Наталья Басовская

От Нефертити до Бенджамина Франклина

Древний мир

Царица Нефертити

«Прекрасная пришла»

«Прекрасная пришла» — один из вариантов перевода имени Нефертити. Древнеегипетская иероглифическая письменность была расшифрована Франсуа Шампольоном в начале XIX века, но никто не знает и никогда уже не узнает, как звучали эти слова. Тем более что гласных звуков это письмо не передавало.

Нынешнее имя Нефертити — условность, но оно удивительно идет ей. Мы знаем ее лицо — лицо дивной, почти неземной красоты. Оно было возвращено современным людям спустя три с половиной тысячи лет. Ее изображение было найдено в городе Ахетатоне, новой столице ее мужа, фараона Эхнатона, для которого эта женщина была не только женой, но и единомышленницей.

Ахетатон открыт археологами в 1887 году. Началось все с того, что некая арабская крестьянка из деревни Телль-Амарна обнаружила таблички с клинописными значками. Она знала, что за это дают хорошие деньги, и продала находки — выяснилось, что это текст международного договора между отцом Эхнатона и хеттским царем. Он был написан клинописью, а не иероглифами. Древние египтяне применяли иероглифы только внутри страны, считая их священными знаками. А аккадский язык служил международным, как латынь в Средневековье, и тогда пользовались клинописью.

Найденные крестьянкой таблички были частью архива. И археологи стали искать город, в котором этот архив мог бы храниться. Так был найден Ахетатон.

Восхитительные изображения Нефертити лежали лицом вниз в развалинах мастерской скульптора, имя которого, тоже условное, нам известно — Тутмос. Найдены три бюста, два из них хранятся в Берлине, третий — в Каире.

О ней, столь прекрасной, написано много художественных произведений, в том числе роман американки Элизабет Херинг «Ваятель фараона» — о том, как скульптор полюбил царицу и воплотил свое великое чувство в ее портретах. Но это лишь романтическая фантазия.

Бюсты были найдены в 1912 году. Немецкий археолог Л. Борхард, который вел раскопки, отметил в дневнике: «Описывать бесполезно. Смотреть». И мы до сих пор с восторгом смотрим на эти произведения искусства. Но и Нефертити как будто смотрит на нас сквозь тысячелетия.

В лице ее есть нечто загадочное. Почему, например, вставлен один глаз? Мы можем лишь строить предположения. Все, что касается жизни этой солнечной четы, фараона Эхнатона (Аменхотепа IV) и его жены Нефертити, восстановлено по многочисленным находкам: табличкам, надписям, барельефам, скульптурам. Создана «вероятностная картина мира», как выразился один исследователь.

Есть версия, что один глаз не вставлен на место, потому что, когда это сделано, изображение становится воплощением души, переселившейся в иной мир. Пока человек жив, этого делать нельзя. Таким образом, это изображение прижизненное.

Но может быть, скульптор просто не успел завершить работу. Ведь мастерская была уничтожена противниками религиозной реформы, врагами Эхнатона.

Даже даты жизни Нефертити точно неизвестны. Она жила во второй половине XIV века до н. э. — это зенит истории Древнего Египта.

В тот период Египет стал мировой державой. Супруг Нефертити Аменхотеп IV получил от своего отца Аменхотепа III громадную территорию, простиравшуюся от Нубии, на юге Нильской долины, от четвертого порога Нила, до его дельты и дальше на север, уже вне пределов африканского континента, то есть до Сирии, Палестины, Ливии, до границ владений древних хеттов. В этой процветающей державе, куда тысячами пригоняли пленников, новый фараон, остановив внешние завоевания, затеял колоссальные внутренние преобразования.

Конечно, он должен был потерпеть поражение. Но это позже, а пока Аменхотеп IV объявил второстепенными всех богов, включая Анубиса, Осириса, и даже приказал уничтожать изображения прежнего главного бога — Амона. Страшная дерзость! Это могучее божество, защищавшее Нильскую долину, заменили солнечным диском. Новый бог был назван Атон. Он простирал лучи ко всем, кто на него смотрит, и каждый луч заканчивался изображением руки. Эти руки ласкали египтян… и не только египтян.

Фараон Аменхотеп IV сменил свое имя, назвавшись Эхнатон — «угодный Атону».

Эхнатону приписывают сочинение «Гимна Солнцу». В переводе замечательного русского востоковеда Б. А. Тураева он звучит так: «В единстве своем нераздельном ты сотворил всех людей, всех зверей, всех домашних животных». Это обыкновенное солнцепоклонничество, свойственное большинству народов древности. «Все, что ступает ногами по тверди земной, все, что на крыльях парит в поднебесье».

В Палестине и Сирии, в Нубии золотоносной, в Египте, тобой предначертано каждому смертному место его. Ты утоляешь потребы и нужды людей, каждому пища своя, каждого дни сочтены». Фактически это единобожие. Один всеблагой, всемогущий Бог. Тут уже очевидно отступление от язычества. «Их наречия различны. Цветом кожи не схожи они, ибо ты отличаешь страну от страны и народ от народа». Удивительный взгляд на мир для человека глубокой древности!

Идеи Эхнатона трудно объяснить рационально, поэтому кем только его потом не объявляли: гермафродитом, оскопленным пленником, даже инопланетянином.

Действительно, непонятно, что заставило его взяться за полное переустройство жизни. Ведь у него и так все было хорошо. Богатейший край, горы золота, тысячи рабов. А он стал мыслителем, философом, чуть ли не гуманистом, настоящим еретиком древности.

Город Ахетатон — его новая столица. Эхнатон поступил как Петр I через много веков после него. Он тоже хотел начать новую страницу в истории своей могучей империи. И отметил это важнейшим актом — строительством новой столицы. Более 300 километров от древней столицы — города Фивы, где жили всемогущие жрецы бога Атона и был центр духовности и политики.

Строительство Ахетатона шло стремительно. Можно ли применять слово «стремительно» к Древнему Египту? Да. Отринув все архитектурно-строительные нормативы Древнего и Среднего царства, сподвижники Эхнатона строили совсем по-другому. Прежде здания возводили из колоссальных каменных блоков. Перемещение этих гигантских конструкций — длительный, мучительный процесс, он запечатлен на рисунках древних египтян. Многотонные детали медленно двигали и долго шлифовали мокрым песком. При Эхнатоне же стали строить из маленьких, заранее заготовленных блоков. Получались совершенно иные дома. Кстати, потому город и был потом так легко разрушен.

Эхнатон спешил. Надо было, чтобы вдруг, будто чудом выросла новая столица. Место было выбрано удивительное. Его, как говорил Эхнатон, указало само солнце. Горы окружают небольшой участок берега. И вот в этом месте, со всех сторон защищенном горами, строится город.

Характерно, что многочисленные усыпальницы, которые были высечены в горах Ахетатона, не пригодились, ведь город просуществовал всего лет 40, потом жрецы, враги реформы, все разрушили, а жителей изгнали. И пески накрыли город, сделав великий подарок будущей археологии.

А пока Эхнатон переместился на север с двором и новыми людьми, которых приблизил к себе. Во главе войска он поставил немало иностранцев: нубийцев, сирийцев. Появились они и среди знати.

Вместе с фараоном отправилась в новый город и его жена Нефертити. Женился Эхнатон рано, тогда же, когда вступил на престол. Ему было около 15 лет.

Если имя жены переводится как «Прекрасная пришла» или «Пришедшая красота», то можно предположить, что она чужестранка. В древности было принято заключать браки между детьми царских родов. Лучшие политические связи — династические.

Однако эту версию со временем отвергли, потому что были найдены надписи, из которых следует, что Нефертити не была чужеземной принцессой. Известны даже ее родители. В официальных надписях некие Тия и Эйе называются кормилицей и воспитателем Нефертити, великой супруги царя. А ее младшая сестра называла их родителями. Правда, может быть, она именовала их так образно.

А если присмотреться к изображениям фараона Эхнатона и его жены… Есть барельеф, где они в профиль смотрят друг на друга. Бросается в глаза очевидное сходство в строении черепов, в форме ушей, в линиях лица. А ведь браки с близкими родственниками были приняты в Древнем Египте. Нефертити вполне могла быть родной сестрой своего супруга.

В любом случае она с самого начала заняла позицию его сподвижницы. Причем ей было на кого равняться. У отца будущего Эхнатона тоже была возлюбленная, главная жена. У них у всех, конечно, были гаремы. Но гарем — это для развлечений, для прогулок на лодке по Нилу, для какой-нибудь пирушки в саду. А главная жена — соратница. Царица Тэйя занимала достойное положение при Аменхотепе III. Его царствование — это почти полстолетия процветания. Она стала для Нефертити примером того, как быть правой рукой мужа, как действовать вместе, например, присутствовать при встречах с послами.

Откуда следует, что Нефертити была единомышленницей своего мужа? На шестом году правления (небольшой срок для медленной древней цивилизации) она вместе с ним покидает Фивы и отправляется в Ахетатон. Не дожидается, пока он, так сказать, обживется на новом месте, а сразу едет туда, в пустыню, где идет быстрое строительство.

Жизнь, которую она ведет в Ахетатоне, — это служение. Служение новому религиозному культу. Был придуман такой ритуал. Ежедневно на рассвете фараон вместе со своей главной женой Нефертити выезжает на колеснице из дворца и следует одновременно с движением солнца до главного храма Атона. Солнце на юге поднимается очень быстро, но отставать от него нельзя ни в коем случае. В храме производится некий обряд, в котором Нефертити участвует равноправно. Ритуал — это непременные жертвы. Мясо, фрукты, овощи, цветы — все это преподносится богу. Потом супруги возвращаются, сияя. Атон взошел на небо, значит, жизнь продолжается.

Закат солнца Нефертити, по одной из версий, отмечала сама, тоже в специальном храме, где была верховной жрицей.

При богослужениях она, видимо, пела, ублажая бога Атона. Есть упоминания об ее сладкозвучном голосе.

Прекрасные звуки издавали в ее руках и систры — музыкальный инструмент, где на перекладинах закреплены звенящие металлические — по-видимому, серебряные — детали. При умелом обращении они очень благозвучны (а если не уметь — получается трещотка).

По возвращении из храма фараон и его жена осыпали народ золотом. Нефертити лично — это много раз изображено — раздавала золотые ожерелья, награждала тех, кого считала нужным.

При Эхнатоне выдвинулось немало людей незнатных. Об этом свидетельствуют надписи на заготовленных заранее гробницах. Рассказывается, как кого возвысил фараон. Случалось так, что его приближенным становился бывший конюх. Новая знать — опора не вполне надежная.

Итак, Нефертити — жрица, пылкая сторонница нового культа. Но она и мать. У нее шесть дочерей. Старшая — Анхесенпаатон, вторая — Макетатон, третья — Меритатон. Было ли проблемой то, что она не родила мальчика? Вряд ли. В Древнем Египте фараон, чтобы родился наследник, вполне мог вступить в брак со своей собственной дочерью, это не считалось ненормальным. Но пока об этом, видимо, не задумывались. У Эхнатона были другие заботы.

Дело в том, что великая мировая держава начала шататься. Фараон давно не вел войн. А не воевать в древности нельзя. Традиционное общество развивается экстенсивно, за счет прибавления земель, работников, добычи. И если оно прекращает свое экстенсивное развитие, то внутренних резервов не хватает. Люди древности не умеют вести интенсивное хозяйство.

И вот Египет, который должен постоянно расширяться или хотя бы иметь тенденцию к расширению, поддерживать свою власть на границах, начинает эту власть терять. Прежде всего потому, что пограничных правителей, условно подчинившихся фараону, надо регулярно одаривать. А Эхнатон забывал это делать.

И вот царь Вавилона Буриаш, которого в свое время Аменхотеп III осыпал золотом, пишет Аменхотепу IV: «Если ты не можешь быть столь же щедрым, как твой отец, то пришли хоть половину». Очень трогательно, наивно.

Эхнатон решил заполучить вавилонскую царевну, выдать ее замуж за какого-нибудь знатного человека. Для ее сопровождения было прислано пять колесниц (это своего рода древние «Мерседесы» или «Бентли»). И вавилонский царь пишет: «Пять колесниц! Что скажут соседние цари! Дочь царя конвоируют пять колесниц! Когда мой отец отправлял мою сестру к твоему отцу, ее сопровождали три тысячи человек».

В общем, геополитическое сооружение, способное держаться только на силе, только на осознании соседними народами того, что завтра на них могут пойти войной, начинает рассыпаться.

Идеи Эхнатона, слова о том, что солнце равно любит и египтян, и вавилонян, и хеттов, соседей почему-то не утешают. Им хочется золота.

Предполагается, что в конце царствования Эхнатона случались солнечные затмения. Это было самое страшное с точки зрения нового культа. Люди сразу теряли веру.

Сохранилось одно удивительное изображение из города Гелиополя, где Нефертити изображена в одеянии фараона. Вокруг этого очень много споров: может быть, в конце жизни она захватила власть? Она держит врага за волосы (его облик таков, что сразу видно — враг: он изображен как «чужой» — с неегипетскими чертами) и поражает его палицей.

Может быть, этот барельеф создавался, чтобы морально поддержать народ? В ситуации распадающейся реальности, когда недостает колесниц, людям внушают, что власть сильна и, если что, справится с любым врагом, даже царица способна его поразить. Грустные, безнадежные попытки защитить пошатнувшуюся власть!

Пошатнулось что-то и в личной жизни солнечной четы. На четырнадцатом году правления Эхнатона умерла его вторая дочь Макетатон. Сохранившиеся изображения представляют это событие как огромную трагедию. Нефертити так красиво заламывает руки!

Нефертити в нубийском парике. Рельеф. XIV в. до н. э.

Почему такое горе? В древности некоторые из многочисленных детей обязательно умирали. Это никого не поражало. Но ведь фараон с царицей сами всех убедили, что их семейство находится под особенным покровительством солнечного диска Атона, а могущественней его нет никого в мире. Как же он допустил?

Они понимали, что в головах их соплеменников может зародиться простейшая мысль: здесь что-то не так. Может быть, они хотели тронуть сердца людей картинами своего родительского горя, которое, наверное, было искренним.

Здесь надо упомянуть об особенностях того искусства, которое породила реформа. По канонам Древнего и Среднего царств фараон всегда могущественный, ноги как столбы, торс как скала, голова как огромная туча. Эхнатон, вероятно, отменил эти требования и предложил изображать его таким, каким он был. А это довольно щуплая фигура, с узкими плечами, со слегка отвисшим животом, голова с могучим лбом мыслителя, лицо со слегка раскосыми глазами. И еще музыкальные руки. Сохранился кусочек барельефа, где руки, только руки, ладони Эхнатона и Нефертити, сложены с исключительной нежностью.

Что происходит после того, как горе пришло в семью Эхнатона и Нефертити, мы точно не знаем. Но известно, что царица переселяется из большого дворца в другой, в северной части Ахетатона.

Разъехавшись, они не перестали считаться мужем и женой. Но рядом с фараоном появляется другая женщина, по имени Кийя.

Сохранились ее изображения. Она красива. Но совсем не так, как Нефертити. Другой тип красоты. В ней есть что-то восточное, например вьющиеся волосы. Есть предположение, что она из Азии. Она лишена той европейской утонченности, которая отличает Нефертити.

Видимо, у Эхнатона вспыхнула страстная любовь. Считается, что Кийя родила ему двух сыновей, как бы возместив то, что не сложилось с Нефертити. Один из этих сыновей, возможно, Тутанхатон, переименованный после окончания реформ в Тутанхамона.

Полной ясности нет. Но заметно, что Эхнатон перестает всюду подчеркивать роль Нефертити, она не присутствует на главных богослужениях. И на гробе, который предназначался Эхнатону (он в нем, правда, не оказался), высечена молитва, любовная песнь Кийи. Вот она в переводе египтолога Ю. Я. Перепелкина: «Буду слышать я дыханье сладостное, выходящее из уст твоих. Буду видеть я доброту твою ежедневно. Таково мое желание. Буду слышать я голос твой сладостный, подобный прохладному дыханию северного ветра. Да слышу я голос твой во дворце солнечного камня, когда творишь ты службу Отцу твоему, Атону живому. Да будешь ты жить, как Солнце, вековечно, вечно». Переклички с библейской «Песнью песней» возникают сами собой.

Нефертити в забвении. Она живет в северной части города, во дворце, при котором есть зверинец. Вольеры были через тысячи лет открыты археологами. Зверинец богато украшен. Со временем эти узоры назовут животно-растительным стилем. Он будет, например, очень популярен в раннем Средневековье у германцев. Это чудесно переплетающиеся листья растений, фигурки животных. Нефертити не в темнице, не в бедности, она живет в изысканном дворце и, возможно, наслаждается общением с природой.

Тем временем жизнь Эхнатона идет к концу, а вместе с ним угасает и реформа. После его смерти вокруг мальчика Тутанхатона собираются старые и мудрые советники, реально правит Эйе, предположительно отец Нефертити. Начальник конницы Хоремхеб, решительный и сильный военный, говорит, что реформу надо прекратить. Жрецы объясняют упадок Египта изменой прежним богам. А простые люди, как показывают раскопки, никогда не переставали хранить в тайниках изображения Осириса, Изиды, Тота, Птаха и других прежних божков. Нельзя мгновенно перевернуть умы.

Что же случилось с Нефертити? В науке отсутствуют надежные сведения о конце ее жизни и месте захоронения, хотя об этом немало спорят.

Мы не знаем не только откуда «Прекрасная пришла», но и как именно она ушла. Может быть, это и правильно. Прекрасная не должна уходить.

Перикл

Стратег, великий реформатор

Когда у Ксантиппа, видного политического деятеля, полководца, в 490 году до н. э. родился сын Перикл, всех удивила форма черепа младенца — яйцеобразная, вытянутая, с выступающим затылком. Окружающие восприняли это как знак, как некое предзнаменование, указание на особую судьбу. Так оно и случилось.

Интересно, что даже в школьных учебниках можно найти выражения типа «Перикл, афинский царь», «время правления Перикла». Он не был царем. В Афинах V века до н. э. было демократическое правление. Его власть была властью авторитета. Это были короткие годы — в политической жизни он участвовал на протяжении 40 лет, а реально держал бразды правления 15 лет.

Он был стратегом, одним из коллегии десяти стратегов, то есть полководцем. Но дело не в этом, его любил народ, и любовь и преданность были таковы, что толпа шла за ним, не спрашивая куда, восторженно воспринимая каждое его слово, подчас не понимая, о чем он говорит. Такова была природа его власти, мощь его авторитета.

О Перикле существует масса так называемых античных анекдотов — коротких историй, которые точно передают отношение народа к нему. Вот одна из таких историй. У известного и уважаемого в Греции человека, борца, победителя Олимпийских игр, не без иронии спрашивают: «Скажи, кто сильнее, ты или Перикл?» И он совершенно серьезно отвечает: «Конечно, Перикл. Я могу положить его на обе лопатки, прижать к земле. Он обратится к народному собранию, и оно примет постановление, что победил Перикл».

Перикл был совершенно выдающимся оратором. И в той системе власти, которая сложилась в это время в Афинах — противостоящей насилию, диктату, любым попыткам царствовать, властвовать, ораторское искусство было, в сущности, почти универсальным ключом к решению любых вопросов. Замечу сразу, что жизнь Перикла была трагична, но самым трагичным моментом, мне кажется, был момент, когда он не смог своим словом защитить любимую Аспазию, гражданскую жену, видимо напрасно оклеветанную: юридически брак между ними не был оформлен, потому что она была иностранка, не из Афин. Он так был потрясен тем, что его несравненный ораторский талант не способен ему помочь, что разрыдался на глазах у огромной толпы. И толпа дрогнула и пощадила его подругу, женщину умную и талантливую.

Мы очень меняемся. Меняемся мы, изменяется жизнь вокруг нас, становится другим наше отношение к истории и к ее персонажам. В юности мгновенно откликаешься на самые светлые образы и события прошлого. Перикл для меня всегда был светлой личностью. Он не изменял своим взглядам, своим принципам, даже ради политического маневра, не отступал даже тогда, когда ошибался.

И как подметил замечательный дореволюционный профессор Адольф Шмидт, который написал книгу о Перикле, совсем немного людей заслужили такую честь, чтобы их именем называли эпоху: среди них — Людовик XIV, Медичи, Август. И Перикл. Ученый делает вывод: когда общественное сознание называет эпоху именем какого-то человека, оно ценит отнюдь не военные победы, хотя это может показаться странным. Нет века Наполеона, нет века Александра Македонского, великого создателя мировой империи. Когда в историю входит понятие «век такого-то», имеется в виду время духовного взлета. И это странно. Ведь людей с духовными запросами всегда мало. А разве толпа может оценить заслуги неординарных личностей? Ан нет! С понятием «век» в историю входят творцы, которые оставили след в театральном искусстве, литературе, архитектуре… Наш Серебряный век или Золотой — это время великого напряжения духовных сил, создания шедевров, новой точки отсчета в возможностях человека. Чрезвычайно важное время, время-веха. Говорят «время Толстого», кто правил в это время — не важно, об этом могут не помнить, не знать. Кто дает эти обозначения-лицензии? Мы никогда не узнаем — тем они ценнее.

Вернемся к Периклу. Сын аристократа становится народным вождем, демократом. В это время в Афинах вожди народа назывались демагогами. Разумеется, в этом слове тогда не было ничего бранного, наоборот, оно имело вполне положительную окраску. И Перикл стал демагогом. Демос, народ, предпочитал, чтобы их вождями были люди не из народа, а аристократы. Люди образованные, хорошо себя проявившие, видные и явно сочувствующие народу, — они пеклись о его интересах, не забывали о праздниках, торжествах.

Перикл верил, видимо, в прекрасный смысл народного правления. Но и издержки его, думаю, прекрасно видел, именно они и стали причиной трагедии его жизни.

Век Перикла называли золотым веком. Почему? Успешный политик, любимец народа, полководец, не терпевший поражений. Великий реформатор, реформы которого состоялись, прижились. Лишь в конце жизни он допустил стратегическую ошибку, предложив во время войны Афин со Спартой всем укрыться в Афинах, а там началась эпидемия. Но управлять эпидемиями не могут даже выдающиеся полководцы.

Он обустроил Афины, при нем был построен Парфенон, ворота-пропилеи, длинные стены из гавани Пирей в Афины.

Но в его биографии были и другие факты. В зрелом возрасте я вижу их. Его личная жизнь трагична. Он жил между двумя грандиозными войнами — Греко-персидскими, в которых маленькая Греция каким-то чудом — Гумилев сказал бы благодаря «пассионарности» — смогла противостоять такой махине, как персы, выстоять и победить. Войны начались около 500 года до н. э., Перикл не мог принимать в них участие. Но это была страшная война. Персия поглотила на Востоке все. Исчезали целые царства, исчезали как по мановению злого волшебника. До сих пор историки недоумевают, как это могло произойти. Ассирия, которую боялись все, сначала была разгромлена Вавилоном, и страшное имя правителя Ашурба-нипала сменилось на не менее страшное — Навуходоносор. А затем пал и Вавилон. Последний правитель Вавилона Валтасар, спрятавшийся во дворце, видит начертанные на стене слова: «Мене, текел, упарсин» («сосчитано, взвешено, разделено»). Это был конец. Исчезло Лидийское царство, исчезло государство Урарту, еще раньше растворились в истории хетты. Все поглощено персами. И вот теперь персы подступили вплотную к маленькой Греции. Греки себя отстояли чудом. Надолго ли? Они надеялись, что надолго. Но мы-то уже знаем, что нет. Им предстояло покориться Македонии.

Вторая война, которая прошлась по жизни Перикла, — это война внутри Греции, война почти гражданская, война греков против греков. Два лидера воевали друг против друга: Афины против Спарты, а остальные греческие города-государства, полисы, сгруппировались вокруг них.

Что же они делят? Все: экономические интересы, владычество на море, лидерство политическое. В Афинах демонстративно правит демократия, здесь уверены, что народ может все. Например, известнейший человек Мильтиад, победитель в Марафонском сражении, за незначительный проступок отправлен в тюрьму.

Совсем не так в Спарте, где гражданский коллектив был самодостаточным. Но процветание Афин не давало покоя спартанцам, зависть разъедала их жизнь.

Война закончится в 404 году до н. э. Но Перикл умрет в самом ее начале — в 429 году. Один из авторов книги о Перикле написал, что он умер вовремя. И — увы — это верно сказано, иначе его и без того трагическая жизнь завершилась бы просто отчаянно. Он умер в тот момент, когда Афины были близки к страшному, невероятному поражению.

Какова была частная жизнь Перикла? У него была жена, с которой он разошелся. Имя ее никто не знает, видимо, она ему была совершенно неинтересна, и это было обоюдно. Их развели быстро — в Афинах, этой демократической стране, развод был очень легким. Она тут же вышла замуж за другого, а Перикла его молодой, двадцатилетний друг Сократ познакомил с Аспазией. Аспазия стала его гражданской женой. Это была на редкость умная, прекрасно образованная женщина, резко выделяющаяся из среды афинских домохозяек. При всей демократичности афинской жизни положение женщины было сугубо домашним, я бы даже сказала, затворническим. Выходить из дома, даже куда-то рядом, например на рынок, она могла только в сопровождении служанки или своих домашних. И никакого участия в общественной жизни она не принимала, полных гражданских прав не имела. Демократия Афин, надо признаться, была весьма ограниченна — она не распространялась на рабов, на иноплеменников — тех, кто не родился в Афинах.

И Перикл, сам Перикл предложил принять закон, согласно которому гражданином считался только рожденный от двух жителей Афин. Только эти граждане имели полные права.

Аспазия была другой. Она родилась в Милете, городе, основанном греками на побережье Малой Азии. Но дело, конечно, было не в этом. Она была иной по структуре своей личности. Женщина-философ, женщина-оратор. Злые языки потом придумали, когда стали злиться на Перикла, что это она пишет ему прекрасные речи. Разумеется, это было неправдой, но злобная выходка говорит о том, насколько блестяще говорила и писала Аспазия.

Периклу, как и Сократу, было интересно ее общество. Они спорили, говорили, обсуждали самые разные проблемы и события. В их доме бывали выдающиеся люди — философы, художники. И тогда, и сейчас ее называли куртизанкой. Но есть версия, что она была гетерой.

Гетера — образованная светская дама, умеющая развлекать. Она могла составить компанию любому — будь то мужчина или женщина. Образованность Аспазии, ее обхождение, манеры, умение свободно разговаривать с мужчинами в век, когда этого делать было нельзя, вольно или невольно подтверждают эту версию. Но в те времена это не было ни позорным, ни экстраординарным явлением. Гетеры, а не обычные забитые домохозяйки, составляли общество умным мужчинам.

От первой жены у Перикла было два сына, Ксантипп и Порал, но духовной близости с отцом у них, особенно у Ксантиппа, не было. Ксантипп дурно отзывался об отце, рассказывал всякие гадости о его жизни с Аспазией. Но главная беда была не в этом — оба сына умерли во время эпидемии. У него не осталось потомства. Но вскоре Аспазия родила ему сына. Его назвали Перикл-младший. И это тоже говорит об их преданности друг другу, о большой любви. Не дал бы он свое имя, будь это ребенок от случайной женщины. Но Перикл-младший, согласно закону, предложенному его отцом и принятому благодаря ему, не имел гражданских прав. Вот еще одна трагедия — сын знаменитого Перикла оказался бесправен в Афинах.

Не все было ладно и с другими близкими ему людьми. Итак, два сына от первого брака умерли. Отец Перикла, тоже Ксантипп, победитель персов в битве при мысе Микале, подвергнут остракизму и изгнан из Афин. Жена Аспазия со временем обвинена врагами в сводничестве. Друг Фидий, гениальный скульптор, которому предъявили обвинение в святотатстве, умер в тюрьме. Предположительно, он был отравлен. Перикл готовил его побег, но опоздал. Великий учитель Перикла философ Анаксагор обвинен, его ждала участь Фидия, но правитель Афин успел устроить ему побег из города. Анаксагор спасся, но стал эмигрантом.

Перикл-младший спустя много лет после смерти отца предстанет перед судом. Его обвиняли в том, что в одном из сражений в Пелопоннесской войне он не помог спастись морякам, которых разбросала буря. В результате его приговорили к смерти.

Хорошо, что Перикл-старший не знал об этом. Многое ему лучше было бы не знать. Он внес выдающийся вклад в развитие той самой демократии, которая явилась острым, опасным, страшным оружием, особенно в руках толпы. История это не раз доказывала.

Ну что же он, в сущности, сделал? Все его законодательные инициативы — почти все — сначала встречали непонимание, а потом проходили на ура. Авторитет Перикла был огромный, невероятный, его официально называли первым стратегом. Он смело ограничил власть архонтов. И это в самом начале карьеры. Кто такие архонты? Прямые продолжатели старейшин при родовом строе, авторитетнейшие люди. Их власть воспринималась как священная, как дарованная им богами. Постепенно, шаг за шагом, закон за законом, он оставил архонтам лишь чисто символические функции.

С великим трудом он ввел оплату за исполнение должностей в системе демократических учреждений, чтобы бедные граждане могли избираться, то есть ввел плату за госслужбу. Ареопагу, совету старейшин, он оставил в ведении только религиозные вопросы, реальной политической власти совет лишился. Он ввел должность номофилаков. Кто такие номо-филаки? Семь человек, которые на один год избираются для контроля за судом и исполнением законов. О малейших нарушениях они докладывают собранию.

Это Перикл ввел знаменитый принцип «графэ параномон» — любой закон может быть оспорен гражданином. Достаточно было сказать: «Проверьте его еще раз. Я считаю его опасным для демократии». И тотчас создавалась комиссия, закон тщательно изучался, перепроверялся, привлекались эксперты. Это был механизм сопротивления деспотизму.

Личные качества Перикла с его политикой сочетались великолепно. Он блестяще образован, кроме этого — музыкант, оратор. Как полководец, всегда щадил солдат. Все это вызывало к Периклу огромную симпатию. Опять-таки его учителем был Анаксагор, человек совершенно необычайных познаний, намного опередивший научные представления своей эпохи.

На чем же споткнулся Перикл? На деньгах… Дело в том, что благоустройство Афин стоило, конечно, огромных средств. Возведение знаменитых длинных стен между гаванью Пирей и Афинами, этого защитного сооружения для безопасности города, было делом очень дорогим и трудным. Театр Одеон для музыкальных и поэтических состязаний тоже обошелся недешево. Но главное — он настаивал на обязательном посещении театра афинянами, бедным давали билеты бесплатно. Платила в этом случае казна, и эти деньги назывались зрелищными. Потому что театр в древности был школой для взрослых, как радио и телевидение для нас сегодняшних. При Перикле было установлено 60 праздничных дней в году. Это много. Афины празднуют, Афины ликуют, Афины поют. На этих праздниках беднякам раздают бесплатно хлеб, а иногда и что-то повкуснее.

Как украшен Акрополь? На скале — созданная самой природой гигантская трибуна. И на этой скале поставлен трудами Иктина и Калликрата совершенно выдающийся храм Парфенон. «Парфенон» — значит храм богини Афины-девы, покровительницы города. А украсил Парфенон великолепными скульптурами гений и друг Перикла, Фидий.

Тот, кто был в Греции и видел Парфенон, даже сейчас, спустя два с лишним тысячелетия после его возведения, знает, что он производит впечатление ошеломляющее. Можно представить, как действовало на людей это величественное произведение архитектуры и искусства тогда. Внутри Парфенона скульптура Афины Парфенос, исполненная в особой технике: слоновая кость, золото, серебро, все доспехи в золоте и серебре. Все это потребовало больших средств.

Надо напомнить, что в то время существовал Афинский морской союз, куда с целью совместной обороны входили дружественные Афинам государства. Государства вносили в казну союза деньги, предназначенные для военных целей. Из этой-то казны и взял Перикл деньги для создания Парфенона, объяснив, что величие и красота Афин будут лучшей защитой горожанам, будут сплачивать и собирать вокруг себя другие города. И еще две скульптуры поставил на Акрополе Фидий — Афину Промахос, что значит «Воительница», и Афину Лемния. На создание этих гениальных произведений искусства дали деньги колонисты, которые уезжали из Афин на Лемнос.

Однако известно, что завистливы не только люди, но и боги. Сначала Фидия обвинили в том, что он присвоил себе часть золота и серебра, предназначенные для украшения скульптуры Афины. Обвинение, сделанное по доносу его ученика, оказалось лживым. Доспехи Афины были съемными, их удалось взвесить. Тогда ученик-провокатор обвинил Фидия в святотатстве, ибо на щите одного из воинов в сцене сражения были обнаружены изображения Перикла и самого скульптора. И за это Фидий был брошен в тюрьму, где и умер.

В Афинах растет недовольство, зреет, как огромный нарыв. Недовольны союзники: почему все только Афинам? Почему только Афины так прекрасны? Недовольна аристократия: деньги текут мимо них.

В большой мере Перикл споткнулся на том, что был фанатично уверен, будто величие Афин — это бесспорная необходимость и радость для всех. Он споткнулся еще в одном — не мог представить, как переменчив и неверен народ, для которого он так старался.

Есть одна чудесная притча о выдержке и терпении Перикла в общении с народом. Рано утром на главной площади к нему подошел человек из самых простых, плохо, грубо говоря, наверное, не знающий букв. И обратился к правителю с просьбой. Перикл выслушал и сказал, что помочь ему не может. Тогда тот — частичка толпы — начал громогласно поносить Перикла самыми погаными словами. Перикл не реагировал. Шел туда, куда ему надо, — хулитель за ним. Делал то, что мог, — хулитель дожидался, снова шел за ним. Так продолжалось весь день. Вечером, когда уже смеркалось, Перикл подошел к дому, простолюдин плелся за ним по улице и, почти охрипнув, продолжал предавать его анафеме. И все плохое, что мог сказать, сказал. Перикл вошел в дом и закрыл дверь. «Ага! — закричал хулитель. — Спрятался!» Дверь раскрылась, вышел раб с факелом и сказал: «Темнеет. Господин приказал мне проводить тебя до дома». Древним нравились рассказы о терпении Перикла. Но в конце его жизни они были готовы его растерзать.

До него подвергли остракизму и изгнали из Афин Мильтиада, победителя при Марафоне, Фемистокла, победителя при Саламине, Ксантиппа, победителя при Микале, Аристида, не раз приводившего греков к победам. Некоторые со временем вернулись, кто-то умер в изгнании, как, например, Фемистокл, который буквально спас Афины от персов.

А Перикл? Любовь к нему таяла, однажды его не переизбрали стратегом и наложили штраф, штраф огромный. Как блюститель законов, он выплатил положенную сумму и смиренно и спокойно воспринял свою отставку. Надо сказать, что на следующий год он снова выдвинул свою кандидатуру, и толпа избрала его в стратеги. Но уже ненадолго. Он умер от чумы, став одной из последних ее жертв — эпидемия уже шла на убыль.

Золотой век Перикла, век необычайного духовного подъема, возможен был только при отсутствии тирании. И он делал все возможное, чтобы она не настала.

Александр Македонский

Мир идей ученика Аристотеля

Александр Македонский жил в IV веке до н. э., умер молодым, в 33 года. Он завоевал почти весь тогдашний мир и навсегда остался в истории человечества. Если собрать все книги о нем, получится гигантская библиотека. О нем начали писать еще при его жизни, писали в начале новой эры, особенно римские авторы, которые очень увлекались историей царствования Александра. Много сочинений об Александре было создано в Западной Европе в эпоху Средневековья, которая создала свой, особый портрет этого правителя. В это время на Востоке сложился совсем другой его образ — Искандера Двурогого, грозного и гуманного, идеального государя. Интересно, что в Западной Европе католическая церковь постепенно отредактировала образ Александра до неузнаваемости, она приватизировала его, как и всю духовную жизнь общества, и часто упоминала его в проповедях как пример дерзости, противной Богу.

О нем пишут и сегодня, выходят великолепные монографии, популярные книги — кажется, исследованы все грани его жизни. Но тема не исчерпана. Интересно понять, что подвигло его на завоевания? Зачем ему, 18-летнему юноше, понадобился целый мир? В чем феномен Александра Македонского? Ведь многие говорят о нем как об удачливом и дерзком вояке-рубаке, о счастливчике и бонвиване. Действительно ли он двинулся на Восток, толкаемый инстинктом завоевания?

Думаю, что это не так. Он был человек для своей эпохи, безусловно, очень умный и весьма образованный. И он пошел на Восток с определенной целью. Ну какая, скажете вы, цель могла быть у столь молодого человека? Общая для всех жителей Македонии… Македония — это небольшой клочок земли на северо-востоке Греции. О чем тут можно говорить? И тем не менее люди этой маленькой горной пастушеской страны были одержимы мыслью стать греками, подлинными эллинами. Правящий дом Македонии, Аргеады, выводил свое происхождение прямо от Геракла. Они хотели считаться такими же цивилизованными, как греки Афин. В своих представлениях они были больше эллинами, чем сами эллины, но только об этом никто не знал, кроме них самих! И пусть об этом узнает весь мир.

Сегодня мы бы сказали, что это комплекс неполноценности, которым страдают жители небольших государств. Возможно, нечто подобное ощущала Германия после Версальского мира, хотя она отнюдь не была маленькой страной. Но чувство унижения, обделенности на празднике жизни, второсортности, которое возникает, когда сильные мира сего не замечают, не приглашают, проходят мимо, — это опасное чувство. Об этом в свое время очень талантливо писали Артур Миллер и Курцио Малапарте. Но ведь далеко не со всеми странами так происходит! Да и так ли это было с Македонией? Трудно сказать. Известно только, что мечта стать великой державой у нее была.

А один из ее граждан стал ею одержим.

Некто Александр I, правитель из дома Аргеадов, в середине V века до н. э. принял участие в Олимпийских играх. На этом основании он и вся его семья получили право называться эллинами. Предшественники Александра, Архелай и его отец, очень настойчиво приглашали ко двору самых видных мыслителей, интеллектуалов Древней Греции. Среди прочих был приглашен Сократ. Было известно, что его в Афинах преследуют, и, возможно, он не был бы отравлен, прими он приглашение македонского двора. Приглашение получил Платон, который вместо себя прислал своего ученика. Зачем этим «варварам» все это было надо? Для того, чтобы стать эллинами. А став ими, объединить всех.

Греция представляла собой отдельные полисы-города или общины-государства. Афиняне, спартанцы, коринфяне спорят, ссорятся, воюют между собой. Но между тем в них живет идея панэллинизма — все мы эллины, все должны быть вместе, и тогда только мы будем самыми сильными. Эта идея, по мнению Александра Македонского, вполне годилась для того, чтобы стать объединяющей и сплотить народ.

Но он пошел в своих представлениях дальше. Мы — самые цивилизованные, самые образованные, самые культурные — так считал и говорил Александр, и, безусловно, это было верно для этой части света. Ну а раз мы самые-самые, значит, мы имеем право, имеем основание обращаться с другими народами как с варварами. И не просто обращаться, а освещать словом, завоевывать. Слышится что-то знакомое, не так ли? Вечные, как мир, идеи. Александр взялся осуществить их. Интересно, что его учитель, величайший ученый и философ Аристотель, наставлял его перед походом такими словами: «Обращайся с греками как царь, а с варварами как тиран». Мы имеем право владычествовать над остальным миром, потому что мы умнее, лучше и значит — научим, навязав свой образ жизни, свою культуру, свою власть. Мы несем всем необразованным народам, дикарям свет знаний! Так думал Александр. Как видим, нет ничего нового в истории.

Можно предположить, что именно с такими идеями Александр Македонский отправился завоевывать мир. У его программы завоеваний был еще один аспект — отомстить варварам в лице персов за Греко-персидские войны, за попытку примерно полтораста лет назад завоевать Грецию. «Поход отмщения» — это уже система взглядов, некая идеология. И в начале своего великого похода Александр следует поставленным задачам — несет народам свет знаний, просвещает их и… мстит.

Поход — на редкость тяжелый, мучительный. Бегло перечислю некоторые его вехи. Царем он становится в 336 году до н. э. В 335 году завершает покорение Греции, которое начал еще его отец. И вот они как будто бы говорят: «Мы греки, мы все совсем греки». В 334 году в знаменитой битве при Гранике его ближайший друг и соратник Клит заслонил его своим телом. Александр мог погибнуть, и тогда мировая история сильно бы изменилась. Поразительно, но именно этого человека, своего спасителя, Александр собственноручно убьет на пиру.

В 333 году произошло сражение при Иссе — покорены Сирия и Малая Азия. В следующем году добровольно сдался Египет. В 331 году в оазисе Сива жрецы объявили Александра богом. Тогда же произошла величайшая битва при Гавга-мелах. Правитель Персидской державы царь Дарий III бежал. Александр был уверен — Персия лежит у его ног. Ему предстоит еще много воевать, а пока он провозглашен Зевсом-Амоном, и египетским богом, и греческим.

Но, увы, все не так, как говорится и провозглашается. В 330 году до н. э. беспощадно уничтожен, сожжен культурнейший город Персеполь, знаменитая столица великой Персидской державы. В этом явственно звучит идея отмщения. Но где же тот свет культуры, образования, который они собирались нести?

В этом же году величайший греческий скульптор Лисипп увековечивает Александра в мраморе. Что-то происходит с этим молодым, умным, очень талантливым и образованным человеком… В его ближайшем окружении зреют один за другим заговоры против него. Остановись, опомнись, куда идешь, что творишь? И начинаются казни. Уже упомянутое убийство Клита в 328 году в глубинах Азии. Крепко выпив, Клит сказал то, о чем думали многие, и он в том числе. Он сказал, что Александр изменился, стал деспотом, причем деспотом восточного типа, имея в виду его требование ввести при дворе восточную манеру падать ниц перед правителем. Немного позже его ближайшие сподвижники — офицеры, полководцы, друзья юности, пажи, гетайры, все заметнейшие и знатнейшие люди, и среди них Птолемей, Неарх, наконец, главный любимец Гефестион, в один голос сказали: нет, македонцы падать ниц ни перед кем не станут.

Прежде чем двигаться дальше, постараемся ответить на один из главных вопросов — кто такие македонцы? Откуда происходят? Есть несколько версий происхождения этого народа. По одной из них, прямой связи этноса, населявшего Македонию, с греками нет. И скорее всего народ этот представляет собой некую этническую смесь иллирийцев, фракийцев и эллинов. Кто-то из зарубежных современных авторов, по-моему, довольно точно сказал, что их можно считать деревенскими родичами эллинов.

Кто такие солдаты Александра? В основном это пастухи, в меньшей степени землепашцы, поскольку это горная страна, люди простые, живущие очень скромно. И вдруг они оказываются на Востоке. Быт греков, не говоря уже о македонцах, не идет ни в какое сравнение с восточной безумной роскошью. Тут и сокровища, и золото рекой, и драгоценные камни. Конечно, глаза загорелись, голова закружилась, и мысль, что можно вот так, в одночасье разбогатеть стала навязчивой.

Тем не менее именно эти солдаты, возмущенные поведением Александра, поддержат заговорщиков. У них своя гордость, и деньги тут ни при чем.

Эти люди, привыкшие в своей жизни, полной опасностей и напряженных трудов, рассчитывать только на себя, выработали в себе такие качества, как независимость, свободолюбие, прямодушие, особую силу характера. Все эти качества делают из них хороших воинов, но не слуг — в услужение не пойдут, умирать будут, холуями не станут, поддакивать, даже ради спасения жизни, не смогут. Горцы — у них своя гордость.

