Техас, чтобы присутствовать при становлении нового государства, и ныне, когда желание его осуществилось, он решил баллотироваться в сенат. Рискованное дело, ведь столица оккупирована войсками Кастера, и мало ли что произойдет, когда они уйдут. Судья бросил монетку и поставил на республиканцев, друзья в один голос отговаривали, но он никого не слушал. Думал, времена изменились. А вскоре его простреленный труп нашли на берегу реки.

Все, что оставалось во мне живого после кончины Тошавея, было похоронено вместе со стариканом. Отныне меня ничто не связывает с другими. Если люди и знали, кто это сделал, они молчали, и я начал планировать кампанию по истреблению Робертсов, Раннелсов и Уолсов, священное пламя вспыхнуло вновь, но Мадлен разгадала мои планы и перехитрила меня, предложив вариант получше. Мы продали большой дом и переехали на ферму в Джорджтаун. Рабов теперь называли слугами, и они работали за жалованье.

Мать и сестра Мадлен вполне удовлетворились возможностью страдать и оплакивать судью, а мне, по их мнению, полагалось, восседая на пузатой кобыле, наблюдать, как полудохлые работяги ковыляют между рядами хлопка. Благоденствие кончилось; мы выживали только благодаря оленине, мелкой дичи и Святой Троице. Я не мог спокойно наблюдать за крушением славного дома. И надсмотрщика на плантациях из меня не получалось. И команч во мне был уверен, что возиться в грязной земле — удел свиней, жрущих помои. И вообще я хотел заставить деньги работать.

Я купил несколько участков в Ла-Сале и Округе Диммит по двадцать восемь центов за акр. Нацелился было на побережье, но Кинги и Кеннеди уже взвинтили там цены, а долина Нуэсес плодородна, воды вдоволь, и так дешево, что я сумел отхватить там солидные владения. Бандиты и мятежники немного портили картину, но револьвер мой всегда заряжен, и я не раздумывая пускал его в ход; кроме того, в этой части страны человек с лассо по-прежнему мог ловить дикий скот сколько пожелает, а на севере, если сумеешь перегнать, его продавали по сорок долларов за голову. Не золото мыть, конечно, но близко к тому, и я старался и вернул семье доброе имя.

На весь округ нас набиралось всего сорок восемь душ. Ближайший сосед — мексиканец Артуро Гарсия. Когда-то ему принадлежали все окрестные земли, но со временем осталось только двести участков, и в тот день, когда мы познакомились, он как раз пытался перехватить еще четыре секции прямо у границ моих пастбищ. Без этого кусочка мое ранчо зачахнет. Тогда я пошел к земельному агенту и предложил по сорок центов за акр, неслыханная цена, они и согласились.

— Рад, что вы поселились здесь, — ликовал агент.

— Да и мне тут нравится.

— Мы пытаемся выдавить отсюда людей типа Гарсия, если вы понимаете, о чем я.

Я задумчиво смотрел на него, прикидывая, что можно было обойтись взяткой поменьше, но он неверно понял мое молчание.

— Не только потому, что он мексиканец, нет. У меня вот тоже жена мексиканка. Но он связан с известными грабителями.

— Интересный факт.

— Полагаю, у вас есть оружие?

— Ну разумеется.

— На вашем месте я бы держал его под рукой.

Его слова убедили меня, что я поселился в правильном месте.

Пятьдесят шесть

Дж. А. Маккаллоу

И опять она сваляла дурака, и все это знали, даже Милтон Брайс. Нефтяной бизнес уткнулся в тупик, они теряли деньги на каждом барреле. Но у нее было предчувствие. Так она им и сказала. И выбросила из головы. Это было крупнейшее пари в ее жизни, и она пребывала в полной гармонии с собой.

Она счастлива с Тедом, с детьми все хорошо, даже с Томасом и Сьюзан. Бен закончил школу одним из лучших в классе и поступил в Техасский университет. Он не слишком увлекался спортом, зато блестяще учился, был внимателен к другим в отличие от брата с сестрой, которые считали себя баловнями судьбы (Сьюзан) или вообще не замечали ничего и никого вокруг (Томас). Сьюзан продержалась один семестр в Оберлине и сбежала в Калифорнию; о ней не было ни слуху ни духу несколько месяцев, а потом раздался звонок в три часа ночи, и она явилась — с просьбой о деньгах, немыслимой сумме. Выглядела, впрочем, вполне счастливой. Джинни выдала деньги, а Сьюзан рассказала о своих приключениях. Томас, старший, продолжал жить в родительском доме. И она была этому рада, откровенно говоря. Понятно, что надо бы отселить парня, но, учитывая его эксцентричность, ему лучше держаться поближе к родственникам. Есть, конечно, удачный пример Финеаса, но Томас — не Финеас.

Томас вполне доволен жизнью с матерью, а она вполне довольна, что он рядом; у него есть машина, солидное содержание, возможность путешествовать с приятелями. Ребенком он подавал огромные надежды, это его и погубило; даже сейчас он полагал, что мир должен вращаться вокруг него. Мужчина, влюбленный в собственное лицо, как сказал Тед, хотя парня можно понять, он и вправду похож на Питера О’Тула[137] и дико этим гордится, настолько, что ей порой трудно удержаться от искушения напомнить, что Питер О’Тул не живет с мамочкой.

Что касается его эксцентричности, то дома он ведет себя настолько сдержанно, что она иногда даже задумывается, уж не ошиблась ли на его счет, но потом получает подтверждение, пугается и с тревогой ждет, что его застукают на людях. По правде говоря, для волнений нет особых причин. Тома МакКаллоу все знают в лицо, а техасцы очень разумны и готовы не замечать того, чего не хотели бы видеть. Эта привычка осталась еще с тех времен, когда на границах было тревожно и соседей выбирать не приходилось.

Итак, с детьми все в порядке, даже со Сьюзан. Это были хорошие годы. Отчасти поэтому она занялась трансформацией своего бизнеса, концентрацией его. Продала сталелитейное предприятие и страховую компанию, которую они покупали еще вместе с Хэнком, ликвидировала большую часть недвижимости и с удвоенной силой занялась нефтедобычей, покупкой участков, от которых все с радостью избавлялись. Дела катились легко, просто стрелой неслись к роковому обрыву — финансовому самоубийству, — по крайней мере, серьезному ухудшению положения.

Наверное, подобное чувство испытывал отец, когда вбухал все наследство в свое ранчо. Но отец был просто глуп. В ее случае все иначе. Не так давно она ездила с Кассом Рутерфордом по Ближнему Востоку. И в то время как он не заметил ничего особенного, только что дела обстоят гораздо лучше, чем прежде, — инфраструктура, подготовка буровиков и геологов, — она нашла ситуацию тревожной. Двадцать лет назад здесь не было ничего кроме погонщиков верблюдов, а сейчас стоят бетонные дома, повсюду мусор, люди пялятся на тебя на каждом углу. Да еще это телевидение — теперь все знают, что сколько стоит, а арабы видят, как богатые иностранцы скупают их нефть по десять центов. К концу поездки она от увиденного впала в такую депрессию, что готова была немедленно выйти из бизнеса.

Дома она пришла в чувство, но неприятный осадок остался. Что-то должно было произойти, а чудо со свержением Мосаддыка едва ли повторится. Тогда она принялась скупать участки. Да, она, конечно, дура, но позже это назовут женской интуицией. Хотя интуиция тут ни при чем, просто она привыкла видеть то, что у нее перед глазами, а не то, что хочется видеть.

Нефть сливали впустую. А потом Банкер Хант[138] сделал ставку на Ливию, но к власти пришел Каддафи, а затем египтяне вошли в Израиль, и все в результате закончилось эмбарго. Нефтяной бум продержался десять лет. И все равно. Она выиграла, но никто не пожелал этого признать. Они… Кто они? Мир? Давно умершие отец, братья, муж? Ты ждешь медали. Да, именно. И не без оснований. Хотя бы немного признания, упоминание в одном ряду с Ричардсоном, Басом, Мерчисоном, Хантом. Она была убеждена, абсолютно убеждена, что проверни такую операцию Хэнк, о нем бы заговорила вся страна. Наверное, у нее комплекс жертвы. Они хотят, чтобы она именно так думала.

Джинни впервые в жизни сосредоточилась на домашних делах. Вот она, ее награда: счастливая семья, счастливые дети. Бен, Томас, их друзья, которые тоже не подлежали призыву на службу. В ее особняке они чувствовали себя как дома, выпивали, плескались в бассейне, а она при них как старшая сестра: подвыпившие юнцы в кухне, в саду, посвящают ее в свои сердечные тайны.

Стремительно, как это бывает, когда обламывается последняя хрупкая веточка, на которой все держалось, мир рухнул. Бен разбился на ранчо, его пикап свалился в кювет. Она поехала туда вместе с Милтоном Брайсом. Мальчик не был похож на себя, остался только один черный глаз — они сделали ему пробор на другую сторону — она вышла из комнаты, кто-то протянул ей стакан — кола? — успела подумать о братьях и дальше уже ничего не помнила.

Его похоронили, и на этом все закончилось. Джинни сидела в огромном старом доме, а мир вокруг стал призрачным и недосягаемым. В глубине души она не возражала бы, чтобы несчастье случилось с Томасом или Сьюзан, — они живут рискованно, бессмысленно, — но Бен, он был опорой, цельной личностью. И если он… как будто потеряла всех детей разом. Она проиграла, это тотальный провал. Все они были правы.

Томас, видимо, тоже так думал, он винил ее в смерти брата, как будто в ее власти было все изменить — неопытность молодого водителя, крутой поворот дороги, бревно, на которое налетел автомобиль. Однажды он ушел и не вернулся. Сьюзан позвонила сообщить, что брат в Калифорнии, гнал всю ночь. Уехал навсегда, как выяснилось. Джинни продала дом в Ривер-Оукс и переехала к Теду.

Да, это не то же самое, что потерять мужа. Она знала, что выживет, справится, не считай это уроком, посоветовал Джонас, но напрасно, именно как урок она восприняла случившееся. Она ожидала слишком многого, и если это не урок, тогда в чем смысл?

Если Бог существует, нелепо подозревать его в любви к человеческой расе. Скорее уж наоборот; он систематически нас обманывает. Полагать, что всемогущее существо сотворит мир исключительно для самого себя и при этом все свое время посвятит удовлетворению интересов низших созданий, — ну, это просто противоречит здравому смыслу. Сильный отбирает у слабого, только слабый верит в обратное. Если принимать в расчет Бога, он должен быть таким, как представляли греки и римляне; ловкач, старший братец, который придумывает для вас все новые кары.

Она ожесточилась. Бен изменил ее, сначала к лучшему, а после — наоборот, она была раздавлена и обозлена; когда оставались силы, она занималась пространными трактатами, восхваляя различных персонажей, превознося Полковника, успехи в бизнесе, обложки журналов, своего супруга и достойных любовников, свои заслуги в деле сохранения имени МакКаллоу, — это поддерживало ее на поверхности некоторое время, помогало не провалиться во тьму, но все равно она тонула. Ничто не имело смысла.

Бум продолжался. Опять нарисовался журнал «Тайм», на этот раз она оказалась женщиной, которая предсказала эмбарго. Она случайно не феминистка? Нет? Она опять на обложке, значит, не окончательно побеждена, но все это не то, не то. Издатели приставали с мемуарами, якобы способными вдохновить множество других людей, то есть женщин, — ваша биография, ваш образ мыслей, подход к решению проблем, пример для молодежи, хотя они, вероятно, имели в виду домохозяек.

Что она могла сказать? Что Полковник был прав? Что полагаться можно только на себя? Для книги этого недостаточно. Она все же попыталась, на время к ней вернулись воспоминания юности, она сидела за столом, отвечала на множество писем, камеры ловили каждое ее слово, она писала об отце, братьях, о матери, которой никогда не знала, о муже и сыне, и здесь надо было остановиться: дети на кладбище, и смерть стремительно подступала, пока она не отложила в сторону написанное. Поняла, почему Полковник терпеть не мог говорить о прошлом. В тот момент, когда оглядываешься назад и начинаешь подводить итоги, для тебя все кончено.

К 1983-му все ненадежные предприятия сплошь и рядом разорялись, но для Теда и большинства их друзей бум стал периодом необычайного процветания, когда рента, на которую они существовали, взлетела до небес.

Джонас всегда жил экономно, у него не было нужды затягивать пояс. Он все так же несколько раз в неделю ездил в Бостон на своем стареньком «вольво» — с острова Мартас-Винъярд, из Ньюпорта, иногда из своего домика на озере в Мэне, — но занимался ли он всерьез юридической практикой, она не могла сказать. Каждое утро он вставал в одно и то же время, часами составлял списки необходимых дел: утеплить катер, покрасить перила на крыльце (он считал себя умельцем), позвонить насчет стука в моторе «вольво», сквош с Биллом (ракетка), сетки на террасе, урок, Богемский клуб, заказать… Он испытывал колоссальное удовлетворение, вычеркивая пункты из своего списка; иногда вносил туда уже выполненное (завтрак с Джинни), только чтобы лишний раз вычеркнуть.