Происхождение Александра Македонского многое объясняет в его поведении. Одно удивляет: как человек, так великолепно образованный, умный, по-своему прогрессивный, может стать тираном. Своей образованностью он в большой мере обязан своему воспитателю Аристотелю. Это был один из крупнейших мыслителей древности, и происходил он из рода Асклепиев. Род этот был в некоторой степени связан с македонским двором — его отец служил придворным медиком в Пелле, столице Македонии, и Аристотеля тоже пригласили в Пеллу. Он принял приглашение. И как говорят, с большой охотой и интересом стал заниматься с талантливым юношей. Известно, что Аристотель составил для юного Александра сборник Гомера. И не впустую. С тех пор «Илиада» всегда лежала вместе с кинжалом в изголовье царя, до последних его дней. Он знал ее наизусть и часто на дипломатических приемах, встречаясь с правителями мира, читал на память большие отрывки из нее. Он прекрасно знал Геродота, хотя не во всем ему верил. И понятно почему. Он сам проверял сведения этого античного историка — шел по землям, которые Геродот описывал по рассказам других.

Аристотель возбудил в нем интерес к Софоклу, Эсхилу, Еврипиду, он привил ему свою страсть к наблюдениям за живой природой. Аристотель написал прекрасную книгу о мире животных и растений. Александр знал ее почти наизусть и в свой поход — завоевательный, военный — взял целую группу ученых, которые времени зря не теряли. Через много-много столетий Наполеон Бонапарт, подобно Александру, возьмет ученых в свой египетский поход, что станет отправной точкой в развитии науки египтологии. Но Наполеон ученых не казнил и в клетке за собой не возил, он защищал их.

С Александром случилась другая история. Каллисфен, историк, племянник Аристотеля, был посажен Александром Македонским в клетку. Он рос вместе с Александром, они дружили с подросткового возраста. И Каллисфен описывал поход довольно верноподданнически. Он воспевал Александра как бога, он искренне любил Александра с детства. Он одобрял уничтожение Персеполя, пытался оправдать убийство Клита, объясняя это какой-то вспышкой страсти, случайностью. Но Александр заподозрил его в участии в заговоре пажей, возмущенных превращением царя в восточного деспота. И хотя это было только предположение, Каллисфен был арестован, схвачен, посажен в железную клетку, которую Александр возил за собой. В ней Каллисфен и умер, как было записано, «по болезни». И несмотря на это, Аристотель переписывался с царем до конца своих дней. Хотя во многом они уже были друг с другом не согласны, Александр регулярно давал Аристотелю деньги на науку.

В своем походе полководец пытался еще заниматься тем, чему его учил Аристотель, — составлять лекарства, в частности против укусов змей (на Востоке это было весьма актуально) и вместе с врачами лечил своих друзей. При его штабе появился отряд биматистов, по-русски можно сказать шагомеров. Ими были атлеты, в том числе победители Олимпийских игр. Они шагами измеряли территории, по которым двигалась великая армия. Результаты их измерений тщательно записывались в придворный журнал, ставший впоследствии бесценным источником для историков и географов следующих поколений. Кроме того, в этом отряде проводили описание местностей, составлялись карты, в сущности, велась научная работа своего времени. Поход Александра Македонского был своеобразной научной экспедицией.

Он поощрял деятельность своего друга гетайра Неарха, командовавшего флотом, который одним из первых занялся составлением карт береговых линий. Несколько утрируя, можно сказать, что корабль Неарха стал одним из ранних исследовательских судов. Его описания тоже оказались очень важными для науки. Получалось, что попутно с просветительской миссией и отмщением Александр решал в походе еще и научные задачи, хотя вряд ли осознавал это. Вернее сказать — эти задачи вписались в тот огромный круг проблем, которые по ходу дела возникали перед Александром Македонским.

После Персеполя идея отмщения была исчерпана. Более того, ему она стала неинтересна. И вот почему. Греческие полисы опросили своих граждан: готовы ли вы признать Александра богом? Все, и в первую очередь жители демократических Афин, согнулись в поклонах: «О, да, да, да!» Куда делась эллинская гордость? Неизвестно. Лучше всего ответили спартанцы: «Если Александр хочет быть богом, пусть будет». А если он бог, у него должна быть особая, божья воля, отличная от человеческой, воля, с помощью которой он осуществляет свою великую миссию, божественный замысел.

Очевидно, мысли, подобные этим, подтолкнули его к осуществлению совершенно новых идей, которых не могло быть в начале великого восточного похода.

Я совершенно убеждена, что он никогда не стал бы столь великой фигурой в человеческой истории, в истории мировых цивилизаций, не возьмись он за осуществление идеи совершенно безумной и абстрактной. Вот что писал об этом древний грек Плутарх во II веке н. э., через 500 лет после всех этих событий, конечно, несколько приукрашивая и преувеличивая: «Александр стремился населить всю землю и превратить всех людей в граждан одного государства. Если бы великий бог, ниспославший Александра на землю, не призвал бы его к себе так быстро, то в будущем для всех живущих на земле, был бы один закон, одно право, одна власть. Будучи уверенным, что он ниспослан небом для примирения всех живущих на земле, он заставлял всех пить из одной чаши дружбы. Он перемешал нравы, обычаи, уклады народов и призвал всех считать своей родиной всю землю». А дальше Плутарх, видимо, делится своим собственным размышлением: «Все честные люди должны чувствовать себя родственниками, а злых они исключат из своего круга». Вот этих последних слов Плутарха Александру приписывать никак нельзя — гуманистом он не был, и это факт безусловный.

В самом начале своего правления, как только он был провозглашен царем, Александр немедленно разослал отряд гетайров для истребления своих родственников, которые могли быть претендентами на престол. Но это еще не все. У него было два сводных брата. Это были дети Филиппа II от предыдущих браков. Один по счастью для себя оказался слабоумным, а второй — вполне вменяемым, за что и был беспощадно убит. Была казнена следующая после Олимпиады, матери Александра, жена Филиппа — Клеопатра. Александр распорядился покончить и с ее дочерью — молодой, красивой женщиной. Над ней издевались изощренно: принесли кинжал и яд — на выбор. Она повесилась. Ее маленькая дочь была убита тоже.

Александр любил женщин, у него было три жены, гарем. В Бактрии он женился на красавице Роксане. Затем в Сузах он женился сразу на двух женщинах — на Статире, старшей дочери персидского царя Дария, и на Парисатиде из дома Артаксеркса III. И везде были дети. Как видим, мирской жизни он был не чужд, хоть и считался богом.

Итак, к чему же он пришел в размышлениях о целях своего похода и его задачах? Отбросив концепцию панэллинизма, а вернее, забыв о ней, но помня о том, что он бог, и очевидно, совершенно искренне в это веря, Александр пришел к идее абсолютно утопической, но глобальной и по его разумению божественной, единственно достойной бога — идее соединения миров. Но каких? За долгие годы похода он понял, что европейский мир, европейская цивилизация и великая цивилизация Востока — миры совершенно разные. После всего увиденного ему, в сущности, неловко стало называть персов варварами. Восток с его великолепными городами, роскошными дворцами и садами, яркими шумными базарами и умиротворяющей музыкой, с мудрыми философами и знаменитыми учеными был прекрасен. И конечно, знойные, обворожительные женщины! Восток манил к себе, беспокоил воображение и будоражил сознание.

И Александр пришел к космической идее, очевидно, вечной, во всяком случае, живущей и по сей день, спустя тысячелетия: о сближении внутренне чуждых и враждебных друг другу Востока и Запада. То, что он совершил, завоевав былую Персидскую державу, дойдя до Индии и форсировав Инд, то есть завоевав почти весь тогдашний цивилизованный мир, требовало осмысления — как с ним быть дальше? Он решил примирить эти миры во что бы то ни стало. Известно, что его замысел провалился. Известно также, что держава распалась, буквально на следующий день после его смерти. Почти 40 лет диадохи, его преемники, делили между собой все завоеванные земли. Что из этого получилось, тоже известно. Но был замысел. И за ним стоят какие-то вечные идеалы. Взаимное сближение и отталкивание Востока и Запада будут ощущаться в эпоху Крестовых походов — в Новое и Новейшее время, конечно, сегодня. Как жить Востоку и Западу, не уничтожая друг друга? Вот на этот трудный вопрос и попытался ответить Александр Македонский, человек древнего времени.

Историки называют цивилизации древности и средневековья патриархальными, традиционными. Люди тогда мыслили образами и действовали подчас очень наивно. Верх этой наивности — знаменитые бракосочетания в Сузах. Март 324 года до н. э., за год до смерти Александра. Армия под давлением уставших солдат уже повернула назад и с великими трудностями возвращалась из Индии. И несмотря на это, в самом сердце былой Персидской державы, в Сузах, он устраивает фантастическую феерию — десять тысяч воинов-македон-цев из армии Александра женятся на женщинах государств Востока — Персиды, Бактрии, Мидии, Парфии, Согдианы. 89 ближайших сподвижников Александра, в том числе Неарх, Селевк, Кратер, Гефестион, вступают в брак (сам Александр берет в жены сразу двух женщин). Они вступают в брак, конечно, с принцессами. Замечу сразу, что, когда умрет Александр и начнет распадаться великая империя, 88 гетайров откажутся от жен из Суз, и только один, Селевк, сохранит свой брак. И кстати, Селевк будет достаточно успешен как правитель одной из частей великой державы Александра, династия Селевкидов продержится достаточно долго. Видимо, этот человек склонен был к некоторой стабильности.

Зачем устраивались эти почти шутовские пышные свадьбы? Блажь? Вовсе нет. Александр хотел смешать кровь, создать единую расу. Об этом он и пишет в своих дневниках, ценнейшем источнике, которым пользовались все древние авторы, и в его письмах матери, царице Олимпиаде. Он мечтал о том времени, когда рожденные в этих десяти тысячах браках дети вырастут и станут людьми нового поколения. В своих прожектах он делал на них главную ставку. И не без основания. В походе многих солдат сопровождали восточные женщины. Македонский мечтал узаконить их связь, дать право их потомству называться законными наследниками. Многие воины были смущены — в Македонии у них оставались семьи. Но когда они узнавали, сколь щедро царь платит, какое «приданое» он дает за ними, они тут же с этой идеей примирялись.

Смешение рас — идея поистине глобальная. И по сей день, уверена в этом, в этносах многих-многих народов есть следы этого смешения. Затея Александра все-таки оставила след в истории.

Александру ничего не мешало, он ощущал себя богом и умирать не собирался, он готовил очередной поход — хотел завоевать Аравию, затем пройтись по северу Африки, мимо Карфагена до Геркулесовых столбов. Это с одной стороны. С другой — он намеревался строить державу, продвигая ее границы на восток.

Его смерть таинственна — без конца будут спорить, отравили его или нет. У историков имеются факты: на пиру, выпив очередное огромное количество вина, он схватился за живот и со стоном упал. Типичное отравление, говорят одни. Если бы это было отравление, говорят другие, он умер бы мгновенно, потому что яды медленного действия тогда еще не были открыты, а он после этого жил еще тринадцать дней, сопротивляясь невероятно, не веря, что его дни сочтены, несколько раз объявляя, что «через сутки отправляемся в Аравийский поход». Но, хоть он и считал себя богом, своей собственной жизнью он уже не распоряжался. Он скончался в Вавилоне в 323 году.

Приведем в завершение античный анекдот. Едва вступив на престол, Александр захотел встретиться с Диогеном. Это было в Коринфе, многие пришли к царю на поклон, но не Диоген. И тогда Александр сам пошел посмотреть на Диогена. Тот сидел около своей бочки на солнышке. Александр спросил: «Проси что хочешь, все сделаю для тебя». И Диоген попросил: «Посторонись немного, не заслоняй мне солнце». Александр засмеялся и сказал: «Клянусь Зевсом, если бы я не был Александром, то хотел бы стать Диогеном». Они умерли в один год.

Октавиан Август

«Первый среди равных»

Император Август, чьи годы жизни — 63 до н. э. — 14 н. э., рубеж дохристианской и новой эры, — человек многоликий.

В памяти человечества он — великий правитель великого Рима, который оставался у власти в течение 40 лет. Сам Октавиан считал, что покончил с гражданскими войнами. В определенном смысле это так. Но до этого он принимал в них активное участие. При Августе утвердилась новая форма политического правления, которая получила название принципат.

Это монархия в республиканских одеждах. Она театральна, как многое в жизни Октавиана.

Его незаурядный актерский талант давал потрясающие политические результаты. Но Октавиан Август — это не только политик, получивший необъятную власть. Его правление — истинный золотой век римской культуры. Это времена Горация, Овидия, Вергилия. Лучшим другом Августа был Меценат, имя которого стало нарицательным и сегодня означает — покровитель искусств.

Об Октавиане Августе написано много. В 2001 году в Петербурге вышла книга В. Н. Парфенова «Император Цезарь Август. Армия, война, политика», в 2003-м, в серии «ЖЗЛ» — переведенный с французского труд П. Меродо «Август». Посвящены ему и многие страницы работ Е. В. Федоровой «Люди императорского Рима» и «Императорский Рим в лицах».

Писали о нем и римские историки: Сенека, Светоний, Аппиан, Плутарх. Один из самых значительных документов эпохи «Перечень деяний божественного Августа, при помощи которых он подчинил весь мир власти римского народа, и тех затрат, какие произвел он в пользу государства и народа римского», составленный им самим. Оригинал этого текста не сохранился, а копия найдена в XVI веке на месте древнего города Анкиры, нынешней Анкары.

Чрезвычайно богата и иконография Августа. Его многочисленные скульптурные портреты мало отличаются один от другого. Запоминается его тонкое лицо, которое не назовешь открытым. И в облике его, и в поступках есть что-то лисье.

В конце II века до н. э. Римская республика умирала. Политическая система в огромном государстве одряхлела и перестала быть эффективной. Когда Рим умещался в пределах Лацио — небольшой области в центре Италии, республиканская система управления была весьма действенной. Но потом власть Рима распространилась на всю Италию, а затем и далее, республиканские органы управления стали давать сбои. Может ли выполнять свои функции народное собрание — управлять страной, раскинувшейся от Испании до Малой Азии? От него оставалось только имя.

У Августа были ярчайшие предшественники и не менее заметные соперники. Великий полководец Марий около пяти лет удерживал власть; кровавый злодей Сулла назвался диктатором без ограничения срока, но пробыл у власти всего три года. Помпей — сильный, волевой человек, старавшийся соблюдать республиканские законы, погиб в политической борьбе. Хитроумный Гай Юлий Цезарь достиг, казалось, абсолютной власти, но монархом не стал и был убит заговорщиками, оставаясь диктатором в республиканских одеждах. Даже пламенный Антоний, физически мощный человек, отважный воин, громогласный оратор, решительный, склонный к авантюризму, не сделался первым реальным монархом Древнего Рима. А стал им тихий, незаметный поначалу, Гай Октавий. Такое имя дали ему при рождении.

Какова разница между диктатором и монархом? Диктатура входит в систему римских республиканских магистратур (должностей). Диктатора в случае опасности для государства назначали консулы по решению Сената на шесть месяцев. Так было во времена республики. Но уже в I в. до н. э. и Сулла и Цезарь, ставшие диктаторами, нарушили закон и закрепили за собой власть пожизненно. Изобретенный Августом принципат тоже не соответствовал римским законам. В древности существовала должность принцепса Сената. Это был, как правило, самый пожилой, уважаемый сенатор, который первым высказывал свое мнение в дискуссии. Такая позиция имела характер honoris causae (в буквальном переводе — «ради чести»). И эту должность Август использовал для получения неограниченной власти.

Он родился 23 сентября 63 г. до н. э. в Риме. Отец его, Гай Октавий, происходил из рода Октавиев. Его мать, Атия, была племянницей Юлия Цезаря.

Со временем вокруг рождения Гая Октавия возникли различные предания. Якобы его отец Октавий опоздал на заседание Сената и стал просить извинения, объясняя, что на рассвете у него родился сын. Тогда один из сенаторов, Фигул, пифагореец и знаток астрологии, спросил, в котором часу, в какую минуту это произошло, в каком положении было солнце, затем задумался и изрек: «Это будущий властелин Вселенной».

Мать воспитывала Гая Октавия в строгости и простоте, как велели старинные римские обычаи. Мальчику дали традиционное для человека его круга образование, включавшее знание языков, римской истории, основ математики и музыки.

Родители старались, чтобы сын чаще бывал в обществе Юлия Цезаря, которому приходился внучатым племянником. Им удалось даже на некоторое время отдать мальчика в дом к этому замечательному родственнику. Гай Октавий, тихий, усердный, умевший держаться с достоинством, понравился Цезарю. Он всегда нравился тем, кому хотел. Было в его характере что-то от грибоедовского Молчалина. За год до своей смерти Цезарь взял внучатого племянника в один из своих военных походов. А сразу после убийства великого диктатора, не имевшего законных сыновей, обнародовали его завещание: он объявил девятнадцатилетнего юношу своим приемным сыном и наследником. К тому же Октавий был женат на племяннице Юлия Цезаря. Великий правитель Рима оставил родственнику три четверти своего состояния. Четверть предназначалась для раздачи денег римскому народу.

Известие о смерти Цезаря застало Гая Октавия вне Рима. Он находился в Аполлонии (город на территории современной Албании), где были собраны войска Цезаря, предназначавшиеся для похода на Восток, в Парфию. Гай Октавий поспешил в Рим, где он на тот момент не пользовался никаким влиянием. Деньги Цезаря перенесли в дом к Марку Антонию, который выступал в роли духовного преемника Цезаря, устроил торжественные похороны, обещал хранить его память. Вдова Цезаря не возражала против того, чтобы деньги попали к Антонию, а тот вовсе не собирался отдавать их юному Октавию. Люди во все эпохи трудно расстаются с деньгами.

Но Октавий нашел выход из положения. Он сделал эффектный театральный жест. Продав часть того, что ему все-таки удалось получить, он от имени Цезаря организовал раздачу денег народу. Население Рима можно назвать очень пестрым, было там и немало нищих. Поступок Октавия пришелся им по душе. Он был замечен.

Юноша тем временем оформил свое усыновление и получил новое имя — Гай Юлий Цезарь ан Октавиан. «Ан» в римской традиции означает, что он перешел из рода в род. Из рода Октавиев — в род Юлия Цезаря. А Юлии по легенде вели свое происхождение от Марса и Венеры.

Так началась политическая карьера Октавиана. Но у него не было покровителя. Выбор молодого человека пал на великого оратора и публициста Марка Тулия Цицерона. В тот момент Цицерон был злейшим врагом Марка Антония и яростно обрушивался на него в своих речах. Цицерон убеждал публику, что искренне хочет спасти старую, добрую Римскую республику. Конечно, в глубине души он тоже хотел власти, но власти в республиканских одеждах.

У Цицерона появилась идея использовать приемного сына Цезаря Октавиана, тем более что тот был явно неглуп.

У юноши имелись все основания биться за власть. А потом немолодой, многоопытный политик Цицерон рассчитывал его отодвинуть. Он просчитался, и в итоге это стоило ему жизни.

Возраст Октавиана не позволял ему занимать ключевые должности. Но Цицерон добился, чтобы в 43 году до н. э., всего через год после убийства Цезаря, Сенат разрешил юноше на 10 лет раньше положенного стать консулом. В эти годы римляне сами нарушали свои законы. Здание республики рушилось, и спасти его было уже нельзя.

Доводы Цицерона были таковы: зрелые мужи допустили множество злодейств. Например, во времена Суллы публиковались списки осужденных (проскрипции), и каждый имел право убить попавших в них людей. На смену прежним политикам должен прийти новый, юный и незапятнанный, а именно Октавиан.

Став консулом и получив право управлять войском, Октавиан сразу же вступил в союз с Марком Антонием. Чтобы сблизиться с ним, Октавиан выдал за него замуж свою сестру Октавию, которую за добродетель и благородство уважал весь Рим. Ради брата она согласилась стать женой развратного и грубого Антония.

Заручившись поддержкой патриция Лепида, Октавиан и Антоний создали то, что вошло в историю под названием Второй Триумвират. Три сильных политика взяли на себя ответственность за судьбу государства на ближайшие пять лет. Первый Триумвират составили в 60 году до н. э. Цезарь, Помпей и Красс.

Теперь, в 43 году до н. э., Октавиан, Антоний и Лепид не без труда и борьбы поделили римские провинции и приняли решение вернуться к страшной системе проскрипций.

Составлялись списки людей, «опасных для государства». В XVIII веке, годы Великой Французской революции, их назовут «врагами народа». Этот термин позже перекочует в советскую политическую практику.

Когда появились списки «опасных для государства», в Риме началась вакханалия. Масштабы политических убийств превзошли кровавые времена диктатора Суллы. Люди прятались в подвалах, на кладбищах, часами сидели в воде, надеясь, что наемные убийцы пройдут мимо.

Списки росли: сначала они включали 18 человек, затем — 130, потом 150 и т. д. В итоге погибли 300 сенаторов и 2000 прочих граждан Рима. Триумвиры требовали, чтобы им приносили головы убитых. Донос оплачивался, конфискация имущества убитых производилась в пользу триумвиров и доносчика.

Все это напоминает человеческие жертвоприношения. Но ради чего были все эти жертвы? Триумвират преследовал сразу несколько целей: обогатиться, уничтожить политических соперников и — что очень важно — повергнуть римский народ в ужас.

Под внешней мягкостью Октавиана скрывалась беспощадная жестокость. В 40 году до н. э. в одной из областей Италии он приказал в память Цезаря казнить в неком храме 300 знатных человек, которых считал опасными.

Триумвиры долго спорили о том, включать ли в списки Цицерона. Ведь Октавиан называл его отцом! Два дня он спорил с Антонием и Лепидом, а на третий день согласился — в обмен на то, что в список будет включен и некий родственник Антония, политически опасный для Октавиана.

Цицерон пытался бежать из Италии, но был опознан и выдан властям. Голову великому оратору, политику, писателю отрубил центурион, который был лично ему обязан победой в судебном деле. Яркая, но не уникальная форма «благодарности»!

Союз триумвиров не мог быть прочным. Совместно они осуществили только одно: осенью 42 года до н. э. победили убийц Юлия Цезаря — Брута и Кассия. На территории Греции, куда те бежали после заговора и убийства, состоялось знаменитое сражение при Филиппах. Брут и Кассий погибли. А освободившись от них, триумвиры начали соперничать друг с другом.

В 36 году до н. э. Октавиан ловким маневром лишил Лепида войска и власти, тем самым убрав его с политической арены. А в 32 году произошел разрыв с Марком Антонием. Их союз продержался девять лет.

Антоний после битвы при Филиппах отправился в восточные римские провинции для сбора средств и надолго задержался в Египте, поддавшись чарам египетской царицы Клеопатры. Он сообщил своей римской жене, что разводится и официально женится на Клеопатре. Однако Октавиан понимал, что рано или поздно ему придется сойтись с Антонием в решающем сражении — и это будет сильный противник.

Симпатии римлян оказались на стороне Октавиана. Антоний был далеко, наслаждался жизнью с египтянкой. По мнению римлян, он предал римские ценности, объявив о раздаче восточных провинций детям Клеопатры. Октавиан же был рядом с гражданами. Скульптурные портреты запечатлели его облик: и стрижка, и одежда у него традиционно римские. Он истинный римлянин, верный муж и надежный правитель.

На самом деле он сменил трех жен, что не так уж много по римским представлениям. В 38 году до н. э. Октавиан познакомился с женщиной по имени Ливия, когда она была замужем и ожидала ребенка. В то время вторая жена самого Октавиана, Скрибония, тоже ждала ребенка. Но для Октавиана это не имело значения.

Еще до того, как Ливия родила, он забрал ее к себе в дом и женился на ней. Ливия была женщина умная, хитрая, интересовалась политикой и поставила целью своей жизни, чтобы наследником ее великого мужа оказался ее родной сын от предыдущего брака Тиберий. И она этого добилась.

Ради своей цели она готова была терпеть бесконечные измены, которыми славился Октавиан. Ему часто пеняли на его неверность. Но Октавиан отвечал, что делает это в политических целях: через женщин можно разведать, что думают их мужья — его враги, какие у них злые умыслы. Он мог вывернуться из любого положения.

В 31 году до н. э. в битве при Акции у берегов Северной Африки Октавиан разбил войско Антония. В этом бою Антония предала Клеопатра, уведя свои корабли, он вынужден был покончить с собой. Вслед за ним свела счеты с жизнью и сама Клеопатра.

Когда же все враги Октавиана были уничтожены, он заявил в Сенате: «Я сделал свое дело и теперь ухожу. Живите, как хотите». Конечно, он не сомневался, что его никто не отпустит.

Сенат начал умолять его остаться. Наконец-то, говорили ему, нет твоих соперников, нет проскрипций, мир, созидание… останься! Ему присвоили титул Августа. Это что-то вроде «отца отечества». Так называли того, кто обеспечил процветание государства.

К титулу прибавились и различные почетные должности. Самая демократичная римская должность — народный трибун. Она возникла в глубокой древности для защиты интересов плебеев. Трибун — защитник народа. Октавиан по закону не имел права на эту должность, потому что он происходил не из плебеев и усыновлен был родом аристократов Юлиев. Это не помешало ему избираться народным трибуном 37 раз!

Оставаясь у власти сорок лет, он многократно избирался и консулом, и верховным жрецом. Так родилась фактически «изобретенная» Октавианом Августом система принципата, при которой верховный правитель Рима теоретически считался лишь «первым среди равных». Реально же он и его преемники правили единолично.

Каковы его достижения как правителя? Почему он оставил такой яркий след в истории Рима? Новых территориальных приобретений при нем не было. Октавиан присоединил лишь Паннонию — территорию нынешней Румынии и Венгрии. Несколько продвинулся в Германию, но встретил отпор. Римляне были разбиты германцами в Тевтобургском лесу в 9 году н. э. После этого, как пишут античные авторы, Октавиан несколько месяцев не стригся и не брился, а потом стал время от времени биться головой о дверной косяк и кричать, обращаясь к своему разгромленному и покончившему с собой полководцу: «Квинтилий Вар! Верни мне легионы!» Великий актер!

В сущности, в правление Октавиана Рим перешел к оборонительной политике. Это можно было воспринять как позор, но Август сумел подать все совершенно иначе. Он возвел в Риме грандиозный Алтарь мира — красивейшее сооружение — и начал внушать гражданам, что мир — это прекрасно. Такая точка зрения была римлянам абсолютно несвойственна. Но Август обладал даром убеждения. Он не скупился на хлеб и зрелища для народа, покровительствовал искусству.

Его друг Меценат познакомил его с поэтом Вергилием, и тот взялся за создание великого эпоса о римской истории. Правда, Вергилий умер раньше Августа, не завершив работы над великой «Энеидой», и выяснилось, что в завещании поэт написал: «Уничтожить». Он не посмел ничего сказать против Августа при жизни, но не хотел, чтобы сохранилась рукопись, проникнутая имперским духом. Август же позаботился о том, чтобы она была сохранена. Он поручил друзьям Вергилия завершить поэму и придать ее гласности.

Чем гордился сам Август? Что хотел оставить в памяти потомков? Он писал о себе «скромно»: «Спас государство». Вообще он даже скромность умел проявлять тогда, когда это было ему выгодно, и несколько раз отказывался от триумфов. Он утверждал, что занимал должности по закону, раздавал народу деньги и хлеб, украсил Рим новыми архитектурными сооружениями, очистил море от пиратов, наполнил житницу государства. Прекраснейший человек!

А еще он всегда своевременно раскрывал заговоры. Он узнавал о них, когда они только намечались, и одних врагов убирал беспощадно, а других задабривал или отсылал куда-нибудь.

Прожив 76 лет, Октавиан умер своей смертью, легко и быстро, успев в последние минуты сказать окружающим: «Хорошо ли я сыграл комедию жизни?»

Веспасиан

Крестьянин на троне

Каким он был, где родился, каково его происхождение и почему его называют «крестьянин на троне»? Веспасиан находился у власти с 69 по 79 год н. э. На протяжении десяти лет он правил в раздираемом гражданскими войнами Риме. Это много, это серьезно! Он взошел на трон в шестидесятилетнем возрасте, по тем временам — глубочайшим стариком. Его звали Тит Флавий Веспасиан. Став императором, он принял имя Цезарь Веспасиан Август, что внушительно и красиво. Для человека из низов это было важно.

Чем же эта личность примечательна? Веспасиан — человек из низов, простолюдин, который не имел отношения ни к республиканскому, ни к имперскому нобилитету. С его появлением на троне было развеяно устоявшееся представление о власти — «править должен первейший из лучших». Кто такой император? Напомню, «принципат» — это первенство, главенство (от латинского princeps — «первый, главный»). А Веспасиан был в молодости центурионом, а может быть даже солдатом. Центурион — это «сотник», тоже невысокое военное звание. Но как полководец, Веспасиан бесспорно отмечен в истории. В 69 году он жестоко подавил опаснейшее для Рима восстание в Иудее, которое сами древние называли Первой Римской войной, — покорил всю территорию этой непокорной провинции, кроме Иерусалима. Он много сделал для обустройства государства, при нем было начато строительство Колизея. Но все по порядку.

Он родился 17 ноября 9 года н. э. в небольшой деревне Фалакрины около Риаты, современной Риеты, к северу от Рима. Предки его ни знатностью, ни богатством, ни славой не отличались. Как пишет Светоний, замечательный биограф римских императоров, — «изображений предков не имел». И все сразу понимали, что речь идет о незнатной семье. Дед был центурионом или солдатом, отец — сборщиком податей в провинции Азия. Легенда гласит, что в Азии в память об отце Веспасиана было поставлено несколько статуй, которые украшала надпись «Справедливейшему»… Скорее всего, это вымысел. Никогда налогоплательщики памятники сборщику налогов ставить не будут. Но… так мифологизировались семейные предания того, кто прорвался из самых низов к власти — к управлению Римом. Фигура Веспасиана в определенном смысле — поворотная в Римской истории.

Мать Веспасиана происходила из более знатной семьи, ее дед был военным трибуном. Жена императора, Флавия Домитилла, как сообщает Светоний, — «бывшая любовница римского всадника из Африки». Ее отец всего-навсего был писцом в казначействе и, значит, принадлежал к совсем мелкому и незначительному чиновничеству. И это — семья прославленного императора, основателя предпоследней династии Флавиев. Обоим его сыновьям — Титу и Домициану — довелось побыть императорами после его смерти. Веспасиан добивался установления традиции наследственной передачи власти. Сенат был против, но он все-таки настоял на своем. Его дочь Домицилла прожила короткую жизнь, сравнительно рано умерла и его жена. И после смерти жены он взял в дом свою бывшую наложницу Циниду — вольноотпущенницу матери императора Клавдия. Налицо желание этого здравомыслящего человека, не пытающегося рядиться в тогу патриция, подчеркнуть: «Да, мы из низов, но мы связаны с императорским домом!» Веспасиан вслед за своими незнатными предками — писцом казначейства и сборщиком налогов — вполне мог заявить: «Я служу империи, но не титулами, волею судьбы доставшимися от предков, а деяниями своими». Это то новое, что, собственно, внес этот человек в такое грандиозное явление, как Римская государственность. Он медленно, как-то очень естественно, постепенно делал карьеру, без рывков, без опасных поворотов, по-крестьянски, по-простецки, своим умом додумывая, где лежит кратчайший путь наверх.

Он начал со службы в римском войске (ее части стояли тогда во Фракии, на территории современной Болгарии). Будучи военным трибуном при Калигуле, Веспасиан, человек абсолютно здравомыслящий, воздавал почести этому склонному к садизму императору. Не в оправдание, а справедливости ради надо сказать, что такого низкопоклонства, как при Калигуле, трудно найти в истории Рима. Все выступали, кричали, требовали: «Калигулу! Калигулу! Трибуном! Цензором! Консулом!» Страх парализовал людей. Сначала они целовали ноги императору, а потом благополучно зарезали его. Потому что простить того, кто заставил тебя пресмыкаться, невозможно. Вот в такой обстановке, отмеченной чертами явного вырождения, нравственного упадка, Веспасиан и начал свой путь к власти.

Рим того времени — по существу, монархия. Со времен Октавиана Августа, с 27 года до н. э. римское государство возглавляет «принцепс». Слово «монарх» отпугивает, но «принцепс» — «первый среди равных» — ласкает ухо, свидетельствуя в то же время об укоренении традиции единоличной власти. «Принципат» — это по сути монархия в республиканских одеждах. И потому Веспасиан на пути к власти отдавал должное этим республиканским декорациям. Он был претором в 40 году, до этого исполнял должности квестора, эдила, дважды имел жреческий сан. Он вовсе не стремился занять какое-то особое положение, а просто делал карьеру чиновника и военного.

После должности военного трибуна при Калигуле он становится наместником римского императора на Крите. Затем — Германия. В войнах с германцами он проявил полководческий талант. В 43–44 годах Веспасиан стал командовать легионом, в котором предположительно было до семи тысяч человек. Это серьезная боевая единица! А вскоре он отправился в Британию. Рим завоевывал ее очень трудно, встречая сильное сопротивление местного англосаксонского населения. Считается, что он выиграл в Британии 30 сражений. Воюя то с германскими варварами, то с кельтским населением Британии, он познал законы партизанской войны, что очень пригодилось в Иудее. И в результате Веспасиан был отмечен как полководец и смог в 51 году, это уже время правления Клавдия, опять занять республиканскую должность консула. И вот тут начинается его придворная карьера. Надо сказать, что он всегда сторонился императорского двора, но соблазн оказаться в самом водовороте политических событий был силен. При поддержке всесильного фаворита Клавдия, вольноотпущенника Нарцисса, наш герой начинает выдвигаться на придворном поприще.

Нарцисс, жадный до власти, уверенный и сильный, исполнял роль «премьер-министра» при императоре. Сам Клавдий испытывал тягу к философствованию, литературному творчеству, обязанности государственного мужа его тяготили, и он с удовольствием передал их своему фавориту. А Нарциссу нужна была поддержка скромных, но победоносных провинциальных генералов. В итоге Веспасиан примкнул к группе поддержки. Но… Нарцисс свергнут. В 54 году к власти приходит император Нерон.

В первые годы правления Нерона ключевой фигурой при дворе становится его мать, Агриппина. Она ненавидела Нарцисса и всех приближенных к нему людей. Она собиралась их убрать, причем уничтожить физически, что было для нее делом вполне обычным. И разумный Веспасиан сейчас же покидает Рим и окунается в частную жизнь. Ему — почти пятьдесят лет, возраст весьма и весьма солидный, и его уход с политической сцены вполне мог быть уходом навсегда. Вряд ли он предполагал тогда, что на самом деле у него все впереди. Не думаю, что у него хотя бы раз появлялась идея об императорской власти. Нет! Он знал, что наделен полководческим талантом, но никогда не думал, что его заслуги будут оценены так высоко. Он хотел сделать карьеру — это все, к чему он стремился. Скрывшись, он поступил разумно, расчетливо — вот что значит человек из низов! Когда погибает Агриппина (ее убил Нерон самым жутким, диким образом), Веспасиан вновь появляется. Он возвращается ко двору и в 63 году в качестве проконсула получает в управление провинцию в Африке, успокоенную, «замиренную» римскими войсками.

Никто не сомневался, что оттуда он вернется богатым человеком, поскольку в провинциях богатели все без исключения проконсулы. А вот он — нет! Когда около года спустя он возвратился, ему пришлось отдать в залог свое имущество, дом, не такой уж и богатый, родному брату. Милые отношения, не правда ли? Веспасиан начал зарабатывать деньги торговлей мулами. Между тем римским сенаторам, да и знатным людям вообще, было запрещено заниматься торговлей, тем более такими неблагородными животными. Веспасиан сразу же получил прозвище Погонщик мулов, которое осталось с ним до самой смерти. А став императором, Веспасиан установил налог на общественные туалеты — в сущности, он ввел понятие «платный туалет». Известен афоризм, якобы принадлежащий Веспасиану, «деньги не пахнут». Этими поступками он никому не бросает вызов, он просто живет по своим понятиям. Раз торговля мулами дает деньги — значит ею стоит заниматься. Семью-то надо содержать! Римский историк Светоний пишет, что Веспасиан имел смелость выходить из зала во время пения Нерона. Так то не смелость была, просто Нерон скверно пел, и не всякий мог слушать его. Да и не уходил вовсе Веспасиан, а просто заснул, да так громко захрапел, что Нерон услышал, но снисходительно сказал, дескать, что с него взять — солдафон, деревенщина, ничего не понимает в искусстве.

Такое поведение простеца, человека «от земли» совсем не нарочито. Просто он вел себя так, как подсказывала его натура. Его постоянные шутки называли грубоватыми, солдафонскими, но они такими и были и не претендовали на большее. И вот Нерон, недовольный выходками Веспасиана, назначает его командующим в походе на Иудею.

Это была провальная затея, потому что известно, что Иудея того времени — самая бунтующая провинция великой Римской империи. Начиная с VI века до н. э. она пытается сохранить свою независимость. Ее история на протяжении 300–400 лет — это цепь постоянных заговоров, убийств, восстаний. Страсти окончательно накаляются, когда во II веке до н. э. Селевкиды пытаются подчинить Иудею, установить в ней свое правление. Но ничего не получается! Один из ее правителей, Александр Янай (новый царь Иудеи из Хасмонейской династии и первосвященник в 103–76 годах до н. э.), приказал убить 800 восставших евреев на глазах их жен и детей. В 37 году до н. э. проримски настроенный царь Ирод велел утопить брата своей жены, удушить своих детей от брака с еврейкой. Имя его стало нарицательным. Но никакие жестокости не помогли царю Ироду усмирить своих подданных. Наоборот, против него начинаются бурные протесты. И вот — Иудейская война. Римская карательная экспедиция в первый же год потерпела поражение. Тогда туда направляют Веспасиана — ему предстоит или спасти положение или потеряться в дебрях этой бесконечной и страшной войны.

В истории этой войны — множество поразительных сюжетов. Например, наместник одной из областей Галилеи Иосиф, сын Матафии, перешедший на сторону римлян, в дальнейшем стал знаменитым историком Иосифом Флавием, приняв родовое имя Веспасиана. Читайте роман Фейхтвангера «Иудейская война» — отличная книга!

Веспасиан ведет кампанию удачно. Не легко, не бесспорно, но умно и с хитрецой. Он не бросается в самые тяжелые битвы, его уговаривают штурмовать Иерусалим, но он отказывается. И вот как передает Иосиф Флавий логику поведения Веспасиана: «Лучшим полководцем является бог, который хочет отдать иудеев в руки римлян без всякого напряжения с нашей стороны, а войску нашему подарить победу, не связанную с риском. Пока враги собственными руками губят сами себя, пока терзает их самое страшное зло — междоусобная война, нам лучше пребывать спокойными зрителями этих ужасов, не ввязываться в борьбу с людьми, которые ищут смерти и неистово беснуются друг перед другом». Точно так же Веспасиан поведет себя и в Риме, когда перед ним забрезжит призрак императорской власти. «Не буду ввязываться, пусть претенденты на престол пожирают друг друга», — говорил он всем своим поведением. А пока — победа за победой — успех сопутствует ему во всем. Он пользуется любовью легионеров, потому что ведет их к победе спокойно, умно и расчетливо, не рискуя и не подвергая их жизни ненужной опасности. У него три легиона, это около двадцати тысяч человек с пехотой и конницей — большая военная сила, безгранично ему преданная.

В 68 году из Рима приходит известие — император Нерон покончил с собой. Безумцы наподобие Нерона всегда заканчивали так — их убивали в результате заговора или принуждали к самоубийству. Умирала римская аристократия, демонстрируя закат нравственности, закат верности римским традициям. Умирая, она открывала дорогу тем нуворишам, которых так блистательно представлял Веспасиан. После смерти Нерона легионы, стоявшие в Галлии и Испании, объявляют императором полководца, сенатора Гальбу. Сейчас же ему присягает Веспасиан. Однако Гальба вскоре был убит. Следующим императором был объявлен генерал Отон. И снова Веспасиан ему присягает. Но у Отона появляется соперник — Вителлий, которого поддерживают легионы в Германии. В этом противоборстве Отон потерпел поражение и покончил с собой. Когда Вителлия признают императором, Веспасиан был одним из первых, кто принес ему присягу на верность. Это удивительная, уже явно демонстративная позиция. А разве он виноват, что правители так быстро сменялись? Вителлий находился у власти несколько месяцев и был свергнут. И вот место свободно.

Легионы, стоявшие в Иудее, провозглашают императором Веспасиана. Но он отказывается! Легионеры отдают ему императорские почести, но он приказывает им разойтись, начинает грозить наказанием. А вокруг собираются люди, много людей, и он кричит все громче, чтобы слышали все, он — не император. Веспасиан играет роль верного служаки, солдата, который помнит прежде всего об интересах государства, и в отличие от бездарного актера Нерона играет талантливо. Но наконец он внял доводам своих сторонников: если действительно надо спасать империю от раздоров, ну тогда — ничего не поделаешь, будем спасать. Он идет походом на Рим и берет его штурмом. Рим грабят. Святым Веспасиан не был, это безусловно. Умел наказать врагов, но в отличие от своих безумных предшественников старался соблюдать границы разумного, мог кого-то демонстративно простить, потому что интересы государства того требовали. Те правила игры, которые перечеркнули наследники Августа, пресыщенные безграничной властью, он старается восстановить. «Я человек из народа, я служу Риму, и я буду разумен» — вот его кредо.

Он оказался у власти в трудное время. Гражданская война, разорение. Самым важным становится вопрос финансов — позарез нужны деньги, и он с его крестьянским умом, крестьянской хваткой и полным пренебрежением к аристократическим условностям — что положено, что не положено римскому императору — стремится изыскать средства любыми путями и способами, не гнушаясь абсолютно ничем. Светоний пишет, что Веспасиан открыто занимался такими делами, которых бы постыдился любой простолюдин. Он скупал вещи, а потом распродавал их с выгодой, без колебаний продавал должности соискателям, за деньги выносил оправдательные приговоры подсудимым, невинным и виновным, без разбора. Наконец, назначал на хлебные места самых коррумпированных людей, чтобы они брали, брали, а потом он все это конфисковывал у них в пользу государства. Неплохая идея! Со своим простецким умом он мог показаться нудным, скучным, скупым, прижимистым и разочаровать римскую публику. Ан нет, не разочаровал. Несмотря на финансовые трудности Веспасиан стал строить храм богини Мира, вложив в строительство огромные деньги. И храм был построен. А это уже — поступок настоящего аристократа. Придя к власти неким простецом, он доказал, что вполне понимает аристократические традиции и следует им. А для народа новый император начал строить Колизей, который тогда назывался Форум Флавия (строительство завершится при его преемниках, сыновьях). Теперь Колизей — один из символов римской цивилизации. В течение десяти лет правления Веспасиана римляне вели только две войны. Одну, доставшуюся по наследству, — в Британии. Другую — в Иудее, ее завершал его сын, император Тит. В Риме в храме Януса открывались двери, когда империя вела войну. Веспасиан сказал: «Война закончена! Забудьте!» — и приказал закрыть двери храма. Он любил анекдоты про себя, спокойно относился к тому, что над ним подшучивали. А цель, которую преследовал, была одна — показать, что император — человек из народа и для народа. Он был не так прост, как хотел казаться. Уже умирая, семидесятилетним стариком, он пошутил: «Кажется, я становлюсь богом», имея в виду традицию обожествления императоров после смерти. Возможно, он и не говорил эту фразу, но ее приписали именно ему. Нерону приписали другую — «Какой великий артист умирает!». И тот и другой, хотя корни их совершенно разные, продолжали традицию античного анекдота, а она, как правило, скрывает что-то очень сущностное, идущее из глубин природы конкретного человека или явления. И это вовсе не анекдот в нашем, современном понимании.

Умер Веспасиан в 79 году н. э., как говорят, от лихорадки. Тогда почти все болезни называли лихорадкой. Последним тяжелейшим переживанием было известие о готовящемся на него покушении двух близких ему сенаторов — Марцелла и Альена. Они оба были убиты по приказу Веспасиана. Он искренне не мог понять, как можно покушаться на человека из народа, на того, кто рисковал жизнью на полях сражений, собирал богатства для империи, строил бессмертные храмы? Простить заговорщиков он отказался.

Ксеркс I

Непобедивший победитель

Чуть ли не все мы в пятом классе играли в греко-персидские войны. И никто не хотел быть персом — все рвались в греки. Потому что это означало не просто стать победителями. Мы знали, что греки — хорошие, а персы — плохие. Так ли это на самом деле? А может быть, дело в том, что наши представления основываются исключительно на греческих источниках? К тому же в европейской исторической науке есть определенный европоцентризм.

Между прочим, с точки зрения персов, именно они победили в борьбе с Грецией. Так считал царь Ксеркс, и это зафиксировано в надписях, которые он оставил после греко-персидских войн.

Ксеркс I — один из прославленных правителей великой персидской державы, которая существовала больше трех столетий и конец которой положил Александр Македонский. Во времена Ксеркса это еще государство колоссального масштаба, претендующее на господство над тогдашним миром и потому наползающее на Грецию.

Жизнь Ксеркса — яркий пример древневосточного деспотизма.

Он родился в 521 или в 519 году до н. э., вероятно, в Персеполе. Это современный Иран. Персеполь — столица Персии, основанная отцом Ксеркса Дарием I. Через 130 лет этот любимый город персидских царей будет сожжен Александром Македонским.

Если величие Ксеркса можно подвергать некоему сомнению, то величие его отца, правителя Ахеменидской державы Дария I, вопросов у исследователей не вызывает. Это был правитель, который умел и воевать, и проводить внутренние реформы. Он первый структурировал Ахеменидскую державу, и при нем она была относительно едина и управляема. Самый замечательный источник, в котором отражена личность Дария, — высеченная на скале Бехистунская надпись (Бехистун находится в современном Иране, примерно в 100 километрах от Хама-дана). Три клинописных текста — на древнеперсидском, эламском и вавилонском наречиях.

В 30–40-х годах XIX века англичанин Генри Роулин-сон — офицер, дипломат, а заодно и разведчик — настолько заинтересовался персидской историей, что нанял местного мальчика, которого поднимали на блоках на высоту 100 метров, где он с помощью мокрого картона копировал Бехистунскую надпись. Конечно, сам Роулинсон ничего не понимал в этих загадочных значках. Но нашелся тихий немецкий гимназический учитель Георг Фридрих Гротефенд, который увлекся дешифровкой клинописи и в основе разгадал содержание надписи.

О чем поведал этот текст? О победе Дария I над страшным соперником, самозванцем Гауматой. Его именуют также Лжебардия, поскольку он выдал себя за Бардию, младшего сына Кира II.

Надпись гласит, что Гаумата обладал волшебной силой. И тем не менее был повержен Дарием I, происходившим из боковой ветви царского рода. Мировая история знает немало подобных примеров. Если права основателя династии не вполне законны, он непременно находит доказательства легитимности своей власти. Вот и Дарий, вместе с другими заговорщиками убивший узурпатора Гаумату, гордился тем, что избавил Персию от злого колдуна.

Характерен стиль, который будет со временем воспринят и Ксерксом. «Ты, который впоследствии прочтешь эту надпись, — обращается к потомкам Дарий I, — верь тому, что сделано мною, не считай это ложью. Мною и многое другое сделано, чего нет в этой надписи. Те, которые прежде были царями, в течение всей своей жизни не сделали столько, сколько мною сделано милостью Ахурамаз-ды в течение одного и того же года». Дарий не сомневался в своем величии и прочности собственной власти.

Мать Ксеркса — вторая царственная жена Дария I, царица Атосса — дочь Кира Великого. У Дария было три сына от первой жены и четыре сына от Атоссы, из которых Ксеркс — старший. В Персидской державе не существовало строгих законов наследования престола. Поэтому еще при жизни Дария началось беспокойство по поводу того, кто будет его наследником.

Каким было детство Ксеркса? Условно его можно назвать «гаремным». На Древнем Востоке царских детей, рожденных разными матерями, преследовал страх за свою жизнь. Ведь каждый, в ком видели вероятного наследника, мог быть убит соперниками. Судя по всему, Атосса как могла берегла старшего сына. В ранней юности он, в отличие от братьев, не командовал войсками и не участвовал в сражениях.

Как Дарий пришел к мысли о том, что Ксеркс должен унаследовать трон? На эту мысль его, вероятно, навело то, что он родился, когда Дарий уже был царем. Сыновья от первой жены появились на свет раньше. Наследником же полагалось быть тому, кто рожден от царствующего отца.

По некоторым данным, за год до смерти Дария (или немного раньше) Ксеркс сделался его соправителем. Дело в том, что по персидским законам правитель мог оставаться на престоле только до 52 лет. И хотя даты рождения точно не фиксировались, окружение царя определяло, когда он достигал этого возраста. Если власть была передана Ксерксу, когда Дарию исполнилось 52 года, значит, это произошло за 11 лет до смерти последнего. На одном из своих текстов Ксеркс сообщает: «Я стал царем, когда Дарий отправился к своей судьбе». Если речь идет о смерти Дария, значит, соправительства вообще не было. Более точной информации мы не знаем. Одно бесспорно: по словам самого Ксеркса, такова была воля богов, чтобы Дарий сделал его «величайшим после себя».

Наиболее вероятно, что Ксеркс вступил на престол в 486 году до н. э. в возрасте 36 лет. Все его братья со временем были уничтожены.

Первое деяние Ксеркса как правителя — это манифест в камне. В этом сохранившемся тексте Ксеркс пересказывает Бехистунскую надпись своего отца, чтобы подчеркнуть, что Дарий передал ему престол сознательно и добровольно и что он будет во всем следовать отцовским традициям.

О себе Ксеркс сообщает, что он мудр, деятелен, друг правды, враг беззакония, всегда защищает слабого. Он воспевает собственную физическую силу. Кстати, даже ненавидевший Ксеркса греческий историк Геродот отмечает, что тот был высоким, статным, стройным человеком.

Может быть, Ксеркс пришел к власти с готовой идеей воевать с греками. Греко-персидские войны уже шли, и начало их было для персов неудачным. А правитель Персии невозможен без воинских подвигов.

Но в первые годы Ксеркса поглотили внутренние дела державы. Это колоссальное образование не могло не быть нестабильным. В разных его частях то и дело вспыхивали восстания против персидской власти. И Ксерксу сразу же пришлось заняться подавлением антиперсидских выступлений в Египте.

Египет оставался самостоятельным царством, вассально входящим в Персидскую державу. Твердой рукой подавив восстание, Ксеркс не принял титул «царь Египта». Этим он снизил статус страны, превратив ее в одну из персидских провинций. С тех пор в египетских документах Ксеркса именовали ясно и просто — «этот злодей».

Во второй год правления ему вновь не удалось сосредоточиться на греках. Произошло восстание в Вавилоне, важнейшем из завоеванных персами восточных государств. Осаждая Вавилон с его могучими стенами, Ксеркс получал ценный военный опыт. Расправа с восставшими была крайне жестокой: часть жрецов казнена, стены Вавилона срыты, сокровища увезены в Персеполь. Среди увезенного — золотая статуя Мардука, высочайшего из вавилонских богов. Статуя весила 600 килограммов. Скорее всего, она была переплавлена. Ксеркс дал всем понять, что бог в его великой державе должен быть один — тот, которого выберет он. Без золотой статуи Мардука в Вавилоне не могло появиться законного царя. Ксеркс фактически ликвидировал вавилонское царство, как ранее — египетское. Это потрясло восточный мир…

Итак, Ксеркс начал с претензий на подлинное господство, желая превзойти своего великого отца Дария I. Но для этого надо было торопиться. И ему ничего не оставалось, как двинуться на Запад.

С начала правления Ксеркса прошло шесть лет, когда в 480 году до н. э. он собрался наконец в поход против Греции. Сам он рассматривал это как главное дело своей жизни.

Греко-персидские войны шли с в 90-х годов V века до н. э. Уже был катастрофически неудачный поход Мардония в Грецию, была Марафонская битва 490 года, в которой маленькие разобщенные полисы, вдруг сплотившись, победили персидское войско. Прежде это казалось невозможным.

Теперь же Ксеркс объявил о своем походе как о возмездии. В древние времена тоже существовала идеология и было идеологическое обоснование войны. В пересказе Геродота речь Ксеркса звучала так: «Я намерен, перекинув мост через Геллеспонт, вести войска на Элладу и покарать афинян за все зло, причиненное персам и моему родителю». Вдумаемся в эти слова: «покарать» греков за то, что не покорились завоевателям!

И далее: «Вы помните, что отец мой Дарий снаряжался на войну с этим народом. Но его нет в живых, ему не дано покарать виновных. Я же не успокоюсь до тех пор, пока не предам Афины огню».

И он это сделает! И будет убежден, что он победитель. Но на самом деле он им не будет.

В течение нескольких лет персы сооружали канал длиной более двух километров через перешеек на полуострове Халкидики, чтобы флот Ксеркса на пути в Грецию не обходил мыс Афон, где в свое время буря уничтожила персидскую армию. Сотни тысяч рабов под бичами надсмотрщиков трудились, как муравьи. Через пролив Дарданеллы, или Геллеспонт, как его называли греки, были переброшены два моста по 1300 метров. Они соединили Европу и Азию. Участки для строительства были по жребию распределены между разными народами персидской державы. Канаты для мостов изготовили из волокон льна и папируса египтяне и финикийцы. Вдоль берегов Македонии и Фракии создавались склады продовольствия.

Летом 480 года Ксеркс вышел в поход со своим колоссальным войском.

Геродот говорит, что его численность — 1 миллион 700 тысяч. Это вряд ли достоверно: такое войско невозможно прокормить. Существуют разные подсчеты. Один из крупнейших специалистов по военной истории немецкий ученый Г. Дельбрюк во второй половине XIX века пришел к выводу, что пешее войско Ксеркса насчитывало от 70 до 200 тысяч человек. А было еще и 1207 кораблей. И все-таки не все было подвластно Ксерксу! Его грандиозные мосты разрушил шторм. Античные авторы утверждают, что Ксеркс впал в безумие. Он приказал нанести морю 300 ударов плетьми. Человеку хватило бы и 30, чтобы умереть.

Нелегко представить себе это бичевание, но оно действительно было. По приказу Ксеркса в воду опустили цепи, чтобы символически сковать строптивое море.

Ну а тем, кто надзирал за сооружением мостов, отрубили головы. Пришедшие на смену казненным в бешеном темпе соорудили два новых понтонных моста. Они были устроены так: на корабли, выстроенные борт к борту, клали доски, засыпали их землей, а сверху настилали новый слой досок. На это ушло 3604 корабля. Построили и перила, за которые можно было держаться.

И началась переправа. Переход войска персов в Европу длился семь суток. Армия, которую Ксеркс повел на Грецию, состояла из представителей 46 народов. Среди военачальников было восемь братьев царя.

К моменту величайшей морской битвы у острова Саламин размер греческого и персидского флота был сопоставим: у персов 400–500 кораблей, у греков — 300–400.

Переход в Аттику, то есть поход против Афин, занял семь суток. Шли без отдыха. Войско по пути убывало: на пройденных землях приходилось оставлять гарнизоны. Были проблемы и с продовольствием. И все равно это была людская лавина. Среди населения Греции нарастал страх. Люди передавали друг другу, что из Персии идет такое войско, что в реках и ручьях не хватает воды, чтобы напоить людей и животных. Греками овладела паническая мысль: с такой армией бороться бесполезно, придется сдаваться.

Тремя колоннами персы двигались с севера Балканского полуострова в среднюю Грецию к Афинам. Ксеркс возглавил центральную колонну. Он не встретил никакого сопротивления во Фракии: вся Северная Греция замерла в отчаянии. От страха родилась молва, будто сам Зевс, верховное божество, принял облик персидского царя.

Ксеркс остановился в Фессалии. Он осматривал красоты, слушал местные предания. Покоряемая земля ему нравилась. Фессалийская конница была лучшей в Греции. И она оказалась в составе армии Ксеркса. Победить его на суше действительно было невозможно.

Единой Греции тогда еще не существовало. Греки собрали на Коринфском перешейке представителей своих разобщенных государств-полисов, чтобы обсудить, как оказать сопротивление персам. Активнее всего были Афины, расположенные в Средней Греции, на пути Ксеркса. Их поддержала Спарта, располагавшаяся в Южной Греции, на полуострове Пелопоннес.

С трудом удалось договориться попробовать остановить персов в Фермопильском ущелье. Слово Фермопилы означает горячие источники. Через ущелье, где было очень много горячих источников, шел прямой путь в Среднюю Грецию — в Беотию и Аттику. Знаменитые 300 спартанцев обороняли дорогу не одни. Спартанский царь Леонид командовал войском в 6500 человек. Это были представители разных греческих государств и гражданских общин. А 300 — это именно спартиаты, члены гражданской общины Спарты.

Три дня шла битва — персы прорваться не могли. Потом Леонид отпустил всех воинов, кроме спартиатов. Сам он уйти не мог. По легенде, он велел остаться только тем, у кого были сыновья. Так он заботился о том, чтобы не пресекся ни один воинственный спартанский род. Ведь ясно было, что из оставшихся в Фермопилах никто не уцелеет.

Отступить они не могли. Только умереть. Таковы были законы Спарты. Тех, кто отступал, презрительно называли трезантес — «задрожавшие». Их не казнили, но они становились объектом постоянных насмешек, издевок и лишались политических прав.

Итак, они остались и бились насмерть. Считается, что их в конце концов погубил предатель, указавший персам тайную тропинку в горах. Историки уверены, что это романтический миф. Потому что тропинок было много, они и сегодня видны невооруженным глазом. Просто Ксеркс поначалу не хотел гнать в гору свое неподъемное войско. Когда же он убедился, что спартанцы не сдадутся, он повел свою армию через горы и зашел противнику в тыл.

Позже греческий поэт Симонид запечатлел память о 300 спартанцах в таких строках, высеченных на камне рядом с местом их гибели:

О чужестранец! Поведай спартанцам о нашей кончине.

Верны законам своим, здесь мы костьми полегли…

Он и представить себе не мог, что не только спартанцы, но и весь мир будет помнить об этом подвиге.

Можно сказать, что в Фермопилах спартанцы во главе с Леонидом одержали моральную победу. Греческие полисы увидели, что напрасно считали персов непобедимыми. Оказалось, что крошечное войско способно преградить им путь.

Подвиг спартанцев дал новую энергию тем энтузиастам, которые в разных греческих городах говорили: «Будем драться!» В Афинах глава демократической партии Фемистокл, очень разумный и политически зрелый человек, горячо настаивал на том, что надо дать сражение на море. Там, где греки должны оказаться сильнее. Действительно, персидские корабли были более тяжеловесны, менее подвижны. Фемистокл задумал заманить персов в узкий пролив между Афинами и островом Саламин. И пожертвовать Афинами. Страшный призыв! Как не вспомнить Кутузова и Отечественную войну 1812 года! Через много веков после греко-персидских войн российский полководец принял подобное решение — сдать врагу древнюю столицу страны, чтобы в итоге одержать победу. Именно так рассуждал Фемистокл: сдадим Афины, но выиграем войну.

Персы вторглись в Аттику. Мирные жители Афин были эвакуированы на Саламин. Защитники Акрополя держались до последнего и, когда положение стало безнадежным, бросились с его стен и погибли. Персы заняли город и подожгли его. Афины сгорели. Ксеркс, заявлявший, что идет отомстить, мог считать свою миссию выполненной. Он увидел Афины, объятые пламенем.

В истории сохранилась память о том, что героический греческий народ отстоял свою независимость и не стал частью персидской державы. Это правда. Но правда и то, что Ксеркс занял и уничтожил Афины. Он приказал увезти с Акрополя в Сузы статуи тираноборцев Гармодия и Аристогитона. Больше чем через сто лет Александр Македонский найдет эти статуи в захваченных Сузах и прикажет отвезти обратно афинянам как символ их славы и независимости.

Решающее сражение между греками и персами состоялось 28 сентября 480 года до н. э. в Саламинском заливе. Персидский царь наблюдал за ходом битвы с подножия горы. Он диктовал писцам имена отличившихся, чтобы всем немедленно становилось известно, что они будут награждены.

Но в этом бою Ксеркса переиграл Фемистокл. Сделав вид, что греки испуганы и отступают, он заманил огромные персидские корабли в узкий залив, длина которого всего 5, а ширина — 1,5 километра. Там они мешали друг другу, буквально давили друг друга, в то время как маленькие, верткие греческие триеры стали для них смертельно опасны.

Саламинскую битву Ксеркс проиграл. Участник сражения гениальный древнегреческий драматург Эсхил создал драму «Персы», в которой есть такие строки «О Са-ламине»:

«Вперед, сыны Эллады!

Спасайте Родину, спасайте жен,

Детей своих, богов отцовских храмы,

Гробницы предков; бой теперь за все».

Ксеркс испытал страшное разочарование. Но он сумел сделать вид, что ничего особенного не произошло. События в Греции преподносились его подданым как победа.

А впереди было еще одно поражение. В 479 году до н. э. греки разбили персов в сухопутной битве при Плате-ях. Это совершенно удивительно, если учесть, что греческой армией командовал Павсаний — отнюдь не гениальный полководец. А блестящий персидский военачальник Мардоний погиб в этом бою. Ксеркса при Платеях не было. Гордый тем, что сжег Афины, он вернулся в Персию и начал высекать свои победные надписи.

Почему же Ксеркс не смог победить греков? Прав был Л. Н. Толстой, писавший о том, что важнейшую роль в войне играет дух войска. Во-первых, грекам некуда было отступать. Во-вторых, они гордились своим демократическим государственным устройством, считая его выше древневосточного. В драме Эсхила «Персы» царица Атосса вопрошает: почему так хорошо сражаются греки? В традиции греческой трагедии ей отвечает хор: «Никому они не служат, неподвластны никому!» Они не могли подчиниться восточному деспоту.

Интересно, что именно после разрушения Афин Ксерксом в возрожденном городе родилось классическое древнегреческое искусство. До прихода персов греческие изобразительные формы очень напоминали восточные. Знаменитые скульптуры, упавшие во время нашествия персов и через века найденные археологами, во многом похожи на произведения древнеегипетского искусства. А вот когда Афины возродились к середине V века до н. э., их искусство стало иным. Творения великого Фидия и других греческих скульпторов будто заявляют миру: «Мы, греки, не похожи на наших восточных соперников и завоевателей. Мы — другие».

Ксеркс, возвратившись из похода, занялся внутренними делами державы. Он активно насаждал зороастризм, пытаясь, как и многие правители древности, с помощью официально признанной религии добиться единения своего огромного народа. Затея эта была обречена. Империя была слишком большой и пестрой. Она испытывала экономические трудности. В ней вспыхивали восстания.

В последние годы правления Ксеркса, в 60-х годах V века до н. э., цены на хлеб и другие важнейшие продукты поднялись в семь раз. Царь попробовал бороться с коррупцией. За один год он уволил 10 государственных чиновников высокого ранга. Ничто не помогало.

В 465 году до н. э. Ксеркс был убит в своей спальне ближайшими сподвижниками — начальником гвардии и евнухом. Говорят, не обошлось без участия младшего сына царя Артаксеркса. После убийства отца Артаксеркс лично заколол своего старшего брата Дария. До окончательного крушения Персидской державы оставалось еще более полувека. Ей предстояло пасть в результате похода Александра Македонского в IV столетии до новой эры. Несостоявшаяся победа над греками была историческим предупреждением, которое, видимо, не услышал Ксеркс…

Марк Юний Брут

Жизнь в плену имени

Никто не знает наверняка, была ли действительно произнесена фраза «И ты, Брут». Но человек, к которому она якобы была обращена, знаменит невероятно. Чем знаменит? Убийством. Вместе с другими заговорщиками он 15 марта 44 года до н. э. участвовал в убийстве Гая Юлия Цезаря и лично нанес ему один из ударов. Это сомнению не подвергается.

При этом находятся авторы, которые по сей день идеализируют его, видят в нем гуманиста и идеалиста. Убийца-идеалист — довольно странное сочетание! Защитники Брута заявляют: Данте поместил его в девятый, самый страшный круг Ада, наверное, потому, что выступал за монархию и для него Цезарь был очень дорог. Вряд ли это правильно. Мы скорее должны доверять гуманистической интуиции Данте.

Марк Юний Брут (85–42 годы до н. э.) родился в семье плебейского рода. В Риме I века до н. э. это уже не означало низкого происхождения. Просто его далекие предки были из плебеев времен позднеродовой аристократической республики, во главе которой стояли, по существу, племенные вожди, именовавшие себя царями.

Отец — тоже Марк Юний Брут. У римлян было принято, чтобы имена повторялись, Юний означало чаще всего «младший».

Рим переживал страшные времена — эпоху гражданских войн. Римская республика, которая перестала быть дееспособной как государственный механизм, тем не менее прожила еще долго.

Денарий Марка Юния Брута «Мартовские Иды».

Поверить в ее уход было невозможно. Но объективно она уходила. И шла борьба за власть. Когда Бруту было около 7 лет, его отец погиб в войне, вспыхнувшей после смерти Суллы.

Это не была гибель в бою.

Отец Брута — заметный человек, сенатор, сторонник сенатской республики. После смерти Суллы, с окончанием его кровавой диктатуры, появился шанс вернуться к былой аристократической республике. А очень многим новым силам, прежде всего войскам и полководцам, это было вовсе не выгодно. И считается, что Помпей — один из полководцев, которые боролись за власть, подослал к Бруту-старшему убийц. Они настигли сенатора на Эмилиевой дороге, близ долины реки По на севере Италии. Мальчик вырос в ощущении ненависти к Помпею, предательски убившему его отца.

Мать Брута — Сервилия, развратная женщина. Для той эпохи очень характерная фигура. Такой статус был в это время в Риме весьма распространенным. Это, конечно, осуждалось, но не слишком.

В молодости Сервилия — любовница самого Гая Юлия Цезаря. Расставшись с Цезарем, она пользовалась, как и многие другие дамы, свойствами его натуры. Он старался расставаться, как мы сейчас говорим, по-хорошему. Считается, что Сервилия выпрашивала у него разные ценные подарки. Сначала он дарил ей ценные жемчужины, но по мере того, как росли его возможности, росли и ее претензии. И он начал дарить ей дома, конфискованные у врагов отечества.

Появился у Брута и отчим — Децим Юний Силан, человек, видимо хороший, доброжелательный, нисколько мальчика не угнетавший. Однако он ни в каком смысле не мог дотянуть до героизированного образа погибшего знаменитого отца.

Эту нишу занял другой персонаж. И это очень важно. Образцом, сопоставимым с покойным отцом, стал для Брута дядя — сводный брат его матери, Марк Порций Катон-младший, со временем получивший прозвище Утический. (Утика — место его будущей гибели.) Идеал образцового римлянина, почти боготворимый в этот жестокий век. Бескорыстен, отважен, честен. Вошел в пословицы. Например: «Один свидетель — не свидетель, будь это хоть сам Катон». Или «Я усомнился бы в какой-то новости, даже если бы об этом рассказал сам Катон». Это целая характеристика.

Мать, мало интересовавшаяся воспитанием сына, отдала его дядюшке. А разница в возрасте между дядей и племянником была всего девять лет. Так что Марк Порций Катон-младший сделался для мальчика кем-то вроде старшего брата. Конечно, образ порядочного человека, любящего родину, повлиял на юношу, потому что был воплощен в лице живого, близкого человека.

Тянуться к идеалу, связанному с родом, — исконно римское свойство. Известно, что в каждом достойном римском доме непременно было особое помещение, где стояли статуэтки богов ларов, символизировавшие предков. Культ предков свойствен Риму, как всякому традиционному обществу, которое несет на себе отпечаток родоплеменных отношений.

Старший друг Брута Катон был стоиком. Что это означает? Он полагал, что добродетель — высшее благо для смертного. Мальчику внушалось, что надо быть добродетельным, таким же честным, таким же благородным, как отец, и желательно так же героически погибнуть, чтобы оставить прекрасный след в истории.

Брут получил классическое римское образование, которое предполагало изучение нескольких языков, основ истории, астрономии, математики. Преобладало филологическое направление. Завершал он учебу в Афинах, в Греции, которую очень любил.

О Греции говорили так: завоеватель, который покорил завоеванного. Греция была формально завоевана Римом, но греческое ядро оказалось в основании буквально всех римских культурных достижений.

Для Брута Афины — родина идей демократических, республиканских, идей того замечательного общественного устройства, которое в тот момент в Риме пошатнулось. Среди его идеалов такие люди, как Демосфен, в свое время боровшийся до последней секунды жизни против македонского завоевания, готовый умереть за свободу Греции.

В 60-х годах I века до н. э. Брут, которому было около 25 лет, путешествовал по Греции, посетил Дельфы, побывал на островах, а ведь каждый греческий остров — это бывший полис, свободное государство, гражданская община. И эти идеи там жили. Он ими напитался с юности.

А в это время в Риме формируется первый Триумвират. Союз трех правителей — Цезаря, Помпея и Красса, видных политиков и честолюбцев. Понятно, что такой союз прочным быть не может.

На устах у этих троих одно — Республика, Отечество, счастье народа. В глубине их сознания другое. Пришло время — и Сулла это доказал, — установить единую, прочную, централизованную власть. Разумеется, чтобы «спасти страну». Все, кто рвется к власти, непременно «спасают страну» и «защищают народ».

Впрочем, объективно триумвиры были правы. Республиканские механизмы уже не работали. Пока Рим был маленьким городом-государством, маленьким полисом, даже когда он охватывал только Италию, республиканское управление оправдывало себя. Но когда Рим стал мировой державой, государством, простирающимся от долины Тигра и Евфрата через Северную Африку, Балканский и Апеннинский полуостров до Галлии (будущей Франции), делать вид, что — это единая гражданская община, нереально. Есть предел управляемости.

Однако доказать это римлянам очень трудно. Единовластия они не принимают. Правители в те годы занимали республиканские должности: консул, претор; даже император — это только почетное военное звание. Они скрывали, что готовы были стать единоличными правителями. Слишком кровавый след оставила диктатура Суллы. Хотя диктатура — это тоже республиканская магистратура. Диктатор — должность в системе римского республиканского правления, его назначают в минуты крайней опасности.

Вернувшись в Рим, Марк Юний Брут оказался в очень сложной ситуации. Его имя не было пустым звуком ни для Помпея, ни для Цезаря. А его искренние республиканские идеи были им глубоко чужды.

И вот его первое соприкосновение с Цезарем, не прямое, но судьбоносное. Некий человек, арестованный в это время в связи с заговором против консула Помпея, называет среди причастных молодого республиканца Марка Юния Брута. Его жизнь в реальной опасности. Тем более Помпей прекрасно знает, что у молодого человека есть основания ненавидеть его за смерть отца. Появился прекрасный повод на всякий случай убрать его из своей жизни.

Но мать Брута, Сервилия, хотя она и мало занималась сыном, на сей раз бросилась к Цезарю и стала просить заступиться за него. И Юлий Цезарь спас юношу, жизнь которого висела на волоске.

Брута не тронули, но отправили с дипломатической миссией прочь из Рима, на Кипр. Переговоры он провел неплохо, ничего особенного не достиг, но в целом с делом справился.

В 51 году до н. э. Брут встречается с Марком Тулием Цицероном, гениальным римским оратором, замечательным писателем, талантливым человеком, заслуженным, уже немолодым, значительно старше Брута. Сначала они встретились в Киликии (на территории современной Турции), где Цицерон был наместником, то есть самым влиятельным человеком. К нему обратился его лучший друг Аттик, с которым он постоянно переписывался и попросил поддержать молодого человека Марка Юния Брута, у которого есть какие-то просьбы. После знакомства Цицерон отметил в своих записках: «Он мне надиктовал целую записную книжку своих просьб».

К тому времени тридцатилетний Брут начал политическую карьеру и приобрел некоторую известность. Писал кое-какие литературные труды. Все это очень по-римски, так вели себя многие люди его круга. Выступил с несколькими речами на судах и был замечен. Не более того.

Цицерон его принял и ужаснулся. Он обнаружил, что этот милый молодой человек, за которого просил его лучший друг, — злостный тайный ростовщик. Он под псевдонимом давал деньги в рост, причем под 48 %! Цицерон возмутился, сказал, что с таким человеком не хочет иметь дела. Те, кто пытается идеализировать Брута, конечно, бывают смущены этим обстоятельством и пытаются даже оправдать его дурной наследственностью со стороны матери, которая, как известно, всегда была корыстна.

А Цицерон и Брут тем не менее позже станут друзьями и политическими соратниками. Жизнь неоднозначна, и в черно-белые цвета ее не покрасишь.

Семейная жизнь Брута была вполне по-римски достойной. С первой женой, Клавдией, он прожил недолго и быстро развелся с нею. А затем женился на дочери того самого дядюшки, идеального римлянина Катона, который погиб в 46 году до н. э. в Утике, осажденной войсками Цезаря. Свою вторую жену, по имени Порция, Брут любил всю жизнь. Между ними были нежные и в этом смысле уже не римские отношения.

Брут жил в страшном мире гражданских войн: горы трупов, безжалостная расправа с врагами. Как будто многомного Варфоломеевских ночей подряд.

Незадолго до этого Сулла сделал великое кровавое открытие — проскрипции. Объявлялись списки врагов, убивать которых считалось хорошим и полезным делом. Причем надо было еще и принести голову убитого, в прямом, физическом смысле слова. Это страшно.

Поощрялись доносы. За них платили. Доносительство не только не унижало человека, но, напротив, возвышало его.

Итак, идет гражданская война. Теперь между Помпеем и Цезарем — двумя оставшимися триумвирами (Красс погиб в военном походе на Востоке). На устах обоих противников — Родина, Рим, республика, порядок, благо граждан.

Помпей считается сторонником возрождения аристократической республики, он за то, чтобы вся реальная власть была у Сената. Он даже в какой-то мере готов был на это пойти. Цезарь представляет себя ставленником народа (конечно, в римском смысле этого слова). И народ его любит. Даже люмпены на его стороне.

10 января 49 года до н. э. Цезарь переходит реку Рубикон и идет на Рим. Звучит его знаменитое «жребий брошен». Помпей бежит в Грецию, собирает войска.

В такой момент любой человек, желающий в дальнейшем быть кем-то в Риме, в его политической инфраструктуре, должен сделать выбор. Позже его обязательно спросят, с кем он был. Предстоит такой выбор и молодому Бруту.

И он делает в каком-то смысле удивительный выбор.

Он становится на сторону Помпея, считающегося убийцей его отца. С самим собой он договорился очень легко — убедил себя, что для настоящего римлянина Родина превыше всего, даже памяти отца. А во имя Родины надо поддержать Помпея, который ратует за традиционную аристократическую республику.

Но в военном отношении ставка, сделанная Брутом, оказалась неправильной. Помпей не был талантливым полководцем. Хотя у него случались победы, но над кем? Его удел — разделаться с пиратами в западной части Средиземного моря. Но как военный стратег и тактик, командуя боем и выбирая позицию, он уступал Цезарю. Это проявилось 6 июня 48 года до н. э. в знаменитой битве при Фарсале, в Греции, где победил именно военный гений Цезаря.

Помпей бежал на остров Лесбос, потом в Египет и там был убит по распоряжению юного египетского царя Птолемея, считавшегося до этого его другом. Такова гражданская война! Сегодня друг — завтра убийца. Сегодня заклятый враг — завтра друг.

По преданию, Цезарь сказал о Бруте: «Этого не убивать». Видимо, любил Сервилию. Ведь она уже однажды спасла жизнь своего сына, попросив Цезаря его защитить.

К тому же Цезарь был убежден, что мужчина, воин, римлянин может принимать самостоятельное решение. И порой прощал врагов. Он был в этом оригинален. Другие просто рубили головы всем, кто сражался против них.

В общем, Цезарь обнял Брута и сказал: теперь будем вместе! И Брут согласился, пообещал служить Цезарю.

Победивший Цезарь стал реальным правителем Рима и назвался, как и Сулла, диктатором. Без ограничения срока пребывания на должности. А по законам Древнего Рима срок должен быть установлен. Ведь диктатор назначался, избирался Сенатом в связи с какой-то опасностью. Когда Цезарь превратился в бессрочного диктатора, это встревожило его былых сторонников, защитников истинной республики. Они поняли, что дело идет к монархической власти.

До гибели Цезаря оставалось четыре года, до утверждения в Риме единоличной власти — около двадцати лет. В 27 году до н. э. установится единоличная власть Октавиана, который потом получит прозвище Август. Принципат — это такая стыдливая монархия, монархия в республиканских одеждах.

А пока противники установления единоличной власти (а их было еще очень много) вдруг увидели в лице Брута, прощенного и обласканного Цезарем, попавшего в его ближайшее окружение, потенциальную силу, знамя для свержения диктатора.

Можно сказать, к нему взывали — убей Цезаря! Убей Цезаря!

Почему? Брут оказался в плену собственного имени.

В далеком и легендарном VI веке до н. э. в Древнем Риме был некий Брут, который изгнал последнего римского царя по прозвищу Тарквиний Гордый.

Причем служил этот Брут трибуном целеров, то есть состоял в личной охране царя, командовал его гвардией. Предал. Изгнал.

Древний Брут патриархальных времен — римский идеал, весьма своеобразный. Его сыновья были замешаны в каком-то заговоре — он приказал их казнить и лично присутствовал при казни. Чудовище, а не идеал! Но такова римская психология.

Придя к власти, Цезарь вел политику милосердия к врагам. Он не казнил былых противников, не мешал им даже делать карьеру. И в этом смысле он был уникален. Что его и сгубило.

Враги его говорили: надо убить Цезаря, чтобы снова древний Сенат решал все. Пусть все будет как вчера. Это называется социальный идеал, обращенный в прошлое. Он недостижим. Но крови всегда проливается очень много, прежде чем люди поймут, что воплотить это уже невозможно.

Брут получал анонимные письма, в которых его убеждали: ты Брут, значит, ты должен, обязан уничтожить Цезаря. Его спрашивали: ты хочешь, чтобы твое изображение было покрыто черным платком? Имелись в виду изображения предков, стоявшие в римских домах. Черным платком покрывали фигуры тех, кто совершил дурные деяния. А римлянин очень заботился о том, каким он останется в памяти будущих поколений.

Пламенный республиканец Цицерон вел переписку с Брутом, в которой много говорил о том, как это было бы прекрасно. Не хотел ли великий оратор сам возглавить новое государство?

За республику выступал и сблизившийся с Брутом Кассий Лонгин — яркая личность, талантливый полководец, философ.

На Брута постоянно оказывалось давление. И он оказался постепенно втянут в заговор.

Цезарь не мог не знать о заговоре. Но он был фаталистом: чему быть — того не миновать.

Несмотря на многочисленные предупреждения и даже предзнаменования, он отправился в Сенат в роковой день 15 марта 44 года. Там, у статуи его былого соперника Помпея, на него набросились заговорщики. У них была идея — пусть каждый нанесет удар, чтобы не было единоличного убийцы Цезаря.

Они кололи и резали его кинжалами; он сначала пытался уворачиваться от ударов, даже отражать их с помощью заостренной палочки для письма… У него не было охраны. Он этого не хотел. Сохранял образ человека, близкого к народу. Наверное, у него нашлись бы защитники, но все произошло слишком быстро. Соратника Цезаря Марка Антония, который обязательно бросился бы в драку, специально отвлекли.

По легенде, когда Цезарь увидел лицо Брута, он сказал: «И ты, Брут!», закрыл голову краем одежды и перестал сопротивляться. Красиво! Было или не было, мы никогда не узнаем, но в этой формулировке люди отразили свое отношение к самому подлому и низкому предательству.

И вот диктатор мертв. Брут и его ближайший соратник по заговору Кассий победили. Есть версия, что Брут, приподняв окровавленное оружие, меч или кинжал, прокричал одно слово: «Цицерон!» Это могло означать: это ради тебя, великий республиканец!

Действительно, Цицерон сначала был в восторге. Он думал, что начнется стремительная деятельность по возрождению республики. А Брут и Кассий медлили, теряли время. Народ не выразил никакой радости по поводу убийства Цезаря, тем более что Марк Антоний немедленно добился оглашения завещания. Цезарь завещал каждому гражданину Рима существенную сумму — 300 сестерциев. Подарил городу свои великолепные сады, приказав сделать их общественными. Люди вздрогнули. Зачем было такого убивать? И чем будет лучше тот, кто придет ему на смену?

Под флагом борьбы за славу Цезаря, за отмщение, за память выдвинулся Марк Антоний. Он организовал пышные похороны. Как ни удивительно, тогда, до нашей эры, действовало то же правило, что и в новейшее время: смотри, кто возглавляет похороны, — догадаешься, кого прочат в новые начальники. Брут и Кассий оказались без опоры, без почвы под ногами.

Уже 12 апреля 44 года до н. э. они покинули Рим и отправились в Грецию. Греки устроили им торжественную встречу. И бывшие заговорщики на минуту, наверное, встрепенулись. Все будет замечательно! Возродим республиканский Рим, войдем в Историю героями!

Не получилось. Войско, правда, собрали быстро. Под их властью оказались Греция, Македония, Адриатическое побережье. Цицерон посылал воспламеняющие письма, в которых призывал к действию! Но в декабре 43 года до н. э. он был убит по приказу Марка Антония.

Наконец, 3 октября 42 года до н. э. состоялось решающее сражение при Филиппах между войсками Антония с одной стороны и Брута и Кассия — с другой. Силы были относительно равны. Но победил Антоний.

Оказавшись проигравшими, Брут и Кассий превратились из героев в простых убийц. И они оба покончили с собой. Брут бросился на меч, который приказал держать рабу.

Так он оказался в Дантовом Аду — дважды спасенный Цезарем, больше других им обласканный — и принявший участие в его убийстве. В «Божественной комедии» мы видим его в девятом, самом страшном кругу:

«Вот Брут, свисающий из черной пасти.

Он корчится и губ не разомкнет».

Это пасть Люцифера, рядом с Иудой. Грустная судьба!

Солон

Начало демократии

Еще в древности этот человек был причислен к семи величайшим мудрецам. Имена шести из них сейчас известны только специалистам. А Солона знают все. Он — самый древний из известных нам мудрецов — жил две с половиной тысячи лет назад! Сколько событий произошло с тех пор! Сколько имен правителей предано забвению! А Солон и по сей день с нами — в учебниках по истории, в размышлениях об устройстве жизни.

В чем же дело? Говоря современным языком, он открыл законы демократии, которые оказались верными на все времена. Его открытие лишь совершенствуется, обрастает оговорками и разъяснениями, оставаясь актуальным и по сей день.

Итак, Солон. Он родился в знатной, но обедневшей семье. История его рода уходила в глубокую древность. Возможно, его предки были старейшинами. Ведь в афинском обществе рубежа VII–VI веков до н. э. царит родовой строй, государство только рождается. И знатность рода определялась еще не принадлежностью к королевской фамилии, к графам и герцогам. Афинская знать состояла из представителей известных, чем-то прославившихся в прежние века, родов. Общество только-только делало шаг в цивилизацию — у афинян уже была письменность, появлялось искусство. И рождалась система управления. Мучительное время!

В обществе царили законы Драконта, или Дракона, так звали архонта из старейшин (отсюда и название — драконовские законы). Они отличались редкой свирепостью и однообразием — за каждую самую незначительную провинность, например, кражу луковицы на рынке, полагалась смерть. Убийство тоже каралось смертью. Согласно античному анекдоту, когда Драконта спросили, почему его законы столь жестоки, он ответил: «Я считаю, что смерть — достойное наказание за мелкое преступление. А за крупное я не мог придумать ничего другого».

И действительно, не мог. Ведь механизм карательных мер еще не отлажен. Нет ни суда, ни тюрем, ни каторги, ни ссылки, все это появится в более позднее время. Тогда, например, опального Овидия не лишат жизни, а сошлют в дикий северный край, туда, где сейчас современная Румыния. А во времена Драконта царила почти патриархальная жизнь. Древние Афины представляли собой небольшое государство на полуострове Аттика. В лучшие времена население Аттики составляло около двадцати тысяч человек. Все — рядом, везде можно дойти пешком.

Вообще не следует забывать, что те социальные механизмы, которые очень скоро предложит своим согражданам Солон, могут действовать лишь в очень малом сообществе. Греческая история — уникальный пример изобретательства, в том числе социального, а уж Аттика — опытное поле для новых социальных инициатив.

Во времена Солона происходило расслоение общества, появились крайние полюса богатства и бедности. Большинство граждан разорялось до такой степени, что под заклад нечего было отдать — последней отдавалась земля.

В этом случае был обычай ставить на этом земельном наделе камень, на котором указывались сумма долга и срок его возврата. Если долг вовремя не возвращался, человек расплачивался собственной свободой. Так в афинском сообществе свободных граждан появляются рабы, кого-то даже продают за море, в Малую Азию.

Любопытно, что население Аттики было автохтонным, то есть коренным. Оно проживало здесь издревле. Примерно в XIII–XI веках до н. э. так называемые дорийцы поглотили раннюю цивилизацию на Балканском полуострове. Аттика не была завоевана пришельцами, потому что богатой не была. И вот сложилась уникальная ситуация — прямые потомки ахейцев, необычайно этим гордившиеся, оказались рабами в собственной стране…

С ухудшением ситуации народ все более приходил в возбуждение. Жизнь становилась страшной и неспокойной. И вот тут возникает Солон. Об истории его появления повествует легенда, но я думаю, в ней есть зерно истины. Афины терпят позорное поражение в войне с соседним городом Мегарами за остров Саламин. И старейшины, чтобы не возбуждать волнений среди граждан, запретили упоминать само слово Саламин под страхом смерти.

А надо сказать, что поднимать вопросы на животрепещущую тему мог любой гражданин Афин, придя на площадь и обратившись к собранию жителей. Традиции родоплеменной жизни были тогда еще очень сильны. И вот однажды утром на рыночную площадь выбегает Солон. Он молод, привлекателен и известен как поэт. Он ведет себя как безумец. Бессвязные слова, ужимки и прыжки, наконец, шапочка на голове, что не было принято в жаркой стране, — все указывало на то, что он и хотел подчеркнуть: его разум помутился. Что случилось? В чем дело? Что произошло с юношей? Уже собирается небольшая группка людей. Когда его наконец плотно окружила толпа, он вдруг бросил шутовскую маску и прочел нараспев патетические стихи собственного сочинения: «На Саламин поспешайте, сразимся за остров желанный, чтобы скорее с себя тяжкий позор этот снять». Конечно, он имеет в виду позор военного поражения. Его речь мгновенно вызвала отклик людей — они одобрительно кричат «ура!». Это был поступок «не мальчика, но мужа». История о том, как Солон пел на площади о Саламине (предположительно, в древности принято было петь стихи и поэмы), передавалась из поколения в поколение на протяжении многих веков.

Его не казнили за нарушение запрета старейшин, а дали право командовать. Далее в источниках — полулегендарные рассказы о том, как под его руководством с помощью военной хитрости афиняне отбили остров Саламин. Солон приказал переодеть молодых юношей-воинов в женские платья, а затем направил их к вражескому городу. Жители Мегар, увидав девушек, решили, что с ними надо познакомиться, а то и овладеть ими.

Причины такого интереса к слабому полу понятны: в древности женщин не хватало, в мирное время женская смертность была значительно выше мужской. И простодушные жители из Мегар устремились вперед. Тогда переодетые воины выхватили мечи и перебили этих наивных и совершенно неготовых к бою людей.

Мы достоверно знаем, что Солон был поэтом. Его стихи охотно цитировал Аристотель в своем знаменитом сочинении «Афинская полития». Трактат, найденный в конце XIX века, содержит мысли философа об идеальном управлении и организации государства. В этой связи Аристотель очень подробно говорит о Солоне и его поэтическом даре. Этих двух незаурядных людей разделяло около двухсот лет, и стихи Солона помнили — ведь поэтов было немного.