Она подумывала продать ранчо, дом оставить, а землю продать, в Техасе никого из родных не осталось; на Севере можно купить «роллс-ройс», или офисное здание, или даже «боинг», нефтяной бизнес долго не протянет, это очевидно. Пора продавать. Нет смысла жить так далеко от единственного брата и детей.

Они с Тедом сидели в библиотеке на ранчо, споря из-за каждого пустяка (он не хотел продавать землю), когда появилась Консуэла и сообщила, что ее спрашивают.

Мексиканка, примерно ее возраста, в вечернем платье и драгоценностях, словно явилась на торжство. Джинни в тот день даже душ еще не принимала; она пригладила волосы, поправила блузку, чувствуя себя неловко.

— Я Аделина Гарсия.

Никаких ассоциаций.

— Я дочь Питера МакКаллоу.

С тем же эффектом. А потом она вспомнила. И потянулась к дверной ручке.

— У Питера МакКаллоу не было дочери, — сказала она. — Боюсь, вы ошибаетесь.

— Он мой отец, — сказала женщина.

Джинни молчала, и тогда женщина надменно проговорила:

— Вы моя племянница. Независимо от возраста.

Возможно, причина в языковом барьере, но худшего варианта начать беседу она не могла найти.

— Что ж, вы познакомились со мной. Всего хорошего, я занята.

Джинни захлопнула дверь. Женщина долго стояла на крыльце, затем медленно вернулась к машине. Непонятно, как она смогла проехать в ворота.

Это старые уловки, о таком обычно любят рассказывать юристы. И все же ей стало не по себе. Вернувшись в библиотеку, она обессиленно рухнула на диван рядом с Тедом.

— Что-то серьезное? — она явно мешала ему смотреть телевизор.

Голова кружилась, что-то внутри подсказывало, надо догнать ту женщину, но она не могла заставить себя подняться.

— Что будешь на ужин?

— Это была мексиканка, заявившая, что она моя родственница.

— Близкая?

Джинни кивнула.

— О, поздравляю. Позвони Милтону Брайсу, — посоветовал он, не отрываясь от экрана. Показывали «Даллас». Люди от него с ума сходили. — Позвони прямо сейчас, если тебе тревожно.

Не то чтобы тревожно… Во всяком случае, не в этом смысле. Она решила подумать. Думала до ужина и поняла, что это ерунда.

Кем еще могла она стать? Джинни знала много дамочек из старых семейств, которые вечно носились со своей беспомощностью, плакались, что у них нет водительских прав, карточки страхования, — худшее из бахвальств. Они были беспомощны, абсолютно зависимы и гордились этим.

Все, что их радовало, было ей безразлично. Наверное, она оказалась осколком иного времени, времени ее прадеда. Но и это не совсем правда. Она не похожа на него. У нее нет воображения, она может добиваться только того, что видит своими глазами.

Ее преследовало чувство, что она должна покаяться, но перед кем и за что — непонятно. Джинни оглядела комнату. Темно. Когда это случится, я даже не пойму, и дальше она уже не боялась.

Пятьдесят семь

Улисс Гарсия

Ходили слухи, что их семья происходит от богатых американцев, мама любила рассказывать о родственниках с отцовской стороны. Отец умер, когда Улиссу от роду было всего два года. Грязная Война шла полным ходом, и последнее, что слышали об отце, — его забрали в полицию.

Потом они переезжали с места на место, пока в конце концов не осели в Тамаупилас, у дедушки с бабушкой. Дед работал на ранчо, ставил изгороди, ремонтировал ветряки и сараи, больше времени проводил за рулем грузовика, чем в седле, но что поделаешь — жизнь вакерос изменилась. В Америке, говорят, ковбои вообще летают на вертолетах. Ну, так говорят.

Дед всю жизнь проработал на Арройос, но не разбогател ни на песо; семейство Арройос владело землей с 1600-х, и размер жалованья они, похоже, сохранили неизменным с тех времен. Сидя у камина со стариками, он представлял всю его жизнь, с рождения до смерти, неплохая судьба, ему повезло; его друзья закончат жизнь рабочими на нефтеперегонных заводах, или продавцами безделушек для туристов, или вообще наркоманами и наркодилерами.

Но все равно иногда он просыпался ночами в страхе, что стал таким же старым, как его дед, включал свет и подскакивал к зеркалу. Темнокожий, люди думали, что мулат, широкий нос и густые брови.

К зиме с Севера возвращались мужчины с карманами, битком набитыми долларами, и порой спускали их — заработок за весь сезон — за пару ночей в казино. Дед лишь пожимал плечами. Мерседес Арройос покупает шарфики за три тысячи долларов, в чем разница-то?

Улисс смотрел, как приезжают и уезжают очаровательные внучки Арройос, на «БМВ» с персональным водителем; из открытого окна проезжавшего мимо автомобиля доносились загадочные ароматы. В доме у них стояли чучела ягуаров и слонов, повсюду экзотические ковры, а ванна из чистого золота; но он про это только слышал, в дом его не пускали.

Мать уехала работать в Матаморос, и он жил с дедом и бабушкой. Однажды, роясь в чемодане, который оставила мама, — всякие безделушки, старые фотографии, ключи, поздравительные открытки от неизвестных ему людей, письма, помятые квитанции, университетский диплом отца Ривер Оукс — среди прочего он обнаружил в отдельной бумажной папке… бабушкино свидетельство о рождении. Весь текст по-испански, кроме имени отца: Питер МакКаллоу. И еще письма на английском.

Он знал, что бабушка пыталась встретиться с американскими родственниками, но они прогнали ее. Отец тоже пытался, и тоже безуспешно. В голове не укладывалось, как эти МакКаллоу (теперь он знал их фамилию) могли так обойтись с родными. К тебе приходит человек, просит помощи, нужно же разобраться, хотя бы поговорить.

Улисс начал воображать, как является к МакКаллоу, и они рады ему, и дают ему землю, и он становится богатым. Не за просто так, конечно; он докажет им, что отлично обращается со скотом, что он не какой-нибудь нахлебник, а умеет работать. И когда он покажет себя в деле, вот тогда-то и сознается, кто он такой на самом деле.

Несколько лет он так грезил, и однажды — он не помнил точно когда — грезы обратились в точный план.

В сентябре 2011-го он пересек границу и приехал на ранчо МакКаллоу. У деда был знакомый на оливковой плантации с мексиканской стороны в нескольких милях выше по реке; они со стариком дождались темной ночи и переправились на другой берег. Дальше было легко. Он не молокосос какой-нибудь, он вакеро, и это его земля.

Он отыскал старшего и предложил пари — ручной работы седло, если его сможет сбросить bronco[139] из ремуды. Тот расхохотался, а после объяснил, что в их ремуде нет никаких bronco уже примерно с полвека. Поля они осматривают с вертолета, а лошадей покупают на других ранчо, трехлеток.

Но, по всему видать, он все-таки произвел впечатление на этого белого, потому что тот не прогнал Улисса с ранчо, а внимательно рассмотрел его ремень с заклепками, чапсы[140]. Улисс сделал несколько кругов верхом, поймал бычка с помощью лассо, связал его. Однажды я поймал орла на лету, похвастался он. Вообще-то это была индейка, но он видел, что понравился этому человеку. А еще могу работать сварщиком.

Остаток дня он помогал по хозяйству, чинил изгородь, работал на тракторе. Вечером старший сказал:

— Двести пятьдесят в неделю. La Migra[141] вообще-то здесь не бывает, но если высунешь свой нос за пределы ранчо и тебя поймают, то просидишь несколько месяцев за решеткой. Обычно мы так не делаем, но сейчас очень не хватает рук, а дальше будет еще сложнее.

Он это заметил, но решил не спрашивать, почему.

— Через полгода подумаем об официальном разрешении на работу. Хотя не уверен, что мы сами продержимся так долго. Только на этой неделе я потерял двух парней. Так что если у тебя есть варианты, лучше воспользуйся ими.

По norteamericano[142] стандартам его зарплата была невелика, но ее все равно не на что было тратить. Маленькие ранчо контролировали агенты ИТП[143], но у МакКаллоу своя служба безопасности, и La Migra тут редко появлялись. Впрочем, покидать территорию в любом случае было небезопасно: бело-зеленые фургоны сновали по округе, приходилось сидеть под добровольным домашним арестом.

У него была койка, несколько гвоздей в стене, чтобы развесить одежду. Если не работал, то смотрел телевизор с остальными вакерос. Когда ему не давали смотреть американские программы — незнание английского их не беспокоило, — он брал ружье и отправлялся в brasada, подстрелить пекари или кролика или даже выследить оленя, которых тут бродило множество. Но их убивать слишком дорого; американцы платят тысячи долларов за право охотиться на оленей.

Раз в месяц Улисс пробирался в город, отправлял деду с бабушкой половину жалованья и покупал новую рубашку, хотя приходилось выпрашивать вешалку, на которой она продавалась. На Рождество он долго присматривался к ботинкам «Луккезе» ручной работы, но остановился на «Ариат», вчетверо дешевле. Еще он купил набор инструментов «Лезерман». Чувствовал себя настоящим богачом. А потом в магазин вошел белый человек с оружием, и все притихли. Помощник шерифа, кажется. Улисс замер у кассы, дожидался, пока его покупки уложат в пакет, и смотрел на отражение этого типа в окне. Выйдя на улицу, скривился от отвращения. Помедлил около урны, прикидывая, не выбросить ли все купленное. Оно того не стоило.

Вот получишь официальные бумаги, станет легче, заверил Ромеро, когда они уселись в машину. No estoy recibiendo mi permiso[144], ответил Улисс, но Ромеро сделал вид, что не слышит. Он работал на МакКаллоу уже пять лет, однако его по-прежнему задерживали в ИТП, прикидываясь, что не узнают. Улисс видел, как гордо он держится в новеньком белом фургоне, который принадлежит ему не больше чем само ранчо, и понял, что Ромеро просто дурак. Да и он сам такой же болван.

Старуха умирала, и некому было передать бизнес. Дочь у нее наркоманка, а сын, по слухам, не совсем полноценный мужчина. Был еще внук, которого все любили, но тот умудрился утонуть на глубине в три фута. Другой внук приезжал на ранчо с дружками; они носили сандалии, никогда не брились и постоянно курили mota[145]. С первого взгляда понятно, почему вакерос разбегаются. Это место умрет вместе со старухой.

Его план оказался полной чепухой. Старуха редко бывала на ранчо, а старший ковбой, который, очевидно, и сам подыскивал другое место, позабыл о своем обещании выправить разрешение на работу. Но все равно здесь было лучше, чем у Арройос. И Улисс остался.

Пятьдесят восемь

Дневники Питера Маккаллоу

1 сентября 1917 года

Призрак преследует повсюду; за ужином я вижу как он прячется в углу выжидая; если я работаю за столом, он стоит за спиной. Адский огонь полыхает впереди. Воображаю, как тянусь к нему… и позволяю языкам пламени поглотить меня.

Скачу в каса майор, прижимаюсь ухом к камням. Слышу колокольный звон, детские крики, женские шаги.

Воспоминания следующего дня после расправы: отец рассеянно замечает, что выжившая Мария — это беда. Умри она — и вместе с ней умрет гнев и горе Гарсия.

Из его слов рождается сюжет, который словно кинолента раз за разом прокручивается у меня в голове. Воображаю, как приставляю револьвер к его виску, пока он спит. Или как рядом с его домом останавливается автомобиль подрывника, тот подносит спичку к баллонам с нитроглицерином.

И ведь я всегда таким был. Внутренняя сущность лишь ждала момента, чтобы вырваться на волю. Для отца в этом нет проблемы, он таков, каков есть. Проблемы у таких, как я, кто надеялся подняться над своими инстинктами. Преодолеть собственную природу.

4 сентября 1917 года

Сегодня утром я понял: она умерла. Мерял шагами комнату и вдруг понял: она умерла. Никогда в жизни я ни в чем не был так уверен.

Отец разыскал меня в кабинете.

— Слушай, прости меня, — начал он. — Больно видеть, как ты мучаешься.

Я не отвечал. С того дня я не сказал ему ни слова.

— У нас есть обязательства, — не отставал он. — Мы не можем вести себя как обычные люди.

Я не обращал внимания. Он бродил по моему кабинету, разглядывал полки с книгами.

— Ладно, дружище. Оставлю тебя в покое.

Он шагнул ко мне, поднял руку похлопать по плечу, но что-то в моем лице…

— Все будет хорошо, — пробормотал он. Постоял так еще с минуту. И зашаркал прочь по коридору.

Честно говоря… мысль о насилии над ним отвратительна. Поскольку в отличие от него я слаб. Он готов был променять жену и сыновей на то, что хотел получить… каждый из нас отправляется в собственное пекло за свои собственные грехи, обречен на персональные мучения. Мой грех — страх и трусость… я мог увезти Марию отсюда… мне это даже не пришло в голову. Скован цепями собственного разума.