Бесспорно и еще одно обстоятельство — он был необыкновенно артистичен. И в то же время отличался детской непосредственностью. В любое время он готов был на шутку, проделку, хитрость, на смелый выпад и иронию. Смелость, находчивость и, безусловно, ум — для старта его карьеры именно эти качества оказались чрезвычайно важны. Авторитет Солона рос постепенно. При завоевании Саламина он показал себя как военачальник и государственный деятель, который отстаивает интересы своего народа. Очень скоро он проявит и свою мудрость.

После того как Солона избрали архонтом, народ ждал от него умиротворения, и он его принес, но не так, как ожидали. Думали, что все случится чудесным образом: сегодня избрали, завтра — спокойная, безбедная жизнь. Народ вообще более склонен верить чудесам и рассчитывать на них, чем предпринимать реальные усилия. А Солон хотел всерьез и надолго ввести рычаги взаимодействия людей и общества. Он еще больше расширил полномочия народного собрания. Законы Солона, одобренные гражданами, вырезались на деревянных таблицах и выставлялись на всеобщее обозрение. Люди в то время уже умели не только читать, но и писать, что свидетельствовало, как совершенно правильно отмечают антиковеды, о довольно высоком уровне развития культуры в целом. Для непросвещенного крестьянства, уткнувшегося в надел, бесполезно устанавливать таблицы с законами. Кстати, они простояли довольно долго, несколько веков. В одной из комедий времени поздней античности о них говорится следующее: «Ну что на этих таблицах? Там можно только овес сушить». На закате античной цивилизации они окончательно разрушились, а вместе с ними законодательная система, созданная Солоном. Она — увы! — оказалась невечной и небезупречной.

Главная его реформа, она называлась «сисахфия» (буквально — «стряхивание бремени»), означала отмену долгов за землю и уничтожение долгового рабства. Более того, были возвращены на родину сограждане, проданные в рабство в Малую Азию, за море. За них вносило выкуп государство. И долговые камни исчезли с земельных наделов. Таким образом утверждался главный принцип античной политической жизни: жители Аттики — свободные люди. Рабство осталось, но рабами могли быть только чужеземцы. Известна фраза, которая приписывается Солону: «Все греки должны быть равны, свободны, и у каждого должно быть не меньше пяти рабов». Эти слова точно отражают социальные воззрения той эпохи. Существовал мир свободных людей, пользовавшихся всеми гражданскими правами, и мир рабов, которые воспринимались низшими существами. На них не сердятся, не обижаются. Еще Гомер задолго до Солона так обмолвился о положении раба: «Вот участь такая досталась». Значит, такова воля богов. И она не подвергается обсуждению.

Женщины не имели никаких политических прав, они жили на женской половине, не участвовали в разговорах и делах мужчин, вели закрытую, семейную жизнь. В Спарте им дали чуть-чуть больше вольности и то только потому, что они рождают воинов, что вызывало у спартанцев уважение и трепет. Но Спарта — другая страна, с другим политическим устройством.

Коренное население Аттики, получив свободу, образовало гражданскую общину, которую потом стали называть полисом. Отныне граждане Афин стали делиться на разряды, которые определялись размерами имущества, а точнее — объемом продукта, произведенного в хозяйстве. Это сразу вызвало недовольство у наиболее знатной части населения — эвпатридов. Им было выгоднее, если бы ценз, определяющий полноту участия в общественной жизни полиса, устанавливался по размерам земли или по знатности рода. Вводимый же Солоном ценз не зависел от размера участка — участок мог быть небольшим, но, если хозяйство работало интенсивно, его собственник оказывался в большем выигрыше, чем владелец большего участка, но работающего с меньшей интенсивностью. Масло, вино и зерно — все, что производят афиняне, измерялось мерами, медимнами. В результате получились следующие разряды для граждан: высший составляли «пентакосиомедимны» — пятисотмерники, в их хозяйстве производилось 500 мер продукта ежегодно. Хозяйство всадников давало 300 мер, зевгитов — 200 и фетов — меньше 200. В соответствии с имущественным положением формировалось и войско. Каждый человек должен был лично участвовать в его создании. Воинская служба была обязанностью жителя полиса, его гражданским долгом.

Представители высшего класса отправлялись на войну в полном вооружении, всадники — непременно с конем, зевги-ты должны были иметь копье и меч. Фетам предписывалось просто явиться к месту сбора ополчения. Ясно, что у них не было денег ни на вооружение, ни на коня, но само их присутствие в войске было необходимо.

Солон прекрасно понимал: чтобы его законы работали, действовали, необходим принцип выборности, как мы бы сейчас сказали, необходима прозрачность власти. И он значительно расширяет права народного собрания, создает совет четырехсот, или булле, предоставив ему немалые полномочия. Это был суд присяжных на выборной основе. Солон добился принятия закона, который назывался «атимия» (буквальный перевод — «лишение чести»). За неучастие в политической жизни человек лишался — частично или в полной мере — гражданских прав. Правитель был уверен, что жители Афин не могут быть инертными и безразличными, когда речь идет об их собственном благополучии и о процветании родины. И закон заставлял быть активным.

Солон был строг. Ему казалось, что он нашел если не идеальный, то оптимальный механизм, который позволяет людям вместе решать насущные вопросы, жить в мире и согласии, любить родину и защищать ее, если ей угрожает опасность. Сейчас, глядя из нашего «далека», мы видим, что он был мудрец, мудрость в нем сочеталась с даром политика. И еще она уживалась с идеализмом, он был идеалист-романтик.

Но… он же придумал остракизм — голосование посредством подсчета голосов на черепках (от слова «остракон» — черепок). Если возникало подозрение, что демократия находится под угрозой, тут же собиралось народное собрание, и афинские граждане писали на черепке имя возмутителя спокойствия. Так из Афин был изгнан Фемистокл, величайший патриот и победитель битвы при Саламине в Греко-персидских войнах. Правда, это случилось много позже после Солона.

Интересно, что археологи нашли черепок, на котором было написано «Фемистокл». Его имя нацарапала рука малограмотного человека, нацарапала коряво, неумело. В данном случае демократия обернулась своей отрицательной стороной — необразованный человек изгнал из Афин величайшего патриота! И Фемистокл уехал в Персию и там, когда персы попытались заставить его воевать против Греции, принял яд.

Люди науки зачастую на вопрос о том, как прошла защита диссертации, отвечают: «Бросили пару черных шаров». Это выражение оттуда, из Афин времен Солона. Тогда голосование осуществлялось с помощью бобов или камешков. Светлые или целые — «за», темные или просверленные — «против». Очевидно, механизм был настолько тщательно продуман и так отлаженно работал, что и по сей день мы пользуемся им.

И тогда выдающиеся умы понимали значение и чрезвычайную важность законов Солона. Вот что писал Аристотель о нем: «Народ рассчитывал, что он произведет передел всего». Народ хотел коммунизма, сказали бы мы сегодня. Тогда, на заре цивилизаций, об опасности и тщетности этих желаний не могли знать. «А знатные, — пишет дальше Аристотель, — думали, что он вернет прежний порядок или только немного его изменит». Естественно, стремления и желания демоса и эвпатридов противоположны. Что же Солон? Он воспротивился тем и другим. Отчаянный человек! «И хотя имел возможность, вступив в соглашение с любой партией, достичь тирании, — ему предлагали: «правь единолично», — предпочел навлечь на себя ненависть тех и других, но зато спасти Отечество и дать наилучшие законы», — заканчивает философ.

Аристотель не был поклонником демократии. Зная, как развивались события уже после правления Солона, Аристотель считал ее порочной формой организации общества. Более того, он полагал, что демократия обязательно вырождается в так называемую «охлократию» — власть черни, толпы. Умен, умен был Аристотель! Но в поисках идеального он тоже не преуспел и идеала не нашел.

Законы Солона касались самых разных сторон жизни. Многие из них сегодня нам кажутся жестокими, странными, но не будем забывать, что мы имеем дело с мышлением человека Древнего мира. Например, им был издан закон, по которому сын мог не кормить престарелого отца, если тот не выучил его в свое время ремеслу. Солон считал, что отец не просто должен заботиться о том, как накормить и одеть своего наследника, но и как обеспечить ему достойную жизнь в будущем. И если в суде сын докажет, что отец его содержал, но не обучал, то он освобождался от всех обязательств перед родителем. Это кажется слишком жестоким и несправедливым. Тогда, однако, этот закон действовал.

В его правление были приняты занятные законодательные акты, сегодня вызывающие улыбку. Объявив войну роскоши — ведь грекам изначально была присуща простота в быту, — он издал закон, запрещающий женщинам тратить слишком много денег на наряды. Одежда должна быть скромной и не привлекать внимания, был уверен он. Можно себе представить, как встретили это постановление женщины! Но первое время и оно исполнялось. Но со временем закон начали обходить. В истории Древнего Рима законы против роскоши, которые издавались Октавианом и Августом, оказались такими же бесполезными — к столу римлян все равно подавали соловьиные язычки. При Солоне предпринимается попытка создать общество свободных и гордых этим людей. Свобода состояла не в отсутствии законов, наоборот — в строгом следовании им.

Неожиданно Солон решает уехать из любимых Афин на десять лет. Известно, что он взял со своих сограждан клятву не менять законы до его возвращения. Что же заставило его покинуть любимый город? Древние авторы пишут, что ему так докучали бесконечными сетованиями — это в его законах не так, то надо исправить, — что жизни ему не стало. Все были недовольны. Солон пишет в одной из элегий: «Трудно в великих делах сразу же всем угодить, я принужденье с законом сочетал. Все когда-то ликовали, а теперь меня всегда злобным взором провожают, словно я их злейший враг». Ему стало плохо в Афинах. Есть версия-предположение, что его изгнали из родного города.

Началось его знаменитое путешествие на Восток, которое, конечно, обросло легендами. Он был в Египте, а также в Лидии — небольшом царстве на западном побережье Малой Азии. Ее правители, и в том числе царь Крез, славились несметными богатствами. С древности и до наших дней известно выражение «богат как Крез». Вскоре это царство будет завоевано жестоким Киром, создателем великой Персидской державы. Кир взял Креза в плен, приказал сжечь его на костре, что было для древних времен делом обычным, и пришел посмотреть, как будут выполнять его приказание. И вдруг из пламени разгорающегося костра он услышал крик Креза: «О Солон, как ты был прав!» Кир был заинтригован: почему этот правитель, которого ограбили, подожгли столицу его государства — Сарды, в минуту страшных мучений вспомнил о Солоне? «А ну-ка, костер раскидать… В чем дело?» — спросил он своего противника. И Крез, как повествует легенда, изложенная в трудах Плутарха и Геродота, рассказал о своей встрече с Солоном.

Слава Солона бежала впереди него, его ждали во дворце Креза. Наконец он появился — пешком, в скромной греческой одежде, и перед первым же слугой, который встретил его у ворот, бросился ниц. Тот испугался, поднял великого мудреца: «Что ты, что ты?» Солон спросил: «А ты не Крез?» «Нет, — отвечал тот, — я недостойный слуга моего великого царя». «А, ну тогда пошли дальше». И так гость обманывался еще несколько раз. Наконец его ввели в торжественный зал, где восседал Крез в роскошных одеждах. Солон вошел, с достоинством поклонился царю. Тот для начала поинтересовался: «А что же ты все время путал меня со слугами?» «Прости, но они так роскошно одеты, что я каждый раз думал, что это царь, — отвечал гость. — У нас в Греции величие в другом». Тогда Крез решил показать ему свою сокровищницу. О ней ходили легенды; те немногие, кто видел ее, лишались рассудка. Теперь Крез ждал реакции Солона, предвкушал ее, потирая руки. Солон взглянул на сокровища, воротился к царю, поклонился ему и на вопрос, заданный не без намека: «Кого из людей ты считаешь счастливейшим?» — ответил: «Царь, после всего что я видел, считаю счастливейшим афинянина Телла».

Пусть фантазия подскажет, что же было с этим великим восточным правителем, получившим столь странный ответ. Кто такой афинянин Телл? Может быть, это великий герой, победивший в десятках сражений, может быть, великан? Солон отвечал: «Этот человек жил в Афинах во время расцвета этого города, питался плодами рук своих, был счастлив в семье и умер, сражаясь за родину». «Кто же самый счастливый после Телла?» — спрашивает пораженный Кир. «Его сыновья, — говорит Солон — они были жрецами Геры в городе Аргосе». Кир спросил: «А эти что? Тоже сражались за родину?» «Нет, — отвечал Солон, — тут другая история». Сыновья Телла совершили подвиг ради своей матери — сами вместо быков, волокли тяжелейшую колесницу к святилищу богини Геры, чтобы она не прогневалась на любимый город. Они отдали все свои силы — молодые и прекрасные атлеты рухнули как подкошенные. Народ восхищался ими, пел, кричал. Люди древности вообще были страшно эмоциональны. Их мать, жрица Геры — богини капризной, строгой, как мы знаем из мифологии, — упала на колени перед алтарем и попросила наградить своих сыновей. И богиня наградила: уставшие, они заснули и больше не проснулись, умерли во сне в счастливейший миг своей жизни».

Нервы Креза не выдержали, и он прямо спросил: «А меня, меня ты считаешь счастливым?» Солон был мудрецом и потому ответил так: «Боги не дали нам знать границ нашей жизни. Объявлять счастливым человека еще живущего — все равно что провозглашать победителем сражающегося воина». И на том уехал. И вот, спустя много лет, объятый пламенем костра, Крез вскричал: «О, Солон!» Кричал ли он так или нет, мы не знаем точно, так рассказывают древние историки. Мы знаем другое. Крез, приговоренный Киром к сожжению, был помилован. Впоследствии он стал советником Кира на долгие времена. И возможно, их связала та правда жизни, о которой поведал Крезу Солон.

А потом Солон вернулся в Афины. Вернулся, и все было так, как должно быть в жизни — сложно. Затевались смуты, противники его законов бились с его сторонниками. Он пытался участвовать в общественной жизни, но не очень успешно. Сказать, что Солон стал непререкаемым авторитетом нельзя, потому что он не был тираном, не окружал себя холуями. Однажды, будучи уже в преклонном возрасте, он встал с мечом на пути тех, кто хотел нарушить его законы. Наивно и трогательно!

Несмотря на смуты, тиранию Писистрата, ее свержение, повторное восстановление демократия продолжала жить. В V веке до н. э. при Перикле в течение лет пятнадцати она достигла почти эталона и представляла собой отлично работающий механизм управления государством. До конца своей жизни Солон жил в Афинах. Там царствовал тиран Писистрат, который, как ни удивительно, относился к бывшему правителю с уважением. Однако друзья Солона, опасаясь за его жизнь, неоднократно просили его уехать, но он не соглашался. Афины были его родиной, и он был их великим гражданином.

Средние века

Хлодвиг

Основатель королевства франков

Имя Хлодвига упоминается в школьных учебниках И истории. Но знают о нем очень мало.

Тем, кого интересует эта фигура эпохи раннего Средневековья, есть что почитать на русском языке. Прежде всего, было несколько изданий «Истории франков», написанной Григорием Турским, младшим современником Хлодвига. Еще одна публикация источника с хорошими комментариями — «Хроники длинноволосых королей» (так называется книга, вышедшая в серии «Азбука средневековья», Санкт-Петербург, 2006 год). Там масса ярких подробностей из жизни Хлодвига. Кроме того, «Рассказы из времен Меро-вингов» французского историка Огюстена Тьерри. Научные труды: «Средневековая цивилизация Западной Европы» Жака Ле Гоффа и «Королевство франков VI–IX веков» Стефана Лебека.

Хлодвиг — племенной вождь, а затем правитель, живший в V — начале VI века, в эпоху великой трагедии — распада Западной Римской империи. Он вождь франков, одного из германских племен, того, что дало название Франции.

Правил он немыслимо долго для своего времени — 30 лет. Основал первую династию предшественников французских королей — Меровингов. Они вошли в историю под двумя забавными прозвищами — «ленивые короли» и «длинноволосые короли».

Родился Хлодвиг предположительно в 466 году. Через 10 лет после его рождения, в 476-м, произошло событие, которое позже условились считать границей эпох, — переворот в Риме. Был свергнут последний римский император, который, по иронии судьбы, носил имя одного из основателей Рима — Ромул. Символы императорской власти были отправлены в Константинополь, столицу восточной части Римской империи. Во времена Хлодвига Великая Римская империя теоретически существовала, но это была уже ее восточная часть, будущая Византия.

Франки сложили о себе предание, согласно которому они вели свое происхождение от царя Трои Приама (а это XIII век до н. э.!). После падения Трои оставшиеся в живых троянцы разделились. Эней повел людей в область Лациум в Италии, будущий Рим; другая часть пошла в Македонию; третья с вождем Торквотом — в Азию (это будущие турки). А отряд во главе с Франком двинулся к берегам Рейна.

Что касается реальных сведений о франках, то они появляются на исторической арене со II века до н. э. Это племя периодически совершает набеги на северную часть Римской империи, в районе реки Рейн. Известно, что франки принимали участие в знаменитой битве 451 года на Каталаунских полях, когда римляне в союзе с германцами встали на защиту своей территории против страшных, неистребимых, непобедимых гуннов. И близ города Тура одержали победу.

Франки жили при позднем родоплеменном строе. Современные археологи и этнографы изучают их капища — священные места, где помещались изображения богов и другие символы. Находят там и черепа людей, что, возможно, говорит о человеческих жертвоприношениях.

Это были варвары, которые скакали на неоседланных лошадях и блестяще владели фрамеями — своим коронным оружием, которое представляет собой заостренное древко, не очень большое, но и не очень маленькое. Прообраз копья. Была у них на вооружении и секира.

Германцы не возводили военных лагерей, крепостей, как римляне. Их воины шли в бой, а за войском двигались обозы с женщинами и детьми. Почему у германцев отступление было невозможно? Им некуда было отступать. За их спинами женщины и дети. Поэтому они должны или погибнуть, или победить.

Франки носили одежду из шкур, что потрясало римлян. Эпоха торжества варваров была в глазах римлян истинным концом света. В общем, это правильно — пришел конец Великой всемирной империи.

Отец Хлодвига — вождь франков Хильдерик, из рода Меровеев. Дед, Меровей, по-видимому, возглавлял войско франков в битве на Каталаунских полях. О нем сохранилась легенда, будто он родился от союза морского чудовища с земной женщиной. Мифологический шлейф обязательно появляется, когда племенная власть готова перерасти во власть монархическую. Тогда один из вождей хочет показать, что он не такой, как все остальные, и потому имеет право занимать особое положение.

Мать — Базина Тюрингская — была женой племенного вождя и бежала от мужа к Хильдерику. После важных предзнаменований, описанных в хрониках, она родила Хлодвига. Нельзя не удивиться тому, что хроники все-таки ведутся и в это страшное время, когда происходит крушение цивилизации. Некоторые книжники все же уцелели. В хронике римлянина Исидора Севильского, «Истории франков» епископа Григория Турского VI века, «Хронике Фредегара» середины VII века, хронике Павла Диакона VIII века рассказывается о Хлодвиге.

В 481 году, в возрасте четырнадцати лет, он начал после смерти отца править частью салических (то есть «приморских») франков, тех, что жили на побережьях северных морей. (Еще были рипуарские франки, селившиеся по берегам Рейна [ripus — лат. Река].)

Пять лет ему пришлось драться за объединение двух народов и завоевывать римскую Галлию — северо-восток будущей Франции. Там правил римский наместник Сиагрий.

Управляемая им провинция была окружена со всех сторон франками, готами, бур-гундами. А в самой римской Галлии сохранялся островок рухнувшей империи, так как Сиагрий не подчинился власти Одоакра, свергнувшего последнего римского императора.

Хлодвиг в союзе со своим родственником королем Раг-нахаром разбил Сиагрия, и тот бежал к готскому королю Алариху II, просил у него убежища. Однако Аларих из страха перед Хлодвигом выдал связанного Сиагрия послам. Продержав пленника некоторое время под стражей, Хлодвиг повелел заколоть его мечом. Король франков был прост и жесток.

Франки признали Хлодвига своим единственным вождем, совершив незамысловатый ритуал: просто подняли его на руках над собой.

Галлия V века — это смешение этносов и культур. Германцы пришли туда, где проживали галлоримляне, исповедовавшие христианство. Ведь христианская религия была в позднем Риме официальной.

Хлодвиг принял христианство в его ортодоксальной версии. Но его путь к этой религии не был прямым.

В процессе завоевания Галлии франки захватывали города и грабили церкви. Они были язычниками и не боялись чужого и непонятного бога. Один эпизод из жизни Хлодви-га особенно красочно передан Григорием Турским. Франки устроили разграбление города Суассона. В храме среди реликвий была некая драгоценная чаша, дорогая местному епископу и как предмет культа, и как произведение искусства.

Хлодвиг — это дикарь, одетый в шкуру, косматый, потому что у Меровингов семейная традиция — никогда не стричь волосы. Считается, что если они остригут волосы, то потеряют свою силу. И вот этот лохматый, полудикий язычник почему-то решает прислушаться к просьбе епископа. Так подсказывает чутье. Хлодвиг дает обещание, что получит эту чашу и вернет ее в церковь Суассона.

Раздел награбленного у франков совершался по жребию. Но на сей раз было сказано, что вождь дополнительно к своей доле хочет и эту чашу. И нашелся поборник демократии, который не почувствовал, что времена меняются, и возмутился: «Почему это так? Пусть получит как все! Только по жребию!» А чашу уже отложили, чтобы отдать вождю. Этот воин схватил свою секиру и ударил по чаше. Расколол он ее или только повредил, мы не знаем. Но удар секирой был.

Хлодвиг все-таки получил чашу и вернул епископу, хоть и в поврежденном виде.

Воин не понес никакого наказания. Военная демократия была еще жива. Но, как пишут источники, вождь затаил обиду в сердце. И все поняли силу этой обиды ровно через год, когда Хлодвиг устроил традиционный смотр своего войска. Все должны были с оружием построиться на большом поле. Хлодвиг прошел вдоль рядов. Он узнал того воина, схватил его секиру, сказал, что она не начищена и бросил на землю. Когда воин нагнулся за оружием, Хлодвиг своей секирой то ли рассек ему голову, то ли отсек ее, со словами: «Так ты поступил с суассонской чашей». После этого все замерли и, как пишут авторы хроник, старались никогда больше ему не перечить. И были правы, потому что скоро выяснилось, насколько свиреп его нрав.

Тем удивительнее, что такой человек пришел к христианству.

К 496 году Хлодвиг стал уже сильным, признанным властителем.

Он был женат. Его жена, которую звали Хродехильда из дома Бургундов, была христианкой. Она уговаривала мужа принять христианство, а он отказывался и говорил, что ее бог никак не явил своих сил. Хлодвиг был уверен, что его языческие боги, прежде всего Один, хранят франков.

Когда родился первенец, Хродехильда, конечно же, решила крестить его. Хлодвиг не возражал. Этот варвар занял позицию наблюдателя. Жена понесла крестить этого мальчика, наследника. И он умер прямо в крестильных одеждах. Казалось бы, теперь Хлодвиг должен был окончательно отказаться от мысли креститься самому. Но Хродехильда проявила истинно христианское смирение, сказав: «Благодарю своего Господа за то, что он призвал это маленькое существо в свое счастливое царство».

Она родила второго ребенка — Хлодомера. Снова крестила. Он начал болеть. Хлодвиг сказал: «Ты видишь, что творит твой бог!» Но мальчик выжил.

И тогда Хлодвиг решил испытать этого христианского бога. Он заявил: «Я иду в поход против алеманнов. Они воинственны, опасны. Поход тяжелый. Если твой бог дарует мне победу, я в него уверую».

Все получилось удивительно. Алеманны при виде франкского войска просто побежали, а их вождь погиб в бою. В те времена это значило, что войско сдается. Хлодвиг свой обет решил выполнить и заявил епископу, что готов принять христианство.

Его крестили. Вместе с ним крестилось его войско. После крещения епископ прочел проповедь о страстях Христовых. Хлодвиг заявил: «Если бы я там был вместе с франками, мы бы освободили его от несправедливости». Епископ сказал: «Что ж, ты настоящий христианин».

После этого поход против готов проходит уже под христианскими лозунгами. Готы, как и другие германские племена, тоже приняли христианство, но не в ортодоксальной версии, как Хлодвиг, а в форме одной из его «боковых ветвей» — арианства. Эта версия христианской веры и организации церкви была названа по имени священника Ария. Она отличалась большей простотой и доступностью. Однако ортодоксальная церковь признала ее ересью. Это позволило весьма сообразительному вчерашнему дикарю Хлод-вигу объявить свой завоевательный поход против готов «борьбой с еретиками-арианами». Хронисты отмечают чудеса, помогавшие Хлодвигу: огромный олень показал, где перейти разлившуюся реку, над шатром короля близ Пуатье появился большой огненный шар.

Поход удачный и очень важный. Хлодвиг захватил Бордо, Тулузу, сокровища великого вестготского вождя Алари-ха. Эта победа, более значительная, чем все прежние, убедила его в силе христианского бога.

Хлодвиг устроил торжества в городе Туре, оформив их в римско-христианских традициях. Он получил грамоту Византийского императора Анастасия, который объявил его консулом. Подобно римскому императору, Хлодвиг облачился в пурпурную тунику и тогу, с диадемой на голове проехал по городу, разбрасывая золотые и серебряные монеты на радость толпе. Все смешалось в эту эпоху, называемую эпохой Великого переселения народов.

Столицей Хлодвиг сделал город Париж. Это было место укрепленное и относительно безопасное, островное, окруженное болотами, речками. А ведь в те времена каждый правитель должен был постоянно думать об обороне. И вот Хлодвиг избрал Париж, который не все время потом был столицей, долго оставаясь резиденцией графов, но в конце концов, в X веке, сделался главным городом Франции — чутье, которое было так развито у этого человека, при всей его косматости и неотесанности не подвело его.

Безусловно, Хлодвиг тянулся к цивилизации, и это касалось отнюдь не внешнего вида. Именно при нем около 500 года происходит первая запись обычного права — тех законов, которые до этого были обычаями, хранились устной традицией. Записывается знаменитая «Салическая правда». Подобные «правды» постепенно появились у многих германских племен: «Алеманнская правда», «Бургундская правда», «Вестготская правда» и другие. Но «Салическая» — из самых ранних.

Сам же Хлодвиг оставался, по существу, варваром. Хотя формально у него была только одна жена, известно, что все Меровинги совершенно спокойно смотрели на многоженство. Епископы не могли их уговорить, что жену положено иметь одну. И после Хлодвига тоже. И Карл Великий, уже из следующей династии Каролингов, тоже смотрел на это совершенно спокойно.

В числе заметных качеств Хлодвига — беспощадность к врагам… и родственникам. В хронике говорится: «Он мудро утверждал, что никто из его родни не должен остаться в живых, за исключением того семени, которое ныне правит». То есть он счел необходимым истребить родственников только потому, что они могут помешать дальнейшему правлению его сыновей. И это для него дело очень простое. Он действительно воевал против родственников и уничтожил их всех, кого-то даже лично, просто потому, что это родственники.

Людей, которые помогли ему истребить родню, он подкупил запястьями и перевязями из золота. А потом обнаружилось, что это не золотые вещи — они только позолочены, а внутри медь. Получатели взятки возмутились. Хлодвиг же ответил: и так много для предателей, не надо было предавать своего господина!

В Кельне, у рипуарских франков, правил некий Зигиберт. Хлодвиг указал его сыну, Хлодерику, на старость и слабость отца. Обещал обеспечить сыну власть после его смерти. Хло-дерик понял намек и убил отца. После этого наемники убили Хлодерика — и Хлодвиг захватил его «королевство».

И этот полудикий человек варварской эпохи обладал, тем не менее, чем-то вроде политического чутья, тем, что много веков спустя назовут умением лепить свой образ. Да и то, что потом назовут цинизмом и коварством, было его повседневной практикой.

Конец правления Меровингов был очень печальным. В то время большая часть земель Галлии была покорена, за исключением Прованса, Септимании и королевства бургундов. Три сына Хлодвига: Хлодомер, Хильдеберт и Хлотарь — в соответствии с франкской традицией получили более или менее равные части. Хлодомер унаследовал территорию бассейна Луары, Хильдеберт — земли, впоследствии получившие название Нормандии. Младший сын Хлотарь — северные земли салических франков: от прирейнской низменности до Суассона (в том числе город Турне). Четвертая же, северо-восточная часть, между Рейном и Луарой, самая большая, включавшая около трети территории Галлии (две римские провинции Германии, Первая Бельгия и юго-восточная часть Второй Бельгии, а также земли по среднему течению Рейна), досталась Теодориху, старшему сыну Хлодвига, который был рожден от брака короля с язычницей.

Новые короли относились к этим землям как к собственным поместьям: бесконечно делили землю, объединялись и снова начинали все делить. В итоге они растеряли свой личный земельный фонд. Меровингов стали называть «ленивыми королями», а точнее было бы перевести их прозвище словом «безвластные». Они утратили реальную возможность управлять, и власть захватили те, кто назывался управителями дворца — майордомы. В середине VIII века, в 751 году, они сменят Меровингов на престоле будущей Франции. По имени их самого яркого представителя бывшие майордомы будут называться Каролингами.

Времена Меровингов, которых так ярко представляет фигура Хлодвига, — это, можно сказать, предыстория, пролог к будущей подлинной истории Франции.

Харун аль-Рашид

Халиф 1001-й ночи: народная мечта

Харун аль-Рашид жил во времена отдаленные, в VIII–IX веках, и жизнь его окружена мифами.

Кто он в истории? Пятый по счету багдадский халиф из династии Аббасидов, владевших знаменитым государством, огромным и недолговечным. Его правление — время последнего расцвета Багдадского халифата. При нем же начинается закат. А после него — развал.

«После него» не означает «из-за того, что его не стало». Но народной памяти не прикажешь. Фольклорная фантазия создала своего халифа, воплотив вечную мечту о великолепном правителе, при котором «все было хорошо». Понятно, что после него «стало плохо». Идеальный образ халифа известен нам по циклу сказок «Тысяча и одна ночь»: добрый, благородный, отважный, любит народ.

В состав Багдадского халифата входила громадная территория — результат арабских завоеваний, движения на запад и в Африку. Сейчас на этих пространствах арабские государства Азии, Иран, южная часть Средней Азии, Северная Африка.

Это колоссальное государство оставалось самостоятельным не очень долго, с 750 по 945 год. Потом оно было завоевано соседним мусульманским государством Буидов, которые пришли из глубин нынешнего Афганистана. А в 1055 году покорено турками-сельджуками.

Получается некая почти призрачная страна, где сменялись на престоле арабские и иранские правители. В этом отличие халифата Аббасидов от халифата Омейядов на Пиренейском полуострове, где было только арабское правление.

О Харуне аль-Рашиде написаны многочисленные средневековые труды. У арабов была высокоразвитая письменная культура. Специалисты даже называют ее филологической. От средневекового арабского Востока сохранилось больше рукописей, чем от Запада той же эпохи. И это несмотря на то, что огромное число письменных памятников было уничтожено в результате монголо-татарского завоевания. Среди сотен тысяч уцелевших рукописей — «Тысяча и одна ночь».

Сохранились произведения богослова Ибн-Джарира, ат-Табари, младшего современника Харуна. Практически в одно время со знаменитым халифом жил и Абу-ль-Хасан аль-Масуди, историк, географ и путешественник. Его труды переведены на русский язык.

А еще от людей той эпохи остались дневники, личная переписка…

Харун аль-Рашид родился в 763 или 766 году (есть сомнения в датировке) в городе Рее, близ современного Тегерана. Он был третьим сыном халифа, а значит, имел немного шансов на престол.

Отец — халиф аль-Махди, при котором империя тоже процветала. Мать — рабыня из Йемена по имени аль-Хай-зуран, знаменитейшая женщина. Дело в том, что халиф женился на ней официально в 775 году.

Халифы всегда держали женщин в гареме, а с некоторыми заключали брак. У халифа аль-Махди тоже было много жен из разных стран, много детей. Все это способствовало придворным интригам.

Мать Харуна аль-Рашида оказалась талантливейшей интриганкой. Она твердо решила, что для престола подходит именно ее сын. Все силы она отдала тому, чтобы возвести его на трон, а потом в течение семнадцати лет сама добросовестно правила.

Важную роль сыграл в жизни Харуна воспитатель — некто Йахья ибн Халид, из знаменитого персидского рода Бармакидов, выходцев из Индии. Вероятно, он принял ислам, но до того был приверженцем какого-то из индийских вероучений.

А старший сын воспитателя был молочным братом Харуна аль-Рашида. И любимцем. Как считают биографы, любимцем во всех смыслах.

Пятнадцатилетним юношей Харун сделал первый шаг к воцарению. Его мать и воспитатель Йахья добились, чтобы он был поставлен командовать большим аббасидским войском в двух военных походах против Византии.

Надо сказать, что соседняя Византия — крупное, хотя и рыхлое государственное образование, христианская, в дальнейшем православная страна — была главным противником халифата Аббасидов.

Харун аль-Рашид возглавил два похода против соседей-иноверцев. Реально он, конечно, ничем не командовал, был окружен военачальниками, зато его имя зазвучало.

В 779–780 годах арабы захватили значимую для Византии крепость Самалд. А самое важное, что в 781–782 годах это войско под командованием пятнадцатилетнего Харуна вышло на Босфор.

Прежде арабы никогда морем не интересовались. Это была сухопутная завоевательная цивилизация. Именно при Харуне море было замечено. Появилась идея господства на море.

За бесспорные заслуги отец назначил Харуна правителем больших областей: Ифрикии (современный Тунис), Сирии, Армении и Азербайджана.

Теперь Харун был достаточно близок к трону, чтобы мать и воспитатель осуществили свой план — сделать из него преемника.

Они убедили халифа аль-Махди пренебречь правами старшего сына, Мусы, и назначить наследником Харуна. Чтобы убедить Мусу отречься от своих прав, халиф направился к нему в одну из провинций — и в пути умер при загадочных обстоятельствах. Ведь у Мусы были свои придворные сторонники.

Итак, первая смерть на пути легендарного Харуна к престолу. К власти же все-таки пришел Муса. Он правил под именем аль-Хади. Харун был заключен в тюрьму, его мать отодвинута в тень, Йахья обвинен в неверии, ему грозила смерть.

Но Бармакиды не сдавались. Они верили в успех и продолжали плести интриги. Всего через год молодой и здоровый аль-Хади внезапно умер. Молва твердо говорила, что он был задушен во сне. Видимо, зря он не отправил Хайзу-ран в темницу.

После этой смерти и Харун, и Йахья были немедленно освобождены, мать и воспитатель начали править вместо нового халифа.

Похоже, Харун и не рвался тогда к реальной власти. Ему нравилось именоваться халифом, но он предпочитал сначала пожить в свое удовольствие. На какое-то время он предался отстраненной праздности. В его поведении появились черты, так ярко отразившиеся в сказках «Тысячи и одной ночи». Например, походы по Багдаду с Джафаром, сыном Йахьи, ближайшим другом, наперсником, советчиком. Правда, походы эти вовсе не имели цели узнать, как живет народ. Это была скорее форма развлечения.

А в 803 году, через семнадцать лет, сразу после смерти матери, Харун аль-Рашид, можно сказать, совершает государственный переворот при собственном дворе.

При жизни матери, которую он, видимо, искренне любил, он ни разу не попытался лишить ее власти. Но как только она скончалась, Харун пожелал стать единоличным, никем и ничем не ограниченным правителем.

Произошло стремительное падение семейства Бармакидов, а любимый друг Джафар был казнен. Очередной труп на пути к единоличной власти…

Тело Джафара было расчленено, а куски разбросаны по мостам, дабы все видели, что ждет того, кто покусится на власть халифа.

Что дало Харуну основания подозревать Джафара в измене? Есть предположение, что друг, пользуясь близостью к семье властителя, тайно женился на его сестре. У них было двое детей. И халифу это совсем не понравилось.

Великий визирь Йахья и все члены его семьи были отправлены в темницу.

Харун начал править сам. До его кончины оставалось всего шесть лет, и все это время он усердно занимался делами государства. Нельзя сказать, чтобы у него не было вовсе никаких свершений.

Какие проблемы он должен был решать? Главное — это соперничество с Омейядами. Халифат, охватывавший огромную часть тогдашнего цивилизованного мира, распался по политико-религиозным мотивам. Аббасиды вели свой род от дяди единственного на земле пророка Мухаммеда, а Омейя-ды — от дочери пророка Фатимы и его зятя. В основе противоречий — спор о том, чья власть теснее связана с пророком, а следовательно, более законна. К этому прибавлялись и некоторые расхождения в политическом устройстве.

Конечно, обе династии имели притязания на дальнейшее расширение территорий.

В этом смысле чрезвычайно существенно, что Харун еще в юности обратил внимание на морские направления. Теперь он продолжил эту линию завоеваний.

В 805 году он осуществил морской поход на Кипр, в 807-м — набег на остров Родос. Им овладела несвойственная ранее арабам идея морского могущества.

Кроме того, он продолжал борьбу с Византией, причем был совершенно непримирим. Этим столкновениям он придавал отчетливо религиозный характер. (Сам он был глубоковерующим человеком и не раз совершал паломничество в Мекку.) По договорам, заключенным в 90-х годах VIII века с императрицей Ириной и императором Никифором, Византия платила халифату дань, и это поддерживало авторитет Аббасидов.

Но Харун проявил религиозную беспощадность, уничтожив все христианские церкви на отвоеванных и пограничных с Византией территориях. У него была могучая идея укрепления веры. Вера в Аллаха, единственного бога, давала фундаментальную основу для завоеваний и подавления других народов.

Арабы обжили Аравийский полуостров в IX веке до н. э. И за шестнадцать столетий доисламской истории они не создали никакого государства, хотя и не были никем покорены. Кочевники, бедуины, патриархальная, ровная, спокойная жизнь… Со 106 года они провинция Рима — Аравия. В VI веке Византия ненадолго покорила арабские племена Сирии.

В общем, арабы не покорились никому, кроме ислама. Рождение пророка Мухаммеда датируется примерно 570 годом. В VI веке начинается победоносное шествие новой религии. Именно ей арабы предались всецело.

Внутри державы Харун ввел определенные ограничения для иноверцев. Они должны были подпоясываться веревками, носить специальные безобразные стеганые шапки, ездить только на ослах и так далее. Типичная дискриминация.

Но и у основной массы народа Харун популярностью и любовью вовсе не пользовался, потому что налоги выколачивал беспощадно.

Показательно, что халиф старался не жить в Багдаде, где собирался самый энергичный, мыслящий, готовый к бунту народ. Ссылаясь на климат, он переехал в Ракку, на реке Евфрат: там, мол, свежий ветерок от воды веет. И в Багдаде бывал только наездами.

Есть какая-то ирония судьбы в том, что он, восславленный в сказках как путешественник по ночному Багдаду, именно этого города боялся и совсем его не любил.

Харун аль-Рашид обладал еще одной гранью натуры, столь характерной для его легендарного образа. Он был покровителем наук и искусств.

Надо сказать, что он в этом совершенно не оригинален. Деспотические правители Востока в силу каких-то труднообъяснимых внутренних побуждений намного раньше, чем это случилось на Западе, начали стягивать к своим дворам просвещенных людей. В ту же эпоху, что и Харун аль-Рашид, в Европе ученым покровительствовал император франков Карл Великий.

По легенде, между этими двумя правителями были контакты. Так ли это в действительности? Некоторые специалисты, например отечественный востоковед В. В. Бартольд, считают их чистым вымыслом. Другие, и среди них А. П. Леван-довский, ссылаясь на многочисленные европейские хроники и свидетельства одного из придворных Карла Великого, подтверждают, что Харун действительно прислал императору подарки, в том числе белого слона. Сохранилось даже имя слона — Абу-ль Аббас. Карл долго повсюду водил его за собой.

Бартольд ссылается на отсутствие верительных грамот, вообще каких бы то ни было документов, которые прямо доказали бы наличие посольства. Но время так беспощадно к документам! Левандовский же рассуждает так: соперничество Аббасидов и Омейядов могло подтолкнуть Харуна к контактам с христианским правителем, то есть, с его точки зрения, язычником. Карл Великий, завоевав Северную Испанию, создав там провинцию — Испанскую марку, — стал соседом Омейядов. Дружить с соседом своих врагов было дипломатически очень предусмотрительно.

Сохранилась фигурка из слоновой кости, которая точно попала к Карлу Великому с Востока. Европейского императора поразил и облик животного, и, главное, материал, из которого фигурка была изготовлена. Он спросил, что это. Ему ответили — зуб животного. Он был потрясен и захотел, чтобы такое огромное животное появилось при его дворе.

Если Харун действительно прислал слона, то не самого обыкновенного, а белого. Слоны-альбиносы — это редкость. Подарок должен был польстить честолюбивому западному правителю.

Покровительствуя наукам и искусствам, Харун создал Дом знаний. Здесь собирались ученые и сочинители, среди которых преобладали стихотворцы. Это время не случайно называют арабским Возрождением. Поэтическое слово ценилось очень высоко. Даже историю и географию писали в стихах. Один из древних историков Аравии Хишам ал-Кал-би написал такие строки о ком-то из героев прошлого: «Я не слышал стихов о нем, ни у них, ни у других племен». В его устах это фигура забвения. Если о ком-либо или о чем-либо нет стихов, значит, это не существует.

Харун аль-Рашид поддерживал строительство школ, больниц, при нем было собрано много рукописей — сотни тысяч томов.

Славилась благотворительностью и его любимая жена — Зубейдэ. На собственные средства она раздавала исключительно щедрую милостыню. По дороге в Мекку построила колодцы из камня, тиса, обожженного кирпича, очень надежные, которые сохраняли воду, в том числе и дождевую. Это были искусственные водоемы для паломников, путников, чтобы они не мучились от жажды. Эта женщина сумела оставить по себе добрую память. Может быть, она пыталась искупить грехи своего супруга-узурпатора.

У них было три сына: Мухаммед Аль-Амин, что означает «надежный», Абдалла Аль-Мамун — «достойный доверия», Касим Аль-Мотаман — «уверенный». Чувствуется надежда на преемников.

Но Харун аль-Рашид, которого никак нельзя назвать мудрым правителем, совершил страшную ошибку, типичную ошибку этой стадии развития цивилизации. Он разделил свою империю. До него халифы объявляли наследником одного из своих детей. Харун же, наверное, очень любил сыновей. Он стал намечать, кому из них достанется какая часть. И окрылил их этими обещаниями.

Смерть настигла его внезапно. Ему было 47 лет. Он направился на подавление одного из многочисленных восстаний, которые то и дело вспыхивали на границах халифата, в Хорасан, на северо-восток Ирана. И умер в пути. Молва утверждала, что он был отравлен.

После его смерти начались гражданские войны между сыновьями.

В арабской истории Харун аль-Рашид вовсе не считается образцом правителя. Его как не любили в Багдаде при жизни, так и не полюбили после. А вот в нашем европейском сознании красота восточных сказок вылепила его привлекательный образ. Уж очень хороши сказки!

Почему же Харун аль-Рашид, узурпатор, жестокий правитель, реально правивший всего шесть лет, но так очевидно испорченный абсолютной властью, запечатлен в них как образец благородства? Само имя его означает «справедливый». В сказках «Тысячи и одной ночи» он возвращает бедняку присвоенные богачами деньги, жалеет вдову, подает милостыню нищему, наказывает судью, принявшего несправедливое решение. Будто и не было крови, грязи, заговоров, интриг!

Вот что пишет по этому поводу профессор МГУ И. М. Фильштинский: «… в процессе создания мифа реальность, какой бы достоверной и очевидной она ни была, оказывается бессильной перед творимой коллективным сознанием легендой, отвечающей неким социально-психологическим потребностям общества определенного времени. Энергия противостояния мифа реальности не ослабевает под напором достоверных и широко публикуемых фактов. Мы имеем возможность убедиться в этом, будучи свидетелями новейшей истории. Напротив, противоборство с фактами придает мифу некую агрессивность. Так на наших глазах рушится старая просветительская утопия, согласно которой знание побеждает предрассудки и заблуждения». Грустная, но убедительная мысль. И очень созвучная новейшей истории, включая и день сегодняшний. Миф становится реальностью. И он, в общем, непобедим.

Готфрид Бульонский

Защитник гроба Господня

Слово «Бульонский» для русского уха звучит занятно. Но носитель этого имени — фигура вполне серьезная. Герцог Нижней Лотарингии. Бульонский — по названию родового замка Bouillon. Дата рождения предполагаемая — 1060, дата смерти определенная — 1100 год. Точная причина смерти неизвестна.

Один из предводителей Первого крестового похода 1096–1099 годов. Главный ли он в этом походе? Споры бесконечны. Точно одно — при нем шло 20-тысячное войско, собранное в Лотарингии. И доподлинно известно, что в Иерусалиме, куда крестоносцы все-таки дошли, где они на время победили мусульман, Готфрид приобрел необычайный титул — Защитник Гроба Господня.

Но вернемся к началу. Что же такое Лотарингия? Это вечное яблоко раздора между Францией и Германией, образовавшееся в IX веке, когда 11 августа 843 года три внука Карла Великого — сыновья короля франков Людовика Благочестивого Лотарь I, Карл II Лысый и Людовик II Немецкий заключили Верденский договор — соглашение о разделе империи.

Западно-франкское королевство получил Карл Лысый. Восточно-франкское — будущую Германию — Людовик Немецкий. А между этими владениями оставили воображаемый (а потом и реальный) коридор, часть Северной Италии, завоеванную Карлом Великим, и земли по течению Рейна. Промежуток между будущими Францией и Германией. Так и образовалось это яблоко раздора — Лотарингия, которая досталась старшему брату по имени Лотарь.

Королевство Лотаря было, конечно, нежизнеспособно. Позже, в середине X века, Нижняя Лотарингия отделилась от Верхней. Сегодня эта долина реки Мааса частично в Бельгии, частично во Франции, Германии, Люксембурге.

Готфрид из рода графов Булони, которые утверждали, что восходят прямо к Каролингам. По крайней мере, его мать Ида, безусловно, была из потомков Карла Великого. Ее брат — герцог Нижнелотарингский Готфрид. Он передал любимому племяннику свой титул.

Отец — Евстафий II — верный друг и приверженец Генриха IV, германского императора, вступившего в непримиримую борьбу с отчаянным, харизматичным Папой Григорием VII. Известен эпизод трехдневного покаяния императора перед Папой в городе Каноссе в 1077 году.

Евстафий, который был на стороне императора, оказался враждебен Папе Римскому. Есть версия, что личный энтузиазм Готфрида в отношении участия в Первом крестовом походе отчасти связан с желанием искупить отцовский грех противостояния самому Папе.

Когда Готфрид сделался знаменит как Защитник Гроба Господня, молва приписала ему задним числом необычное происхождение. Будто бы происходил он от некоего рыца-ря-Лебедя, — это персонаж лотарингских саг, символ рыцарства. И мать якобы предсказала будущее этого ребенка.

Графы Булони были обеспеченнее многих других:

Нижняя Лотарингия в те патриархальные времена побогаче многих других областей.

Однако в положении Готфрида есть один минус. Большую часть своих земель он получил от благодарного императора Генриха IV в качестве бенефиция. Была такая форма земельного владения, возникшая в Западной Европе в VIII веке. Это земля, даваемая сеньором вассалу при выполнении определенных условий. Прежде всего, военная служба, клятва верности. Доходы с этой земли бенефициарий (то есть тот, кому она дана) получает полностью. Но он владеет ею только на протяжении жизни. Бенефиций не наследуется. Наследственным позже станет феод.

Так что основная часть земель Готфрида — бенефиций. И это толкает исследователей, склонных толковать Крестовые походы грубо материалистически, утверждать, что главным было получение земель на Востоке, а вовсе не религиозная идея.

Наверное, определенная доля истины в подобных рассуждениях есть. Людям свойственно думать о потомках. Кстати, братья Готфрида — старший, граф Евстафий Булонский, и младший, Будуэн, вообще не имевший владений, тоже очень энергично проявили себя в Крестовом походе.

XI век — это рубеж раннего и зрелого Средневековья. В Крестовых походах как в капле воды отражается существо эпохи со всеми ее противоречиями.

Официально было восемь Крестовых походов, между 1096 и 1270 годами. В 1270, при подготовке восьмого похода, умер французский король Людовик IX Святой, его совершенно правильно называют «последний крестоносец». Движение иссякло.

Что стало поводом для походов? В 70-х годах XI века в результате нескольких акций турки-сельджуки отвоевали у слабеющей Византии Иерусалим, связанный со всеми христианскими преданиями. Это город, где должна находиться Голгофа, где был распят Христос, где он прошел свой Крестный путь с терновым венцом на голове и где был христианский храм, называвшийся храмом Гроба Господня. Хотя гроба как раз у Христа не было. В храме и по сей день находится камень, на котором омыли его тело, прежде чем совершить захоронение в пещере, по законам того времени и приперев вход в пещеру тяжелым камнем. То есть Иерусалим — это святыня святынь. Это камни, по которым ступали ноги Христа, апостолов, место, где все начиналось.

Турки захватили город, построили мечети и поместили там свои мусульманские святыни. А религиозные чувства были в эту эпоху очень сильны в Западной Европе.

В ноябре 1095 года в южнофранцузском городе Клер-моне Папа Урбан II, человек значительный, сильный, умный, хитрый политик, созвал Собор. После девяти дней работы, в течение которых разрабатывались реформы по очищению церкви, было объявлено, что Папа выступит с речью за городской стеной.

В том, что он решил выступить не в церкви, было что-то необычное. Стали сооружать помост. Стук топоров, визг пил, всеобщее волнение… 26 ноября 1095 года Папа, в роскошной тиаре, во главе торжественной процессии вышел из городских ворот на поле, возбуждение многотысячной толпы достигло очень высокого уровня.

Сохранились несколько описаний папской речи. Одно из надежных оставил хронист Роберт Реймский, который, видимо, присутствовал там лично.

Папа говорил перед огромной толпой. После каждой фразы делал большую паузу, чтобы те, кто его услышал, пересказывали другим. А те — следующим. Так что каждый фрагмент повторялся по многу раз. Поэтому речь запомнилась, и текст ее нам известен.

Сначала Папа описал страдания христиан на востоке. Раздался общий плач. Вообще человек Средневековья бурно проявлял свои чувства. В нем была свойственная ранним цивилизациям детскость и простота.

Затем Урбан II сказал рыдающей толпе: «Земля, которую вы населяете (а это юг Франции), сжата отовсюду морем и горами. Поэтому она сделалась тесной при вашей многочисленности. Богатствами же она не обильна и едва прокармливает тех, кто ее обрабатывает. Отсюда происходит то, что вы друг друга кусаете и попрекаете, аки псы, ведете войны, наносите раны. Пусть же теперь прекратится ваша ненависть, смолкнет вражда, стихнут войны и задремлют междоусобия. Идите ко Гробу Святому. И Святая Церковь не оставит своим попечением ваших близких… Освободите святую землю из рук язычников и подчините ее себе».

Не забыл Урбан II сказать и о материальной стороне дела. Вдруг нечто такое практическое звучит в его высокодуховной речи: «Земля та течет молоком и медом. Иерусалим — пуп земли, плодороднейший, второй рай. Он просит, ждет освобождения. Кто здесь горестен и беден — там будет радостен и богат!»

Слова Папы прозвучали очень вовремя. Это было тяжелое время после Великого переселения народов. В Западной Европе перед первым Крестовым походом случились так называемые «семь тощих лет». Неурожай, страшный голод. А раз голод — значит эпидемии, вымирают целые деревни. Призывы Папы упали на подходящую почву. Люди готовы были бежать от своих бед. Туда, куда указал Папа. Урбан II призвал начать поход 15 августа, в день Вознесения Богородицы. Но крестьяне не вытерпели, пошли раньше — и не дождались огромного урожая 1096 года.

Начало Крестовых походов было просто ужасно. Крестьяне не знали толком, куда идут. Ничего не знали о расстоянии, о географии. Завидев какой-нибудь немецкий город, увидев шпиль собора, спрашивали: «Это не Иерусалим?»

Поначалу выражения «крестовые походы» не было. Говорили «путь к Храму». Паломничество. Так называли это современники. А название «крестовые походы» возникло потом, потому что участники этого движения нашивали на одежду кресты. Самые фанатичные могли даже в религиозном порыве выжечь или вырезать крест на своем теле.

Духовная составляющая была очень важна. В рационально мыслящем XVIII столетии просветители назвали Крестовые походы «странным памятником человеческой глупости», «кровавым безумием». Безусловно, нужен элемент безумия, чтобы отправиться вот так, совершенно не понимая куда. Крайние скептики со второй половины XIX века вообще заявляют: «Да они просто грабили по дороге!» Грабили. Еще как грабили. Совершали всяческие жестокости? Безусловно. Где же их религиозность? Ну, жестокость против «неверных» казалась участникам этого движения вполне оправданной.

Это страшное воинство, разграбив по дороге Венгрию, появилось в Константинополе. Пришли к императору Алексею II Комнину и потребовали: «Переправляй нас в Иерусалим, мы защитим, спасем, освободим земли!» Он увидел, что это такое, и поспешно отправил паломников в Малую Азию.

Там десятки тысяч людей, не дойдя до Иерусалима, безоружные, считавшие, что стены его падут, когда появятся правоверные, были практически полностью истреблены турками-сельджуками.

А что же рыцари? Элита тоже испытывала большие трудности. В Западной Европе возник принцип майората. Все богатство, недвижимость в рыцарской семье достаются по наследству от отца только старшему сыну. В итоге младшие и средние сыновья становятся бичом Европы. В кого они превращаются?

Ни один из них не пойдет пахать. Это обученные вооруженные люди. И они естественным образом превращаются в разбойников.

Западную Европу настигает такой кошмар, как рыцарский разбой. Дороги непроходимы. Рыцарские шайки грабят, захватывают людей в плен, требуют выкуп. Знакомое явление, увы, не оставшееся в Средних веках.

Христианская церковь, призванная умиротворять паству, обеспечивать душевное спокойствие, ощущает свою ответственность за то, что творится. А умиротворить ее не так просто. К тому же в 1054 году произошло разделение церквей на Западную и Восточную, в будущем католическую и православную. Никто не думал, что это надолго. Все были убеждены, что это временные догматические расхождения, которые будут скоро преодолены. А каждая из ветвей надеялась, что объединит всех именно она, объединение произойдет под ее крылом.

И поэтому замысел грандиозного мероприятия был логичен.

Крестовый поход — это смесь духовных идей, политических амбиций и страстей, материальных интересов. Религиозное начало нельзя приуменьшать. Для человека Средневековья церковь была почти единственным центром духовной культуры: живопись, витражи, музыка, даже церковный театр. Там — знание. Конечно, она очень влиятельна. И страшные сцены мучений в аду на стенах соборов…

Готфрид Бульонский отправился в Крестовый поход в возрасте 36 лет. Поэтому странно, что многие хронисты называют его «юным». Для Средних веков это даже не молодость. Видимо, его отличала какая-то пылкость и горячность натуры, умение и желание воевать, а также привлекательная внешность. Все это для рыцаря той эпохи было совершенно обязательным. И, конечно, то, что он снарядил отряд из 20 тысяч человек.

Конных рыцарей в отряде была примерно треть, остальные — пешее войско. Но все равно затрачены огромные деньги. Один только рыцарский конь стоил невероятно дорого. Он был специально обучен мчаться на врага, даже кусать его. Рыцаря в полном вооружении называют «танк Средневековья». Он несется на врага, держит наперевес тяжелое копье. Его задача — обязательно сбить противника с коня, потом уже любым оружием добивать на земле. Это очень сложное и дорогостоящее войско.

Готфрид первым подготовился к походу и единственный уложился в тот срок, который определил Папа Римский. Чтобы снарядить отряд, он продал, причем быстро и потому не очень выгодно, родовой замок.

Свое 20-тысячное лотарингское войско Готфрид повел пешим путем, тем же, которым шли крестьяне, — через Венгрию, Болгарию, Фракию, в Византию, в Константинополь.

Появившись на берегу бухты Золотой Рог, Готфрид запросил, чтобы Алексей II Комнин обеспечил передвижение войска в Малую Азию. Император, наверное, испытывал сложные чувства. Вдруг произойдет то же, что с крестьянским воинством? Но нет, рыцари вели себя иначе. Он сразу откликнулся на просьбу обеспечить их провиантом, но вступил с Готфридом в бесконечные переговоры: требовал, чтобы Готфрид поклялся, — а для рыцаря это очень серьезно в эту эпоху, — поклялся, что все земли, какие будут завоеваны на Востоке, он примет как вассал византийского императора.

Готфрид категорически отказался от вассальной клятвы, сказав, что он служит только Богу.

Но его взяли измором. Император византийский прекратил снабжение войска и не переправлял его через пролив. Возникла угроза бунта, голода, мора. Готфриду пришлось сдаться, как, впрочем, и остальным предводителям Крестового похода.

Он вел людей не один. Такими же видными фигурами были еще два человека. Первый — граф Раймонд Тулузский. Ему было уже за 60, хотя он и держался очень бодро. Он был очень знатен и богат. При этом страшно жаден. Не тратился, как Готфрид. Имел опыт борьбы с мусульманами, с арабами. Будучи алчным, отличаясь дурным нравом, со временем перессорился со всеми соратниками. И признавать его абсолютное лидерство мало кто был склонен.

Второй, самый заметный, — Боэмунд Тарентский, родом из Тарента, маленького княжества на юге Италии. Ему примерно 40 лет, он сын знаменитого нормандского вождя Роберта Гвискара, того, что завоевал Южную Италию и Сицилию и создал там королевство.

Боэмунд Тарентский вел за собой викингов. Среди них был легендарный Танкред, который во всех источниках представлен как идеал рыцарственности: в нем сочетаются физическая сила, бесстрашие, несклонность к политиканству.

Кроме того, в войске присутствовал папский легат Адемар де Пюи, епископ, которого Урбан II назначил духовным главой первого Крестового похода.

Так что нельзя утверждать, будто Готфрид Бульонский был единственным, кто мог со временем занять главенствующее место среди крестоносцев.

Готфрид все-таки дал византийскому императору вассальную клятву — и его первым переправили в Азию.

Важнейшее сражение первого Крестового похода происходит у стен Никеи, которая 20 лет назад отвоевана у Византии турками-сельджуками. Готфрид впереди. Но, судя по данным хронистов, среди рыцарей не выделяется.

Победа далась тяжело. Пало две тысячи крестоносцев, это очень много. Но впереди еще более тяжелые испытания у стен Антиохии. Тяжелейшая осада, болезни, стычки. Готфрид получил тяжелую рану.

Больше всех отличился Боэмунд Тарентский. Как предводитель он более заметен.

Дальше — еще страшнее. Те, кто захватил Антиохию, сами оказываются в осаде. Подошли сельджуки, сильная армия Кирбоги Мосульского.

Пошла молва, что дело плохо. При осаде рыцари понесли страшный урон. Находится некий священник, который говорит: «Мне было видение, что в одной из христианских церквей Антиохии зарыто чудесное копье». То ли это копье, которым римский легионер проткнул тело распятого Христа, то ли то, которое почему-то было символом духовной силы самого Христа. В общем, веря в эти сказки, крестоносцы начинают искать. Если найдут — победа гарантирована, нет — плохо дело.

Копье, которое они в итоге нашли, было явно мусульманским, судя по форме, римским оно быть не могло. Но для рыцарей это не важно. Не догадываются они и о том, что священника, у которого «было видение», вероятно, подослал граф Тулузский, чувствуя, что Боэмунд его опережает. Ведь стоит вопрос, кто будет править Антиохией после гипотетической победы.

Найдя копье, воодушевленные крестоносцы одержали победу. Причем превзойти Боэмунда Тарентского все-таки никому не удалось. Он становится первым в княжестве Антиохийском.

Распри среди единоверцев были непозволительны. Они, конечно, случались, но до смертоубийства не доходило.

Готфрид Бульонский двинулся дальше. Пошел на Иерусалим. Описания того, как крестоносцы появились под стенами Иерусалима, производят сильное впечатление.

Устроили крестный ход вокруг стен города. Надеялись, что стены рухнут. Нет, не рухнули.

Готфрид Бульонский был не только верующим, но и реалистом. Именно по его инициативе, по его приказу и, наверное, на его средства была изготовлена деревянная башня, которая прикрывала штурмующих, подобно римской боевой технике. Это не буквально римское стенобитное орудие, но нечто подобное. Такое приспособление позволило подойти вплотную к стене в той части, где Готфрид возглавлял штурм, на северо-востоке. Он выделился из всех вождей. И буквально первым или среди самых первых ворвался в Иерусалим.

Штурм произошел 15 июля 1099 года. Считается, что это произошло в день и час смерти Спасителя. То есть без религиозной подоплеки там ничего не происходило.

Потом последовали два дня абсолютного истребления. Страшнейшая резня! Даже в Средние века не всегда, не во всяком захваченном городе устраивалась такая бойня. Убийство мусульман, иудеев, вообще всех нехристиан, считалось делом благим. Очень немногие были проданы в рабство.

А ведь подойдя к Иерусалиму, крестоносцы все хором рыдали. И есть множество живописных полотен XVIII, XIX веков, где трогательно изображено, как при виде священных стен они все пали на колени, полные возвышенных чувств. И они же двое суток заливают реками крови этот великий город.

По легенде, Готфрид лично в этом не участвовал. Оставив оружие, пошел в храм. Но именно таким его и следовало изобразить — истинным Защитником Гроба Господня.

Кто будет править городом? Ходили разговоры о том, что нужен единый правитель. Церковники хотели, чтобы высшим правителем стал глава церкви — Папа, наместник Бога на земле. А низшим чинам никакие правители особенно не симпатичны. И в этих борениях умов на первом месте твердо оказывается Готфрид Бульонский.

Создана коллегия из десяти человек — Совет уважаемых. Они опросили всех, как трогательно подчеркивают источники, даже домашних слуг, каков Готфрид в повседневности. И, придя к выводу, что очень хорош, избрали его. Но он сразу сказал: «В городе, где Иисус носил терновый венец, я никакого венца на свою голову не надену». И принял титул не короля, не царя, а Защитника Гроба Господня. Красиво.

Но судьба не дала ему долгой жизни. Вполне может быть, что он был убит, но доказать ничего невозможно. Готфрид был избран в 1099 году, а умер в 1100. Один год пробыл в статусе Защитника.

Перед смертью успел распорядиться, оставил титул младшему брату. А тот принял корону и стал первым главой Иерусалимского королевства. Оно просуществовало не очень долго, формально до 1291 года.

А сам Готфрид был похоронен в храме Гроба Господня, у входа. В XIX веке могила была разрушена. Но все равно он, как и предполагал, остался в Святой Земле.

Улугбек

Ученый на троне

Улугбек Мухаммед Тарагай родился в 1394 году, умер в 1449-м, был правителем Мавераннахра, что по-арабски означает «то, что за рекой». Название это со временем стало обозначать не только правый берег Аму-Дарьи, но и в целом междуречье Аму-Дарьи и Сыр-Дарьи. Он управлял государством, в которое входили такие города, как Самарканд, Бухара, Ходжент, места, культурно отмеченные в истории человечества. Улугбек был известным ученым, величайшим астрономом не только своей эпохи, но на все времена. А еще он математик, географ, литератор, историк — трудно объять круг его интересов. Улугбек-ученый принадлежит эпохе Возрождения — такой же размах, такая же мощь. Сказав эти формальные вещи, можно догадаться, что жизнь его простой не была и быть не могла. И это — любимый внук Тамерлана, величайшего завоевателя, воина и полководца, не знавшего пощады и жалости. У такого деда — такой внук! Природа преподносит неисчислимые и порой необъяснимые загадки.

Владения Тамерлана раскинулись от Волги до Ганга и от Тянь-Шаня до Боспора. У Улугбека свои «завоевания» и владения. Он создатель знаменитой самаркандской школы астрономов и математиков, автор-составитель знаменитого «Зиджа Улугбека», или «Султанского зиджа» (зиджи — особый жанр литературы на Востоке). Его сочинения имели практическое значение, были своего рода практикумами для наблюдений за небесными телами. Улугбек — создатель обсерватории в Самарканде, блестяще оснащенной и самой крупной для своего времени. Он принял мученическую смерть из-за козней своего старшего сына. Тело Улугбека было найдено в середине ХХ века, в 1941 году, и по черепу восстановлен его облик. В 1994 году широко отмечалось 600-летие этого выдающегося человека.

Он родился 22 марта 1394 года в городе Султания — там тогда стоял военный обоз его деда Тамерлана (Тимура). Это было во время пятилетнего похода Тимура в Иран и Персию. Рождение Улугбека связано со счастливым событием. Надо сказать, что жестокость Тамерлана была его принципом. Это был демон зла, внушающий ужас. Взяв очередной населенный пункт, он в полной уверенности в своей правоте, истреблял все его население. Он любил повторять, что поскольку есть только одно Солнце на небе и только один Бог, то и на Земле должен быть только один правитель. Конечно, он сам. В день рождения Улугбека он захватил крепость Мардин, где началось поголовное истребление жителей. В этот момент к Тимуру прибыл гонец и сказал, что одна из его невесток — а в обозе он возил с собой довольно много родни — родила мальчика. Рождение младенца мужского пола, сколько бы жен ни было, сколько бы детей они ни рожали, было всегда большим праздником. И по этому случаю Тимур отступил от своего принципа — он приказал не истреблять больше жителей этой крепости. Маленький Улугбек своим рождением спас от смерти многих людей. Интересно, что в дальнейшей его жизни это событие не исчезает бесследно, а коррелируется с некоторыми его поступками и движениями души.

У него был замечательный воспитатель: шейх Ариф Азари — поэт, ученый. Когда мальчику исполнилось три года, дед приказал воспитателю быть с этим ребенком неотступно, очень разумно считая, что воспитанием надо заниматься от трех лет до семи, а потом — уже поздно, время упущено. И воспитатель не скупился в своем стремлении научить, рассказать, приобщить к наукам и образованию жадного до знаний мальчика. Он взращивал его на сказках и мифах средневекового Востока, на этих бездонных и богатейших сокровищах культуры. Сказания Востока — они красочны и изумительны. Чего стоит «1001 ночь»! Ариф Азари старался вырастить в воспитаннике поэта с тонким восприятием прекрасного и душой, отзывающейся на чужие страдания. И во многом ему это удалось. Правда, поэта в мальчике перевешивал астроном, но ведь можно считать и астронома в некотором роде поэтической натурой. Когда Улугбек через 46 лет встретил своего воспитателя, то тотчас же радостно узнал его.

Со временем Улугбек окружит себя выдающимися людьми, приблизит к себе знаменитых астрономов Кази-заде Руми и Масуда Кашани. Это крупнейшие ученые своего времени. И надо признать, что здесь он подражал деду. Тимур, будучи все время в походах, создавая всемирную империю, тем не менее, не забывал следить за двором. По его понятиям, вокруг него должны были концентрироваться интеллектуальные силы, создавая особую атмосферу, которую только и могут создать люди мыслящие — философы, художники, поэты. И они действительно были при его дворе. Правда, добивался он этого довольно варварскими средствами — под угрозой смерти переселял людей заметных, известных к себе, в свою грандиозную империю. Тимур хотел прослыть правителем, который не только сражается и побеждает, но также умеет ценить и понимать материи тонкие, художественные. Он полагал, что культура, собранная, созданная с его помощью, возвысится над целым миром…

Этому Улугбек будет подражать. Правда, методы будут другие — никакой свирепости и варварства, как у деда. Знаменитых зодчих, поэтов, ученых он окружает вниманием, относится к ним с огромным уважением, воздавая должное их талантам. Но это — в будущем. А сейчас, с самого раннего детства — грозные завоевания, бурлящая вокруг деятельность придворных, холуйствующих, неверных, продажных, не давали возможности уединиться, побыть наедине с собой. Это противоречие между деспотичной, жестокой действительностью и желанием жить внутренней интеллектуальной жизнью, тоже насыщенной и напряженной, неотступно преследовало сначала мальчика, а потом и взрослого человека.

В 1404 году десятилетний Улугбек участвовал в походе двухсоттысячного войска Тимура в Китай. В том же году он вместе с другими внуками грозного завоевателя участвовал в дипломатической церемонии — приеме посланника короля Испании. Дети должны были взять верительные грамоты у посла и передать их деду. С самого детства Тимур стремился развить в мальчиках чувство приобщенности к власти, понимая, что именно им придется в будущем эту власть взять на себя. Сама судьба подбрасывала Улугбеку мысли о мировом господстве и походах, победах и власти.

В том же 1404 году Тимур устроил громадные торжества по случаю победы над турецким султаном Баязидом. Это действительно была грандиозная победа! К этому торжеству были приурочены свадьбы нескольких внуков. В том числе и десятилетнего Улугбека. Все эти события и вместе, и по отдельности вовлекали, толкали в обычную и привычную придворную жизнь детей и внуков владыки большой державы. Это было неизбежно. И потому ранний этап жизни Улугбека протекает преимущественно вблизи двора, а также в военных походах. Но, очевидно, уже тогда внутри него зрело и требовало выхода что-то, абсолютно противоположное тому, что он видел вокруг и в чем сам участвовал. Это было его безграничное любопытство к миру, к его устройству и проявлениям. Возможно, эта особенность Улугбека и привлекала деда. Тимур отдавал ему явное предпочтение. Другие внуки ревновали.

Но у этого необычного мальчика, воспитанием которого талантливый воспитатель начал заниматься с трех лет, были необычайные задатки. Со временем султан Улугбек сумеет в уме вычислять долготу Солнца и производить другие сложнейшие математические действия. Об Улугбеке сохранилось очень много источников. Множество рукописей, связанных с его деятельностью, и прежде всего, его трудов — на персидском и на арабском языках — хранятся в архивах Узбекистана и Турции. Но самый драгоценный документ — это письмо его ученика Гияса ад-Дина аль-Каши, выдающегося математика и астронома из Самарканда, отправленное своему отцу. В нем Аль-Каши подробно описывает, какое впечатление на него произвел самаркандский двор, личность правителя, его ученые занятия. В неспешных, точных словах рассказывается о жизни Улугбека, его разговорах, поведении. И перед нами предстает человек выдающегося ума и редких способностей. Таких детальных и ярких описаний мы нигде больше не находим, их просто нет. Рукопись этого бесценного письма хранится в одной из мечетей в Иране.

Тимур занят совершенно другими делами: разгромил Орду, совершил поход в Индию, захватив Дели, победил Турцию, разбив войска султана Баязида I, завоевал Хорезм и Хорасан, Иран, Закавказье. И наконец отправился в поход в Китай, во время которого и умер. Интересно, что у Тимура была особая привязанность к Самарканду. Возможно, потому что он был женат на сестре эмира Самарканда Хусейна. И то, что в удел любимому внуку Улугбеку достается именно этот город, думаю, неслучайно. А надо сказать, что дальнейшая судьба Улугбека будет связана с этим местом.

Дед умер в 1405 году. Когда уходит такой грандиозный и мощный правитель, в средневековой истории все рушится — неизбежно возникают распри и жестокая борьба за власть. Колоссальное государство распадается, разваливается, как когда-то держава Александра Македонского после его неожиданной кончины. Сыновья и внуки Тимура дерутся друг против друга, между ними нет ни союзов, хотя бы временных, ни объединений. Победителем выходит отец Улугбека, Шух-рух. Шухрух, видимо, был человеком достаточно сильным и значительным, и ему удалось удержать в своих руках значительную часть этого государственного объединения.

Улугбеку было 11 лет, когда умер его дед. Отец отправляет его в Самарканд — удерживать северную границу бывшей империи Тамерлана от кочевников — это была задача очень трудная. Но Улугбек, как ни странно, выполнил ее. Он не снискал себе славы победителя, он вообще никогда не был воином. Единственное, пожалуй, что ему удалось, так это как-то справиться с северными кочевниками. Но даже эти действия, отвлекающие его от научных занятий, были ему в тягость. Такой настрой все больше и больше не нравился современникам, прежде всего, духовенству.

В 30 лет он сосредоточился на научной и просветительной деятельности. Воевать он не умел и не раз был разбит противником, а в 1427 году потерпел очень серьезное поражение. Тогда его отец, султан Шухрук, запретил ему, правителю Самарканда, лично командовать войсками. Что оставалось? То, о чем он мечтал постоянно и желал бесконечно — занятия наукой и культурой. Думаю, можно совершенно искренне поблагодарить Шухрука за это человеческое решение, иначе судьба науки могла сложиться в дальнейшем совсем по-другому.

Имя Улугбек означает «великий правитель». Правда, в полной мере величие и значительность этого человека проявились в науке, но и в управлении он сказал свое слово. Желая улучшить ситуацию в государстве, он провел денежную реформу. Как считают специалисты, очень полезную. Согласно реформе, был увеличен вес медных монет, они стали более полновесными и потому более привлекательными и ценными для торговли. Была осуществлена централизация чеканки монет — очень важное мероприятие для оживления внутренней торговли и активизации торговли внешней. Известно, что междуречье Аму-Дарьи и Сыр-Дарьи — место, где пересекались мировые торговые пути. И здесь, на перекрестке этих путей, необходимо было использовать свое выгодное положение с наибольшей пользой, о чем и заботился Улугбек и в чем значительно помогали его научные занятия.

И второе, что он сделал — ввел новый торгово-ремесленный налог. Налог, «тамга», лег серьезным бременем на духовенство, на церковные учреждения и крупных земельных собственников, которые одновременно занимались и торговлей. Если учесть, что и войско было недовольно Улугбеком, — ну а как же? Ни одной победы, ни одной возможности пограбить побежденных! У султана появились чрезвычайно серьезные недоброжелатели. Но главное, что вызывало враждебность, злобность, а возможно, и зависть у людей гражданских — это его независимость, заметное пренебрежение властью и постоянные занятия наукой. Он все больше и больше погружался в ту самую научную и просветительскую жизнь, которая его окружению и, прежде всего церкви, была всегда чужда, а со временем начала казаться опасной.

А Улугбек увлекался этим все больше. Он основал три медресе: в Бухаре, в Самарканде и Гиждуване. Самаркандское медресе — самое великолепное, украшенное майоликой, прекрасно сохранилось. Это был крупный, отлично организованный центр науки и просвещения. В нем до XIX века учились и жили студенты. У каждого была своя небольшая комната, где он чувствовал себя защищенным и мог спокойно предаваться занятиям и раздумьям.

Одновременно в медресе учились около 100 студентов. Помимо лекций там проходили диспуты, и в них часто принимал активное участие сам правитель. Вот он — ученый на троне! Иногда, как пишут источники, Улугбек специально ставил на обсуждение сомнительный или даже неверный тезис, и тех, кто пытался как-то угодить султану, придумывая ответ к абсурдному вопросу, он педагогически наказывал — отправлял на дополнительные занятия. Неординарный был человек, сильно опередивший свое время!

Особенно это видно, когда читаешь его труды. Вернемся к его знаменитейшему сочинению «Зидж Улугбека». Почему астрономия? Почему он сосредоточился именно на ней? Он пишет в предисловии: «Науки вечны, на них не влияют ни смены народов и религий…» Как? Вот это уже ересь! И в глазах представителей духовенства — преступное заявление, ибо религия влияет на все. Этот же человек говорит, что наука вечна, над ней не властно даже время. Важно то, что мы делаем и «что мы оставим, когда уйдем». Звезды непреходящи, они пребывают всегда — наши деяния должны быть подобны звездам, должны остаться в вечности.

Когда мне однажды посчастливилось оказаться на родине Улугбека, я поняла, почему он должен был появиться именно здесь. Звезды в этой части земли сияют, как алмазы на черном бархате. Они настолько яркие и такие близкие, что невозможно не обратить на них внимание. Воздух там другой, более сухой, может быть, поэтому звезды завораживают и притягивают к себе. Их стремишься разглядеть, сосчитать, запомнить расположение. Это поразительный феномен! Они слишком блистательны и прекрасны, чтобы такой человек, как Улугбек, мог пройти мимо них. И он не прошел. Он стал самым крупным астрономом до телескопической эры, а телескоп, как известно, впервые собственными руками сотворил лишь в XVI веке великий Галилей. Но дотелескопическая наука — здесь, и Улугбек — ее абсолютный лидер.

Первая книга после введения называется «Опознание эр». Он описывает различные мировые календарные системы: мусульманский лунный календарь, который назван «Эрой Мухаммеда», греко-сирийский солнечный — «Греческая эра», персидский солнечный календарь, маликшахский, то есть персидский, который реформировал великий Омар Хайям и наконец, китайско-уйгурский. Улугбек формулирует правила перехода из одной системы в другую, отмечает знаменательные дни в разных календарных системах. Вот чем он был озабочен.

В Европе эти материалы были опубликованы лишь в середине XVII века оксфордским ученым Грифсом. И сразу произвели сенсацию. Европейцы довольно долго не знали, что творится в глубинах Азии. И представить себе, конечно, не могли, как далеко на Востоке ушла вперед астрономия. Построенная Улугбеком обсерватория была грандиозным сооружением. Самый знаменитый прибор, «секстант», остатки которого нашли в 40-х годах ХХ века, был около 30 метров высоты. И это грандиозное сооружение позволяло ученым-астрономам вести наблюдения над звездами, писать о синусах, тангенсах — примерно о том, что мы сегодня изучаем в школе, — и это пять веков назад! Есть в этом что-то ошеломляющее.

Он оставил после себя не только открытия в астрономии и научные сочинения. Он был рачительный хозяин и много строил. Мосты, медресе, караван-сараи. Это было в традиции Возрождения. В Средние века в Центральной Азии было, по выражению Льва Гумилева, несколько, ярких вспышек пассионарности. В такие периоды время ускоряет свой бег, а жизнь становится ярче и интенсивней, создаются бессмертные произведения искусства, шедевры в архитектуре, делаются научные открытия. Первое Возрождение началось сразу после изгнания арабов в VIII–X веках. Потом временный откат, отступление, упадок. И вот снова шаг к Возрождению. И строительство — знак этого явления. Улугбек строил на века — добротно, не скупясь на дорогие материалы, приглашая талантливых зодчих и художников. Медресе в Самарканде отделано нестареющей майоликой с изображением животных, причудливых растений. Эти яркие сверкающие картины, как музыка, звенят и переливаются. Понятно, что церковь не могла разрешить такие вольности, а он все больше и больше отходил от религии и жил светской жизнью. Он не трогал ислам, относился с подчеркнутым уважением к людям культа, но продолжал делать свое дело.

В 1447 году умирает отец Улугбека Шухрук, и Улугбек оказывается его единственным наследником, выжившим в бесконечных войнах. Но стать правителем ему очень сложно, поскольку сразу объявились другие претенденты. Старший сын Улугбека заявил, что он не намерен отступать, что трон будет принадлежать ему, а дело отца — заниматься наукой. Имя этого человека — Абд ал-Латиф — предано проклятью в памяти человеческой. Был и другой претендент на власть, племянник Улугбека Алла Аддаула.

Они прекрасно знали, что войско настроено не в пользу Улугбека. Ученый на троне солдат мало вдохновляет. Духовенство давно против него затаило раздражение и злобу, и подай только знак, с ним тут же расправятся. Кроме того, общая атмосфера эпохи средневекового общества была такова, что его гуманистические деяния и, в частности, занятия наукой и просветительством, мало кого воодушевляли, слишком узкий круг образованных людей мог поддержать его в то время. И уж никак его деятельность не вызывала поддержку и сочувствие в народе.

В Европе, благодаря античному наследию, образованных людей было больше, их круг шире. Хотя и здесь, на Востоке, античность после походов Александра Македонского обрела благодатную почву. Имена Птолемея, Эвклида, их труды становились известны. Хочу напомнить, что именно Самарканд, центр той области, которая когда-то называлась Согдиана, сыграл в судьбе похода и жизни Александра заметную роль. На пути в Индию он в Самарканде убил в горячности своего молочного брата, побратима Клита — это оказалось знаковым событием. На обратном пути из Индии снова в районе Самарканда Александр устроил знаменитые десять тысяч браков своих воинов и полководцев с местными восточными женщинами и девушками. Тогда его преследовала глобальная идея вырастить новую расу людей. Между прочим, внешний облик Улугбека, который удалось восстановить советскому скульптору и антропологу Михаилу Герасимову, являет собой пример смешения кровей. Ведь Азия была настоящим котлом, в котором переплавлялись народы. Его лицо не отнесешь ни к европейскому типу, ни к азиатскому.

Однако если вернуться к вопросу о социальной поддержке Улугбека и посмотреть на расстановку сил, то окажется, что против него были все — армия, духовенство, ремесленники, торговые люди, крупные землевладельцы. Этот налог, тамга, который он ввел в начале своего правления, давал хороший доход казне, и позволял Улугбеку строить медресе, улучшать дороги. Но людям трудно заглядывать в будущее, им нужно сытное настоящее, а введение нового налога — лучший способ возбудить недовольство. Улугбек в этом был неосмотрителен, он больше думал о будущем и больше смотрел на звезды, чем в лицо действительности.

Он только два года был великим султаном — с 1447-го по 1449 год. Его преследуют распри и заговоры, ему не на кого опереться. И в конце концов, его правление омрачила прямая, открытая война со старшим сыном Абд ал-Латифом. Два войска сошлись, и войско Улугбека наголову было разбито.

Улугбек сдался сыну и смиренно попросил отпустить его в паломничество, в Мекку. В том, что старый человек покинет страну, уйдет далеко и наверняка уже не вернется, не было никакой угрозы для узурпатора власти. И Абд ал-Латиф дает согласие, но, оказалось, он ведет двойную игру. Над отцом устраивается церковный суд, на котором обвиняемый не присутствовал. Улугбека обвинили в ереси и отступничестве от Корана, который он, кстати, знал наизусть. Он совершенно свободно цитировал Коран и не подвергал сомнению значимость этой великой книги. Он находил там свое, и в этом-то, очевидно, и была его вина с позиции церковников.

Итак, его обвинили в ереси и вынесли смертный приговор. Но лишить его жизни было поручено не палачам, а некоему Аббасу, который по законам шариата имел право на кровную месть. Отец Аббаса некогда был казнен по приказу Улугбека. Молва говорит о том, что казненный был главой заговорщиков. Всех заговорщиков Улугбек пощадил, а его одного, как непримиримого главаря, по закону того времени предали смерти. И, таким образом, Аббасу было поручено привести приговор в исполнение.

Он догнал свою жертву совсем недалеко от Самарканда. Улугбека схватили, связали и отрубили голову, без всяких слов и церемоний. Но Абд ал-Латиф, старший сын Улугбека, по приказу которого было совершено злодеяние, на этом не успокоился. Он приказал казнить и своего младшего брата, Абд ал-Азиза, который проявлял интерес к наукам и потому был особенно любим отцом.

Узурпатор, злодей и отцеубийца правил недолго, меньше года и был убит заговорщиками. Существует легенда о том, что Абд ал-Латифу приснился сон и во сне ему преподнесли на блюде его собственную голову. Проснувшись в ужасе, он начал гадать по книге стихов Низами, что было принято в то время. И наткнулся на такие строчки: «Отцеубийце не может достаться царство, а если достанется, то не более, чем на шесть месяцев». Он пробыл на троне чуть более этих шести месяцев.

Существует еще одно предание. Оно повествует о том, что любимый ученик Улугбека аль-Каши, узнав о мученической смерти учителя (люди на базаре только об этом и говорили), надел кольчугу, хорошо понимая, что его могут убить, и бросился в знаменитую обсерваторию. Он спешил и боялся, но, превозмогая страх, стал собирать книги и рукописи, чтобы вынести их оттуда. И этому отважному человеку посчастливилось. Наняв каких-то людей, он вытащил, а потом надежно спрятал книжное собрание Улугбека. Не соверши он тогда, почти шесть веков назад, этот героический поступок, как бы мы сегодня узнали о занятиях и достижениях Улугбека?!

Аль-Каши стал одним из первых средневековых эмигрантов. Он боялся султана и поэтому бежал в Турцию, захватив часть архива Улугбека с собой. Аль-Каши был ласково принят при дворе и успел даже побыть советником при турецком султане. Вот таким образом значительная часть архива была спасена, и имя Улугбека, этого великого звездочета, ярко сверкает среди звезд первой величины на историческом небосводе, потому что, как он говорил, важно лишь то, что ты оставляешь после своего ухода.

Ян Жижка

Патриот и полководец

В школьном учебнике о нем мы найдем очень простые штампы: «великий полководец», «одноглазый», «возглавил войско праведных воинов», «не потерпел ни одного поражения в многочисленных сражениях и вел свое воинство от победы к победе, пока не умер от чумы, уже ослепший совсем». И это все, что знают наши школьники про эту историческую личность. Удивительно, почему такой выдающейся фигуре, как Жижка, и такому фантастически интересному периоду истории средневековой Чехии, как рубеж XIV–XV веков так мало уделяется внимания! Так мало они занимают места в нашем сознании и эмоциональном восприятии… На мой-то взгляд, это было время чудес, случившихся в небольшой центральноевропейской стране. Ее народ никак не хотел признать свою страну частью «Священной Римской империи». Думаю, как раз на этой почве эти чудеса и произошли.

Но сначала о герое. Слово «герой» к Жижке на редкость подходит. Не идеальный и не идеализированный, но живой, настоящий, затмивший легенды своими деяниями. Его родители — мелкие дворяне, земаны. Они жили в южной Чехии, в ее живописнейшем уголке, в небольшом деревянном замке Троцнов, к которому прилегали скромные земельные владения. Здесь в 1360 году у них родился сын Ян. Уже в зрелом возрасте он вынужден был стать благородным разбойником. Самое удивительное, что его личная судьба как две капли воды напоминает судьбу нашего любимого литературного героя Дубровского. Подчас приходит мысль, что, может быть, Пушкин, человек в высшей степени эрудированный, что-то слышал о Жижке и его замке Тронцов. Слишком много совпадений.

Все началось с того, что этот замок и прилегающие к нему живописные земли чрезвычайно приглянулись пану Рожмберку, магнату, который держал под своей властью всю Южную Чехию. В стране набирал силу тот самый процесс, который в XV веке спровоцировал Гуситские войны. Верхушка — феодальная и даже городская — онемечивалась. И чехи, вошедшие не по своей воле в состав «Священной Римской империи», стали замечать, что всюду правят чужие, в основном немцы или онемеченные чехи, что ничуть не лучше.

Рожмберк, человек властный, богатый, привыкший к тому, что отказа ему ни в чем нет, сначала предложил продать ему Троцнов. «Продай свою деревушку, ты, нищий», — сказал он и был прав — рыцарство в это время было в упадке, и толпы рыцарей бродили по стране, не имея ничего. Жижки тоже были небогаты. В поместье у них было 15–20 крестьян, не более.

Отец Яна мало отличался по своим занятиям от крестьян. Подчас впрягался и в плуг — что было невозможно для рыцаря XII–XIII веков, эпохи классического Средневековья. Замок Жижки продавать не захотели. Слишком давно они им владели, здесь рядом был их родовой погост. Тогда Рожмберк затеял абсолютно несправедливый судебный процесс — со лжесвидетелями и фальшивыми документами.

Унизительный процесс — сильный против слабого! И приговор был — отдать замок с землей Рожмберку… И вот тут Жижка поступил совсем нетипично для рыцаря.