Солнце мое закатилось, пути мои смутны и темны. Необходимость продолжать жить повисла тяжким бременем; напоминаю себе, что на краткий миг и мое сердце ожесточилось… и самые дикие нелепые мысли стали реальностью.

Может, придет великий ледник, чтобы размолоть в пыль этот мир. Не оставив следа от нашего существования, даже праха и пепла.

6 сентября 1917 года

Салли все не оставляет попыток. Как будто я смогу забыть все, что она натворила. Ищет моего общества только потому, что мне на нее наплевать. Сегодня спросила, продолжаю ли я искать Марию. А потом: ты будешь меня разыскивать, если я пропаду? Она совершенно сбита с толку. Она не считала Марию полноценным человеком и не понимает, что поступила дурно. Подобное живет с подобным — вот ее принцип.

Мне приятно думать, что когда-нибудь все мы станем лишь частью природных минералов, отпечатками на камнях. Металлические вкрапления крови, черные пятна нашего углерода, отвердевшая плоть. Прах к праху.

7 сентября 1917 года

Этот род должен исчезнуть с лица земли.

Пятьдесят девять

Илай Маккаллоу

В 1521 году дюжина испанских коров поселилась на землях Нового Мира; к 1865-му их стадо насчитывало четыре миллиона голов в одном только Техасе. Одомашниванию они не поддавались: могли запросто поддеть вас на рога, а потом спокойно продолжать щипать травку. Нормальные фермеры с ними предпочитали не связываться, ну примерно как с медведем гризли.

Но все равно они оставались стадными животными. А в большой компании притупляются самые задиристые рога. Можно было всего за год на пустом месте собрать собственное стадо, если не выпускать лассо из рук семь дней в неделю, ловить, клеймить, опять ловить; а потом, если тебя не забодают насмерть и не затопчут, всегда находился сосед, который весь год чесал брюхо да щурился на солнышко, посмеиваясь; ему всего-то и надо было, что пробраться ночью к тебе на пастбище с десятком надежных товарищей и за несколько часов умыкнуть плоды твоей работы за целый год, после чего объявить, что скотина, мол, принадлежит ему.

За стол, кров и малую толику будущих доходов я нанял двух бывших конфедератов, Джона Салливана и Милтона Эмори, в придачу к Тодду Мирику и Эбену Хантеру которые в войну служили в самообороне, патрулировали Округа Маверик и Кинни. Они хорошо знали здешние места и не чурались пота и крови. Артуро Гарсия они тоже знали и ненавидели, но тогда все терпеть не могли мексиканцев, и я на это не обращал внимания.

Перегон скота начинали, задолжав своим работникам на несколько лет вперед и заняв денег у всех друзей и знакомых. Скотину вели неторопливо и бережно, позволяли пастись и пить сколько пожелает, чтоб не потеряла ни унции веса. Носились с коровами, как с драгоценными яйцами. Но любая гроза могла стоить вам половины стада.

Жизнь ковбоя описывают как торжество свободы и западной вольности, но в действительности это невообразимо тоскливая рутина — пять месяцев рабского труда на благо своры тупых животин, — и я бы сроду этим не занялся, если б речь не шла о моей личной собственности. Тот факт, что в стране было достаточно спокойно, чтобы гнать через нее такие ценности, говорит сам за себя; дни Бриджера, Карсона и Смита[146] миновали, землю приручили и освоили.

Мы потеряли двоих тридцатидолларовых работников, их лошади в темноте сорвались с обрыва. Остальных распустили в Канзасе. Они радовались большому городу и шансам найти другую работу; в жизни у них не водилось таких денег. За 1437 голов я выручил чистыми 30 000 долларов да еще две сотни индейских пони в придачу. Лошадей мы погнали обратно в Гисхолм, я задержался в Джорджтауне проведать семью, а Салливан, Мирик, Эмори и Хантер вместе с пони отправились к Нуэсес.

Мадлен по-прежнему жила на ферме с Эвереттом, Финеасом и Питом. Ее мать, все такая же красотка, вышла замуж второй раз, и у них за обедом опять прислуживали негры.

В окна кухни ярко светило солнце. Деньги лежали в банке, а я блаженствовал дома, любуясь красавицей-женой.

В ее рыжей шевелюре блеснул белый волосок. Я нежно поцеловал его.

Она похлопала рукой по макушке:

— Это седина там?

— Это серебро.

Она вздохнула:

— Теперь ты еще меньше будешь по мне скучать.

Я молча поцеловал ее еще раз.

— Ты хоть скучаешь по мне?

— Очень сильно.

— Иногда мне кажется, что ты меня совсем не любишь.

— Глупость какая, — возразил я, хотя понимал, о чем она.

— Тебе нравится, что у тебя есть жена. Но я совсем не уверена, что тебе нравится она сама.

— Я люблю тебя.

— Любишь, разумеется. Но я тебе не нравлюсь. Я часто вспоминаю позапрошлый год, когда мы жили здесь все вместе. Кажется, никогда в жизни я больше не смогу проглотить ни кусочка оленины, но когда я думаю об этом, понимаю, что это было самое счастливое время.

— Мы сидели на мели, — сказал я. — У нас не было будущего.

— Когда-нибудь я умру. Считай, что у меня уже нет будущего.

Я любовался ею в лучах заходящего солнца: локти лежат на выскобленном добела столе, волосы мягкой волной растеклись по плечам, алые губы, высокие скулы, грудь все такая же пышная. Любой мужчина захотел бы ее.

— Пойдем в спальню, — предложил я.

— Хорошо, — устало улыбнулась она.

Потом я любовался, как она лежит в постели, прикрыв глаза.

— Мне это было нужно.

— Мне тоже, — сказал я.

Она протестующе мотнула головой:

— Тебе ничего не нужно. — Отбросив простыни, она подставила тело солнечным лучам; я водил по нему пальцами туда-сюда. — Если будешь так продолжать, я захочу еще.

Я продолжал, но что-то у меня не получалось. Она заметила, скользнула ниже и взяла меня губами. Интересно, где она этому научилась. Зато я тотчас изготовился. Когда мы делали это, я уже собрался сказать, что если она захочет попробовать с кем-нибудь еще, я не стану возражать, но передумал. Я уже хотел соскользнуть с нее, Мадлен удержала меня.

— Ровно через десять лет у нас будет самый большой дом в Остине.

— И тогда ты вернешься наконец из своей глухомани?

— Обязательно. — Я поцеловал ее в шею.

— Мне кажется, тебе нравится жить там, где кончается география.

— Мне нравятся люди, просто я не знаю, как делать деньги в тех местах, где они живут.

— Скоро тебе уже не придется этим заниматься.

— Очень скоро.

— И не забудь.

Тодд Мирик лежал мертвый во дворе ранчо, а Эбен Хантер — на пороге. Они лежали там уже несколько дней. Я бросился искать Салливана и Эмори. На нижнем пастбище кормилась большая стая грифов, долговязого Эмори я узнал по останкам.

Салливана я нашел на армейской заставе в Брэкетте. Ему прострелили легкое, но раз он сумел дожить до сих пор, шансы оправиться были очень неплохие. Здоровый был парень, с неожиданно тоненьким голоском, который унаследовал его сын. Я спросил, как он себя чувствует, но Салливан не в настроении был обсуждать свое здоровье.

— Ерунда какая получается, нас пять месяцев не было, а они явились ровно в тот день, как мы вернулись, — задыхаясь, проговорил он. — Дожидались, чтоб получить денежки от продажи стада.

Грабители даже половицы подняли, сорвали шкафы со стен, кладовку разворотили, но денег не нашли. Я положил их в банк.

— Умный человек присмотрелся бы к твоему соседу мексиканцу. — Он перевел дыхание. — Бакрас[147] навестили его, но это все равно что пустить пса по его собственному следу.

— Мы достали кого-нибудь из них?

Он отвернулся к окну, и я понял, что не надо было задавать этот вопрос.

— Главное, дыши, старина.

— Эмори зацепил двоих. Он всегда был шустрым парнем.

Я протянул ему платок, и он крепко вцепился в мою руку. Горло у меня перехватило. Мы оба молчали.

Потом Салливан отпустил меня, взял платок, утер лицо.

— Я не уеду отсюда, пока не отправлю на тот свет хотя бы нескольких. Дождись меня, ладно?

Весь день я хоронил Эмори, Мирика и Хантера. Вечером поехал к Артуро Гарсия.

Он жил в огромном белоснежном доме, больше похожем на старинную крепость. Встретил меня на длинной крытой террасе, тянувшейся вдоль всего фасада. Сквозь раскрытую дверь я разглядел картины в золоченых рамах, старинное оружие, мебель вроде той, что стоит в королевских дворцах.

Он сочувствовал мне, сожалел о моей утрате. Каким-то чудом его скот не тронули. Я хотел было проехаться вдоль его пастбищ и поискать две сотни своих индейских пони, да их уже наверняка давным-давно переправили в Старую Мексику.

— Вот чего не пойму, — начал я. — Чтобы добраться до моего участка, они должны были проехать перед самым вашим домом. Если, конечно, не собирались делать крюк в двадцать миль. И обратно им пришлось бы гнать моих лошадей через ваши пастбища. И так оно и было, судя по следам.

— Страна большая, Илай. Мне очень жаль.

— И они с точностью до дня знали, когда мы вернемся.

— Илай, я скажу это, но только один раз, потому что знаю, как ты огорчен, но то, что я мексиканец и живу на границе, вовсе не означает, что я имею отношение к краже твоих лошадей и убийству твоих людей.

— Я этого и не говорил.

Из дома вышел молодой белый мужчина в ярко-желтых штанах и голубой шелковой рубахе. Ботинки у него были начищены до блеска, на каждом бедре висело по револьверу. Прямо актер, играющий плохого парня.

— Джим Фишер, — представился он. — Очень сочувствую вашему горю, сэр.

С разных сторон стали подтягиваться еще парни, и я уехал. И на всякий случай несколько ночей спал в зарослях, подальше от дома. Успел все хорошенько обдумать.

Других соседей у меня нет, никаких дорог сюда не ведет.

Я вам так скажу: то, что Гарсия мексиканец, отношения к делу не имеет. Не важно, белый он или латинос, но чем крупнее ранчеро, тем больше шансов, что он будет выживать своих соседей. Твой кусок пирога я могу съесть и сам, так он рассуждает, и на каждого сиротку, о котором он трогательно заботится на людях, найдется десяток, кого он сам втихаря и осиротил.

Гарсия потерял половину поместья. Я не отрицаю, что государство отобрало его землю. Но я-то тут ни при чем; кроме того, он не первый, кто лишился имущества. Он думал, что мне некуда деваться, что рано или поздно я смоюсь оттуда.

Вот только я был не один. По дороге с его дальнего пастбища нашлось такое место, где узкая тропинка вилась по склону меж высоких стен, и пара человек, вооруженных десятизарядными винчестерами, могла остановить здесь целую армию. Умирая, Гарсия бормотал что-то на языке, которого я никогда прежде не слышал, — не английский, не испанский, даже не язык команчей. Но я все равно понял. Он думал, что проклинает меня, но дело в том, что об этом я давным-давно знал.

Когда Салливан немного окреп, мы наняли полдюжины верных ребят и перегнали лошадей и скот Гарсия в Нью-Мексико. Всех неклейменых бычков и жеребят оставили на моих пастбищах. Надо было еще тогда сжечь дотла его дом, а землю засыпать солью, потому как через год явился его племянник и занял место дядюшки.

Шестьдесят

Дж. А. Маккаллоу

Лежать, ничего не делать, только думать; спроси ее об этом вчера, и она пожелала бы провести так целый год, сейчас же она хотела одного — встать. В комнате опять посветлело, взошло солнце, и стал заметен беспорядок: столы и стулья свалены в кучу, картины сорваны со стен, бюсты и скульптуры разбросаны. Афродита валяется в углу лицом вниз. Крыша провалилась, птицы вьют там гнезда.

Это мне только кажется, сообразила она. И решила не реагировать. Она рада находиться здесь, в зале, который у отца не хватило духу переделать, остальной дом он забил Ремингтонами, Расселами и Бирштадтами[148]. Полковник этого не потерпел бы. Для него успех и богатство выглядели именно так: темное дерево, старинные скульптуры, респектабельные деньги Восточного побережья. Они должны выглядеть как европейские деньги. Да, нынче все изменилось. Итальянцы снимают фильмы про ковбоев.

Задолго до окончания бума она вновь занялась диверсификацией бизнеса, нефть перегревалась, каждая домохозяйка уже ездила на «бентли». Как и большинство знакомых, она заинтересовалась ссудно-кредитными операциями. Кредитная система не регулировалась, позволяя ссужать деньги в сфере коммерческой недвижимости, нефти и газа. Прибыли ограничивались лишь необходимостью выплачивать долю вкладчикам. Она купила маленький фонд, предложила высокие ставки для привлечения клиентов, потом вложила деньги в строительство недвижимости в Хьюстоне и Далласе. Но недвижимость тоже рухнула, как и нефть. «Саутсан» была спасена от банкротства благодаря государственной помощи, и Джинни почувствовала себя виноватой, хотя и не настолько, чтобы потерять сто миллионов долларов. Она думала, что придется давать показания в Вашингтоне, но обошлось.

Томас тем временем вознамерился устроить каминг-аут для всех своих старых друзей — всех, кого он знал в Хьюстоне. Она отговаривала, отчаянно отговаривала, в его плане не было ни одного положительного аспекта. Только себе сделает хуже. Он же никогда не понимал других людей.

— Почему я должен скрывать, кто я такой?

Она так удивилась, что не смогла найти ответ. Мальчик наконец-то решил постоять за себя, она должна его поддержать. Хотя вообще этот крик отчаяния, попытка привлечь к себе внимание, заявить на публике, из чего состоит интимная сторона твоей жизни, — это ошибка. Он должен брать пример с Финеаса, который схватил в кулак весь мир и сокрушил его.

Она тоже делала ошибки. Никто из ее детей не был уверен в себе, оба бестолковы, Сьюзан чокнулась на своих гуру и психотерапевтах, Томас — на либеральных идеях, на своей решимости совершить каминг-аут. Они не способны понять, что важно лишь то, что ты делаешь, а вовсе не то, что говоришь или думаешь.

Из каминг-аута ничего не вышло, скучное оказалось мероприятие. Она понимала его замешательство, мальчика было ужасно жаль, он-то надеялся, что это станет поворотным моментом, а на деле ничего не изменилось, он остался тем же, кем был.

Она несправедлива к нему. Она же не знала, через что он прошел. Опять начала переживать, что сама виновата в том, что ее дети несчастны, подумала, что все это из-за того, что у них нет большого настоящего дела. Помчалась к ним с предложением: несколько миллионов каждому, да хоть по двадцать, на что угодно, чем бы они хотели заниматься, — галерея для Томаса, виноградник для Сьюзан: нет смысла начинать с малого. Дети растерялись. Мать никогда о них не заботилась. Но быстро догадались: она считала их жалкими ничтожными неудачниками и пыталась спасти от самих себя.

К тому времени у Сьюзан уже было двое мальчиков, Джинни их почти не видела, как будто дочь, не намекая, понимала, что это единственная война с матерью, которую она может выиграть. Но потом бойфренд Сьюзан, который даже не был отцом детей, сбежал, и Сьюзан позвонила спросить, можно ли ей переехать в Техас. На самом деле подразумевалось, что мать будет присматривать за детьми, пока сама она отправится на охоту за следующим мужчиной.

Джинни возликовала, хотя постаралась этого не показывать. Мальчикам было шесть и восемь, и они ее практически не помнили. Эш — светлокожий блондин, Делл — чистый испанец; именно так и должны выглядеть дети от разных отцов. Она их полюбила. Мальчишки бывали на ранчо совсем крошками, и сейчас она прокатила их на вертолете над владениями — наследных принцев огромного королевства.

— Когда-нибудь все это будет принадлежать вам, — сообщила она.

— Мама, — укоризненно покачала головой Сьюзан.

— Однажды все это станет вашим.

Да, она любила внуков. Любила сидеть с ними у телевизора, купила им нескольких пони, мальчишкам нравилось ездить верхом, но в целом оба были робкими и неуклюжими, как будто опасались физического мира. Она невольно сравнивала их с братьями, даже с Беном и Томасом. Иллюзии, жалкое подобие. Но все равно она их любила. На уютном диване под идиотские вопли мультиков она прощала Сьюзан все, что та натворила.

Вырождение. К пяти годам они с братьями уже ловко бросали лассо. К десяти — клеймили скот наравне со взрослыми. Внуки толком ничего не умели и ничем всерьез не интересовались. Полковник, пожалуй, не признал бы в них своих потомков, не стал бы защищать. Что-то происходит со всем человечеством, с расой в целом.

Так обычно думают все старики.

Она водила их на прогулки, далеко, сколько они могли выдержать, это следы пекари, это олень, это сойка. Здесь обедал сарыч, а вот здесь пробегал кролик, а вот тут ястреб сожрал дятла.

Когда сюда пришли первые люди, рассказывала она, на этой земле жили мамонты, гигантские буйволы, огромные лошади, саблезубые тигры и громадные медведи. Американский гепард — единственный зверь на планете, который мог догнать вилорогую антилопу.

Внуки вежливо слушали. Возможно, они чувствовали, к чему она клонит, чем заканчиваются все истории. Американский гепард вымер, и антилопы стали бегать медленнее — увальни продолжали размножаться без помех. И люди тоже стали медленными и неповоротливыми.

Дети смотрели телевизор, она в одиночестве сидела на террасе. Земли МакКаллоу — сколько хватает взгляда. Никакой связи с прошлым. Да, есть, конечно, Полковник, но что за человеком надо быть, чтобы вонзить копье в зверя в двадцать тысяч фунтов весом? Медведи были в два раза крупнее нынешних гризли; охотники, наверное, погибали жуткой смертью; для оттенков храбрости не меньше слов, чем для оттенков снега у эскимосов. Как, впрочем, и для страдания. Вот от кого мы произошли, напомнила она себе.

И от них ничего не осталось, только следы и кости. В Австралии обнаружили окаменевшие отпечатки ног трех человек, перебегавших полосу прибоя. Они бежали со скоростью двадцать семь миль в час — быстрее самого быстроногого современного спринтера. Они бежали все быстрее, а потом следы оборвались.

Что она должна была рассказать внукам? Фактов слишком много, их можно расположить в любом удобном тебе порядке. Илай МакКаллоу перебил индейцев. Илай МакКаллоу убивал белых. Он убивал, временами. Все зависит от того, чьими глазами смотреть — его или глазами жертвы, когда он спускает курок. У мертвых нет права голоса, и потому их мнение не имеет значения.

Возможно, конечно, он посеял семена собственной погибели. Он обеспечил им всем благополучную жизнь, и они выросли слабыми, превратились в людей, которых он сам не уважал бы.

Всегда хочется, чтобы дети жили лучше, чем ты. Но почему жизнь при этом не становится лучше? Людям нужны проблемы, иначе они начинают разрушать сами себя, она подумала о своих внуках и обо всех внуках, которые еще появятся на этой земле.

Шестьдесят один

Улисс Гарсия

Ранчо жило за счет нефти и газа. Люди из нефтяных компаний ездили повсюду, проверяя скважины, цистерны и насосы. В основном белые; жестянки из-под их пойла разбросаны вдоль всех дорог. Вакерос их недолюбливали и всякий раз, заметив маркшейдейрскую ленту-разметку, отмечающую поворот, обязательно срезали.

Но работа неплохая; одни кондиционеры чего стоят, и деньги, по сравнению с Мексикой, колоссальные. В конце января Улисс ездил на родео вместе с другими вакерос, у которых было разрешение. Они не очень-то хотели его брать: полный фургон мексиканцев — заманчивая цель, а если поймают, всех лишат разрешений, но он решил не обращать внимания на их сомнения. Улисс быстро понял, что три четверти участников соревнования никогда не жили и не работали на ранчо — они участвовали в родео для забавы.

В командном метании лассо они с Фернандо стали третьими; он уже собирался забрать свои десять долларов, как заметил пару агентов ИТП, о чем-то беседующих с промоутером. Развернулся и просидел в кустах на парковке, пока не вышли Фернандо с остальными.

На обратном пути все молчали. Разрешение на работу — очень важная вещь; просто находясь рядом, он подверг всех серьезной опасности.

Он сходил с ума, не имея возможности даже выбраться с ранчо. Как-то в воскресенье отправился к старому дому Гарсия. Сейчас там только осыпающиеся развалины, а прежде стоял огромный дом, почти крепость. Неподалеку до сих пор течет ручей; деревья, тень, красивый вид. Оказавшись среди этих руин, он внезапно почувствовал, самым нутром ощутил, что здесь жили его близкие. Хотя, конечно, Гарсия — не самое редкое имя.

С дороги донесся звук подъезжающей машины; он выскользнул из разрушенного дома и попытался спрятаться, как будто совершил что-то дурное. Хотя на самом деле ничего особенного — он запросто мог разыскивать здесь отбившуюся от стада корову.

Из фургона выбрался маленький грузный человек; поношенные штаны, вылинявшая рубаха, очки с толстыми стеклами — явно живет один. Парни рассказывали, что миссис МакКаллоу заплатила кому-то, чтоб написал историю ранчо. Он никогда не видел писателей, но по его представлению писатель выглядит именно так — как будто давным-давно не мыл голову и не протирал очки. Улисс вышел к нему и представился.

— Я хотел отдохнуть здесь и перекусить, — смущенно сказал мужчина. — Отсюда открывается лучший вид на окрестности, к тому же, — показал он на ручей, — приятно посидеть у воды.

Они сидели, беседовали, а потом Улисс спросил:

— А что случилось с людьми, которые здесь жили?

— Их всех убили.

— Кто?

— МакКаллоу. Кто же еще?

Шестьдесят два

Дневники Питера Маккаллоу

15 сентября 1917 года

Душа моя угасает. Страшная кара — вся моя жизнь сплошь упущенные возможности.

Ранение сына, его тяжелая болезнь как оправдание прочих смертей. Оба моих сына сейчас в казармах, ждут отправки за океан. Этот дом превратился в мавзолей. Даже в известной нам истории Полярная звезда четырежды меняла положение… но человечество упорствует в намерении жить вечно.

18 сентября 1917 года

Пошел помочь вакерос поправить изгороди после ночного дождя. В обрыве над рекой нашел кость такую древнюю, что она почти обратилась в камень; зазвенела, как сталь, когда я стукнул по ней.

20 сентября 1917 года

Эб Джефферсон из агентства Пинкертона приехал лично. Обставил дело как светский визит. Мы отправились прокатиться, и по пути он сообщил, что в Гвадалахаре нашли трех женщин по имени Мария Гарсия, все прибыли недавно. Дал три адреса.

Пришлось резко затормозить. Он похлопал меня по спине:

— Это одно из самых распространенных имен в Мексике, Пит. Скорее всего, просто деревенские девчонки.

— Но это начало.

— Хотите, пошлю туда человека?

— Нет.

Написал письмо каждой, умоляя ответить. Весь день пролежал на диване. Призрак больше не стоит надо мной. Отошел в дальний угол.

Шестьдесят три

Илай Маккаллоу

Начало 1870-х

Говядина вздорожала в четыре раза, но в 1873-м, с началом экономического спада, бычков опять начали забивать ради кожи.

Я до такого не дошел. К тому времени у меня было 118 участков в собственности и еще 70 в аренде. Я сохранил капитал и стадо. Потери мы свели к минимуму, потому что стреляли в каждого всадника, появившегося внутри ограды. Это что касается верховых.

Пеших мы отпускали, и никто не может сказать, что я отказывал честному человеку в праве честно заработать. В Карризо все знали: любой, у кого семья голодает, может отдать себя за бычка, но шкура остается мне. Соседи становятся честными благодаря пулям и стенам, и одна ночь на моих пастбищах может принести конокраду годовой доход… год моей собственной жизни. Если б можно было соорудить забор между нами и рекой…

В чапарале до сих пор находят много старого оружия. Кости истлевают быстрее, чем железо. Это что касается верховых.

Мадлен с детьми переехала в большой дом в Остине. Дети ходили в школу, у них были воспитатели, и я бы скорее спалил ранчо, чем перевез их сюда, но Мадлен продолжала просить дом на Нуэсес, чтобы мы могли жить все вместе. Я слушать об этом не хотел. Здесь не было школы. И она никогда не приняла бы наш способ решать проблемы с теми, кто нарушает границы собственности.

Как-то раз у меня без причины испортилось настроение, злобный стал, как гремучая змея, бесился, если кто-нибудь на меня смотрел. Ушел побродить в одиночестве. Жара, наверное.

А утром на улице началась стрельба: Квана Паркер и его люди, последние из команчей, сдались. Их осталось не больше тысячи на этой земле — примерно столько же было в деревне Тошавея, — и теперь весь Техас был открыт для белого человека. Я сказал Мадлен, что должен побыть один, оседлал коня и поехал вверх по Колорадо. Я скакал и скакал, но и через много миль меня продолжали преследовать крики лодочников и свинопасов. Только глубокой ночью наконец настала тишина. Я взобрался на холм, развел костер и завыл по-волчьи, окликая давних знакомых. Ни звука в ответ.

Я знал, где ошибся. Я не так глуп, чтобы верить, будто мог спасти пони от солдат Роналда Маккензи, но тут невозможно знать наверняка. Иногда один человек решает исход дела.

Я думал, что, наверное, должен был вернуться к неменее, когда началась война. Оказывается, с тех пор прошло пятнадцать лет. Невероятно, я ведь почти ничего не совершил с тех пор. И вот я сидел там, смотрел на долину, перебирая в уме события. Я любил свою семью, но есть вещи, которых вам не может дать ни один человек.