Надо сказать, что в какие-то моменты истории Средних веков рыцари становились разбойниками-грабителями. Вспомним пана Володыевского, да и не он один выходил в те нелегкие времена на тропу грабежа и убийств. Не то — Ян Жижка. Он вместе со своими крестьянами пошел в благородные разбойники. Начал с того, что поджег свой собственный старенький деревянный замок, который запылал как факел, что послужило сигналом к началу открытой войны. Вся Южная Чехия буквально вспыхнула от этого факела и вздрогнула от действий партизанского отряда Жижки. Партизаны жгли имения Рожмберка. Есть глухие упоминания о том, что Жижка заранее предупреждал людей о готовящихся поджогах. Но конечно, силы были не равны, и Жижка был на грани поражения, пленения, хотя очень хорошо и умело разбойничал. В нем, видимо, уже проступал дар полководца, который потом сделает его великим героем Гуситских войн.

Его спасло то, что он поступил на службу к королеве Софье. Чешский король Вацлав IV и его жена королева Софья были настроены прочешски, хотя формально подчинялись германскому императору. Кроме того, они имели личные претензии к Рожмберку. Был случай, когда Рожмберк взял и засадил Вацлава, тогда еще не короля, к себе в темницу, требуя выкуп. Такие вещи не забываются, и Вацлав ничего не забыл, поэтому Жижку прикрыли, защитили, к великому неудовольствию Рожмберка.

Как раз в то время польский король Ягайло (правил под именем Владислава II) обратился к славянским рыцарям с призывом встать на борьбу с Тевтонским орденом. И отправлялись люди по этому призыву сами, а не обязательно под командованием своего сюзерена. И вполне вероятно, что Ян Жижка с его бурным, неуемным характером, неудовлетворенным самолюбием и затаенной обидой радостно откликнулся на этот призыв. В 1410 году он принял участие в великой Грюнвальдской битве, битве славян против Тевтонского ордена. Возможно, именно в этом сражении он потерял свой глаз. Но точной информации об этом источники не сообщают.

Затем опять служба при дворе. Но его жизнь резко меняется в 1419 году, когда начинаются великие события, получившие название Гуситские войны. Но чтобы понять их смысл, надо припомнить, что же происходило в это время в Чехии.

Думаю, время, связанное с Гуситскими войнами, это ее особый звездный час или, как сказал бы Гумилев, наш удивительный историк-исследователь, миг пассионарности. В это время зарождается чешская нация. Толчком к великим событиям стала казнь Яна Гуса по приговору Констанцского собора в 1415 году. А Ян Гус почитался в Чехии, и не только в ней одной, как человек праведной жизни, благородных мыслей, безжалостный критик церкви. Церковь этого простить ему, конечно, не могла и не простила. Он бичевал нравы духовенства с такой силой, с такой страстью, что толпы людей собирались в Вифлеемской часовне в Праге, чтобы только услышать его. Мало кто мог остаться равнодушным к речам Яна Гуса!

Хотя Чехия была небольшой страной, однако уже с XI века она имела статус самостоятельного королевства. В XIV веке в результате, главным образом, династических браков Чехия была включена в «Священную Римскую империю германской нации». Это произошло при Карле IV из Люксембургской династии. С этого времени фактически начинается колонизация Чехии. Проповедник Ян Гус — чех, он говорит по-чешски и завоевывает сердца людей, которые мечтают о духовной свободе об исправлении нравов духовенства, верхушка которого погрязла в эту эпоху в пороках и мздоимстве. Нетрудно представить себе, чем стала для страны, да и для всей Европы, казнь Яна Гуса. Чехия как будто ждала знамени для своего назревшего, мучительного протеста. И Гус дал чехам в руки это знамя.

Первый этап борьбы, объединившей разные слои общества, сводится к сугубо догматическому, кажущемуся частным вопросу: как надо правильно причащать людей? Руки священников должны быть чистыми — а они не чистые, об этом говорил Гус в своих проповедях. Но более всего нареканий вызвало правило, утвердившееся в обиходе церкви, согласно которому миряне были лишены возможности подходить к чаше. Чаша с вином, с Кровью Господней, предназначалась только для служителей церкви, а хлеб — Тело Христово — для всех прочих. А народ желает справедливости и равенства: «Пусть все пьют из чаши!» Поразительно, как этот вопрос из чисто догматического превратился в остро гражданский. Чаша — это то, к чему мы приникаем все, которая всех нас уравнивает. И в этом справедливость, которой учил Христос.

Но Жижка еще в этой борьбе не участвует, вполне возможно потому, что религиозные тонкости его не сильно интересовали. Но события развивались. Началось так называемое «движение на горы». Простой люд стал уходить в горы, которые окружали большие города, в том числе Прагу, и там молиться. Казалось, так они становятся ближе к Богу. Кроме того — тут совершенно явная реминисценция Нагорной проповеди Христа. «Там на горах, в более чистом горном воздухе, и, добавим, в безопасности от войск короля, мы будем услышаны Богом скорее», — думали они.

Это «нагорное движение», которое очень быстро ширилось и становилось подлинно народным, настолько взбудоражило страну, что таким людям, как Жижка, пришлось делать выбор. Он был, конечно, не единственный из рыцарей, кто встал на сторону народа, но на его решение повлияло «разбойничье» прошлое. Многие крестьяне, которые когда-то вместе с ним устраивали поджоги, остались ему верны на всю жизнь, они-то и облегчили ему этот выбор. Есть основания считать, что уже в 1419 году он участвовал в первом антикатолическом восстании в Праге. А восстание это и было прологом Гуситских войн.

Жижка проявил себя 25 марта 1420 года. В этот день около Судомержа он спас войско гуситов от абсолютно превосходящих сил рыцарской конницы. Во всех хрониках часто встречается такая интересная запись: «один Жижка против 20 значило победу Жижки». Таким образом, современники заметили, что численное превосходство противника, такое важное для средневекового общества, Жижка преодолел талантом полководца. И это в тех условиях, когда у народного ополчения отсутствовала тактика ведения войны, противником была рыцарская конница. Что же он придумал?

Вот тут начинается Жижка, гениально одаренный в военном деле человек. В битве при Судомержи он поступил так. Видя, что положение безнадежное, он приказал гуситам отступить за небольшое болотце. Оно было неглубокое, но очень вязкое. В ополчении были и женщины, и старики, и дети. Всем женщинам Жижка приказал снять платки (в то время длинные платки, многократно обмотанные вокруг головы и шеи были непременным элементом женской одежды) и расстелить их по болоту. Они слегка провалились и стали абсолютно не видны. Конные рыцари, подойдя к болоту, вынуждены были остановиться. Кони не могли идти дальше. Рыцари спешились и оказались достаточно беспомощными. Своими шпорами они начали запутываться в платках, валиться, как снопы, без особого вмешательства со стороны малочисленных и слабо вооруженных крестьян.

Просто и гениально! Женские платки стали на этот раз грозным оружием, сразившим противника! Но для этого надо было быть Жижкой, человеком, совмещающим в себе отвагу рыцаря, гениальное воображение, крестьянскую хитрость и смекалку.

Конечно, это было не по правилам рыцарского боя, но ведь Жижка был народным полководцем. В сущности, главное, чем он прославился, — это создание ополчения. Он мало интересовался главными вопросами гуситского движения — о вере и обрядности. Сторонники крайних воззрений разделяли идеи так называемого хилиазма — веры в то, что завтра настанет Царство Небесное. А если так, если вот-вот грядет Второе пришествие, остается только ждать.

А Жижка был реалистом. Его часто упрекают за расправу над пикартами, представителями крайнего радикального крыла гуситского движения. Пикарты — секта, проповедующая уравнительный коммунизм: никаких поборов с городов, где табориты одержали победу, никакого начальства, никаких королей, только Христос. Как при этом кормиться и содержать войско, как устроить жизнь? Об этом они не думали. Дело шло к расколу. Ситуация обострялась с каждым днем, становясь смертельно опасной. Жижка умолял их отказаться от крайностей. Но ничего не помогало, с фанатиками не договоришься, хотя их проповедники — люди возвышенные, с высоким полетом мыслей, поначалу казались ему разумными. Конец этой истории был ужасен — приверженцы этих взглядов добровольно прыгнули в костер, разведенный на площади Табора. Эта страшная картина преследовала Жижку всю жизнь и тяжелым бременем легла на его биографию — он оказался причастным к трагедии.

Но он делал свое дело — продолжал ковать народную армию. Чрезвычайна интересна его система представлений на этот счет. Жижка прекрасно понимал, что крестьянин никогда не заменит рыцаря в бою, он никогда не сможет в совершенстве овладеть мечом и копьем, стать искусным наездником. Не зря говорили в Европе, что рыцарь рождается на коне и опоясанный мечом. И значит, учить крестьянина этому бесполезно. Надо научить его сражаться с помощью средств, ему доступных. Воюйте тем, чем вы владеете, — вот его идея, и он начинает ее реализовывать. Очень важно, что Жижка прекрасно знал крестьянский быт и был удивительно изобретателен.

Пусть ополченцы сражаются цепами, предложил он. Так возникло подразделение цепников. Он придумал знаменитую возовую оборону: круг из возов, особым образом изготовленных и сцепленных между собой цепами, становился неприступной крепостью. И это не было доморощенным изобретением, а хорошо продуманной и мастерски осуществленной инженерной идеей. Потом эту конструкцию он все время совершенствовал. Кузнецы со всей округи приделывали к ней защитные щитки, укрепляли стенки и поддон, изготавливали выдвижные крючья, с помощью которых можно было сцеплять и разъединять боевые повозки. Его изобретением были дышла, которые можно было мгновенно переставить с одной стороны на противоположную. И тогда этот «вагенбург», то есть город из вагонов, легко передвигался в разные стороны. И вот представьте крепость на колесах, а на ней, наверху — цепни-ки молотят цепами по головам атакующих рыцарей. Картина прямо-таки невиданная, устрашающая! Шлемы трескались вместе с черепами. Оружие «судлица» — копье, на конце которого закреплен крестьянский серп — тоже изобретение Жижки. Этими серпами табориты, засевшие под возами, подрубают ноги рыцарских коней, а при необходимости колют и копьями. Множество кузнецов и других ремесленников помогали ему реализовывать и совершенствовать эти новшества. По существу Ян Жижка разработал целую систему приемов, пригодных для войны крестьянских масс с профессиональными воинами. И на глазах его современников рождается ДРУГОЕ ВОИНСТВО. С другими навыками и другими возможностями. А тут еще множество добровольных помощников, целые семьи, — дети, старики и женщины. При необходимости они копают окопы, готовят пищу… И результаты оказываются поразительными. Рыцарские методы ведения военных действий в столкновениях с такой армией заведомо неприемлемы. И рыцари проигрывают крестьянам.

Мало ли было крестьянских войн в Европе! Были и во Франции, и в Англии. Почему же никто из их предводителей не мог этого придумать? Интересный вопрос. Ведь то, что сделал Жижка, лежало на поверхности, было очевидно — каждый должен бороться тем оружием, которым он владеет. Почему же у него одно изобретение за другим, а там — ничего? Думаю, ответ ясен — Ян Жижка таким родился. А жизнь заставила совершенствовать и развивать те качества, которые были даны ему от рождения. А дальше — стечение обстоятельств, благоприятное или нет. Например, гора Табор — обстоятельство благоприятное, есть возможность укрыться на вершине, а штурмовать ее бесполезно. Кроме того, центральная власть той же Англии была посильнее, чем здесь, в Чехии А возглавлявший бунт английских крестьян Уот Тайлер был, судя по всему, неудачливым, списанным солдатом Столетней войны. Из мародеров, которых там было много. Почему же он должен был обладать таким талантом?

Жижка уникален еще и тем, что, потеряв второй глаз во время очередного «крестового похода» западноевропейских рыцарей против гуситов, он продолжал руководить народным воинством. Около него собираются люди, которых называют «глаз Жижки». Они рассказывают ему, что происходит вокруг, и тогда он принимает решения, приказывает, как поступить, где занять оборону, где атаковать. И ни разу не ошибается. Удивительное, уникальное дарование! Три года он воевал слепым и умер в 1424 году от чумы. Мучительная, страшная смерть! Похоронили его в Чеславе и над гробницей повесили его любимое оружие — железную палицу.

Но у него должно было быть одно огромное утешение — он не потерпел ни одного поражения. Такого просто не бывает! Выдающийся, непобежденный полководец! А причина заключалась в том, что он осуществил идею, которой был одержим, — создал особое крестьянское воинство. И потому это, конечно, уникальный случай, когда крестьянская армия одерживает столько побед над армией профессиональной. Вспомним их.

Папа Мартин V и император Сигизмунд объявляют в 1420 году так называемый Первый крестовый поход против гуситов. Христиане против христиан! Ужас, позор! Восставшие чехи мужественно держат оборону Витковой — теперь Жижковой — горы и одерживают победу. Второй крестовый поход — конец 1421–1422 годы — закончился поражением крестоносцев у Немецки-Брода. В этом-то сражении Жижка и потерял второй глаз. Третий крестовый поход особенно замечателен. Это 1422 год. Никто, конечно, не думал, что слепой человек может командовать сражением. Но Жижка неожиданно появился на переднем крае. Он ехал в тележке, и «его глаза», опытные военные, говорили, что происходит на арене военных действий. Этого ему было достаточно. Как только рыцари узнали, что непобедимый полководец в строю, они развернулись и бежали. Бежали! Бежали, не начав сраженья! Опять — ситуация уникальная. Затем уже после раскола гуситов, который был неизбежен, отряды Жижки отделились. Но и опять, потеряв в численности, они не терпят поражений. Характерно, что после его смерти воины именовали себя «сиротами». Но с этим грустным самоназванием все равно одерживали только победы.

Войны неизбежно связаны со страшной жестокостью, бедствиями, часто с каким-то общим озверением. Яна Жижку тоже обвиняли в жестокости: и с пленными расправлялся безжалостно, и пытал, и пи-картов дал сжечь. Заметим, что все это пишут хронисты недружественные ему, но даже из их сведений видно, что это суровость не изначальная, а скорее всего родившаяся в ответ на страшные действия противника. Такие были времена, хотя, как я уже сказала, войны — это всегда кошмар и ужас. Чего стоят уже в XX веке Хиросима и Нагасаки!

Я хочу сказать про одно совершенно замечательное, знаменитое произведение. Это «Гуситские хроники» Лаврентия из Бржезовой. Их автор — человек образованный и состоятельный, закончивший два университетских факультета, сочинявший стихи, служил при дворе короля Вацлава IV. И вот этот человек, стремящийся к объективности, интеллектуал своей эпохи, мечтает о мире. Он прекрасно понимает, что взаимная ненависть и жестокость — величайшее бедствие для человечества. Вот что он пишет: «И когда меч сменится на орало, и копье на серп, как обещал Бог, и оружие превратится в колокола, звучащие приветственным звоном, и прекрасным миром и совместной жизнью будут все наслаждаться…» Он мечтает. Но он описывает и ужасы, которые происходят с обеих сторон. Жижка суров, и ему противостоит такая же суровость. А как же ей не быть, если идет война?

Этот хронист не просто описывает события своего времени, но пытается установить взаимную связь явлений. Например, он задается вопросом, что же вызвало падение авторитета церкви, ее глубочайшей кризис? И сам отвечает — моральный облик представителей высшего духовенства того времени. Вот что пишет Лаврентий из Бржезовой о папе Иоанне XXIII, в прошлом — пирате Балтазаре Коссе, которого низложил тот самый Констанцский собор, который осудил Гуса: «Среди прочих обвинений, выставленных против папы Иоанна XXIII, находятся следующие его наиболее отвратительные преступления. Именно: что сам папа Иоанн был и есть притеснитель бедных, гонитель справедливости, опора несправедливых, столп всех симонистов, угодник плоти, зачинщик всех пороков, чуждающийся добродетели, избегающий публичных собраний. воплощенный дьявол». «И еще, — пишет этот хронист, — сам господин папа Иоанн XXIII с женою брата своего и со святыми монахинями творил блуд, девам наносил бесчестье, замужних жен вовлекал в прелюбодеяние». А справедливости ради надо сказать, что христианская церковь, ее западное католическое крыло на протяжении нескольких веков была очень серьезным моральным авторитетом. Он зашатался около XII века, а в XV столетии рухнул. И ответом стало, в частности, мощное гуситское движение, предъявившее свои очень суровые претензии и обвинения. Потому и суров Ян Жижка, была причина.

Два слова о посмертной судьбе этого гениального полководца. В 1623 году по приказу австрийского императора останки Яна Жижки были выброшены из гробницы. Но времена меняются. Во второй половине XIX века Чехия переживает патриотический подъем, и ему, национальному герою, воздвигают памятник. И, думаю, это справедливо. Он создал народную армию, он разработал уникальные приемы ведения народной войны. Он мало интересовался религиозными вопросами. Жижка был занят Чехией. И как мог, старался сделать ее более счастливой.

Эдуард III Английский

Две жизни в одной

Эдуард III — одно из самых громких имен в английской истории. Он родился в 1312, умер в 1377 году. Он был на престоле 50 лет и 6 месяцев.

Для некоторых в образе Эдуарда III воплощен тип идеального правителя, идеального рыцаря. Но полностью принять эту версию мешает вторая половина его жизни. Можно сказать даже, что Эдуард III прожил две жизни. Первая завершилась абсолютным триумфом. И эта триумфальность по сей день привлекает тех, кто хочет его идеализировать. Вторая значительно короче. Но она столь провальна и трагична, что будто перечеркивает первую, и сохранить образ идеального государя становится довольно сложно.

Брак родителей Эдуарда имел целью примирить бесконечно долго, с XI века, враждовавшие династии Капетингов и Плантагенетов. Мать — королева Изабелла, дочь знаменитого французского короля Филиппа IV Красивого, сестра правившего в тот период во Франции Карла IV, последнего короля из дома Капетингов. Отец — Эдуард II из рода Плантагенетов, один из самых злосчастных английских королей.

XIV век, по выражению Йозефа Хейзенги, — «осень Средневековья»: эта эпоха уходит, с ее рыцарскими идеалами, турнирами, кодексом рыцарской чести. Но современники этого, конечно, не понимают, для них все по-прежнему.

И Эдуард II совершенно не годится на роль правителя, с точки зрения тех, кто руководствуется старыми представлениями. Он слабоволен, им всегда управляют фавориты, которых он часто меняет и которые ненавистны его подданным. На него поочередно влияют бунтующие баронские группировки.

Фавориты Эдуарда II — всегда мужчины. Сначала Гавестон, рыцарь, известный своим вызывающим поведением. Он издевался над придворными, побеждал их на турнирах, насмешничал, вызывая к себе страшную ненависть. Когда с ним было покончено, появились отец и сын Диспенсеры. Они распоряжались при слабом короле буквально всем.

Отношения между родителями будущего Эдуарда III обернулись войной. Мальчик, который изначально воспитывался как наследник престола, был вовлечен в конфликт. Он оказался на стороне матери.

В 1325 году королева Изабелла с тринадцатилетним сыном отбыла на континент под благовиднейшим предлогом — бороться за закрепление прав английской короны на юго-запад Франции. Это были три области: Гиень, Гасконь, Понтье — с центром Бордо. Изабелла добилась, чтобы ее брат Карл IV принял клятву верности не от английского короля, как полагалось, а от принца Эдуарда. После этого ей следовало вернуться в Англию. Но она не торопилась.

Эдуард II был обеспокоен. Он писал: «Дражайший сын! Хоть Вы молоды и неопытны, хорошо помните о том, что мы поручили и повелели Вам при Вашем отъезде. И поскольку теперь Ваш оммаж принесен, предстаньте перед нашим дражайшим братом и Вашим дядей, королем Франции, простившись с ним, возвращайтесь к нам, вместе с нашей дражайшей супругой, Вашей матерью, королевой, если она согласится отправиться в путь не мешкая. А если она не поедет, приезжайте один как можно скорее».

Через три месяца, в марте 1326 года, второе письмо. Эдуард II, чувствуя, что под ним шатается трон, взывал к сыну. Он писал о королеве: «Она под надуманными предлогами отказывается вернуться к нам. Она приблизила к себе Мортимера, нашего смертельного врага и изменника. И с ним водит компанию в его жилище и за его пределами».

Роджер Мортимер — фигура весьма заметная. Он враждовал с Эдуардом II и в 1323 году бежал из Англии. И он стал любовником английской королевы.

Ситуация стала напряженной: наследник, надежда подданных, молодой принц Эдуард вместе с матерью не возвращался на родину. Он путешествовал по Европе. А в 1326 году, четырнадцати лет от роду, был помолвлен. Невеста — Филиппа, примерно его ровесница, дочь графа Вильгельма Геннегаусского, чьи владения располагались на территории современной Бельгии. Принц подписал брачный договор, обещая никогда не жениться ни на ком, кроме свой избранницы. Брак был заключен, когда Эдуарду исполнилось шестнадцать лет, и продолжался 41 год. Это была одна из самых больших удач его жизни.

Но не менее важен был и другой выбор. Когда Изабелла вместе с Мортимером на французские деньги собрала войско и снарядила корабли, чтобы идти войной на законного мужа, Эдуард присоединился к этому походу. Он выступил против отца вместе с любовником матери, которого ненавидел.

Изабелла была в заговоре с недовольными английскими баронами. Она знала, что внутри страны у нее есть поддержка. Конечно, знал это и будущий Эдуард III. Его злосчастный отец, Эдуард II, ненавидимый своим народом, потерпевший ряд поражений на внешнем фронте, в Шотландии, бежал вместе с Диспенсерами, надеясь спастись. Но как будто сама природа была против него. Ветер пригнал его корабль к побережью Уэльса. Там его и арестовали.

Все было оформлено как законная акция. Решение принимал Парламент, который с начала XIII века, со времен знаменитой Великой хартии вольностей, имел очень большие права, в том числе — право низложить недостойного государя. Так и произошло. Палата пэров, равных королю, постановила низложить Эдуарда II за то, что он притеснял церковь («одних духовных особ он держал в темнице, а других — в глубокой печали»), потерял Шотландию и вообще «не изволил видеть и понимать, что хорошо, что дурно». Здесь закладывались традиции английского парламентаризма. И не случайно Эдуард III, как человек умный, будет много лет опираться именно на Парламент, а во второй половине своей жизни, решительно отличающейся от первой, вознамерится вообще его упразднить…

Судьба Эдуарда II была поистине ужасна. Его заточили в замок, и Парламент не мог принять решения, как с ним поступить. Ведь в Великой хартии говорилось, что короля можно низложить, но там не сказано, что его можно убить. Особа короля священна, его власть от Бога. Решиться на убийство очень страшно. Но страшно и то, что король может попытаться вернуться.

В истории случались примеры бесконечно долгих тюремных заключений. Однако вокруг фигуры узника неизменно начинали плестись заговоры. Поэтому Эдуард II был все-таки убит через несколько месяцев заточения, тайно и злодейски.

После смерти отца, 29 января 1327 года, пятнадцатилетний Эдуард III был коронован. На коронации он принес клятву, несколько нестандартную, что-то вроде ультиматума со стороны баронов. Он поклялся соблюдать законы королевства, быть справедливым, милосердным.

Но первые четыре года он правил лишь номинально. Реальная власть была в руках его матери королевы Изабеллы и ее любовника лорда Мортимера, человека крутого нрава. Подданным все это, конечно, не нравилось.

Дождавшись совершеннолетия, Эдуард III в 1330 году совершил небольшой, тихий дворцовый переворот. Ночью Мортимер был арестован и очень быстро казнен, без каких бы то ни было церемоний. Мать король отправил в замок. Он проявлял к ней внешнюю почтительность. Не стал ее ни упрекать, ни карать — просто предал забвению.

И вот он наконец у власти. Образ Эдуарда III рисуется в знаменитых «Правдивых хрониках», написанных знатным горожанином Нидерландов Жаном Лебелем. Отмечена щедрость, куртуазность молодого короля. Не скупясь на великие торжества, турниры и балы для дам, он снискал такое расположение, что все отзывались о нем, как о втором короле Артуре. Выше похвалы для рыцаря просто быть не может.

С ним связано немало легенд. Например, рассказывали, что в 1348 году на одном из балов Эдуард танцевал с графиней Солсбери и у нее с ноги упала подвязка. Это вызвало насмешки кого-то из присутствовавших. Король же проявил свою куртуазность. Он поднял подвязку и демонстративно надел на ногу, прикрепив свой чулок. И будто бы сказал: «Пусть будет стыдно тому, кто плохо подумает об этом». Фраза стала французской поговоркой, которая живет по сей день.

Позже возник и Орден подвязки, изысканный, аристократический, для очень узкого круга людей.

Есть еще одна легенда — о том, как был оформлен Орден подвязки на сине-голубой ленте. Якобы в битве при Креси король дал сигнал к бою именно синей лентой, привязанной к копью.

Эдуард III оказался не только куртуазным рыцарем, но и толковым правителем. Покровительствовал торговле, ввел в оборот золотую монету. Принял угодное народу решение, ограничив роль папства и прекратив платить римским папам позорную вассальную подать, существовавшую с начала XIII века, со времен Иоанна Безземельного.

Он был осторожен в отношениях с Парламентом. Подсчитано, что за время правления он созывал Парламент 70 раз — достаточно часто.

Молодой король хотел, чтобы его полюбили. Как многие начинающие правители, он видел главное средство укрепления свой власти в войне. Он выдвинул серьезную программу процветания английского королевства, возрождения былого величия. Идеал его — времена деда, Эдуарда I, когда велись успешные войны.

Эдуард III тщательнейшим образом подготовил войну против Франции, ту, которую позже условно назвали Столетней. На самом деле Большая печать Эдуарда III Это был длительный военнополитический конфликт. Причем на раннем этапе война стала для Англии очень выгодным предприятием.

В 1328 году, когда в Англии реально еще правила Изабелла, пресеклась прямая линия Капетингов, правителей Франции. У Карла IV Красавчика не было наследника. Изабелла заявила права своего сына Эдуарда, внука великого Филиппа IV Красивого, на французский престол.

Пэры Франции отвергли эти притязания. Историки до сих пор спорят о том, было ли это правильно с юридической точки зрения. Но важнее другое. Тогда, в XIV столетии, зарождались основы будущих европейских наций. Именно тогда сформировался литературный английский язык и в Англии перестали при дворе говорить по-французски.

И французы не захотели признавать власть английского короля.

Пэры привели замечательный аргумент — документ 500 года «Салическая правда», гласивший, что земельное наследие не передается по женской линии.

Похоже было, что Эдуард примирился с отказом. В 1329 году он принес оммаж за свои владения во Франции тому, кто стал французским королем, родственнику Капетингов Филиппу VI Валуа. В этой клятве есть слова: «Я становлюсь Вашим вассалом». А в ту эпоху это было уже фактически невозможно.

И потому в 1337 году, пробыв семь лет реальным правителем Англии, добившись авторитета, и личного, и королевского, он объявил себя королем Франции. Он ввел в геральдическое поле английской короны лилии — французский символ.

Война была подготовлена, если говорить современным языком, «пропагандистски». Перед объявлением войны, в 1337 году, в английских церквах, на городских рыночных площадях зачитывалась декларация. Это потрясающий текст! В нем говорилось о том, как Эдуард III боролся за мир, пытался смягчить злобу французского короля и чего только для этого не делал! Но король Франции постоянно втягивал его в пустые словопрения, в ходе которых разными хитрыми путями урезал права короля Англии, например на герцогство Аквитанию. Эдуард представил себя жертвой французских происков.

О необходимости пропаганды своих идей он помнил постоянно. Когда в 1346 году в городе Канне, захваченном англичанами, был обнаружен договор Филиппа VI с нормандскими баронами о возможном завоевании Англии, Эдуард III распорядился обнародовать этот документ. Он заботился об общественном мнении во Франции, о том, чтобы его война имела моральное и политическое оправдание.

Парламент не сразу с одобрением отнесся к предстоящей войне. Эдуарду пришлось буквально выпрашивать деньги в Палате общин. Король был еще совсем юн, у него не хватило выдержки, — и он расплакался. Тогда его жена Филиппа сделала такой жест. Она заявила: «Я заложу все мои фамильные драгоценности, чтобы у моего мужа были деньги на эту благородную войну».

Первое сражение с французами состоялось в 1340 году — морская битва при Слейсе. Эдуард лично участвовал в сражении. Была одержана полная победа. Англичане уничтожили французский флот. Островитяне, они были значительно сильнее на море. А Филипп VI Валуа, не слишком умный человек и не очень талантливый полководец, не понял, что у него просто нет надежды на морскую победу.

Следующая великая битва и великая победа Эдуарда III — при Креси, в 1346 году. Здесь лично присутствовали оба короля. Сражение вошло во все учебники военного искусства как одно из самых ярких доказательств того, что в оборонительном бою можно одержать блистательную победу.

До этого в эталонных средневековых битвах побеждали только атакующие рыцари. Эти «танки» Средневековья несутся вперед на конях, облаченные в 50–60-килограммовые доспехи. Они обладают колоссальной пробивной силой. Причем сражение представляет собой серию поединков.

Эдуард III, нарушив каноны, построил свое войско на холме. Он спешил рыцарей, а впереди поставил в шахматном порядке английских лучников, из свободных крестьян, которые блестяще владели своим оружием. Их стрелы пробивали рыцарские доспехи на расстоянии до 300 метров.

Прежде стрельба часто бывала беспорядочна, тороплива, потому что лучники боялись, что до них доскачут конники и порубят, свои же рыцари их не прикроют — увидят, что дело плохо, и ускачут. А в битве при Креси рыцари спастись не могли: рыцарь в тяжелом вооружении пешком далеко не убежит. Так что лучники стреляли не торопясь, прицельно.

Французы же атаковали легкомысленно, непродуманно. Прошел дождь, и они скакали по влажному вспаханному полю. Их движение замедлилось, и в них легко попадали стрелы. Хронист Фруассар — певец рыцарства — писал, что при Креси погиб цвет рыцарского мира.

Триумф англичан произвел в Европе совершенно ошеломительное впечатление. А в следующем году была одержана потрясающая победа в Шотландии.

Официальный союз Франции и Шотландии сложился в XII веке. Дело в том, что для шотландцев англичане — это страшный агрессивный сосед, и французы, противники англичан, — их естественные союзники.

При Невиль-Кроссе англичане одержали полную победу. Шотландский король Давид Брюс был заточен в тюрьму на одиннадцать лет, Шотландия поставлена на колени.

И не случайно в 1347 году Эдуард III получил предложение стать императором Священной Римской империи германской нации. Ему предложена корона, и какая! Императорская! Но он отказался. Он предпочел удержать то, чем реально владел, — французский юго-запад.

Его целью было объединение английской и французской корон. Его официальный титул в документах — Эдуард, Божьей милостью король Франции и Англии, сеньор Ирландии, герцог Аквитании.

Казалось, он действительно шел к победе над Францией, хотя она и была значительно богаче и во многом сильнее Англии. По случаю побед устраивались бесконечные праздники, гремели рыцарские турниры. В Англию текли французские трофеи. Как писал хронист Уолсингем, не оставалось английского дома, где не было бы посуды, золота и тканей из Франции. Вот оно, кажется, счастье!

Правда, капля горечи была уже в этой череде блестящих побед. Речь идет об осаде города Кале.

После разгрома французского войска при Креси Эдуард III был совершенно уверен, что теперь уж ворота во Францию перед ним раскроются. Он прошел вдоль побережья с запада на восток Франции. Войско противника было разгромлено, цвет рыцарства уничтожен, Филипп VI Валуа морально раздавлен.

Но все повернулось несколько иначе. Победа при Креси была одержана 26 августа, а с сентября 1346 года Эдуарду III пришлось приступить к осаде Кале.

Осада в Средние века тяжела для обеих сторон. За стенами осажденной крепости, конечно, очень плохо: голод, лишения, вылазки удачные и неудачные. Но и тем, кто стоит вокруг стен, совсем не сладко. Осень, уже не идеальная погода, море начинает штормить. Трудно обеспечить снабжение войска.

Пока Эдуард стоял под стенами Кале, в душе у него, очевидно, нарастало раздражение. Он провел там 10 месяцев — до августа 1347 года. Это одна из наиболее длительных средневековых осад.

В какой-то момент возле Кале появился Филипп VI с войском. Жители в восторге высыпали на городские стены. Но, пройдя каким-то загадочным маршем, французский король увел войско и оставил горожан. Судя по всему, он не решился вступить в бой. Видимо, сыграл свою роль призрак Креси, моральный удар, нанесенный этим невиданным поражением.

Жители Кале в отчаянии вступили с англичанами в переговоры о сдаче. Они пытались договориться, чтобы город не был полностью разграблен и уничтожен. Эдуард выдвинул условия. Пусть шесть самых именитых граждан, уважаемых, из лучших семей, выйдут с веревками на шее и с ключами от города. Они будут повешены. Тогда он не подвергнет город полному уничтожению.

И эти шесть человек вышли. Это были действительно представители лучших семейств. Через несколько веков французский скульптор Огюст Роден запечатлеет их в виде скульптурной группы — знаменитые «Граждане Кале».

Они вышли и должны были быть повешены. Но королева Филиппа, любимая жена, ожидающая ребенка (одного из двенадцати, родившихся в этом браке), бросается перед королем на колени и умоляет их пощадить. Был ли это заготовленный акт? Или импровизация Филиппы? Может быть, она не хотела, чтобы Эдуард остался в сознании людей не как триумфатор, а как тот, кто жестоко расправился с побежденными. В любом случае это выглядело красиво. И король пощадил граждан Кале.

Истребления горожан действительно не последовало. Однако Эдуард приказал всем им удалиться, разрешив забрать только то, что они могли унести на себе. А город стали заселять выходцами из Англии. Казалось бы, вновь триумф.

Но англичанам недолго пришлось радоваться. В 1348–1349 годах на Англию обрушилась «черная смерть» — эпидемия чумы, которая уже прокатилась по некоторым районам Европы… Потом было еще несколько ее посещений. В итоге, по различным подсчетам, погибли от половины, до двух третей населения. Страна вымирала.

Фортуна как будто отвернулась от короля. Видя, как «черная смерть» опустошает страну, он издал особые законы — прообраз будущего рабочего законодательства, обязывавшие людей наниматься на работу за низкую плату. Образ блестящего монарха явно начинал меркнуть.

Но его еще ожидал слабый призрак былых триумфов — в 1356 году, в знаменитой битве при Пуатье.

Это не была уже его личная победа. Английским войском командовал его старший сын и наследник Эдуард, по прозвищу Черный принц, популярный в Англии, соответствовавший эталонам рыцарства.

Уходя с исторической арены, рыцарство особенно энергично боролось за свои идеалы. Черный принц сражался на поединках, был щедр, смел, неукротим, жесток к врагам, верен своей религии.

При Пуатье он одержал блистательную победу над войсками французского короля Иоанна II Доброго, сына Филиппа VI. Часть французских отрядов покинула поле битвы. Сам Иоанн II оказался в плену. Казалось, окончательная победа англичан уже не за горами.

Если бы Эдуарду III удалось добиться подписания подготовленного уже Лондонского договора, свершилось бы то, ради чего он начинал войну во Франции, — было бы закреплено существование колоссального континентального владения Плантагенетов — так называемой Анжуйской империи.

Иоанн II получил имя Доброго не за особые моральные качества, а за рыцарственность. Он, подражавший, как и другие европейские монархи той эпохи, королю Артуру, создатель Ордена Звезды, оказавшись в плену, готов подписать договор, согласно которому больше половины французских земель он уступал «брату» — королю английскому.

А ведь еще у Эдуарда III был шанс получить Шотландию, независимость которой пошатнулась, продвинуться в Ирландии… Должна была возникнуть большая континентальная империя.

Генеральные штаты Франции и дофин Карл, будущий французский король Карл V Мудрый, отказались принять этот договор. Наследник предпочел оставить отца в английском плену.

Вместо триумфального мира в 1360 году было заключено перемирие в Бретиньи. Эдуард III понимал, что дофин Карл готовится воевать.

В 1359 году Эдуард предпринял попытку высадиться в Кале и двинуться по территории Франции в Реймс — традиционное место коронации французских монархов. Он намеревался короноваться как французский король.

Ему было уже 47 лет, для средних веков возраст изрядный. Черному принцу — 29. Казалось, на престоле пора быть ему, овеянному славой Пуатье. Но, вероятно, Эдуард собирался жить и править вечно.

Пробиться к Реймсу не удалось. Удача изменила своему любимцу. В Англии война утрачивала популярность. Парламент неохотно давал деньги на предприятия, которые некогда принимались с восторгом.

Произошло что-то очень важное и с самим Эдуардом III. Можно назвать это постепенным распадом личности. Он резко и стремительно одряхлел, плохо выглядел, плохо себя чувствовал. Наверняка он остро чувствовал, что Англия вступила в полосу неудач.

Французский король Карл V возобновил войну. Это был не совсем обычный средневековый правитель. Он, судя по всему, был слабого здоровья: не мог держать меч и никогда не выходил ни на поле сражения, ни на рыцарские турниры. Но он поступил неординарно и мудро, назначив главнокомандующим Бертрана Дюгеклена, человека не из высшей знати, из бретонского мелкого рыцарства. Это потомки кельтов, переселившихся под давлением англосаксов из Англии на полуостров Бретань, Арморику. Их считали людьми второго сорта, диковатыми, отсталыми.

Дюгеклен оказался талантливым полководцем. На протяжении чуть ли не всех 70-х годов XIV века он наносил непрерывные удары на территории, захваченной английскими войсками. Некоторые современники сетовали на то, что сражался он не по-рыцарски. Например, нападал на арьергард противника, отбивал обозы. Более того, он вступал в тайные соглашения с жителями французских городов — совсем уж не по-рыцарски. Дюгеклен одерживал победы, освобождал французские земли.

А в Англии положение делалось все хуже. В 1361, 1369, в начале 70-х возвращалась эпидемия чумы. Эдуард вынужден был вместе с Парламентом начиная с 1349 года несколько раз принимать печально знаменитые статуты о рабочих и слугах. Все жители страны в возрасте до 60 лет, не имеющие состояния, обязаны наниматься на любую работу и соглашаться на ту же оплату, которая была до чумы. Это были мучительные условия для народа. Именно с того времени начал зреть будущий великий бунт английского крестьянства, восстание под руководством Уота Тайлера, которое произошло в 1381 году. Эдуарду III не суждено было этого увидеть, но его четырнадцатилетнему внуку, сыну Черного принца, ставшему английским королем Ричардом II, предстояло встретиться с восставшими крестьянами, пережить величайший страх, а потом печальнейшим образом закончить свою жизнь, будучи свергнутым, в 1399 году.

Чувствуя нарастающее недовольство подданных, Эдуард III применил для их успокоения любимый властью прием: в 1362 году он пышнейшим образом отметил свое 50-летие. Пир во время чумы, причем в данном случае — в прямом смысле слова! Приемы, балы, роскошества, опустошение казны.

Страна жаждала обновления. Но наследник, на которого возлагались большие надежды, Черный принц, умер от ран, не дождавшись, когда отец покинет престол. В 1369 году скончалась королева Филиппа, ангел-хранитель Эдуарда III. Она всегда заботилась о том, чтобы он в глазах подданных выглядел хорошо. А после ее смерти он стал выглядеть очень плохо.

Как сдержанно пишут английские авторы, которым хочется умолчать об этой части его жизни, он стал много пить и завел ужасающую фаворитку Алису Перрерс. Она как будто появилась из мрака, как крыса из подземелья.

О ней мало что известно доподлинно. Она была то ли из горожан, из средних слоев, относительно знатных, то ли из низов. Кажется, побывала замужем, может быть не один раз. Красавицей не была. Но дряхлеющему Эдуарду III нравилась до безумия.

Одна ее черта сомнений не вызывает — алчность. Она все время добивалась каких-нибудь новых милостей, пожалований, пенсии для своих близких. И все кончилось тем, что, по одной из версий, король подарил ей драгоценности Филиппы. И она с ними сбежала.

А может быть, она успела сама прихватить драгоценности, будучи рядом с умирающим королем. Так или иначе, с этими сокровищами она и скрылась во мраке той неизвестности, из которой когда-то появилась.

Причем один раз она была выслана по решению Парламента, но перед самой кончиной короля возвращена. Почему?

Так решил начавший хозяйничать при старом короле его то ли третий, то ли четвертый сын Джон Гонт, герцог Ланкастерский. У Ланкастеров было большое будущее. Им предстояло сражаться за престол в так называемой «Войне роз», во второй половине XV века.

Джон Гонт не был особенно яркой личностью. Его попытки воевать во Франции оказались безуспешными. И он проявил себя на совершенно ином поприще. Среди бедствий, обрушившихся тогда на английское королевство, было и еретическое движение лоллардов. Еретики называли себя учениками Джона Виклефа — схоласта, теолога, видного мыслителя того времени. Позже именно они идейно оформили восстание Уота Тайлера.

А пока Джон Гонт объявил себя покровителем Виклефа и даже избавил его от церковного суда. Все могло закончиться для Виклефа, как для Яна Гуса, — осуждением, сожжением.

Но когда Виклеф предстал перед судьями, в собор вошел Джон Гонт, грохоча двумя мечами, нарочито задевая ими скамьи направо и налево, чтобы как можно больше было лязга и грохота. Приблизившись к судьям, он потребовал: «Ну, рассказывайте, в чем виноват этот человек!» Сообразительные служители церкви довольно быстро пришли к выводу, что ни в чем особенном. Просто собрались «поговорить».

Что заставило Джона Гонта поддержать Виклефа? Ученый, предшественник Реформации, настаивал на том, что церковь не должна быть богатой. И герцога Ланкастерского вдохновляла простая и понятная корысть — поживиться за счет секуляризации церковных земель.

Эдуард III все еще пытался переломить ситуацию и прекратить общественное бурление известным ему путем — возобновив успешную войну во Франции. В 1372 году, в возрасте 60 лет, он вознамерился лично отплыть на континент. Но сама природа ополчилась против него, как некогда против его отца. Ветер пригнал эскадру обратно, к английским берегам.

В последний год жизни Эдуарда, в 1376-м, собирается знаменитый Добрый Парламент. Слово «добрый» означает не моральные качества, а скорее одобрительное отношение общества. Для короля же это бунтующий Парламент. Здесь видится прообраз далекой английской буржуазной революции, которая начнется в 40-х годах XVII века. Парламент станет и символом этой революции, и судьей английской монархии.

Эдуард III много лет жил в относительном мире с Парламентом — совещательным органом, финансировавшим его войны, поддерживавшим рабочее законодательство. Когда Парламент внезапно взбунтовался, может быть, король и припомнил судьбу своего отца, низложенного полстолетия назад.

Добрый Парламент поддержал Черный принц, давно, наверное со времен Пуатье, мечтавший о престоле. Но он умер за полгода до отца.

И тогда Парламент принял потрясающее решение. У Эдуарда III было множество детей. Джон Гонт чувствовал себя наследником. Но решено было, что следующим королем должен стать не сын, а внук — сын Черного принца. Это явный бунт!

Парламент почувствовал свою силу еще в XIII веке, когда заставил Иоанна Безземельного подписать Великую хартию вольностей. Англичане по сей день считают этот документ фундаментом своей Конституции.

На сей раз Парламент решил доверить престол четырнадцатилетнему Ричарду II, фактически ребенку. Считается, что потомок Черного принца угоден народу. И он явно лучше, чем Джон Гонт, не раз демонстрировавший лицемерие, склонность к заговорам и интригам.

Вообще ребенок на престоле — это всегда хорошо для баронов. Лучше только безумец, которым можно управлять всю жизнь.

Для Эдуарда III решение Парламента — это не только демонстрация силы, но и тяжкое напоминание о великом грехе его ранней юности, когда был низложен и уничтожен его отец. Мучимый этими мыслями, Эдуард III умер 21 июня 1377 года, а рядом с ним была женщина, думавшая не о нем, а о драгоценностях Филиппы.

Столь блистательно начавшаяся жизнь завершилась так бесславно! Однако ни наука, ни художественная литература никогда не забывали огромных заслуг монарха, стремившегося превратить небольшое островное государство в могучую европейскую империю.

Тамерлан

Природа зла

Сочетание слов «природа зла» можно толковать двояко.