Не было сил смотреть на огонь, я сбросил горящие ветки в реку, с тоской наблюдая, как они постепенно гаснут. И поскакал домой. Еще до рассвета влетел в свой кабинет, зажег лампу, вывалил на стол бухгалтерские книги, акции, облигации.

Банковские счета, доля в «Тихоокеанском Экспрессе», сталелитейный концерн в Питтсбурге, деревообрабатывающая фабрика в Бомонте. Я припомнил, какие дожди прошли нынче, и пастбища, которые недавно взял в аренду, и сколько свежей зеленой травы достанется моей скотинке. Уселся в кресло, представил себе эту картину. На душе полегчало.

Шестьдесят четыре

Дж. А. Маккаллоу

Отпустить Теда оказалось совсем не просто. В последней вспышке страсти он спутался с женщиной вдвое моложе себя. Джинни бесилась, тревожилась за него, думала, какой выгодной партией он представляется этой девице — школьной учительнице. И от этого еще больше злилась. Ты могла бы удержать меня, говорил он, удержать сто и тысячу раз. Не могла, конечно. Это не в ее характере.

Верно, она была одинока, время от времени ее охватывало физическое влечение к нему, которого не испытывала десятилетиями, но по большей части несерьезное. Что же с ней не так? Она никогда не чувствовала потребности в близости, ей не слишком нужны были другие люди; это имело, разумеется, и оборотную сторону — она не стремилась отдавать.

Опасения, что Тед ее последний любовник, оказались смехотворными. Были и другие партнеры, каждый из которых вполне мог иметь подругу помоложе, но тем не менее они предпочитали ее. Не всем можно поделиться с молодыми. Хотя никто ей и не признавался, она подозревала, что и мужчины переживали из-за возраста. Каково глянуть в зеркало и увидеть себя, седовласого, морщинистого, дряблого, рядом с юным очаровательным созданием?

Она не хотела рисковать. Не хотела рисковать и сбежала. Я последняя из своего племени, твердила она, последняя последняя последняя… И это тоже всего лишь тщеславие, не бывает ничего последнего, всегда находятся миллиарды новых на смену.

Овдовел Милтон Брайс, появился еще один шанс, они знакомы были почти полвека и, конечно, обсуждали, как могли бы поселиться вместе, целовались, но ничего сверх; обоим было уже за семьдесят, он хороший человек, но огонь в нем давно угас. Уж лучше остаться одной. Она не была синим чулком. Возможно, что-то она и упустила в жизни, но Полковник вот тоже не женился второй раз. И тому были причины.

Может, если бы она заболела, то относилась ко всему иначе. Но и тогда она не хотела бы, чтобы возлюбленный ухаживал за ней. Даже после двух десятилетий совместной жизни она не пользовалась туалетом в присутствии Теда, не могла при нем чистить зубы и, вставая с постели, всегда набрасывала халат. И дело не в скромности. Ей важно было сохранить свое, личное.

Она всегда подозревала (точнее, знала), что переживет Томаса. Бывают люди невероятной воли к жизни, те, кто в силах протащить себя через пустыню, но Томас не из таких.

В определенный момент она понадеялась, что сын таки перехитрит судьбу; он много лет жил с одним и тем же партнером (любовником, мужем), а потом тот начал стремительно, как это и бывает, угасать, и все вокруг понимали, что это означает для Томаса. Не то чтобы она была потрясена, все подобные истории заканчивались одинаково. И все равно ей казалось, что именно она накликала несчастье на сына, будто бы она желала его смерти, притянула ее.

На сожителя Томаса — Ричарда — ей было наплевать. Слабак, и получил по заслугам. Томас и Сьюзан были без ума от него, а ей ненавистен был даже вид его на хосписной койке, ты убил моего сына — все, что она думала. Утром ей нужно было улетать обратно. «Когда ты опять приедешь?» — спросил Томас. На похороны, едва не выпалила она. Ричард, даже будучи при смерти, ненавидел ее, она ненавидела его в ответ. Но что-то в лице сына удержало ее.

— Я вернусь завтра, — тихо ответила она.

Она попыталась продать несколько участков в Спраберри Уолту и Амосу Бенсонам. Они готовы были платить по 16,26, она просила 19,00. Дорого, но чего не бывает.

— Поехали на ранчо, — предложили они. — Постреляем перепелок.

Это развлечение она любила больше всего на свете; Бенсоны — старые друзья, Уолт год назад овдовел, а между ними всегда вспыхивали искорки… но нет. Она должна возвращаться в Сан-Франциско. И не хотела объяснять зачем.

Джинни всю ночь просидела в хосписе, глядя на иссохшего умирающего человека, понимая, что скоро будет вот так же смотреть на своего сына. Родителям Ричарда не сообщали. Может, надо было их разыскать, позвонить. Сначала она думала, что они имеют право знать, потом засомневалась, а потом уже ничего не боялась; предлагала Богу сделку за сделкой, свою собственную жизнь, все свои деньги. Она готова на все, лишь бы не терять сына. Тщетно. Она обречена его утратить. Поспав пару часов в своем «Гольфстриме», очнулась уже в Мидленде, еще раз встретилась с Бенсонами. Сообщила им, что Саддам Хусейн намерен вторгнуться в Кувейт.

— Поэтому ты держишь такую цену?

Она слишком устала, чтобы объясняться.

— Дорогая, — участливо спросили они, — что случилось?

Хотелось сбежать к ним на ранчо, сидеть в патио и выпивать вместе с Уолтом, хотелось забыть о сыне. Но она помчалась обратно в аэропорт.

Все ради денег. Денег, которые ей не нужны, денег, которые не нужны ни ее дочери, ни ее сыну. Никому из близких не нужны деньги. И все же она готова на все ради денег. День она проводила в Мидленде, а ночи — в Сан-Франциско. Она сошла с ума. Согласилась на цену Бенсонов.

Уолт вновь пригласил ее на ранчо. Они долго смотрели друг на друга, это был ее шанс, она уже отказала ему много лет назад, другого предложения не будет. Джинни вернулась в Сан-Франциско, сняла номер в «Фермонте» и два месяца помогала Томасу расчищать квартиру, страдая над чудовищными картинами Ричарда. И Томас выжил. Он начал пить лекарства, и они спасли его. Он опять начал называть ее мамой, а Джинни — только когда злился.

Она знала, люди жалеют ее. Понимала, что со стороны ее жизнь кажется пустой, но это неправда. Вы не можете жить для себя, если одновременно живете для других. Даже лежа здесь, беспомощная, она свободна. Она не в какой-нибудь больнице, где вашу жизнь поддерживают искусственно, а вы не властны даже над своей собственной кончиной.

Она опять в огромной гостиной. Ослепительный солнечный свет льется прямо сквозь разрушенную крышу, мебель разбросана, все перевернуто вверх дном, но это неважно.

Сладкий умиротворяющий аромат в воздухе, она узнает его: галаадский бальзам[149]. Тополиные почки. Тополь уже цветет? Она не помнила, какой сейчас день и год. Они с Хэнком посадили несколько саженцев у пруда, теперь там целая роща. Она оставляет землю краше, чем прежде. Вспомнила, как Полковник растирал смолистый шарик в пальцах и как потом руки весь день благоухали, и всякий раз, как подносишь ладони к лицу, пьешь воду, ты вдыхаешь и выпиваешь этот аромат. Полковник научил ее, а она научила Хэнка. Теперь они оба ждут ее, она чувствует.

Шестьдесят пять

Улисс Гарсия

Вчера он услышал, а потом и увидел, как приземлялся ее самолет. То еще зрелище: машина, рассчитанная человек на тридцать, высаживает одного-единственного пассажира. «Гольфстрим», именно такие предпочитают narcotraflcantes. Личный автомобиль встречал ее прямо на взлетной полосе.

Он ужасно нервничал, даже издалека глядя на нее. Весь день работал, но не смог пообедать, кусок в горло не лез.

Затем он смотрел, как она объезжает ранчо; высоко вздернув подбородок, инспектирует свои владения с заднего сиденья «кадиллака». Ближе к вечеру он нарочно несколько раз проехал мимо дома, хоть мельком глянуть на хозяйку; пожилая дама сидела в одиночестве на огромной террасе, просматривая бумаги.

Он подскакал ближе, вежливо приподнял шляпу:

— Добрый вечер. Я Улисс Гарсия.

Она подняла голову. Раздосадована, что помешали. Но он улыбнулся, и она не смогла сдержать ответной улыбки:

— Приветствую, мистер Гарсия.

Он не нашелся что сказать дальше, пожелал ей приятного вечера и поскакал прочь, ругая себя на все корки.

На следующий день самолет стоял на том же месте. Солнце садилось, он побрел в свой барак. Сейчас или никогда. Если она его прогонит, придется уезжать. А работа здесь хорошая, Брайан Колмс его любит, остальные ковбои хорошо к нему относятся, хотя и считают гордецом.

Он последний трус, если хотя бы не попытается. После ужина он надел свою лучшую рубаху, сложил бумаги в маленькую кожаную папку, подарок деда.

Шестьдесят шесть

Дневники Питера Маккаллоу

13 октября 1917 года

Из Гвадалахары пришли две телеграммы с приглашением приезжать в гости, но обе — не от моей Марии. А сегодня — письмо. Коротенькая записка.

«Получила твое сообщение. Сохранила чудесные воспоминания, но не вижу смысла продолжать».

Дождался, пока Салли уберется из дома, потом позвонил Абу Джефферсону и рассказал, что произошло.

— Мы можем запросто доставить ее сюда, — предложил он.

— Каким образом?

— Легко, мистер МакКаллоу.

— Нет, — возразил я, осознав, что он имеет в виду. — Ни в коем случае.

Не то чтобы я всерьез подготовился. Написал письмо Чарли и Гленну попытался объяснить, как смог. Не надеюсь, что они простят меня, — особенно Чарли. Он сын Полковника не в меньшей мере, чем мой собственный. Завтра воскресенье, надо ехать.

14 октября 1917 года

Проснулся счастливым. С тех пор как она уехала, я начал забывать это чувство. Не представлял, что во мне столько страхов.

Вдруг она согласится встретиться со мной, но все будет иначе; тогда она была беглянкой. И окажется, что мы просто старые друзья, которых больше ничто не связывает. Наша близость была всего лишь иллюзией. Лучше не видеть ее. Сохранить в памяти светлые переживания.

15 октября 1917 года

Всю ночь не спал. Упаковал три смены одежды и револьвер. Через несколько минут я проеду через ворота ранчо МакКаллоу в последний раз.

В банке Карризо не нашлось нужной мне суммы, пришлось ехать в Сан-Антонио. Роналд Дери знает меня лет двадцать, он не станет задавать лишних вопросов. И тем не менее задает. Двести пятьдесят тысяч долларов на нефтяные подряды. Нефтяные подряды, скажу я, вы же знаете этих фермеров, они хотят только наличные.

Потом я буду уже далеко, за границей. Деньги, разумеется, не мои. Если они решат позвонить отцу…

Не питаю иллюзий, что сумею добраться до Гвадалахары живым. Я в полном здравии и трезвом уме. Оставляю это в качестве свидетельства и завещания.

Шестьдесят семь

Илай Маккаллоу

Команчи сдались, освободилась огромная территория, размером со Старые Штаты, и теперь каждый северянин, владелец китобойного судна или отеля, начал воображать себя скотоводом-магнатом.

Французы и шотландцы, чванливые янки с их вечно сияющими физиономиями — они переплачивали за пастбища, переплачивали за скот, за лошадей, фураж, они пытались дотянуться до нас. А южные земли тем временем истощались; фермеры посмышленей гоняли скот в Монтану, чтоб коровы нагуляли тело на еще сохранившейся траве.

Половина пастухов нанималась сразу после Гарварда. Нацепив фильдеперсовые носки, украшенный серебряными бляшками ремень из лавки предприимчивого торгаша и пистолеты, заказанные по почте, они явились на Запад, чтобы возмужать вместе со своей страной. В смысле, увидеть ее кончину.

Я обещал, что продам бизнес к 1880-му. Та часть меня, что все еще оставалась живой, разрывалась от ненависти при виде скотины, я бесновался, глядя, как эти твари жуют, жуют, каждую минуту, без остановки, ненавидел себя за то, что сам ежеминутно пережевываю мысли, как получить от них еще больше прибыли. Но все остальное во мне не могло думать ни о чем другом. Как сохранить поголовье, как получить лучшую цену, а затем как выгоднее вложить деньги.

Я попал в свою собственную ловушку: заботился о бессмысленных тварях больше, чем о жене и детях, я ничем не отличался от Эллен Уилбергер с ее лауданумом. Она, пока не попробовала, как-то обходилась без опиума, но вскоре настойка стала для нее единственным способом забыться.

Мадлен думала, я спутался с какой-то сеньоритой. Слишком хорошо она обо мне думала. Проблема была гораздо серьезнее.