Во-первых, зло имеет некую природу. Во-вторых, природа иногда может сыграть злую шутку. Так случилось и тогда, когда примерно в одном месте с интервалом всего в 109 лет она породила двух чудовищ — Чингисхана и Тамерлана (истинное имя этого человека — Тимур. В Европе он получил прозвание Тамерлан, Тимур-хромой).

Есть версия — ученые считают ее мифологической, что по линии матери в Тимуре была кровь чингизидов, потомков Чингисхана. На самом деле он просто родился в Центральной Азии, в краях, где чингизиды правили.

Год его рождения — 1336. Для сопоставления с европейской историей — за год до официального объявления Столетней войны между Англией и Францией.

Тамерлан — средневековый полководец из Центральной Азии. Даже не скажешь, из какого государства. Он создал свое — как результат завоеваний. С 1370 года эмир некоего «государства Тимура». Человек эталонной, изуверской жестокости, необычной даже для той эпохи.

Сохранились изощренные следы его жестокости. Памятники из человеческих голов, человеческих тел, стены, которые он создавал из живых людей, прокладывая тела кирпичами и скрепляя раствором. Злодейство, выставленное напоказ. А ведь он жил на сто лет позже Чингисхана и уже не был дикарем-кочевником.

Правда, в судьбе нашего отечества он, не ведая о том, сыграл объективно позитивную роль, потому что громил Золотую Орду.

Надо попытаться понять, откуда взялся этот великий злодей. Он родился 7 мая 1336 года в селении Ходжа-Иль-гар, к югу от Самарканда или в городке Кеш (есть разные сведения). Но все это — владения потомков одного из сыновей Чингисхана, Джагатая. В момент рождения Тимура — Чагатайский улус. Власть потомков Чингисхана в Центральной Азии была слаба. Номинально она признавалась, но реально осуществить ее они не могли.

Отец, Тарагай, как пишут современные авторы, из тюркизированного монгольского племени.

Таинственный древний народ — тюрки — не создал своей государственности. Но оставили язык. И известно, что Тимур говорил на тюркском языке, зная еще и персидский.

Отец Тимура находился на военной службе. Не очень знатный бей, так его называют. Богатства особого не было.

Никакого образования Тимур не получил и был, судя по всему, неграмотен. Но любил слушать, когда ему рассказывали об истории, когда читали стихи. Принял мусульманскую веру, чтил духовных отцов, шейхов.

Среди многочисленных жен у него была любимая — Улджай Туркан-ага, сестра эмира Хусейна, с которым у Тимура была дружба, союз… и которого он предал. Многие злодейские черты были характерны для него с самой юности.

Тимур был высокого роста, волосы светлее, чем у большинства соплеменников. Он отличался личной воинственностью и физической силой. А в ту эпоху физическая сила была важнейшим качеством лидера. Если большинство воинов могли натянуть тетиву лука до уровня ключицы, то Тимур натягивал ее до уха.

Позже, в 1362 году, он получил в сражении ранение в правую руку и ногу. Позднейшие реконструкции показали, что с тех пор она не функционировала или очень плохо сгибалась в локте.

Он стал командиром маленького разбойничьего отряда. Именно разбойничьего. Точнее всего об этом написал испанец Руй Гонсалес де Клавихо, путешественник, который был у Тимура как посланник кастильского короля Энрике III. Кастилия настолько опасалась в то время арабов, занимавших еще очень прочные позиции на Пиренейском полуострове, что, прослышав об энергичном правителе и завоевателе, сочла нужным отправить к нему посла.

По воспоминаниям Клавихо, сначала людей в отряде Тимура было совсем мало, три-пять нукеров — свободных воинов. Крошечная шайка. Клавихо пишет: «Он начал со своими нукерами отнимать у соседей один день барана, другой день корову… Наконец у него стало 300 всадников. Когда их набралось столько, он начал ходить по землям и грабить и воровать все, что мог. Для себя и для них. Также выходил на дорогу и грабил купцов».

У Клавихо не было оснований клеветать на Тимура. Ведь при его дворе он был встречен хорошо и вернулся к Энрике III с положительным ответом.

Важно, что у своих Тимур воровал осторожно, по чуть-чуть. А когда начал грабить всерьез, то грабил купцов, то есть людей пришлых, на большой дороге. Обычный разбой.

Шайку Тимура начинают нанимать эмиры и ханы, враждующие между собой. Регион переживает стадию феодальной раздробленности. Правители где-то далеко-далеко. Реальной власти нет.

Подобных разбойничьих шаек было немало, но выдвинулся именно Тимур. Ему помогла его трусливая и предательская позиция. В 1360 году в этих краях появился его тезка монгольский хан Тоглук-Тимур. Большинство мелких эмиров, которые реально не подчинялись центральной власти, разбежались. Пришел хан с войском — значит, лучше укрыться. А Тимур остался. И покорился. Предложил службу этому пришлому верховному правителю. Стал его правой рукой, визирем в захваченном Тоглук-Тимуром Мавераннахре. Очень ловко пристроился на службу.

Вскоре, однако, предал. Изменил сыну этого правителя, Ильясу-ходже, когда отец уже умирал. И сблизился с эмиром Хусейном, на сестре которого женился.

Четыре-пять лет, в 1361–1365 годах, Тимур и Хусейн воюют вместе. И вместе бегут от монгольского войска Ильяса-ходжи, хана, стремящегося покарать изменников.

Город Самарканд, центр Мавераннахра, брошен Тимуром, обречен на гибель. Его отстоял народ, во главе с лидерами — сербедарами. Это слово буквально означает «висельники». Удивительные люди, борцы за свободу от чингизидов. Они говорили, что скорее дадут себя повесить, чем покорятся. И вот когда Тимур бежал и скрылся, они вдохновенными речами подняли народ — и отстояли город. У сербедаров был свой вожак, Муалан-заде, человек, судя по всему, достойный, народом уважаемый.

Тимур и Хусейн вернулись в Самарканд, который отразил натиск чингизидов, и сказали народным вождям: «Мы готовы вам служить нашим мечом». Их приняли ласково, с радостью. А на второй день, когда сербедары пришли в ставку к эмирам, их схватили и перебили всех, кроме Муалана-заде, которого пощадил лично Тимур. Поэтому в глазах народа Тимур оказался лучше Хусейна. Он был очень хитер.

Следующим Тимур предал самого Хусейна. Тот, будучи очень жадным, затребовал какой-то части добычи с воинов, у которых в этот момент богатства было недостаточно. Воины роптали. И тогда Тимур сказал: «Я заплачу за вас». Хусейн был убит взбунтовавшимися войсками. Не Тимуром, но «в его присутствии». В этой элегантной формулировке, передаваемой источниками, заложена информация о коварстве Тимура.

В 1370 году Тимур становится реальным правителем большой группы земель Центральной Азии. Собирается курултай — съезд кочевой знати, некоторых оседлых феодалов и мусульманского духовенства.

Тимур предлагает: «Давайте я буду вами править» — и принимает титул эмира. Одновременно он лицемерно заявляет:

«Все-таки вернемся к чингизидам. Закон есть закон». Имелась в виду власть безвольного, слабенького человека из рода чингизидов Суюргатмыша. Тимур всегда умел лгать, даже себе самому.

Показательно, что, запрещая, по установлениям чингизидов, пить вино, сам он страшно пьянствовал. Перед самой смертью, понимая, что умирает, он приказал перебить все сосуды, которые использовались на пирушках, в надежде, что Аллах увидит, как он покаялся. Так он лицемерил буквально во всем.

Итак, в 34 года Тимур стал правой рукой чингизида Суюргатмыша. Получил титул зятя — ближайшего родственника хана. Источники сообщают, что незадолго до этого к нему пришел добрый вестник, некий шейх из Мекки, сказал, что ему было видение: Тимур будет великим правителем — и по этому случаю вручил ему знамя и барабан — символы верховной власти. Но Тимур эту верховную власть лично не берет. Остается рядом с ней. И начинает готовиться к великим завоеваниям.

Масштабы поражают: Персия; Северная Индия, включая Дели (город разорен, разрушен и подчинен); Месопотамия с Багдадом; Сирия, которая принадлежала египетским мамлюкам; Грузия; несколько раз разгромлена Золотая Орда во главе с ханом Тохтамышем.

В 1402 году разбита Османская империя. Султан Баязид I, прозванный Молниеносным, и Тамерлан перед сражением переписывались, грозили друг другу. Есть в этом что-то от животного царства, где тоже принято перед дракой принимать угрожающие позы, шипеть, рычать, распускать хвост. Один из русских историков так говорит об этой переписке: «Они исчерпали… все возможности ругательств средневекового Востока, которые только можно себе представить».

Знаменитая битва при Ангоре потрясла современников. Баязид I был неплохим полководцем, с сильным войском. Битва была тяжелой. Султан оказался в плену. Не вполне понятно, какова была его дальнейшая судьба.

А Тимуру все было мало. Он умер во время похода на Китай.

Для нас актуальнее всего, конечно, западное направление его завоеваний. Видя в слабеющей, распадающейся Золотой Орде опасного врага, он двинулся на запад, чтобы продемонстрировать свой приоритет, преимущество перед монголами. Дважды (в 1391 и 1395 гг.) Тимур разбил войско хана Тохтамыша. Но дойдя до Ельца (это нынешняя Липецкая область, относительно недалеко от Москвы), вдруг развернулся и ушел.

Верующие на Руси связывали это с чудом иконы Владимирской Божьей Матери, которая как раз 26 августа 1395 года была перенесена в Москву и остановила Тамерлана. В честь этого чудесного события в Москве был поставлен Сретенский монастырь.

Ученые же пытаются найти более рациональное объяснение. И версий несколько. Говорят, например, что Тамерлан был обременен добычей. Вряд ли. Таких людей, как он, добыча не обременяет. К тому же основные сокровища были на Востоке, например, в Индии. Западная добыча для него не так привлекательна.

Даже свое войско он начал перестраивать на индийский манер. Ему нужны слоны, потому что он освоил войну на слонах. С боевых слонов он вел обстрел противника, используя приспособления, уже напоминающие огнестрельное оружие. Так что же могла дать ему Центральная Европа?

Вот на что еще надо обратить внимание. После победы над османами Тамерлан принимал послов из Европы. Он был очень горд, что к нему на поклон пришли послы Франции, Испании. И он задавал, например, такой вопрос: «А как поживает сын мой, король франков, живущий на краю света?» Для него Западная Европа — край света, причем самый дальний. Восточный край этим тюркизированным монголам ближе, понятнее, и сокровища Китая известны. Падение Пекина, захваченного и уничтоженного в свое время Чингисханом, было событием столь громадного масштаба, что память о нем жила. То, что несколько тысяч китайских девушек прыгнули со стены, чтобы не достаться монголо-татарам, — это забывается. А память о несметных сокровищах правителей Пекина жила.

На Руси же, по представлениям Тамерлана, вообще никаких сокровищ не было. Непонятные иконы чуждой религии ценности не представляли. Облачение русских священников, золотая церковная утварь… Да по сравнению с Востоком это ничтожно мало!

Тамерлан ушел, потому что ему не было интересно. Зачем ему край света? Центр его мира — это Дели и Пекин. Завоевать их почетно. А завоевать Елец — не почетно.

Именно в завоевательных походах Тимур продемонстрировал свое знаменитое зверство. С особенной жестокостью он приказывал расправляться с теми городами и землями, которые оказывали ему сопротивление. После завоевания одного из крупных городов он велел воинам принести ему конкретное количество отрезанных голов. Такой норматив.

И собралась кровавая пирамида из 70 тысяч человеческих голов.

Так он показывал, что все должны ему сдаваться, покоряться, быть его рабами. Он типичный полководец полукочевого традиционного общества. И вместе с тем, человек, не ведающий моральных ценностей, что для того мира естественно.

Его поступки нельзя оценивать с современной точки зрения. Например, те, кто им восхищается, пишут: он покровительствовал ремесленникам. Покровительством это можно назвать лишь с большой натяжкой. По приказу Тимура его слуги пригоняли из всех завоеванных земель мастеров: архитекторов, ювелиров и других, чтобы украшали его столицу — Самарканд. Он говорил: «Над Самаркандом всегда будет голубое небо и золотые звезды». Он застроил свою столицу прекрасными дворцами. И они до сих пор радуют глаз, эти сине-белые изразцы, эти здания, будто плывущие на фоне синего неба и редких белых облаков; они сами как белые облака. Это чудо! Но чудо, подаренное самому себе! Хотя с течением времени оно стало радовать многих.

Иногда кажется, будто природа пыталась потом что-то искупить. Ведь родной внук Тамерлана — Улугбек. Забавно, когда о нем пишут: «Непригодный полководец, но великолепный астроном». А как может быть иначе? Или полководец, или знаток и любитель звезд! Улугбек — выдающийся ученый своей эпохи.

Для нашей страны Тамерлан — это не только зло. Разгромив Тохтамыша, он оказал услугу Руси. По словам Т. Н. Грановского, если бы не Тамерлан, может быть, окончательное освобождение от Орды произошло бы не в 1480 году, а еще лет через 75… Однако никакой персональной заслуги Тимура в ослаблении Орды не было. Как и в том, что он отсрочил на полвека падение Константинополя. Разбив османов в 1402 году, он, так сказать, позволил Византии продержаться до 1453 — еще 50 лет.

Образ зла сопутствовал Тимуру и после смерти. Как известно, советская археологическая экспедиция во главе со знаменитым антропологом М. М. Герасимовым вскрыла его могилу в июне 1941 года, буквально накануне начала Великой Отечественной войны. Все это потом обросло легендами. Там якобы была надпись: «Если вы вскроете эту гробницу, на ваш народ падут неисчислимые бедствия».

В реальности экспедиция начала вскрытие гробницы не 21 июня, а значительно раньше. В археологии ничего не делается в один день. А Вторая мировая война уже шла — вне всякой связи с могилой Тимура.

Кстати, и во всех пирамидах египетских фараонов были ровно такие же угрожающие надписи. И об их вскрытии ходили подобные легенды. Например, экспедиция Говарда Картера открыла в 1922 году гробницу Тутанхамона. И вот участники экспедиции все поумирали. Но, во-первых, в очень разные сроки, во-вторых, большинство — естественной смертью.

Эти легенды интересны сами по себе. В современной популярной литературе пишут, будто останки Тимура были нетленны. Да ничего подобного! Тогда же, в 1941 году, М. М. Герасимов опубликовал статью, где описал нормальные тленные останки, фрагменты синего покрывала со звездами, вытканными серебром, которым был укрыт гроб. Любопытно, что Тимур лежал в ногах у некоего праведника шейха, то есть был захоронен не так почетно, как его потомки, как его сын и внук.

Почему? Да потому что Тимур продолжал ловчить и после смерти. Ему казалось, что если он ляжет у ног праведника, то, может быть, на Страшном суде тот за него заступится.

Сейчас Тимура вновь возвеличивают, превращают даже в национального героя. Это, безусловно, право тех народов, которые связывают с его образом свою историю. Но важно помнить, что это был предатель всего и всех, человек, который не выносил, когда бьются за свободу, жадный и жестокий правитель.

Похоже, предательство было у Тимура в крови. Причем предательство как вассальное, так и личное. Правда, его нынешние поклонники подчеркивают, что он очень любил свою семью, своих родственников. Но это как раз понятно. Они же для него опора, преемники. Каждый создатель гигантской империи надеется, что она будет жить вечно. История в этом отношении ничему не учит. Она много раз доказывала, что такие гигантские образования, где из единого центра управляют огромными землями, нежизнеспособны. Но правителю всегда кажется, что империю удастся сохранить в веках.

Люди любят завоевателей. Даже тогда, когда они выглядят невероятно жестокими. Что притягивает в этом? Пока до конца никто, наверное, не объяснил и не объяснит природу зла. Зло — это давно отмечено и церковью, и философами — не только отталкивает, оно полностью отвращает лишь редкие исключительно нравственные натуры. В нем есть какая-то магнетическая сила. У Тимура она была.

Его не зря называют «кровавый дух войны». Война, как известно, из нашего мира не ушла. Но поклоняться ее духам, наверное, торопиться не надо.

Авиценна

Целитель, мудрец, странник

Его имя Ибн-Сина, но Европа зовет его Авиценна. Не злодей, не герой. Я бы сказала: интеллектуальное чудо. А его жизнь — словно сошла со страниц «1001 ночи». Он родился в 980 году, умер — в 1037-м. Много ездил, жил в разных местах. Скончался где-то в Иране, там и похоронен. Чем славен этот человек в истории?

Величайший медик, сравнимый с Галеном и Гиппократом, выдающийся естествоиспытатель уровня Галилея, математик, физик, химик, специалист по физиологии животных. А еще он занимался теорией музыки и его познания в этой области пригодились в эпоху Ренессанса. Трудно перечислить все таланты этого человека. Подчас природа являет свои чудеса, чтобы не забывали о ее могуществе, и тогда рождаются Авиценны.

Микеланджело считал, что «лучше ошибиться, поддерживая Галена и Авиценну, чем быть правым, поддерживая других». Такая оценка, скорее морального свойства, из уст великого гуманиста многого стоит. Специалисты спорят о количестве трудов Авиценны, причем называются цифры и 90, и 456. Очевидно, ему приписываются подделки, подражания — талантам всегда подражают. Самая гениальная его книга — «Канон врачебной науки». Но и другие труды вошли в историю, стали классическими — «Книга спасения», «Книга знания», «Книга указаний и примечаний», «Книга справедливого разбирательства»… Он был предвестником гуманизма, ибо его учение о человеке — это учение о единстве тела и души. И когда — в XI веке! Писал Авиценна в основном на арабском языке. Но это вовсе не означает, что он — часть арабской культуры. Наверное, с самого своего рождения он принадлежал всему миру, труды его становились достоянием всех цивилизаций.

И все-таки до сих пор спорят, чей он. Туркестан, на территории которого он родился, Узбекистан, Турция — все эти страны считают Авиценну своим достоянием. В Турции вышла не так давно монография «Ибн-Сина — великий турецкий ученый». Персы в ответ заявляют: «Он наш. Он у нас похоронен. Он был при дворах эмиров». Его присутствие ощущается и в европейской культуре — уже с XII века о нем шла молва. Это был человек с всемирной известностью. И таким он остается сегодня. Когда в 1950-е годы отмечалось тысячелетие со дня его рождения, весь мир участвовал в праздновании. О нем написаны огромные тома, ученые до сих пор пользуются его мыслями, а обычные люди учатся у него мудрости.

Откуда мы знаем о человеке, который жил более тысячи лет назад? От него самого и его любимого ученика. И это, как кажется скептикам, дает почву для сомнений в его гениальности. Абсолютно беспочвенный скептицизм! Ибо молва, начиная с XI века бережно хранила память о его талантах, что и дало основание называть его гениальным ученым. Сохранился рассказ самого Авиценны о себе, о своем детстве. Остальное дописал Убайд аль-Джурджани, его любимый ученик, который провел с ним больше 20 лет жизни. Он сопровождал своего учителя, ведь Авиценна был бесконечным странником. Нигде не задерживаясь надолго, он шел по земле, стараясь как можно больше увидеть, узнать и понять. Гудящая, волнующая, одуряющая красками, запахами, звуками, безотчетно меняющая жизнь притягивала его, становясь не только мукой, радостью или печалью, но и предметом изучения. Он рассматривал ее словно под увеличительным стеклом и видел то, что не видели другие. Попробуем понять, почему в X веке могло появится такое чудо, как Авиценна.

Напомним, что X век — это время крещения Руси, на престоле Владимир Святославич, четвертый русский князь. А там, на Востоке, — Возрождение. Что возрождалось? Да примерно то же, что и в Европе во времена Каролингского Возрождения IX–X веков. Тогда при дворе Карла Великого, при дворе германских императоров Оттонов впервые после войн и хаоса Великого переселения народов интеллектуальная элита обратилась к истокам своей культуры, к античности, к рукописям — греческим, римским.

И примерно то же самое было на Востоке. В том культурном контексте, который породил Авиценну, сплелись местные традиции с наследием античным, образуя особый эллинистический вариант синтетической культуры. Авиценна родился близ Бухары. Известно, что по этим местам, чуть севернее, прошел великий Александр Македонский. Именно в Согдиане он устроил знаменитые 10 тысяч браков своих полководцев и воинов с местными восточными женщинами. Интересно, что только Селевк, один из сподвижников Македонского, сохранил свой брак и именно ему досталась самая большая часть державы. Вот эта держава Селевкидов и стала в IV веке до н. э. носительницей эллинистической культуры, впитав античность. С 64 года н. э. эти края стали римской провинцией. А Рим, как известно, — прямой наследник античной греческой или эллинистической культуры. С III века начала формироваться Восточная Римская империя — Византия, которая находилась в тесном торговом и культурном взаимодействии с Востоком. Так сплетались разные культурные корни, но получалось, что все они испытали влияние античности. В результате именно здесь и оказались истоки будущего восточного Возрождения.

Поход арабских завоевателей был коротким, арабов быстро прогнали. Завоевание началось в VIII веке и в том же столетии в основном и закончилось. Но язык, как это бывает в культурных процессах, остался и стал универсальным языком. Когда арабское завоевание удалось одолеть, отстояв свою культуру, тогда и начинается Возрождение.

Авиценна был не один. Персидский Восток — родина Фирдоуси, Омара Хайяма, Рудаки. На самом деле в поэзии, литературе, архитектуре и медицине людей выдающихся, знаменитых было много. Возрождались традиции древней восточной медицины, в каждом городе открывались больницы — своеобразные лечебные и исследовательские центры, где не только врачевали, но и занимались научными изысканиями, опытами, исследованиями. Возникают библиотеки — хранилища рукописей. Интеллектуальная жизнь становится напряженной и могучей. Наступает та пассионарность духа, о которой говорил Лев Гумилев, и благодаря которой становился возможным прорыв в будущее.

Авиценна (его полное имя — Абу Али аль-Хусейн ибн-Абдаллах ибн-Сина) родился в богатой семье. Отец, Адаллах ибн-Хасан, был сборщиком податей. Не самая уважаемая профессия, можно сказать, мытарь. Но при этом богат, образован, видимо, неглуп. Известно, что умер отец Авиценны собственной смертью, никто его не убил, не зарезал за злодеяния. Мать Ситара (что означает «звезда») происходила из маленького селения близ Бухары Афшана. В этом селении и появляется на свет Авиценна. Так звезда родила звезду.

Его родным языком был фарси-дари — язык местного населения Средней Азии. На фарси он писал четверостишья — газели, как их называли на Востоке, — по его выражению, для «отдохновения души».

Городок, в котором он родился, был оживленным, с большим шумным базаром, куда стекалась уйма народа. Здесь были больницы и школа, в которой мальчик начал учиться, очевидно лет с пяти, потому что к его десяти годам выяснилось, что в школе ему уже делать нечего. Там изучали языки — фарси и арабский, грамматику, стилистику, поэтику, Коран, который Авиценна к 10 годам знал наизусть. Это был так называемый гуманитарный класс. Мальчик еще не приступил к изучению ни математики, ни тем более медицины. Со временем он скажет: «Медицина — очень нетрудная наука, и к шестнадцати годам я ее освоил полностью».

Конечно, в его словах можно усомниться — мало ли что может сказать про себя человек? Но семнадцатилетнего Авиценну ко двору призывает сам эмир, прося исцелить от серьезного заболевания. И Авиценна ему действительно помог. Необычный был мальчик.

В доме его отца собирались ученые люди, исмаилиты — представители одного из течений в исламе. Их рассуждения были очень похожи на ересь, со временем их и признали еретиками. Они хотели очистить Коран от невежественных наслоений, призвав на помощь философию. Опасное занятие. Маленький Авиценна присутствовал при этих беседах, но повзрослев, не принял исмаилитский образ мышления.

А вот его брат увлекся этими взглядами. Авиценна же официально остался в рамках ортодоксального ислама, хотя ортодоксом никогда не был.

Итак, к десяти годам в школе ему делать было особенно нечего. И вот — счастливый случай! Отец узнает, что в Бухару приезжает известный ученый того времени Патолли, тут же едет к нему и уговаривает поселиться в его доме. Он обещает кормить его, хорошо содержать и вдобавок платить ему жалование с условием, что ученый станет заниматься с мальчиком. Патолли согласился, и занятия начались. Очень точно сказал о годах своей учебы сам Авиценна: «Я был лучшим из задающих вопросы». И опять ему можно поверить, занятия с Патолли это подтверждают. Довольно скоро ученик стал задавать седобородому учителю такие вопросы, на которые тот ответить не мог. А вскоре Патолли сам стал обращаться к Авиценне, к маленькому Хусейну, за разъяснениями самых трудных мест из Евклида и Птолемея, и они уже вместе искали ответы.

В 15–16 лет юноша стал учиться сам. Его озадачила книга Аристотеля «Метафизика», которая там, в далекой Средней Азии, была переведена на несколько языков и неоднократно прокомментирована. Авиценна рассказывает, что он не мог постичь эту книгу, хотя, читая много раз, почти выучил ее наизусть. Судя по его рассказам, а потом по воспоминаниям его учеников, чтение и письмо были главными занятиями его жизни, и он наслаждался ими, являя собой тип высочайшего интеллектуала, которых время от времени порождает человечество. Об аристотелевском сочинении юноша узнал совершенно случайно. Однажды на базаре, рассказывает сам Авиценна, когда он бережно перебирал свитки, книги, рукописи, книготорговец вдруг сказал ему: «Возьми вот это замечательное произведение, комментарии к «Метафизике» Аристотеля некоего Фараби, восточного мыслителя, философа. Увидишь, какое это сокровище». Мальчик схватил эту книжку, это было то, что он подсознательно хотел найти. Авиценна был поражен, ему открылось то, над чем он сам тщетно бился. Тогда-то он и назвал Аристотеля своим учителем, проникся его представлениями о мире, мыслью о единстве и целостности бытия, сознания и духа, воспринял аристотелевские идеи о форме нашей земли, ее устройстве.

И шестнадцатилетний юноша начал заниматься… медициной. Разумеется, напрямую «Метафизика» Аристотеля к этому не толкала, а косвенно — да. Возможно, мысль Аристотеля о единстве материального, телесного и духовного оказалась для Авиценны определяющей, настолько важной, что привела его к делу всей жизни.

Когда Авиценна излечил эмира Бухары, тот разрешил ему пользоваться своей библиотекой. Надо сказать, что Авиценна лечил бесплатно, и награды более ценной для него не существовало. Книги, рукописи и свитки хранились в сундуках, в каждом — по какому-нибудь одному предмету или науке. И сундуки эти занимали много комнат. В городе говорили, что он просто с ума сошел от счастья. В своих воспоминаниях Авиценна написал, что «видел такие книги, которые потом не видел никто». Почему? Скоро библиотека сгорела. И злые языки распускали слухи, что это он, Авиценна, сжег библиотеку, чтоб никто больше не прочел эти книги и не смог сравниться с ним в мудрости. Трудно придумать большей глупости! Книги были для него святыней. Как мог он сжечь их!

С 18 лет Авиценна совершенно осознанно посвящает свою жизнь занятиям наукой. Он много пишет, и слава о нем крепнет. В 20 лет его приглашают на постоянную службу к хорезм-шаху Мамуну II в Хорезм. Мамун II был одним из лучших представителей сильных мира сего и, безусловно, лучший из тех, кого на своем пути встречал Авиценна. Этого правителя можно сравнить, пожалуй, с Лоренцо Великолепным. Он также собирал при дворе выдающихся людей, приглашал их отовсюду и не скупился в деньгах, считая развитие культуры и науки делом первостепенным. Он, так же как Лоренцо, создал кружок, который назвали Академией Мамуна. Там шли постоянные диспуты, в которых принимали участие многие, в том числе и Бируни, но побеждал почти всегда Авиценна. Слава его росла, он много работал, его почитали, признавая во всем его авторитет. Он был счастлив.

И вот тут на горизонте его жизни появляется роковая фигура — султан Махмуд Газневи, создатель Газневийского султаната. По происхождению он был из числа гулямов, так назывались рабы-воины тюркского происхождения. Вот уж поистине из рабской грязи — в большие князи! Такие люди отличаются особенной спесью, обостренным честолюбием, своеволием, распущенностью. Прослышав, что в Бухаре собран цвет культуры, Махмуд пожелал, чтобы весь этот ученый круг был отдан ему. Правитель Хорезма получил приказ: «немедленно всех ученых ко мне» — туда, в Персию, в нынешний Иран — ослушаться было невозможно. И тогда правитель Хорезма сказал поэтам и ученым: «Уходите, бегите с караваном, ничем больше я не смогу вам помочь…» Авиценна со своим другом тайком ночью бежали из Хорезма, решив перейти через Каракумскую пустыню. Какое мужество, какое отчаяние! Ради чего? Чтобы не пойти в услужение к Махмуду, чтобы не унизиться и показать: ученые не прыгают по команде, как дрессированные обезьянки.

В пустыне его друг умер от жажды — не перенес перехода. Авиценна выжил. Теперь он снова оказался в западном Иране. Некий эмир Кабус, сам блестящий поэт, собравший вокруг себя великолепное литературное созвездие, радостно принял Авиценну. Как похожи между собой деятели Возрождения, будь то в Италии или на Востоке! Для них главное — жизнь духа, творчество, поиски истины. На новом месте Авиценна начал писать свой величайший труд «Канон врачебной науки». Жил он в купленном для него доме — казалось бы, вот оно, счастье! Но жажда к перемене мест, страсть к путешествиям, к новизне гнала его всю жизнь с мест насиженных и спокойных. Вечный странник! Он опять уходит, снова странствует по землям нынешнего, центрального Ирана. Почему не остался у Кабуса? Среди своего круга людей, в собственном доме, не зная нужды и гонений? Мне не удалось понять его.

Около 1023 года он останавливается в Хамадане, что в центральном Иране. Излечив очередного эмира от желудочного заболевания, он получает неплохой «гонорар» — его назначают визиром, министром-советником. Кажется, о чем еще можно мечтать! Но ничего хорошего из этого не вышло. Дело в том, что к службе он отнесся честно, тщательно вникал в детали и, как человек чрезвычайно умный и образованный, стал делать реальные предложения по части преобразования системы правления и даже войска — вот что удивительно! Но предложения Авиценны оказались совершенно не нужны окружению эмира. Там были свои министры обороны! Среди придворных плетутся интриги. Вспыхивает зависть и злоба — ведь врач всегда так близок к правителю!

Дело начинало принимать плохой оборот, стало ясно, что он в опасности. Некоторое время он скрывался у друзей, но ареста ему избежать не удалось. А тут сменился правитель, и сын нового правителя захотел иметь Авиценну около себя — слава его была слишком велика, а практические медицинские умения хорошо известны. Он провел в тюрьме четыре месяца. Заточение его не было безнадежно тяжким, ему разрешали писать. Выйдя на свободу, он вместе с братом и своим преданным учеником вновь отправляется в путь. И оказывается в глубинах Персии, Исфахане.

Исфахан — крупнейший город своего времени с населением около 100 тысяч человек, шумный, красивый и яркий. Авиценна провел там немало лет, став приближенным эмира Алла Аддаула. Снова его окружает культурная среда, снова проводятся диспуты, снова течет относительно спокойная жизнь. Здесь он очень много работает, много пишет, по объему больше всего написано именно в Исфахане. Ученики говорят, что он мог работать ночь напролет, время от времени освежая себя бокалом вина. Мусульманин, который взбадривает свой мозг бокалом вина…

Авиценна спешил. Как врач и мудрец он знал, что ему немного осталось жить и потому торопился. То, что он постигал тогда, в те давние времена, кажется невероятным. Например, писал о роли сетчатки глаза в зрительном процессе, о функциях головного мозга как центра, куда сходятся нервные нити, о влиянии географических и метеорологических условий на здоровье человека. Авиценна был уверен, что существуют невидимые переносчики болезней. Но каким зрением он их увидел? Каким? Он говорил о возможности распространения заразных болезней через воздух, сделал описание диабета, впервые отличил оспу от кори. Даже простое перечисление сделанного им вызывает изумление. При этом Авиценна сочинял стихи, написал несколько философских произведений, где ставил проблему соотношения материального и телесного. В поэзии Авиценны очень емко выражено его стремление видеть мир единым, целостным. Вот его четверостишие в переводе с фарси: «Земля есть тело мироздания, душа которого — Господь. И люди с ангелами вместе даруют чувственную плоть. Под стать кирпичикам частицы, мир из которых создан сплошь. Единство, в этом совершенство. Все остальное в мире — ложь». Какие удивительные, глубокие и серьезные мысли! И какие грешные. Бога он понимал по-своему. Бог — творец, Он этот мир сотворил. И на этом, как полагал Авиценна, Его миссия закончилась. Думать, что Господь повседневно следит за мелочной суетой людей, участвует в их жизни, — это варварство. В этом были убеждены древние греки. Но Авиценна высказывает и еще более еретическую мысль: творение Бога было предначертано некой сверхбожественной силой. Что это за сила? Что имел в виду Авиценна?

Возможно, уже тогда он думал о космосе? Таким людям, как он, подобные глубокие мысли были свойственны.

После того как Авиценне удалось бежать через пустыню, он долго скрывался от султана Махмуда. Правитель активно разыскивал беглеца и даже разослал в 40 экземплярах что-то вроде листовки или предписания с рисунком, изображающим Авиценну. А судя по тому, что удалось реконструировать по его черепу, он был красавец, без каких-либо особо ярко выраженных восточных, азиатских или европейских черт. Махмуду так и не удалось вернуть Авиценну.

Преемник султана Махмуда Масуд Газневи в 1030 году послал свое войско к Исфахану, где находился Авиценна, и учинил там полный погром. Авиценна пережил настоящую трагедию: был уничтожен его дом, пропали многие его труды. В частности, навсегда исчез труд в 20 частях «Книга справедливости». Это была одна из последних его книг. Может быть, как раз в ней содержались его итоговые, самые глубокие мысли. Но мы о них, видимо, никогда не узнаем. Не станут нам известны и обстоятельства его личной жизни — об этом нет упоминаний в воспоминаниях учеников или просто современников. Он писал о женщинах стихи, воспевающие красоту, гармонию и совершенство. И это — все.

Умер Авиценна в военном походе, сопровождая эмира и благодетеля своего Алла Аддаула. Как врач, он знал, что его организм исчерпал себя, хотя ему было всего 57 лет. Раньше он неоднократно лечил себя и излечивал. На этот раз Авиценна знал, что умирает, и потому сказал ученикам: «Лечить бесполезно». Похоронен он в Хамадане, там сохранилась его гробница. В 1950-е годы ее заново отстроили. Вот слова Авиценны перед смертью, переданные нам, потомкам, его учениками: «Мы умираем в полном сознании и с собой уносим лишь одно: сознание того, что мы ничего не узнали». И это сказал человек, с восторгом посвятивший познанию всю свою жизнь, энергию, молодость и здоровье.

Ричард II

Последний Плантагенет

Английский король Ричард II известен нам в основном по историческим хроникам Шекспира. Гениальный драматург увидел в этой судьбе нечто такое, что вдохновило его на создание одной из лучших его драм. Хорошо бы понять, что именно? Потому что истинный художник, обладая особой интуицией и провидением, всегда точнее, полнее и ярче видит картину мира, нежели историк со всей своей методологией.

Ричард II взошел на престол в десятилетнем возрасте. Он был популярен в народе, который лишь начинал осознавать себя нацией и потому был особенно активен и пассионарен. И этот король, а по существу, герой нации, был насильственно низложен и погиб в 33 года. И за этот недолгий срок жизни он переживает такие сложные психологические потрясения, проявляет такое мужество и такую жестокость, что надолго запечатлевается в памяти народной, а для великого художника Шекспира становится бесценным материалом для погружения в неведомые глубины человеческой психики.

Ричард родился в 1367 году, во время правления своего деда, знаменитого английского короля Эдуарда III. Эдуард правил долго, целых 50 лет, и это было время побед над французами в Столетней войне. Но очень долгая жизнь на престоле удручает подданных, им все сильнее хочется перемен. Большие надежды возлагались на старшего сына короля, знаменитого рыцаря Эдуарда Черного Принца, названного так по цвету его доспехов.

Эдуард Черный Принц, блестящий полководец и победитель в двух крупных сражениях Столетней войны — в битве при Креси (26 августа 1346) и при Пуатье (19 сентября 1356), народу нравился. Казалось, Англия будет под его владычеством победоносной, тем более что отец все более дряхлел и терял прежний облик. Но провидению было угодно, чтобы сын в смерти опередил отца — Черный Принц умер за год до Эдуарда III. Такой коллизии никто не предполагал. Встает вопрос о престолонаследии. У Эдуарда III было еще три сына, и они все хотят быть королями.

Но в Англии есть парламент, и без него король не может решать многие вопросы. Он возник в 1265 году, через 20 лет обрел свои окончательные черты, а в 1215 году была составлена Великая Хартия Вольностей. В Англии сословное представительство было достаточно влиятельно. И в 1377 году, после смерти Эдуарда III, парламент принимает решение — возвести на престол не одного из его сыновей, а его внука, десятилетнего Ричарда.

Он родился во Франции в городе Бордо и называли его Ричард Бордоский. Его мать, Джоанна Кентская — ослепительная красавица. Это все, что мы знаем о ней, но эта деталь существенна. Почему? Юноша унаследовал эту удивительную красоту. А она, как известно, никого не оставляет равнодушным. И вот на престоле десятилетний красавец, с длинными, шелковистыми волосами, светлыми глазами. Он производил совершенно неизгладимое впечатление. Ему льстят и называют — нет, не только ангелом, а великим государем. Десятилетний-то мальчик! Лесть начинает портить его натуру и в конце концов она приведет его к погибели. Что губит людей? Над этим вопросом очень серьезно задумывался Шекспир.

Ричард нетипичен для своего времени — много читает. Тогда далеко не все умели читать, хотя Чосер, самый знаменитый поэт английского Средневековья, «отец английской поэзии», уже написал свои «Кентерберийские рассказы», на английский язык переведена Библия. Это была переломная эпоха в Англии, начало Возрождения, намечалась тенденция к абсолютизму. Но Ричард слишком юн. Реальную власть у «великого государя» взял его старший дядя — Джон Гонт (1340–1399), герцог Ланкастерский.

Обратите внимание — у покойного Черного Принца три брата: герцог Ланкастерский, герцог Йоркский и герцог Глостер. Они и их потомки — это все персонажи будущей страшной войны Роз. Тридцать лет Англия будет истекать кровью в этой междоусобной войне. Но пока Ричард II обольщается мыслью о том, что его дядюшки не навсегда будут править, вот подрастет он — и все наладится. Хотя раздражение у него накапливается, особенно против Джона Гонта.

А герцог Ланкастерский — фигура яркая и заметная — был искренне убежден в том, что настоящий король — это он. Когда в начале правления Ричарда II церковники устроили суд над Виклефом, английским реформатором, теологом (это он выполнил перевод Библии на английский в полном издании), и обвинили его в ереси, Джон Гонт явился на этот суд. Он шел по проходу собора, нарочно задевая мечом скамьи, чтобы обратить на себя внимание и произвести впечатление смелого и независимого человека. Звеня шпорами, он повернулся к судьям и сказал: «Ну что? Есть еще к профессору какие-нибудь вопросы?» Те ответили: «Вопросов нет». «Пошли ко мне», — сказал Джон Гонт Виклефу. Они оба удалились. Так, своей решительностью и откровенным покровительством, он, возможно, спас Виклефа от костра. Вот такой дядя был у малолетнего государя! И конечно, мальчика обуревают зависть, чувство неудовлетворенности, он страдает от вынужденного смирения и повиновения. Ричард начнет править, когда ему исполнится 21 год. Призовет своих дядюшек и спросит: «Как по-вашему, мне сколько лет?» — «Двадцать второй, сир». — «В таком случае в ваших услугах я больше не нуждаюсь, милорды». Характер у него был. Но пока он еще не у власти.

Критической точкой в его судьбе оказывается крестьянский бунт. Грандиозный по масштабам бунт начинается с частного случая, которого никто и не заметил бы, не всколыхни он все крестьянство.

Что же происходит? В 1381 году, в третий раз от имени Ричарда II было объявлено о повышении подушных налогов. Первый раз налог (он взимался с каждого человека, достигшего 14-летнего возраста) был введен в 1377 году, в год его воцарения, затем в 1379 году. И вот опять неприятная новость! Объяснение простое — денег в казне мало. И все — от имени Ричарда.

Народ — он сер, но не туп, это отмечали еще Стругацкие. Люди начинают винить во всем окружение юного короля. Ну не может ребенок с такой ангельской внешностью быть таким жестоким — таково было мнение большинства. И когда подушный налог был введен в третий раз, многие ухитрились не попасть в списки налогообложения. А с одним из них, с Уотом Тайлером произошел натуральный казус. Он был кровельщиком в деревне, что видно из его фамилии, а до этого, возможно, наемником, участником Столетней войны. Когда пришли сборщики налогов, его дома не было. Их встретили его жена и дочь 14 лет. Женщина попыталась убедить визитеров, что дочка еще совсем ребенок. Но, как описывают хронисты, сборщики в грубой форме, по-мужски стали объяснять ей, что девушка уже вполне взрослая и за нее надо платить! И тут врывается отец, который видит, что над его дочерью едва не совершили насилие и большим тяжелым молотком убивает наиболее ретивого сборщика налогов. Все! После этого происшествия крестьяне обречены на бунт.

Недовольных было много, и все они присоединяются к Уоту Тайлеру, хотя понятно, что он вожак поневоле, а вовсе не вождь. Идейного лидера они найдут в лице бывшего священника Джона Болла, человека с наивными коммунистическими устремлениями, убежденностью, что «дела в Англии никогда не будут идти хорошо, пока имущество не будет общим, пока будут вилланы и дворяне». И очень скоро крестьянское восстание приобретает такой масштаб (в небольшой Англии к нему присоединяются многие тысячи крестьян), что власти совершенно растеряются. Надо еще напомнить, что к этому времени Англия потеряла многие свои территории, с полей сражений Столетней войны вернулось много солдат, и они бродили неприкаянными и бездомными по деревням и лесам. Крестьяне тоже бежали в леса, не желая отрабатывать повинности, которые на них возлагали. То есть, для крестьянского восстания были серьезные причины и огромное число желающих и даже обреченных в нем участвовать. И еще надо сказать, усугубляло ситуацию, обостряло ее, доводя до крайности, событие чрезвычайное. Англия не так давно была опустошена страшной «черной смертью» — эпидемией чумы, которая прокатилась по всей Западной Европе и унесла многие тысячи жизней. Вот цифры: до чумы в переписях числилось 4 миллиона налогоплательщиков, после эпидемии осталось 2,5 миллиона. Это было чудовищное бедствие. Считается, что разносчиком инфекции были корабельные крысы. И в это страшное время моряки стали встречать пустые корабли, без людей, но с трупами. Так крысы с Востока опустошали Европу.

Последняя волна «черной смерти» прокатилась по Англии в 1369 году. Тогда же французский король Карл V Мудрый нарушил перемирие, заключенное 8 мая 1360 года во французской деревне Бретиньи близ Шартра. Конечно, Карл сделал это неслучайно, расчет был безошибочным — ослабленная чумой страна, пустые деревни, трупы на дорогах, — все обещало быструю победу. Он нашел гениального полководца Дюгеклена, который действовал стремительно. Английское войско терпит поражение, повсюду — дезертиры и мародеры. Страна опустошена до крайности. Страшная обстановка обострила все социальные противоречия.

Все более популярным становилось учение последователей Виклефа, которых стали называть лоллардами. Интересно, что профессор богословия Джон Виклеф вовсе не радовался такому повороту событий, он имел мало общего с бродячими проповедниками, которые превратили его идеи в коммунистические. Взбунтовавшиеся крестьяне вырвали из тюрьмы любимого ими Джона Бола, который тут же произнес перед ними свою знаменитую зажигательную речь о равенстве и справедливости. В ней была знаменитая фраза: «Когда Адам пахал, а Ева пряла, кто тогда был господином?» Эти простые и ясные слова были услышаны наэлектризованной толпой, которая собралась в центре Лондона. Теперь она готова умереть — у нее есть вождь и есть идея. Ярость перешла в какую-то чудовищную фазу. Восставшие толпы двинулись на Лондон и захватили столицу.