Я перевез их в Сан-Антонио, но по-прежнему почти все время проводил в brasada или шлялся по кабакам, и это совсем не радовало Мадлен. Она требовала купить нормальный дом на берегу Нуэсес или где угодно. Я говорил, что осталось всего несколько лет, — чувствовал, что больше не выдержу.

— Что с тобой? — спрашивала она.

Я попробовал объяснить, не вышло. Словно сам дьявол сковал мои челюсти.

Мадлен печально бродила по гостиной из угла в угол. Она недавно связалась с такими же соломенными вдовами, и они научили ее краситься; совсем чуть-чуть, но я заметил. Слуги занимались своими делами, как и положено слугам, мальчики играли во дворе.

— Ненавижу этот дом, — сказала она.

— Это чертовски милый дом.

И я не лукавил. Большой белый дом в испанском стиле, не меньше того, в котором она выросла, с прекрасным видом на реку. Он обошелся в солидную сумму, под залог доходов примерно за пару лет.

— Я предпочла бы жизнь в шалаше.

— Мы скоро переедем, — утешил я.

— Почему не сейчас?

— Потому.

— Нам вовсе не нужен огромный дом. Ни сейчас, ни потом. Ты, наверное, перепутал меня с моей сестрой.

Она улыбалась, но я говорил очень серьезно.

— Три года, — решительно сказал я. — Клянусь чем угодно, после этого я близко не подойду к коровам.

— Это значит, никогда…

— Здесь нет школы.

— Мы можем построить. Или наймем учителя. Или просто будем приезжать сюда на время, а в городе дети будут учиться. Существует масса вариантов, — всплеснула она руками. — Мы же не собираемся строить здесь железную дорогу.

— Послушай, это глупо — вкладывать деньги в дом, а потом уезжать из него.

— Глупо покупать дом вместе с землей. Да, мы с детьми торчим тут, и они изо всех сил стараются любить папу, хотя на самом деле почти не знакомы с тобой.

— Это плохое место, — угрюмо буркнул я. — Я уверен.

Но она не слушала, думая о своем.

— Член палаты возвращается в Вашингтон, — сообщила она. («Член палаты» — это новый муж ее матери.) — Рядом с ними продается прекрасный дом. Мы с детьми переедем туда, если ты не предложишь ничего иного.

Я отошел к окну. Благородный человек во мне понимал, что я должен согласиться, но не мог заставить себя раскрыть рот. Во дворе играл Эверетт, напялив мою старую кожаную рубаху. Воткнув перо в волосы, он подкрадывался к братьям. Я столько раз обещал ему научить делать лук, что он уже перестал приставать с просьбами. Пит и Финеас ковырялись в земле — в них не было того огня, что пылал в моем первенце. А еще я обещал Эверетту взять его как-нибудь с собой на перегон скота. По правде говоря, я радовался, что мальчишки учатся в школе. Не хотел, чтобы они привыкали к дикой жизни в прериях; скоро это станет уделом изгоев или развлечением богатых бездельников.

— Или, — не унималась Мадлен, — ты мог бы перевезти нас на Нуэсес. Итак, в сентябре.

— Времени хватит как раз, чтоб выкопать землянку.

— Тогда найми больше людей. В десять раз больше. Неважно. Но через три месяца мы с детьми ни на один лишний день не задержимся в этом доме.

В Абилине каждую неделю открывался новый магазин одежды, и, пригнав скот, пастухи продавали своих коней, покупали новые костюмы и поездом возвращались домой. Те, кому довелось побывать на шоу Неда Бантлайна или Билла Коди[150], хвастались потом месяцами, как будто шоу было важнее их настоящей жизни. Остальные проводили зимы за чтением Брета Гарта.

Перегоны становились все короче. «Интернэшнл» и «Великая Северная» прокладывали железнодорожную линию через наши пастбища. Трава не росла здесь больше, но это уже не имело значения — по железной дороге прибывали фермеры и карманники, люди, которые хотели жить в городах. Земля, которую я покупал за четвертак, стоила теперь по сорок долларов за акр.

Если бы не дети, я бы сбежал на Клондайк. Моя земля растерзана и обесчещена, как женщина после поездки в ковбойском фургоне. Я никогда не думал, что сюда набежит столько народу. Не знал, что на этой планете так много людей.

Шестьдесят восемь

Дж. А. Маккаллоу

Она входит в гостиную, отец сидит у камина. Не замечает ее — она остается в тени — он подтащил кресло к самому очагу и читает какую-то тетрадь в кожаном переплете. Дочитав страницу вырывает ее, наклоняется и швыряет в огонь. Рядом на полу еще три таких же блокнота — что-то вроде дневников. Несколько минут она наблюдает за ним. Наконец решается подойти.

— Что ты делаешь?

Лицо у него бледное и покрыто каплями пота, будто его лихорадит.

— Твой дед всю жизнь лгал, — после долгой паузы с трудом выговорил он.

Отец, казалось, готов был разрыдаться, и она вспомнила, что папа одной из ее школьных подружек тоже любил вот так поплакать у камина, и подумала, что у всех отцов, наверное, так заведено.

Он взял себя в руки.

— Надо закончить дела. — Поднявшись, он швырнул в огонь все четыре блокнота разом. Поцеловал ее в макушку: — Спокойной ночи, дорогая.

Убедившись, что отец ушел, она схватила кочергу и выгребла блокноты из камина. Пламя едва тронуло их.

Она не показала их братьям, и вообще никому. Знала, что единственный человек, на кого можно положиться, — она сама.

Джонас весь день вел себя странно; после школы, вместо того чтобы ехать к отцу на пастбище, поднялся к себе. Она присматривалась к брату за ужином — он едва прикоснулся к еде. Может, заболел?

Со стола прибрали, Пол и Клинт ушли в библиотеку играть в карты. Она выбралась на свою террасу почитать и, глянув в темноту, увидела фигуру, направлявшуюся к конюшням. Голова опущена, плечи поникли, как будто человек смущен и растерян, и она сразу поняла, что это Джонас.

Даже позже она не могла себе объяснить, почему пошла за ним. Подкралась к конюшне и затаилась. Зажегся свет. Может, у брата здесь свидание с девушкой? Интересно с кем. Но тут он начал выводить лошадей, шлепал их по крупу, отправляя скакать в прерии.

Она подобралась ближе и смотрела через щелку, как он стаскивает сено и сваливает его в кучу. А потом приволок банку нефти и вылил сверху на сено.

— Что ты делаешь? — крикнула она, распахивая двери.

— Джинни? — потрясенно произнес он.

— Что ты делаешь? — повторила она.

— Это единственный способ вырваться на волю.

Она не поняла.

— Это все отец. Любопытно, что будет, когда он поймет, что я ему слишком дорого обхожусь? Деньги всегда были верным путем к его сердцу. Можешь донести на меня, мне все равно.

— Я никому не скажу.

— Тогда иди глянь, не осталось ли лошадей в стойлах. А то я сейчас туго соображаю.

Она проверила каждое стойло.

Он соорудил факел из палки и старой рубашки. А она сквозь приоткрытую дверь наблюдала, как он сунул факел в керосин, запалил его. И швырнул прямо в кучу сена. Шумно пыхнуло пламя. Он выскочил наружу и захлопнул за собой двери. Они сидели на холме и смотрели, как светит огонь сквозь щели конюшни, будто маленькое солнце всходило внутри. Повалил дым, брат поднялся на ноги, прижал ее к себе, а потом, взявшись за руки, они тихонько побрели наверх, к отцовскому дому.

Шестьдесят девять

Улисс Гарсия

Он чисто выбрит, влажные волосы аккуратно причесаны. Одет в новые рубашку и брюки, туфли начищены до блеска. Он захватил с собой папку со всеми метриками и прадедушкин кольт, уже не работающий, но гравировка П. МакКаллоу отлично видна.

Он обошел всю террасу, разыскивая ее, увидел раскрытые стеклянные двери.

Она сидела в кресле, читала.

И сразу узнала его.

— Вы, должно быть, ищете Долорес.

— Нет.

— Люблю разжигать камин, приезжая сюда, — сказала она. — Даже если приходится открывать дверь из-за жары.

— Очень мило.

Она ждала, что еще он скажет.

— Я работаю у вас.

— Я помню.

Кажется, прошла вечность, прежде чем он сумел произнести следующую фразу.

— Я правнук Питера МакКаллоу. Я хотел работать у вас, потому что… — И не решился продолжить; это прозвучало бы бредом.

Ее лицо оставалось безучастным, никакой реакции.

Из кожаной папки, которую он тоже вычистил и отполировал перед выходом, достал бумаги и письма. Подойдя ближе, протянул ей все и тут же отступил. Пока она читала, он разглядывал комнату. Огромная, метров тридцать на сорок. И потолки не меньше десяти метров высотой, балки наверху как в старинной церкви. В одну эту комнату запросто поместились бы целиком три дома размером с дедушкин. Вспомнился особняк Арройос.

Она прочла несколько первых страниц, остальное принялась быстро просматривать.

— Мы родственники, — повторил он.

Взгляд оставался равнодушным, но руки начали слегка подрагивать.

— Боюсь, вынуждена просить вас удалиться, — спокойно проговорила она.

Он растерянно вновь указал на бумаги.

— Вы немедленно покинете этот дом, — не меняя тона, повторила она. — Мистер Колмс выпишет вам чек.

Улисс попытался что-то объяснить, но она молча поднялась и, не обращая на него ни малейшего внимания, словно его здесь вообще не было, подошла к мраморному столику, сняла телефонную трубку.

Набрала номер, и тут их взгляды встретились.

— Это миссис МакКаллоу. В моем доме человек, который отказывается уходить. Да, прямо сейчас, в моей комнате.

Она кивнула ему и махнула рукой, прогоняя. Он почувствовал, как тело само двинулось к выходу.

— Имя? Мартинес или что-то в этом роде.

Его как будто ошпарили кипятком. Он ринулся к ней забрать назад свои бумаги, но, видимо, она неверно истолковала движение, резко отшатнулась всем телом, запнулась о собственную ногу. Он потянулся поддержать ее, но она, неловко развернувшись, рухнула на пол прямо у камина. Голова с громким стуком ударилась о камень. Телефон выпал из рук. На том конце провода кто-то продолжал говорить.

— Миссис МакКаллоу? — испуганно прошептал он.

Веки трепетали, не опускаясь окончательно, но и не поднимаясь.

— Я вас не трогал, — зачем-то сказал он.

Она молчала. И не двигалась. Глаза открылись, но смотрели в никуда, и он понял, что она умирает.

Он собрал бумаги, затолкал в папку, огляделся, проверяя, не забыл ли чего, и направился к дверям. Он ее убил. Даже не прикасаясь. Одним своим существованием.

Выйдя на террасу, он увидел вдали на холме рабочий фургон и поспешно юркнул обратно в дом. Его обязательно найдут, вычислят, у них для этого масса возможностей. Но он не прикасался к ней. Ты мексиканец, оказавшийся в доме богатой дамы, рассуждал он. Им безразлично, прикасался ты к ней или нет.

Он подождал, пока фургон скроется из виду, и пошел искать другой выход из дома. Ну и домина, ковры такие мягкие, что ступаешь по ним абсолютно беззвучно, повсюду картины и статуи, приглушенный свет, прямо как в кино. Стряхнув чары, он поспешил в кухню; оттуда на улицу вела еще одна дверь.

Во рту пересохло. Он пустил воду и напился прямо из-под крана. Он же пальцем ее не тронул! Тебя убьют, обреченно подумал он. Они не станут разбираться. Уж это точно.

Вода помогла. Сердце уже не колотится так сильно. Он смахнул капли с рубахи, прикинул, что мог бы сказать в свое оправдание, хотя ему же все равно никто не поверит, да он бы и сам не поверил.

Позже он не мог вспомнить, как пришло в голову решение, оно было стремительным. Он отодвинул от стены огромную газовую плиту. Работники говорили, что газ поступал сюда прямо из-под земли, этот газ — собственность МакКаллоу. Он вытащил из рабочего пояса свой набор «Лезерман», пролез за плиту и отвинтил медную трубу.

Выйдя на террасу, плотно прикрыл за собой дверь. Земля погружалась в сумерки, и повсюду, куда хватало взгляда, простирались владения МакКаллоу.

Можно было бы угнать фургон, но на границе его придется бросить. В коттедже управляющего горел свет, светились окна в доме Брайана Колмса, в бараке работников; он двинулся к конюшням МакКаллоу, моля бога, чтобы там никого не оказалось.

Он бывал здесь прежде, чистил стойла, и потому точно знал, какую лошадь хочет. Быстрыми и точными движениями взнуздал ее, набросил попону, оседлал. Брайан Колмс называл эту кобылу серой, но на самом деле она белая.

Он вывел лошадь из конюшни, потом вниз по склону, подальше от дома. Вскочил в седло, пришпорил. Стремена оказались короткие.

Улисс отъехал не очень далеко, когда раздался взрыв. Такого грохота он никогда в жизни не слышал. Лошадь закусила удила, но он не тревожился — все равно они скакали прямо к реке. Он отважился оглянуться; над домом поднялось облако пыли, но сам он все еще стоял. Потом замелькали искры и показались языки пламени. Через несколько миль он оглянулся еще раз. По всему горизонту, от края до края, разливалось зарево.

У реки он натянул поводья, чтобы осмотреться. Какое огромное небо. Огни Америки, затмевавшие звезды, постепенно таяли вдали. Ноги затекли, живот и спину сводило.

— Ты сильная, — сказал он лошади и поцеловал ее в шею.

Они спустились к воде. Переправились без труда, река обмелела, даже и на реку-то не похожа.

Как говорил тот историк? Девятнадцать или двадцать человек. Он зашел в гости, и ученый показал ему фотографии рейнджеров и горожан, позировавших рядом с телами его родственников.

— Кто они? — спросил он. — Кто здесь кто?

Историк пожал плечами:

— Неизвестно. Никто не знает, как выглядели эти Гарсия.

Белые гордо стояли на ярком солнце, и лица их были чисты, в то время как лица лежащих на земле казались вылепленными из глины. Историк, еще раз равнодушно пожав плечами, продолжал показывать старые фотографии: жилище Полковника МакКаллоу, ковбои, лошади, старые автомобили. Мертвые Гарсия были для него лишь предметами, как и все остальное.

Улисс больше ни о чем не мог думать — это как обнаружить, что у тебя рак. Дядья, тетки, двоюродные бабушки и дедушки, вся большая семья — уничтожена. Но в нем течет кровь обеих сторон. Он не жертва. Одна половина его семьи уничтожила другую. И те и другие — все они продолжают жить в нем.

Американцы… Он позволил мыслям течь свободно. Они думали, что никто не посмеет украсть у них только потому, что они сами уже украли это у кого-то другого. Но так думают все люди: что бы ты ни получил, это досталось тебе навеки.

Он сам ничем не лучше. Его народ отобрал землю у индейцев, но он ни на миг об этом не задумывался — помнил только о техасцах, которые отобрали землю у его народа. А индейцы, у которых отобрал землю его народ, еще раньше отобрали ее у других индейцев.

Отец приходил к этой женщине и просил о помощи, и она прогнала его. Бабушка тоже приходила, и тоже была изгнана. И его тоже отвергли. Но зато эта же женщина пожертвовала двадцать миллионов долларов музею. Миллионы на мертвечину и ничего для живых — именно так люди вроде нее понимают ответственность. Он ничего не забудет. Он еще молод. И запомнит все.

Он вернется к деду, а потом поедет в Мехико, где много картелей. Бизнес, политика, неважно, — но, похоже, дни, когда вы могли гордо расправлять плечи просто потому, что вы мужчина, потому что вы можете заарканить орла на лету, — эти дни миновали. И американцы это поняли.

Он проскачет еще несколько миль и устроится на ночлег. А потом… пока неизвестно. Но он обязательно станет кем-нибудь. Его имя не будет забыто.

Семьдесят

Дж. А. Маккаллоу

Она видела, как входит мальчик Гарсия, узнала его издалека. С самого начала она знала, что он говорит правду.

Душа перестала помещаться внутри тела. Всю жизнь она знала, что умчится во тьму, но вот же — земля зеленеет, как в давние времена, солнце катится по небосклону; она заблуждалась, вон впереди скачут ее братья. Они такие юные, и сейчас она их догонит.

Семьдесят один

Питер Маккаллоу

Спустя четыре дня он добрался до Гвадалахары. Затормозил перед ее домом — обшарпанная желтая глинобитная лачуга, аккуратный садик.

Ночью, когда она уснула, он оделся и вышел проверить, на месте ли машина. На улице было темно и тихо; фонари погашены. Он удивился, что здесь почти у всех есть электричество.

Наверное, он украл деньги из трусости, потому что боялся передумать. Впрочем, неважно. Вернулся в дом, разбудил ее. Они загрузили машину и уехали во тьму.

Некоторое время они переезжали каждую неделю, останавливались в отелях под разными именами. На Юге было спокойнее. Первый ребенок родился в Мериде, а второй — рядом с Оахака. Но когда война закончилась, он начал волноваться, что их найдут, и в 1920-м, после свержения Каррансы, они переехали в Мехико.

К власти пришло новое правительство, в город хлынули люди — банкиры и промышленники, изгнанники и художники, музыканты и анархисты. Соборы и рынки, веселые pulquerias[151] повсюду яркая монументальная живопись, гудки автомобилей ночи напролет. Машины вперемешку с повозками, осликами, всадниками и босоногими крестьянами. Он думал, что сойдет с ума. Ничуть. Облокотившись на парапет, он разглядывал уличную толкотню с террасы своего дома; никогда в жизни не видел столько людей разом.

— Ты же не любишь города, — говорила она.

— Детям здесь лучше.

Но не только поэтому. Он забывал. Педро и Лурдес Гарсия в воспоминаниях казались невозможно юными, точно так же, как и его собственные родители. Он почти не помнил детства; забыл весь минувший год. Если кто-то и наблюдал за ним из темного угла, он не замечал этого. Каждый вечер, как стемнеет, он выходил на террасу и, положив ладони на теплый камень, смотрел на улицу. Миллионы жизней проходили мимо него, и еще миллионы пройдут, и все они похожи на него, все они свободны, и все когда-нибудь будут забыты.

Семьдесят два

Илай Маккаллоу

1881 год

Я сказал себе, что все продам к 80-му. Прошли дожди, и двухлетки принесли мне по 14,50, а потом один немецкий барон, присматривавший скот с прицелом на Канзас, пообещал по десять долларов за весенний молодняк. Пастухи продавали лошадей, садились в поезд и ехали домой, а я все забрасывал Мадлен телеграммами, снова и снова откладывая возвращение. Я построил ей дом на Нуэсес, но к тому времени она перестала надеяться, что мы когда-нибудь будем жить вместе.

Я долго ехал на юг мимо наших старых охотничьих земель. Спугнул коров на месте нашего лагеря на Канейдиан, кизил здесь вымахал выше человеческого роста. Я все помнил, но не смог отыскать могилы Тошавея, Цветка Прерий, Одинокой Птицы. Земля высохла, обнажив камни, деревья вырубили на дрова.

Я искал могилу брата. Одно время был уверен, что индейцы вели нас вверх по каньону Йеллоу-Хаус, а потом точно так же был убежден, что это был Бланко, или Туле, или Пало-Дуро. Я проехал весь Льяно, в надежде, что в душе мелькнет что-нибудь, я почувствую место, когда доберусь до него. Бесполезно.

Слуги встречали меня на террасе.

— Что, больше заняться нечем? — недовольно бросил я.

И увидел дом.

— Что все это значит?

Тишина.

— Кто здесь стрелял?

Их похоронили под тополем на холме за домом. С прекрасным видом на окрестности. Мадлен, Эверетта и пастуха по имени Фэрбенкс.

Мадлен застрелили во дворе, Эверетта — когда он пытался оттащить ее в дом. Трое выживших слуг, двое из которых тоже ранены, сумели отогнать бандитов. Все знали, что это индейцы. Никто не знал, какого племени.

— Их скальпы целы?

Салливан пошел со мной. Он понимал. Я схватил лопату и копал, и когда мы почувствовали трупный запах и Салливан понял, что я не могу остановиться, он схватил меня и прижал к земле. «И три хиникса ячменя за динарий; елея же и вина не повреждай»[152]. С моей жены и сына не сняли скальп, а у Питера с Финеасом вообще ни царапины.

Военные считали, что преступление совершили беглые команчи. Они проследили их до границы с Мексикой, но реку не пересекали. Салливан показал мне их следы в корале. Липаны. У мокасин апачей носок шире, чем у команчей, и бахрома короче, меньше волочится. У апачей ноги больше. И на стрелах по четыре желобка.

Двадцать три человека, в полной боевой готовности. Самому старшему двадцать восемь, младшему — шестнадцать; погоня за бандой индейцев — для всех них это дела далекого прошлого. Если бы можно было вернуться назад во времени, сражаться в одной из великих битв твоих предков… видели бы вы их сияющие лица.

Липаны семь раз путали следы на каменистых участках, и прошло уже несколько недель, но если бы я верил в Создателя, непременно признал бы его руку: перед нападением липанов прошел дождь, а после все время было сухо, их следы застыли в земле, как следы доисторических зверей. Двенадцать всадников, следы неподкованных пони ведут прямо к воде.

Мы даже не притормозили на берегу. В Коахуила следы кончились, слишком сухая земля. Я не спешивался. Я читал письмена, начертанные на земле, как давно знакомую книгу: я был Тошавеем, я был Писоном, я был самими липанами, боялся оглянуться, знал, что меня убьют вопреки всему, но зато пони, которых я украл, спасут мое племя.

Остальные ничего не видели. Всадника по имени Смерть на бледном коне. Их вела одна лишь вера.

В сумерках мы стояли на холме над лагерем последнего на земле племени липанов. Они жили здесь пять сотен лет. Мы дождались, пока костры погаснут.

Типи взрывали динамитом, а выскакивающих индейцев расстреливали. Какой-то отчаянный храбрец, с одним лишь ножом в руке, запел смертную песнь. Слепой старик выстрелил из мушкета, его дочь бросилась вперед, выхватила уже разряженное ружье, наставила на нас, и ее мы тоже застрелили. Это были последние из народа — скво, калеки и старики; наши раскаленные винтовки стреляли сами по себе, приклады спереди обмотали тряпками, и все равно все пообжигали руки.

Когда с людьми было покончено, мы перебили всех собак и лошадей. Я забрал себе кисет вождя, сделанный из мочевого пузыря, — отлично выдублен и расшит бисером. Между кожаными пластинами его щита для прочности были заткнуты клочки бумаги, «Закат и падение Римской империи» Гиббона.

При свете солнца мы отыскали мальчонку лет девяти. Оставили его как свидетеля. В полдень добрались до реки и увидели, что мальчик преследует нас с луком в руках. Двадцать миль он не отставал от верховых. Двадцать миль он бежал за смертью.

Нынче такой ребенок стоил бы тысячи взрослых мужчин. Он так и стоял там, на берегу. Я знаю, он до сих пор меня разыскивает.

Сноски

1

Администрация развития общественных работ, созданная в 1935 году в рамках осуществления Нового курса Рузвельта; призвана была предоставлять работу тем, кто получал до этого пособие по безработице. В рамках государственной программы среди прочего выходили исследования по истории США, каталоги и публикации для государственных, муниципальных служб, исследования по медицине и демографии. Под руководством доктора Лютера Х. Эванса была собрана крупнейшая коллекция мемуаров, устных и письменных воспоминаний известных людей во многих штатах. — Здесь и далее примеч. перев.

2

Американский кавалерийский офицер, отчаянный храбрец, безжалостно истреблявший аборигенов. Погиб в сражении с индейцами дакота, весь его отряд был разгромлен.

3

Сражение у Сан-Хасинто, состоявшееся 21 апреля 1836 г., стало решающей битвой Техасской революции. Техасская армия разгромила мексиканцев, а боевой клич техасцев «Помни Аламо!» с тех пор вошел в американскую историю.

4

Завтра (исп.).

5

Мятежники, бунтовщики (исп.).

6

Пастухи (исп.).

7

Наш защитник (исп.).

8

Разбирается (исп.).

9

Около 200 метров.

10

Тонкава (тонки) — индейское племя юга Великих Равнин. В 1855 г. в Техасе открыли первые резервации, где поселили племя тонкава.

11

«Я соберу вас в Иерусалим… и дохну на вас огнем негодования Моего, и расплавитесь среди него. Как серебро расплавляется в горниле, так расплавитесь и вы среди него» (Книга Пророка Иезекииля, гл. 22; 19, 21).

12

Выходить (исп.).

13

Мы голодаем. У нас нет еды (исп.).

14

Бледнолицый убил нашего (ком.).

15

Табун лошадей (исп.).

16

Храбрый Тошавей готов сражаться (ком.).

17

Плохой (ком.).

18

Незрелый (ком.).

19

Не созрел (исп.).

20

Известная история похищения индейцами группы молодых людей в 1790 г. Записанный братом Чарлза рассказ, своеобразная энциклопедия индейской жизни, был опубликован в 1827 году и быстро стал бестселлером.

21

Холм с плоской вершиной, столовая гора от испанского mesa (стол).

22

Традиционное переносное жилище кочевых индейцев Великих равнин.

23

Котсотека (едоки бизонов) — одно из подплемен команчи.

24

Сильно зажаренные тестикулы молодых бычков, обрезанные при холощении.

25

Управляющий, помощник (исп.).

26

Заросли, кусты (техас. диал.).

27

Главный дом (исп.).

28

Уникальная порода коров, устойчивая к жаркому климату, выведенная на Кинг Ранчо путем скрещивания шортгорнов и индийских зебу.

29

Зять (исп.).

30

Йорктаун — город, рядом с которым в 1781 г. капитулировала английская армия, что означало окончание Войны за независимость Соединенных Штатов. В Конкорде в 1775 г. состоялся первый конгресс колонистов провинции Массачусетс, после которого прозвучали первые выстрелы американской Войны за независимость.

31

Гостевой дом (исп.).

32

Загон для скота с деревянной оградой (исп.).

33

Каменные блоки (исп.).

34

Небольшой домашний алтарь (исп.).

35

Это война? (исп.)

36

Тропическое дерево со съедобными плодами, медонос.

37

Первое нефтяное месторождение в Техасе, открытое в 1901 г.

38

Первая нефтяная скважина, с которой начался нефтяной бум в Техасе.

39

Мексиканская хижина с плоской соломенной крышей (исп.).

40

Рейнджер (искаж. исп.).

41

Нет, нисколько (исп.)

42

Веревка, лассо (ком.).

43

Волк, пума (ком.).

44

Каранкава (любители собак) — племя, обитавшее на побережье Техасского залива, одомашнили койотов.

45

Самоназвание команчей, буквально — «наш народ».

46

Быть повешенным (ком.).

47

Рабом (ком.).

48

В 1840 г. вожди команчей прибыли в Сан-Антонио на мирные переговоры по поводу белых пленников. Когда переговоры зашли в тупик, техасцы открыли стрельбу.

49

Тиэтети промахнулся (ком.).

50

Маклюра оранжевая, дикий апельсин (ком.).

51

Съедобные корни (ком.).

52

Прыщ (ком.).

53

Тушеная козлятина или баранина (исп.).

54

Чубарая порода лошади, выведенная американскими индейцами.

55

Космидиум, однолетнее растение с ярко-желтыми цветками, произрастает в естественном виде на юге США.

56

Понял? (ком.)

57

Тиэтети, готовься! (ком.)

58

Восхищайся, удивляйся (ком.).

59

Оспа (ком.).

60

Нелегальные торговцы, чаще мексиканцы или метисы, поставлявшие индейцам оружие и прочие товары в обмен на рабов и шкуры.

61

Сдирай, срывай (ком.).

62

Недочеловек (ком.).

63

Здесь «дырка, подстилка» (ком.).

64

Вставай, зануда (ком.).

65

Кончил (ком.).

66

Владелец поместья, землевладелец (исп.).

67

Колдун, знахарь.

68

Мексиканская олива.

69

Иронический термин, популярный в середине ХХ в., использовался для характеристики женщин, поступающих в колледж лишь затем, чтобы потом выйти замуж, то есть стать «миссис» — «Mrs» (по аналогии с МВА и т. п.). Отражал общее ироническое отношение к женскому высшему образованию.

70

Частный женский гуманитарный колледж на Манхэттене.

71

Американский писатель, автор приключенческих романов.

72

Известный автор вестернов, его роман «Виргинец» считают одним из классических произведений в этом жанре.

73

Мятежники (исп.).

74

Поселок, хутор (исп.).

75

Храбрец, воин (ком.).

76

Вождь в мирное время (ком.).

77

Зараза, инфекция (ком.).

78

Скальп (ком.).

79

Одежда, платье (ком.).

80

Странники, бродяги (ком.) — одно из племен команчи.

81

Ведьма (ком.).

82

По Фаренгейту. 38 °C и 32 °C соответственно.

83

Спасибо, господин. Спасибо (исп.).

84

Крупнейшие производители мясных продуктов и консервов.

85

Генерал МакАртур командовал обороной Филиппин в 1942 г. и контрнаступлением союзников в Новой Гвинее в 1942–1943 гг.

86

Провинциалы, деревенщина (исп.).

87

Гнев, раздражение, бешенство, отвага (исп.).

88

Лекарь, знахарь (ком.).

89

Варвары (исп.).

90

Ружье (исп.).

91

Фляга (ком.).

92

Идущий по тропе войны (ком.).

93

Садись в седло (ком.).

94

Серия катастрофических пыльных бурь в прериях в 1930-е гг., вызванная иссушением почв.

95

Быть догадливым, знать, иметь представление (исп.).

96

Малышка, ребенок (ком.).

97

Копье (ком.).

98

Нефтепровод, соединивший Техас с Атлантическим побережьем в Нью-Джерси, был построен в 1942–1944 гг.

99

Очень холодно! (исп.)

100

Знахарь, целитель (исп.).

101

Добрый вечер (исп.).

102

Вождь (ком.).

103

Сторонники президента Мексики Венустиано Каррансы и сторонники лидера повстанцев Панчо Вильи.

104

Холодный (исп.).

105

Съедобный вид кактуса.

106

Невозможно (исп.).

107

Гостиная (исп.).

108

Голова паточного сахара (исп.).

109

Джеймс Боуи (1796–1836) — авантюрист, искатель приключений и герой Техасской революции, изобрел нож с особой, очень удобной для хвата рукоятью, который с тех пор так и зовется — «нож Боуи». Этим ножом Боуи убил в драке шерифа, во время борьбы за техасскую независимость он возглавлял ополчение. В XX веке его имя прославилось еще раз — именно в честь Джима Боуи и его ножа взял себе псевдоним выдающийся музыкант Дэвид Боуи.

110

Тяжелый шпат, в нефтяной промышленности используется для повышения плотности бурового раствора.

111

43° и 38° по Цельсию.

112

В 1948 г. во время избирательной кампании Линдон Джонсон проигрывал праймериз своему сопернику Коуку Стивенсону. По окончании выборов в избирательной урне № 13 в Элис были «случайно обнаружены» еще 200 якобы неподсчитанных бюллетеней. Эти голоса (в пользу Джонсона) решили исход выборов, Линдон Джонсон стал сенатором.

113

Премьер-министр Ирана в 1951–1953 гг. Провел ряд демократических реформ, национализировал нефтяные месторождения. В ответ США и Великобритания объявили бойкот иранской нефти и организовали в стране государственный переворот.

114

Одна из крупнейших офшорных буровых компаний, основана в 1947 г. Биллом Клементсом.

115

Опийная настойка.

116

Arranchera — по-деревенски (исп.); tortillas sobaqueras — очень большие и тонкие лепешки (исп.).

117

Небольшой табун лошадей (исп.).

118

Препарат на основе хлорида ртути, обладает антисептическим действием.

119

Американский нефтяной магнат, первый в мире миллиардер.

120

Кловисская культура (около 13 тыс. лет до н. э.) — древнейшая североамериканская культура. Фолсомская культура (примерно 9–8 тыс. лет до н. э.) — первая собственно американская позднепалеолитическая культура, названная по месту обнаружения стоянки у г. Фолсом.

121

Алебарда, бердыш (исп.).

122

Военное вторжение техасцев на территорию Мексики, в район города Миера. Закончилось разгромом американской армии, массовыми казнями. По сей день противоречиво оценивается историками.

123

По Фаренгейту. Примерно 27 °C.

124

Арена для боя быков (исп.).

125

Бордель, публичный дом (исп.).

126

Сторонники Партии Свободной Земли, набравшей силу в Америке середины XIX в., ратовали за отмену рабства.

127

Масть лошади — белая, чалая.

128

Инженерные войска армии США.

129

Паточный сахар (исп.).

130

Гнев, вспышка ярости (исп.).

131

Здесь — замухрышка (исп.).

132

Джефферсон Дэвис — единственный президент Конфедеративных Штатов Америки.

133

Героиня романа Натаниэля Готорна, уличенная в супружеской измене, обязана была до конца дней носить на одежде вышитую алыми нитками букву «А» (от «адюльтер»).

134

Американский певец и композитор в жанре кантри.

135

Экспедиция Першинга — интервенция США в Мексику в 1916–1917 гг. с целью заставить президента Каррансу отказаться от антиимпериалистической политики.

136

Вторжение, нашествие (исп.).

137

Питер О’Тул (1932–2013) — британский актер, в 1960-е стал настоящим романтическим идолом.

138

Сын знаменитого миллиардера Гарольда Ханта, нашел крупное нефтяное месторождение в Ливии. Его бизнес серьезно пострадал после прихода к власти Муамара Каддафи, который национализировал буровые Ханта.

139

Плохо объезженная лошадь, полудикая (исп.).

140

Кожаные чехлы, надеваемые поверх штанов, элемент рабочей одежды ковбоев.

141

Служба иммиграции и натурализации США (амер. — исп.).

142

Североамериканским (исп.).

143

Иммиграционная и таможенная полиция США.

144

Не получу я никакого разрешения (исп.).

145

Марихуана (исп.).

146

Джеймс «Джим» Бриджер — знаменитый американский первопроходец, торговец и проводник. Сэмюэл Карсон — первый государственный секретарь республики Техас. Джеймс Смит — генерал Техасской революции.

147

Пренебрежительное название бедных белых фермеров в южных штатах (исп.).

148

Американские художники, воспевавшие в своих произведениях романтику освоения Дикого Запада.

149

«Галаадский бальзам» — утешение, исцеление. В Библии — бальзам, исцелявший от всех болезней, приготовлялся из сока кустарника, росшего в окрестностях Галаада.

150

Нед Бантлайн — журналист и писатель, автор «10-центовых романов о жизни Дикого Запада». Билл Коди — прототип одного из главных героев, Буффало Билла. Спектакль «Скауты прерий», в котором играли Бантлайн и Коди, стал прообразом будущих «Шоу Дикого Запада».

151

Таверна, винный погребок, где подают пульке (исп.).

152

Откровение Иоанна Богослова, 6:6.

Content

Филипп Майер
Сын

Один Полковник Илай Маккаллоу

Два Джинн Анна Маккаллоу

Три Дневники Питера Маккаллоу

Четыре Илай Маккаллоу

Пять Дж. А. Маккаллоу

Шесть Дневники Питера Маккаллоу

Семь Илай Маккаллоу

Восемь Дж. А. Маккаллоу

Девять Дневники Питера Маккаллоу

Десять Илай / Тиэтети

Одиннадцать Дж. А. Маккаллоу

Двенадцать Дневники Питера Маккаллоу

Тринадцать Илай / Тиэтети

Четырнадцать Джинни Маккаллоу

Пятнадцать Дневники Питера Маккаллоу

Шестнадцать Илай / Тиэтети Бизон

Семнадцать Джинни Маккаллоу

Восемнадцать Дневники Питера Маккаллоу

Девятнадцать Илай / Тиэтети

Двадцать Джинни Маккаллоу

Двадцать один Дневники Питера Маккаллоу

Двадцать два Илай / Тиэтети

Двадцать три Джинни

Двадцать четыре Дневники Питера Маккаллоу

Двадцать пять Илай / Тиэтети

Двадцать шесть Джинни

Двадцать семь Дневники Питера Маккаллоу

Двадцать восемь Илай / Тиэтети

Двадцать девять Джинни Маккаллоу

Тридцать Дневники Питера Маккаллоу

Тридцать один Илай / Тиэтети

Тридцать два ДЖИННИ МАККАЛЛОУ

Тридцать три Дневники Питера Маккаллоу

Тридцать четыре Илай Маккаллоу

Тридцать пять Джинни Маккаллоу

Тридцать шесть Дневники Питера Маккаллоу

Тридцать семь Илай Маккаллоу

Тридцать восемь Джинни Маккаллоу

Тридцать девять Дневники Питера Маккаллоу

Сорок Илай Маккаллоу

Сорок один Дж. А. Маккаллоу

Сорок два Дневники Питера Маккаллоу

Сорок три Илай Маккаллоу

Сорок четыре Дж. А. Маккаллоу

Сорок пять Дневники Питера Маккаллоу

Сорок шесть Илай Маккаллоу

Сорок семь Дж. А. Маккаллоу

Сорок восемь Дневники Питера Маккаллоу

Сорок девять Илай Маккаллоу

Пятьдесят Дж. А. Маккаллоу

Пятьдесят один Дневники Питера Маккаллоу

Пятьдесят два Илай Маккаллоу

Пятьдесят три Дж. А. Маккаллоу

Пятьдесят четыре Дневники Питера Маккаллоу

Пятьдесят пять Илай Маккаллоу

Пятьдесят шесть Дж. А. Маккаллоу

Пятьдесят семь Улисс Гарсия

Пятьдесят восемь Дневники Питера Маккаллоу

Пятьдесят девять Илай Маккаллоу

Шестьдесят Дж. А. Маккаллоу

Шестьдесят один Улисс Гарсия

Шестьдесят два Дневники Питера Маккаллоу

Шестьдесят три Илай Маккаллоу

Шестьдесят четыре Дж. А. Маккаллоу

Шестьдесят пять Улисс Гарсия

Шестьдесят шесть Дневники Питера Маккаллоу

Шестьдесят семь Илай Маккаллоу

Шестьдесят восемь Дж. А. Маккаллоу

Шестьдесят девять Улисс Гарсия

Семьдесят Дж. А. Маккаллоу

Семьдесят один Питер Маккаллоу

Семьдесят два Илай Маккаллоу

Сноски