Лондон был сдан советниками мэра, теми, кто управлял городом. Мост опустили, и разъяренная толпа ринулась к замкам и дворцам. Простолюдины хозяйничали в Савойском дворце, принадлежавшем Джону Гонту. Хронисты пишут, что толпе недостаточно было поджечь дворец, она желала уничтожить коллекцию произведений искусства, книги, рукописи, разломать все на мелкие части, разорвать, изгадить. Наконец, очередь дошла до королевского дворца. Средневековый хронист говорит, что бунтари выглядели так, будто их околдовали: вытаращенные глаза и клокочущее бешенство, неконтролируемое ничем. Беззащитный, едва живой от волнения король сидел в башне, пока крестьяне резвились в королевской спальне.

Был учинен полный разгром во Фламандском квартале, который населяли ростовщики и торговцы. Узнавая фламандцев по выговору, им отрубали головы прямо на улице, насаживали на пики и носили по городу для устрашения. Не пощадили даже архиепископа Кентерберийского — он был жестоко убит.

У мальчика — короля Ричарда, вероятно, было ощущение, что Страшный суд уже наступил. И в этой ситуации этот похожий на ангела ребенок, до того почти не проявлявший себя как личность, тем более как королевская особа, вдруг явил качества, редкие даже для большинства взрослых. Он отправился на встречу с крестьянами. Выйдя к толпе, он говорил смело и уверенно. В нем было что-то такое, что заставило сначала притихнуть эту разнузданную, неуемную толпу, а потом заговорить уже по-человечески. Бунтари предъявили ему требования: всем — личную свободу, долой крепостное право, свободу торговли, за аренду земли — фиксированную плату и — прощение всем. И король все это пообещал выполнить.

Он им понравился. На том бы все и кончилось, но нашлись радикалы — ими были бедняки из Кента, которые кричали, что этого мало, и настаивали на еще одном свидании с королем. Оно состоялось на Смитфилде, площади, где торговали скотом. Собравшиеся требовали казнить всех изменников (так они называли советников Ричарда). В толпе выкрикнули лозунг: «Равенство всех, кроме короля». И тут вдруг происходит убийство Уота Тайлера.

Официальная версия, что убитый имел при себе кинжал, которым намеревался покончить с королем. Был ли он вооружен или нет — неизвестно. Но неожиданно ему наносят удар в спину, и он падает замертво. Многотысячная толпа застывает в оцепенении, момент страшно опасный, секунды решают, как проявит себя это сборище. И снова этот юный король проявляет отчаянную выдержку, страх подсказывает ему гениальное решение. Он пришпоривает коня и кричит: «Не бойтесь! Я ваш вождь! Идите за мной!» И толпа повиновалась. Когда подоспели войска, Ричард приказал беспощадно казнить всех.

Участников восстания казнили без суда и следствия, вешали и с целью устрашения не позволяли снимать мертвых с виселицы. Зачастую просто вид мозолистых рук, выдававших социальное происхождение человека, становился главным пунктом обвинения. А раз крестьянин, значит — рубить голову. И эти деяния — на совести 14-летнего Ричарда. В 14 лет такие поступки и решения! Такие страсти и экстремальные ситуации!

Но мальчик рос. Пришло время жениться. Первой его женой была королева Анна Богемская. Она умерла в 1394 году. Их брак был бездетным. Обзавестись потомством для Ричарда было очень важно. Его дяди все живы, у них подрастают свои дети. А король бездетен. Но Ричард явно собирался жить долго. Например, в 1396 году он подписал перемирие на 28 лет с Францией, которое разделило общественное мнение при дворе и в целом в Англии ровно пополам. Одни считали, что мир это — благо, другие — наоборот, ведь война это один из способов наживы, особенно для сословной верхушки. На переговорах в Кале разыгрывается непростая пьеса. Каждая из сторон желала подчеркнуть свои миролюбивые намерения, и потому дядюшки Ричарда прислуживали королю французскому Карлу VI, а его родственники — королю английскому. Нигде упоминаний о подобном церемониале я не встречала.

Обе страны устали, истощились в этой войне. И одним из условий этого перемирия было обязательство Ричарда жениться на французской принцессе Изабелле. Надо сказать, что акт этот был чисто символическим, потому что невесте всего семь лет. Ричарда не страшило, что придется долго ждать, пока Изабелла вырастет и брак станет реальным, а потом снова ждать и ждать, пока родятся и вырастут их дети. Долго собирался жить Ричард, ничего не скажешь! Но в книге судеб было начертано другое, о чем он, к счастью, знать не мог.

Средневековые хронисты считали, что он сам приближал свою кончину, становясь тираном и чудовищем, хотя это свидетельство современников, безусловно, спорно. И вот почему. Начиная с XI века монархи и в Англии, и во Франции считались помазанниками Божьими, и их власть носила сакральный характер, низвергнуть такого правителя, который правит на земле от имени Бога было страшным злодеянием. Для этого нужны серьезные аргументы. И те, кто участвовал в низложении Ричарда, нашли их. В глазах потомков и в глазах общественного мнения они представили его тираном.

Но был ли на самом деле он тираном и чудовищем? Я сомневаюсь. Вспомним движение лоллардов, которое после подавления восстания Уота Тайлера лишь набирало силу. И уже через 14 лет после смерти Ричарда произойдет восстание лоллардов в Англии, в 1414 году, под руководством Олдкастла, а пока на рубеже веков это были секты, радикальные и очень опасные. Я читала протоколы их допросов и совершенно убеждена в этом. Например, меня поразила история двух ремесленников. Поздний вечер, они сидят в нетопленом доме, нечем согреться, дров нет. Тогда один из них говорит: «Смотри, на доске изображена святая Екатерина! Ничего, кроме доски и красок за этим нет. Давай ее расколем на дрова и сожжем». И они это сделали, за что и были обвинены. Люди, бурно протестующие против догматики ортодоксальной церкви, всегда опасны для государства. Их преследуют, где-то полыхают костры Инквизиции. Но в Англии преследования лоллардов просто нет. Ричард не поощряет лоллардов, но он и не борется с ними. Его многие толкают на репрессии. Как известно, железной рукой, огнем можно выжечь все и оставить лишь пепелище. Он избегает разговоров об этом — не шумно, не бурно, но категорически.

Он оскорбил родовую знать своим образом жизни, а не тем, что попустительствовал лоллардам. Им не понравилось, что он завел себе молодого фаворита, дал ему земли и к тому же иностранный титул — герцог Дублинский.

Он приблизил к себе новых людей, что всегда вызывает бурную реакцию двора. Почему он это сделал, понять нетрудно. Воспоминания о юношеских годах, когда дядюшки решали все, а он чувствовал себя игрушкой в их руках, жило в памяти и не тускнело с годами. Можно забыть многое, но не унижение. Он не забывал и о том, как дрожал в башне дворца, а остервенелый народ веселился в королевской спальне. «Тогда вы не защитили меня, а теперь по-прежнему указываете, как мне жить, как поступать», — думал он, испытывая огромную обиду на родственников. Конечно, он хотел их вытеснить с политической сцены.

После его убийства принцессу Изабеллу вместе с няньками и куклами отправят обратно на родину. При французском дворе скажут: «Никогда не будем больше отдавать своих принцесс замуж в Англию, потому что там злодеи свергают своих королей». Европа испытала сильный шок. И потому все те, кто был причастен к низложению Ричарда II, хотели оставить о нем память как можно более страшную, чтобы навсегда себя обелить.

Итак, кто же был недоволен его правлением? Прежде всего старое окружение. Но каждый новый правитель приближает к себе новых людей — молодых, энергичных, жадных. Это общая практика, а отнюдь не уникальная. Затем, конечно, он настроил против себя партию войны, которая была против длительного перемирия, считая, что Англия не только оскорбительно унижена, но и надолго лишена возможности обогащения. И, наконец, он нажил себе много врагов после расправы с родственниками. Ричард идет на хитрость. Он провоцирует своего кузена Генриха Болинброка на дуэль, а затем изгоняет его, потому что дуэли запрещены. Изгоняет на десять лет, надеясь, что впереди у него — годы гарантированного спокойствия. Он не знает, что именно этот человек, Генрих Болинброк из рода Ланкастеров станет основателем новой королевской династии. Сгущаются тучи над дядюшкой Глостером, его берут под арест и заключают в тюрьму, где он гибнет. Считается, что это было убийство по прямому указанию короля, хотя таких следов история никогда не оставляет. Умирает и его второй дядя, герцог Ланкастерский. И тут Ричард совершает один из самых неосторожных поступков в своей жизни. Соблазн расправиться с Джоном Гонтом за долгие годы унижений был так велик, что король приказывает конфисковать все дядюшкино имущество и таким образом лишает наследства его сына, Генриха Болинброка. Это было сделано в обход всех судебных процедур. Действия короля привели в шок всех крупных землевладельцев. Они сильно испугались, ведь при таком порядке они не смогут передать детям свое имущество и, значит, все усилия в жизни тщетны. Именно этот поступок Ричарда II, думаю, оказался для него роковым. Он сплотил всех без исключения недовольных и сделал их заговорщиками.

Он прекрасно чувствовал неприязнь к себе и потому, вероятно, отправился воевать в Ирландию. Ричард надеялся на победу, но терпит поражение. А в это время Генрих Болин-брок возвращается из Франции, где он скрывался от гнева Ричарда. В отсутствие короля его встречают как правителя. Это стало для него полнейшей неожиданностью. Он пришел вернуть свои владения, а ему предлагают корону. Возникла очень непростая ситуация. Ближайшие советники короля и представители парламентской верхушки убеждают Ричарда подписать добровольное отречение. Он надеется на помощь «Чеширских стрелков» — гвардейских полков, набранных им из молодых и незнатных дворян. Ричард считал, что уж они-то верны ему до конца. Но вышло совсем наоборот — они первые перебежали на сторону его врагов. Он оказался совершенно один. Потрясенный произошедшим, он даже не понял намерений Болинброка. В ответ на требование кузена возвратить ему отцовские владения и права наследовать престол он наивно ответил: «А я не возражаю». Он-то думал, что просто отделается возвратом собственности. И вот тогда Ричарду предъявили пункты обвинений и потребовали отречения. Это было в 1399 году. Династия Плантагенетов к тому моменту находилась на престоле в Англии 250 лет.

Через несколько месяцев Ричард II умер в тюрьме. Предполагают, что его просто перестали кормить. Можно сказать, он умер своей смертью. Шекспир, впрочем, так не считал.

Саллах ад-Дин

Рыцарь Востока

Интересно, что Данте в своей «Божественной комедии», помещая Саллах ад-Дина (или, как его чаще называют, Саладина) в Ад, посылает его в самый щадящий, мягкий круг, где находятся личности совершенно особые, ни на кого непохожие, гениальные, такие, как, скажем, Цезарь, Гомер, Гораций, Овидий, Лукиан. Их единственная вина состоит в том, что они родились до рождения Христа. И вдруг вместе с ними — Саладин. Он-то родился после Христа, но главное он — «неверный»! Почему так решил Данте? Ведь у Саладина нет на это никаких прав. Может быть, гений ошибся? А может быть, просто последовал за легендой? Ведь мифы о Саладине, одни из самых изысканных, витиеватых, как восточный узор на ковре, напоминающие искусство Востока, рождались уже при его жизни.

О нем в самых восторженных и восхитительных тонах пишут не только арабские биографы, что совершенно естественно, потому что для них он — их Петр I, реформатор, истинный правитель, его всячески превозносят и христианские биографы. И получается, что образ его — это миф двух цивилизаций, случай нечастый, а может быть, и уникальный. Видимо, сама эпоха, XII век, Крестовые походы, и в ответ — та священная война, или «священный поход», как первым назвал Саладин борьбу против христиан, стали источником этих мифов. Их различная стилистика зависит от того, к какой цивилизации принадлежит тот или иной рассказ о Саладине.

Недавно вышел фильм о Крестовых походах — «Царствие Небесное», сразу же замеченный публикой и встреченный ею с большим интересом. Авторы, режиссер, актеры, операторы — все, на мой взгляд, работали очень добросовестно и создали почти идеально достоверную картину, за исключением незначительных ошибок, о которых можно и не говорить, потому что главное — достигнуто. Очень точно психологически передано, что, в сущности, каждый, кто принял участие в Крестовых походах, нес с собой свою мечту. Мечта, возможно, у всех была разная, и зависела от обстоятельств — домашних, нравственных, материальных. Но мечта была. И там, на Востоке, эти замыслы либо воплощались в жизнь, либо погибали. Романтический ореол, которым окружили потомки тему Крестовых походов, коснулся и Саладина. Третий, самый знаменитый, крестовый поход (1189–1192) начинался как «поход трех королей» — Фридриха I Барбароссы (Германия), Ричарда I Львиное Сердце (Англия) и Филиппа II Августа (Франция). А Саладин был первым, кто организовал реальную оборону и наступление против крестоносцев, пришедших из Западной Европы.

Напомню, что такое Крестовые походы. В 1095 году на юге Франции, в городе Клермоне, римский папа Урбан II обратился к христианам с призывом отправиться на Восток и освободить Иерусалим, окружающие его земли и главное — Храм Гроба Господня от неверных — турок-сельджуков. И в общем, конечно, ни он, ни другие представители Церкви не ожидали, что призыв этот всколыхнет не только воинов-рыцарей, но и самые глубины народных масс и вызовет поразительный энтузиазм. Около 100 тысяч человек, как считают современные исследователи, отправились на Восток по первому зову папы! Это очень много.

Первыми двинулись крестьяне с криком «Так хочет Бог!» Они не были вооружены и не знали, куда идут. Что же толкало их на это, мягко говоря, непростое путешествие? В речи Урбана II, блестящем экземпляре ораторского искусства, демонстрирующем неплохое знание психологии, красной нитью проходит мысль, адресованная не только рыцарям, часть которых разорялась и беднела в то время, но и крестьянам: «Кто здесь горестен и беден, там будет радостен и богат». Тысячи самых разных людей услышали папу. Помимо религиозного чувства, которое владело ими, они, уставшие от жизненных невзгод, шли за радостью и благополучием. Им казалось, что если они совершат подвиг во имя Христа, он наградит их безбедной и счастливой жизнью.

В XVIII веке, в эпоху Просвещения, как только не называли это предприятие! Самым странным примером человеческого безумия, страшной эпидемией, охватившей внезапно всю Европу… Просветители клеймили то, что для крестоносцев было целью и смыслом жизни. Время поразительно меняет многие суждения и по-новому расставляет акценты. Нам тоже важно понять ту эпоху и события, которые ее наполняли. Римский папа Иоанн Павел II в XX веке принес извинения за Крестовые походы. И это очень существенно. Потому что порыв, поднявший людей с мест и бросивший их на многие годы в пучину ненависти, зла и жестокости, стоил неисчислимых бед и страданий и европейцам, и, конечно, жителям Ближнего Востока. Личность Саладина, его качества, особенности характера и поведения проявляются особенно ярко именно во время Крестового похода. Тогда он и обретает свою славу.

Но начнем сначала. Саладин родился в 1138 году в Тикрите, небольшой деревушке посреди страны курдов на правом берегу Тигра. (Любопытно, что в этой же деревушке родился Саддам Хусейн.) По происхождению он курд. Его первое имя Юусуф, а Салах ад-дин или Саладин — это не имя, а прозвище, данное ему при рождении и означающее «благочестие веры». Интересно, что оно стало его судьбой, вело его на протяжении всей жизни. Саладин не родился правителем. Вообще мы очень мало знаем о раннем периоде его жизни. Забыв на минуту, что он курд, скажем, что он суннит и именно на суннитской версии мусульманства настаивал самым категорическим образом. Его культ в Ираке был связан именно с этим.

Его родня — не последние люди на Востоке — состояли на службе халифа. Его дядя — полководец Фатимидского халифа Нур ад-Дина. Юный Саладин не обделен вниманием родственников, которые серьезно заняты его образованием. Он изучает религию, философию, литературу, увлекается поэтами-суфи-ями и их идеями, например такой: «Походить на Бога, погружаться в Бога». Кажется, юношу ждет судьба интеллектуала, философа или поэта. Военные интересы не для него, и меч в его руке — вещь невозможная. Так живет он на протяжении тридцати двух лет — срок немалый, целая жизнь.

В тридцать два года Саладин начинает делать политическую и военную карьеру, а в 33 — он уже правитель Египта.

Вместо тихого, поэтичного, философствующего Юсуфа прямо на глазах, совершенно неожиданно, как по волшебству, рождается полководец, политик, правитель, султан — жесткий человек действий и поступков. Чтобы не впасть в идеализацию и не последовать за Данте, посмотрим на нашего героя пристально с разных сторон.

Его «уход» от художественных и поэтических грез, в которых он пребывал большую часть своей жизни, был вынужденным. Дядюшка из семьи Айубидов, основав новую династию, буквально вытолкнул Саладина на военную службу. Почему он так поступил, сказать трудно — никакие, даже самые мелкие черты в характере Саладина не могли натолкнуть на это решение. И тем не менее, дядя поступил именно так, и человечество обрело одного из выдающихся полководцев.

Очень скоро при поддержке Саладина удалось предотвратить захват крестоносцами Египта. Этот новоявленный военный вдруг проявляет удивительные качества. Никто не ждал от него такой бешеной энергии, такой беспрекословной властности и главное — поразительной способности рождать новые идеи. Думаю, первая и главная причина молниеносного восхождения Саладина состоит в том, что вместо обороны он предложил перейти в наступление, отправиться в священный поход и раз и навсегда остановить крестоносцев. Так вопрос еще никто не ставил, защищались, оборонялись — да. Но и только. Хотя идея Саладина лежала на поверхности.

Что такое крестоносцы на Ближнем Востоке? Не будем говорить про кровавое безумие, но скажем, что их идея была в высшей степени утопической и абсолютно нереальной. Что реально могут выстроить в пустыне люди, которые понятия не имели, куда они идут и что им предстоит сделать? Хроники сохранили очень любопытные детали первых походов крестьян, называемых крестоносцами, этих орд голодных, несчастных людей, совершавших погромы на своем пути. Добравшись таким образом до Германии и увидев большой собор в Кельне, они спрашивали: «Скажите, это не Иерусалим?» Они были вне реальности, и в этом смысле то, что они хотели построить, — Царство Божие, — было скорее внутри них, чем вовне. Но и внутри не было ничего, кроме страданий, боли и отчаянья.

И вот руководителем сопротивления крестоносцам становится Саладин. Обладая умом и обычным здравым смыслом, совсем нетрудно понять, что в этой ситуации не обороняться, а завоевывать надо. И по натуре-то он завоеватель. А здесь, как говорится, сам Бог велел. Свое-то царство, отнюдь не небесное, Саладин создал путем завоеваний. Он покорил области в северной Африке, Йемен, северную часть Месопотамии, подчинил Дамаск, а потом и всю Сирию. И только потом пришел к идее священного похода.

Но Салах ад-Дин, он же Саладин, не султан. Как же стал он султаном? Вопрос что называется «на засыпку». Все, что связано с его приходом к власти, вызывает большое подозрение у специалистов. Скорее всего, власть он узурпировал. Он был назначен первым министром за свою энергию, за редкую работоспособность и за разумность в решении сложных вопросов. И хотя в Египте он оставался чужеземцем, «сирийцем» — так называли и курдов, и евреев, и представителей других ближневосточных народов, — но придворные довольно быстро стали его бояться и решили его убить. Это должен был сделать евнух, начальник гаремов султана. Говорили даже, что сам халиф ал-Адид вложил в руки слуги меч. Но… как бы мы сказали сейчас, до Саладина дошла информация вовремя, и евнух был схвачен. Он был подвергнут страшным пыткам, во время которых во всем признался.

Пытки Саладина не смущали. В те времена по отношению к врагам милосердие не являлось добродетелью. И он расправился с заговорщиками быстро и жестоко. При этом нубийская гвардия, темнокожие стражи султана (именно эта гвардия должна была подстраховывать покушение), была перебита без всякой пощады. После этого Саладину никто не смел противоречить. А султан вскоре умер. Главное — очень вовремя.

Так выдвинулся наш герой, перейдя от философии и поэзии к решительным действиям в придворной, политической и военной жизни. Все больше и больше он проявлял себя как успешный полководец, завоеватель и создатель некоего, пока довольно рыхлого государственного образования на Ближнем Востоке. Именно оно, по его соображениям, и должно было противостоять крестоносцам. Не могло не противостоять. И вот почему.

В 1096 году в ходе Первого крестового похода было создано Иерусалимское королевство, которое с некоторыми перерывами просуществовало до конца XIII века. Эта была совершенно утопическая попытка переселить часть Западной Европы на ближневосточную почву, хотя в ее реализацию было вложено много сил и энергии. Но утопическая — только на первый взгляд. Дело в том, что западноевропейскому рыцарству стало тесно в своем регионе. С конца X столетия в Европе действовал принцип майората. Это значило — все неделимое земельное владение доставалось после смерти отца только старшему сыну. А куда деваться средним и младшим? Уже с рожденья они были обделены, лишены крова над головой. Как в западноевропейской сказке: одному сыну — мельница, а другому — только кот. И не все коты оказываются волшебными. Вера в прекрасную сказку — таков был ответ массового сознания на сложнейшую жизненную коллизию.

Продать свой меч, вернее себя с мечом, тоже невозможно — еще нет сильных, крепких, централизованных монархий, которым можно будет служить. Пока действуют вооруженные отряды, и в них — рыцари, лишенные наследства, средние и младшие сыновья, очень быстро превращающиеся в разбойников. Рыцарский разбой становится бичом Западной Европы. И в призыве папы Урбана II пойти на Восток могло содержаться и это стремление — умиротворить Европу. «Выпустить пар», снять напряжение, убрав наиболее буйную и активную часть рыцарства, направив ее в новые земли, — вот чего хотела западноевропейская верхушка во главе с церковью.

Иерусалимское королевство было почти образцовым феодальным государством. Во всяком случае отцы-основатели стремились сделать его таким. Был разработан свод прав, и он сохранился, — это «Иерусалимские Ассизы». Кстати, он более совершенный, чем в Западной Европе, где правила соблюдались больше по традиции, чем по закону. Цели, которые преследовали составители свода — обеспечить гарантированное поступление ренты от крестьянства. Понятно, что этнически крестьяне здесь совершенно иные, чем в Западной Европе, потому иные и традиции культуры, и сельского хозяйства, и торговли. Но было предпринято много усилий, чтобы сделать это королевство жизнеспособным и жизнестойким.

В фильме «Царствие Небесное» показано историческое событие — падение Иерусалима в 1187 году. Королем в это время был Ги де Лузиньян, представитель французской знати из Пуату. Ги вошел в историю, в воспоминания современников как неудачливый, неумелый и недальновидный правитель, который все время проигрывал в интеллектуальных состязаниях с Саладином. И причина понятна. Его окружала толпа грубых и бездарных людей, в то время как Саладин приблизил к себе умных, толковых и исполнительных. По не вполне ясным причинам Ги не руководил обороной Иерусалима, руководил ею барон д’Эбелин. Как только Лузиньян вышел с войском из города, так сразу оказался в плену. Но… Саладин его отпустил. И в некоторых арабских хрониках находится очень нестандартное объяснение этому поступку — Саладин якобы считал, что для него лучше, если во главе крестоносного воинства будет стоять слабый, некомпетентный и заносчивый правитель. В это легко поверить, потому что умен был Саладин, вот этого у него не отнимешь.

И вот Иерусалим, город, находившийся под властью христиан восемьдесят лет (а это немалый исторический срок), пал. В знаменитой «Истории Крестовых походов» французского историка Мишо — наверное, лучшей романтической версии падения Иерусалима — проникновенно описывается, какое горе испытали христиане. Вот они рыдают, целуют землю, по которой проходил Иисус Христос, идут, повторяя его крестный путь, на Голгофу. Скорбь их непомерна.

А что же победитель Саладин? Вместо того чтобы учинить резню, как это сделал Ричард Львиное Сердце, когда захватил Аккру, Саладин печально смотрит на страшную картину разрушения, как пишут все хроники, и арабские, и христианские, смотрит без всякого злорадства победителя. А потом объявляет побежденным: идите с миром и возьмите столько, сколько можете унести. Увидев, что многие несли на себе престарелых родных, раненых, Саладин был так растроган, что тут же отменил для бедняков и так сравнительно скромный выкуп за выход из города. Он нашел еще и слова ободрения для королевы Сибиллы… Умен был человек!

Но самое главное — по его приказу был сохранен Храм Гроба Господня, самая бесценная святыня всех христиан. Все остальные церкви — их было много — тут же переделывались в мечети, омывались водой с розовыми лепестками (считалось, что так будет стерта память о прошлом). Он великодушно разрешил христианам совершать паломничество к Храму Гроба Господня, правда, за умеренную плату. Но и это еще не все его благодеяния. Когда генуэзцы отказались бесплатно пускать на свои корабли беглецов из Иерусалима, Саладин и его брат заплатили за них. Что двигало им в его добрых делах? Я склонна думать, что для него не прошли напрасно его интеллектуальные штудии.

Однако как он попал на трон? Никогда не признавался открыто тот факт, что Саладин — основатель новой династии Эйюбидов. А где же старая? Известно, что Саладин, при всех его привлекательных личных качествах, о демонстрации которых заботился и он сам, и его окружение, был жесток с врагами и расправлялся с ними очень сурово. И это не вяжется с рыцарской моралью, которой он придерживался. Как свидетельствуют исторические хроники, ударом меча Саладин лично обезглавил взятого в плен барона Роже де Шатийона прямо в своем шатре. Уж этот поступок — нарушение всех рыцарских норм! Более того, кровью врага он осквернил свой шатер. Но справедливости ради надо сказать, что в Средневековье убийство врага не считалось грехом. Расправиться с противниками, жестоко наказать их — вот закон того времени. И Восток в этом отношении не сильно отличался от Запада. Меч и вера — это сочетание было вполне гармоничным в ту эпоху. В связи с этим можно вспомнить и о 230 храмовниках, рыцарях-тамплиерах, очень воинственных, обезглавленных по приказу Саладина, поскольку именно они были главной силой сопротивления восточному рыцарству. Полагаю, Саладин был убежден, что действует правильно.

Так почему же восточный кодекс чести оказался более живучим, чем западный? Думаю, тут целый комплекс причин. Во-первых, будем иметь в виду разницу путей развития Востока и Запада. Средневековая Европа — это цивилизация, ограниченная сроком жизни в 1000 лет. На Востоке понятие Средневековья в привычном смысле слова вообще не существует. Европейское тысячелетие растягивается там на время, значительно большее. А во-вторых, Востоку гораздо более свойственна эволюция в процессах социальных, экономических и духовных, нежели революция — Западу. Здесь не происходит, как на Западе, таких гигантских подвижек, скачков, переворотов, как Возрождение, Реформация, во время которых меняются коренным образом существеннейшие представления и ценности, а вместе с этим и установления нравственного порядка, такие, как рыцарский кодекс. Можно констатировать, что в Западной Европе он не дотянул до середины XV века и был окончательно изжит во время Столетней войны.

Восток эволюционирует, но при этом сохраняет традицию мощной центральной власти, по сути безграничной, поскольку халиф — это и духовный лидер, и лидер политический. В средневековой Европе короли уверены, что их власть от Бога, но с этим вечно кто-то спорит! На Востоке не спорит никто. Здесь царит полнейшая уверенность в том, что подданные и их властители слиты с божеством. Понятно, что в такой жесткой системе процессы самого разного свойства эволюционируют, меняются очень медленно. Кодекс чести относится к их числу. Но где-то к XVIII века он тоже отмирает, потому что нет ничего вечного.

Однако вернемся к истории Саладина и его антиподу Ричарду Львиное Сердце. Или другу? История с династическим браком переходит из романа в роман. В романе Вальтера Скотта «Талисман» она хорошо описана. Ричард якобы должен был отдать свою сестру то ли Саладину, то ли его брату. Версия сомнительная, так как речь шла о том, чтобы отдать христианку в жены «неверному». Думаю, это было совершенно невозможно. Идея принятия другой веры еще не пришла в мир. Вера была тем смыслом, которым руководствовались люди в жизни. И если католичка, скажем, могла перейти в православие, то мусульманину стать христианином или христианину сменить веру на мусульманскую в то время было практически невозможно. Слишком велик был водораздел, который проходил между двумя мировоззрениями. Я думаю, этот миф сотворила молва, опираясь на рыцарский кодекс. Именно этот кодекс чести объединял людей разных вероисповеданий, создавал те горизонтальные связи, при которых становились возможны любые союзы.

«Горизонтальная» близость рыцарей оказывалась подчас важнее, чем «вертикальная». Единое нормативное поведение — благородство, законы чести, поклонение красоте — все это было превыше всего. И тогда не важно становилось, кому ты служишь. Но религия, к сожалению, и в эту идеалистическую, придуманную игру вносила свои коррективы.

Чем труднее складывалась судьба Иерусалима, тем сложнее налаживались возможные связи и контакты, тем более грозным становился окрик Церкви. И рыцарство со своим кодексом и неписаными законами отступало перед вопросами, ответы на которые все время искали, словно не ведая, что они давно даны. В Библии. История эта вечна. Иерусалим вновь возвратился под власть христиан в 1228 году, но в 1244-м — опять потерян. Нет Саладина, но дело, им начатое, продолжается.

Саладин умер сразу после Третьего крестового похода. Умер естественной смертью. И сразу в его державе, как всегда после таких сильных личностей, начинаются безумные распри и отчаянная борьба претендентов на престол. Восток переживает то, что мы называем в нашей истории «феодальной раздробленностью». И чем крупнее была личность, на время державшая земли под железной своей дланью, тем ожесточеннее, безнадежнее эти распри после его ухода из жизни. Но не из Истории.

Раннее новое время

Николай Коперник

Переосмысление Вселенной

Для людей XXI века фигура Николая Коперника значит куда больше, чем для его современников в XV–XVI веках. При его жизни мир вовсе не был взволнован его открытием. Как известно, «большое видится на расстоянии». А ведь он, в сущности, перевернул картину Вселенной.

Коперника можно назвать «тихим революционером». Он жил и работал на окраине Европы начала Нового времени — на границе Польши и Пруссии. Он сам говорил, что живет в отдаленнейшем уголке земли, и не стремился к тому, чтобы о его открытии много шумели. Со своей первой книгой он знакомил только друзей и близких знакомых.

Коперник хорошо понимал, чего ему могут стоить его идеи. Он родился за 75 лет до Джордано Бруно, казненного инквизицией прежде всего за следование учению Коперника, и за 91 год до Галилео Галилея, который тоже принимал его теорию и за это подвергался преследованиям.

Важно и то, что Коперник — человек эпохи Возрождения. С этой точки зрения он малоизвестен — мы традиционно сводим все к астрономии. А деятели Возрождения были людьми многогранными. Был таким и Коперник.

Он родился 19 февраля 1473 года в польском городе Торуни (Торне). После долгой борьбы Тевтонский орден признал себя вассалом польского короля, и земли Западной Пруссии находились под властью Польши. Торн — торговый город на правом берегу Вислы, в нижнем ее течении. За 20 лет до рождения сына отец Коперника переселился туда из столичного Кракова. Николай Коперник-старший занимался торговлей и был человеком состоятельным. Его не раз избирали судьей, как говорили, — за справедливость.

Мать Коперника звали в девичестве Барбара Ватцельроде. Ее брат Лука сделал довольно успешную карьеру на церковном поприще. Простой каноник стал епископом. Николай — четвертый ребенок в семье — был любимцем дядюшки. В возрасте девяти лет мальчик лишился отца, и дядя взял на себя его воспитание, образование и карьеру. Он увидел незаурядные способности Николая и сделал все, чтобы развить их.

В 1491 году восемнадцатилетний Коперник поступил в Краковский университет — один из лучших университетов Европы, основанный в 1364 году, куда уже проникла, как пишут некоторые современники, «гуманистическая зараза». Среди профессуры и студентов были популярны тексты древних авторов — они казались интереснее, чем труды отцов церкви.

Дядя хотел, чтобы Николай получил богословское образование, но тот поступил на факультет искусств. Там увлекались комментированием произведений Аристотеля, Вергилия, Овидия, Цицерона, Сенеки. На кафедре астрономии изучались труды Эвклида, Птолемея и других античных мыслителей. Николай увлекся астрономией. Но на его личности заметно отразились и занятия литературой.

Любимым учителем Коперника стал профессор математики и астрономии Альберт Брудзевский. Имя его было столь известно в Европе, что студенты из многих европейских стран специально приезжали слушать его лекции. Брудзевский был известен как убежденный сторонник взглядов Аристотеля и Птолемея на устройство Вселенной. В соответствии с их геоцентрической системой Земля — центр Вселенной, а вокруг нее вращаются все остальные планеты. Но, похоже, что у Брудзевского были некоторые сомнения, и Коперник чутко уловил их.

В 1494 году Лука Ватцельроде, уже ставший епископом, отправил своего любимого племянника Николая вместе с его братом Андреем в Италию, для продолжения обучения. Коперник провел там девять лет, которые стали самым счастливыми в его жизни. Поступив в старейший в Европе Болонский университет, он оказался в среде самых передовых людей своей эпохи и ощутил себя частью этого сообщества ученых-гуманистов. Он овладел греческим языком настолько, что мог сводобно читать и переводить подлинные тексты: Аристотеля и Птолемея по астрономии, Платона по литературе и философии. Здесь же он встретил учителя астрономии — замечательного профессора по имени Доменико Мария Новара, который оказал на него огромное влияние.

Лука Ватцельроде тщательно планировал жизнь любимого племянника и рассчитывал, что тот вернется на берега Вислы. Поэтому он добился, чтобы в 1497 году Николай Коперник был заочно избран каноником Вармийского капитула. 16 таких каноников осуществляли исполнительную власть при епископе, который управлял церковной епархией. Коперник получил хорошую должность, которая гарантировала ему неплохие пребенды — так называли церковное жалование. В источниках нет прямых сведений о его рукоположении в священники. Но, так или иначе, он стал служителем церкви.

Сразу после заочного избрания каноником Коперник получил трехлетний оплачиваемый отпуск для продолжения образования. Поэтому до 1499 года он оставался в Болонье.

В 1500-м Коперник почти на год приехал в Рим. Это был особый год — здесь, в центре Италии, готовились к празднованию столетнего юбилея Римской курии — администрации Святого Престола в Ватикане. Римские папы умели пышно праздновать юбилеи, подтверждая свой авторитет и претензии на вселенскую духовную власть. Город был наполнен людьми, всюду устраивались пиры и шествия. В Риме царил дух праздника Возрождения. Но после празднеств Копернику все же пришлось отправился к месту будущей службы.

Однако, вернувшись на родину, он очень скоро сумел выхлопотать себе еще один отпуск — на сей раз для получения медицинского образования. К тому моменту Коперник еще не имел докторского диплома. Но параллельно с богословием он хотел освоить и медицину для того, чтобы помогать страждущим. Несомненно дядюшка тоже болел, и ему, конечно, могли пригодиться советы племянника. Так что он дал согласие, и Николай отправился в Падую, где учился преимущественно по трудам Авиценны — основоположника медицины той эпохи. Так Коперник стал квалифицированным медиком. Его даже сравнивали порой с легендарным древнегреческим целителем Эскулапом.

В 1503 году Николай получил, наконец, докторскую степень в области канонического права. Это произошло в небольшом университетском городе Феррара. Итак, после девяти лет в Италии он — философ, юрист, врач, математик, астроном. Сохранился портрет, где Коперник держит в руке ландыш — символ медицины. Не исключено даже, что это автопортрет. Если он был и художником, то это прекрасно вписывается в общую картину. Человек науки и искусства, фигура, характерная для эпохи Возрождения.

Но для маленького польского города, куда Коперник прибыл к месту службы, такая личность вовсе не была типичной. Что заставило молодого ученого все-таки возвратиться в польскую провинцию? Скорее всего — чувство долга, благодарность дяде, который так много для него сделал. Не вернуться к нему было бы непорядочно. А непорядочных поступков Коперник не совершал.

Городок на севере Польши, куда он приехал, был по сравнению с Италией совершенно захудалым, хотя епископский двор в Гейльсберге считался богатым и даже роскошным. Несколько лет Николай провел при дяде. Вместе с ним присутствовал в 1512 году в Кракове на венчании короля Польши Сигизмунда I, а затем на коронации молодой королевы. Это большие государственные события, и приглашение на них было большой честью.

На обратном пути Лука Ватцельроде тяжело заболел. Ему говорили, что надо остановиться и подлечиться. Но, как многие пожилые люди, он твердил: «Нет, нет. Только домой». До дома он доехал, но очень быстро скончался. Николай, не раз лечивший дядю, оказался уже не в состоянии помочь.

Лишившись покровителя, Коперник отправился туда, где ему предстояло прожить многие годы, ведя почти затворнический образ жизни.

Это старинный городок Фромборк в северной Польше, на берегу Балтийского моря. Николай поселился в городской башне близ собора, построенного в XIV веке. Сам он говорил, что старался быть ближе к звездам. Действительно, живя в башне, он получил возможность наблюдать за звездным небом, которое волновало его все сильнее.

С течением времени Коперник становился более и более одинок. В 1516 году умер его любимый брат Андрей. После Италии он заболел некой загадочной и очень заразной болезнью, чем-то вроде проказы, и видеться с ним с тех пор было нельзя. Теперь он ушел навсегда.

Коперник сформулировал три цели в жизни, к достижению которых потом неустанно стремился. Первая — как можно более добросовестно исполнять долг церковного пастыря. Вторая — никогда не отказывать в медицинской помощи неимущим. И третья — все оставшееся время посвящать научным занятиям.

Надо сказать, что жизнь не позволила ему сосредоточиться на третьем пункте, потому что те обязательства, которые он взял на себя, заставляли его немало делать и для города Фромборка, и даже для короля Польши. Например, в 1519 году Копернику как человеку, известному своей ученостью, от лица короля предложили принять участие в монетной реформе. Польская монета становилась неполновесной, и это было очень опасно для государства. И Коперник создал трактат о чеканке монет. В нем сформулирован открытый автором закон: «Худшие деньги вытесняют лучшие». Коперник пишет: «Между многими бедами, угрожающими царствам и республикам, особенно важны четыре — раздор, смертность, неурожай и упадок стоимости монеты. Три первых причины известны всякому. Что касается четвертой причины, то многие не обращают на нее внимания именно потому, что она вредит государству не вдруг, она оказывает вредные действия мало-помалу, как бы втайне». Когда король Сигизмунд начал реформу монетной системы, в его указах содержались формулировки, взятые из трактата Коперника.

Человек эпохи Возрождения — это не только мыслитель, но и инженер, практик (таковым был, например, Леонардо да Винчи). И Коперник построил во Фромборке гидравлическую машину, поднимавшую воду на большую высоту. Она обеспечивала работу водопровода. Эта система сохранялась до начала XIX века, снабжая водой весь город. Есть сведения о том, что то же устройство было установлено и в других городах при личном участии Коперника.

А он, истинный человек Возрождения, параллельно занимался переводами. Еще при жизни дядюшки в 1509 году он опубликовал переводы с древнегреческого на латынь трудов византийского писателя Феофилакта Симокатты.

В университетах Европы сохранились интереснейшие автографы Коперника, и в том числе некоторые рецепты, написанные его рукой. Например, настойка для укрепления здоровья: гвоздика, анис, кардамон, корица, смола, шафран, сок алоэ. Звучит вполне современно. Правда, в другом рецепте отчетливо слышится отголосок Средневековья: лимон, шафран, жемчуг, смарагд (изумруд), рог единорога, золото, серебро, красный коралл.

Но и этим разносторонность натуры Коперника не ограничивалась. Между Тевтонским орденом, некогда истребившим коренное население Пруссии, и Польшей шла постоянная борьба за Восточную Пруссию. Когда в 1516 году началось очередное военное столкновение, Копернику было поручено заняться обороной Фромборка и некоторых других польских городов от тевтонской опасности. В течение нескольких лет (1516–1520) он занимался этим очень энергично, инспектируя состояние укреплений и организацию их ремонта и обновления. Коперник даже ездил на переговоры с главой Тевтонского ордена.

Когда Папа Римский Григорий XIII начал реформу юлианского календаря, он предложил Копернику, известному всей Европе астроному, принять в ней участие. Его пригласили на Собор. Но Коперник, сославшись на здоровье, туда не поехал. Ему не хотелось быть служителем Рима.

Вскоре, когда началась жестокая борьба между реформацией и контрреформацией, оказалось, что и в этих столкновениях Коперник не желает быть ни на чьей стороне. Вообще, несмотря на постоянную активную деятельность, душа его тянулась к звездам, которые были так хорошо видны из его башни. И служить он стремился только Вселенной.

Инструменты для наблюдения звездного неба он изготовил своими руками, как потом, через 90 с лишним лет, Галилей сделал собственноручно первый телескоп. Инструменты Коперника были трогательно-наивно простыми. Они не давали большой точности наблюдений. Поэтому полученные им астрономические результаты надо принимать с осторожностью. Он и сам понимал, что его расчеты требуют поправок. И, тем не менее, его система перевернула представления человечества о Вселенной.

Видимо, к 30-м годам XVI века Коперник уже вполне осознал и сформулировал сущность своего учения. Для той эпохи это был «мир наизнанку». Астрономические взгляды современников Коперника восходили к древнегреческому астроному Клавдию Птолемею, творившему в Александрии во II веке новой эры. Его «Великое математическое построение астрономии» в 13 книгах вошло в историю под арабизированным названием «Альмагест» и стало своего рода научной библией для ученых последующих столетий.

По представлениям Птолемея, мир устроен так: земля неподвижна, и она есть центр Вселенной. Правда, почти за 600 лет до Птолемея греческий ученый Аристарх Самосский высказывал предположение, что Земля движется вокруг Солнца. Этим ученым восхищался в III веке до новой эры великий Архимед, иногда Аристарха называют «Коперником древности». И в первоначальной версии астрономического труда Коперника Аристарх упоминался, но потом был, из осторожности, вычеркнут.

Коперник вообще отличался большой осторожностью. Ему удавалось избежать преследований. В этом отношении показательна такая история. Как каноник, член капитула, Николай не должен был жениться. Долгие годы с ним жила экономка Анна Шиллингс. Как писали современники, у многих были такие экономки. Но в 1539 году, за четыре года до смерти Коперника, когда ему было за 60, очередной епископ по имени Датиск выразил недовольство тем фактом, что в доме каноника проживает женщина. Для Коперника это был страшный удар. Потерять человека, с которым прожил долгие годы, разрушить свой относительно спокойный быт! Он просил о снисхождении, но епископ настаивал на своем. И тогда Коперник не только удалил Анну от себя, но и написал епископу покаянное письмо.

Понятно, что когда он осознал, что совершает переворот в представлениях о Вселенной, он не решился громко заявить об этом. Надо помнить, что еще была жива память о том, как был сожжен Ян Гус. Церковь уничтожала тех, кто выступал против нее. Как же страшен должен был быть удар по тому, кто разрушил одобренное церковью мировидение. Вот почему свой гениальный труд «De revolutionibus orbium coelestium» (традиционный перевод названия на русский язык — «О движении небесных сфер») Коперник долго держал под спудом. Известность ему принесло другое, маленькое сочинение — комментарии к собственному гениальному труду.

В 1539 году во Фромборк приехал немецкий профессор математики Георг Иоахим фон Лаухен, вошедший в историю под именем Ретик. Он был знаком с комментариями, которые переходили в рукописи из рук в руки, и решил познакомиться с великим астрономом лично. Ретик стал правой рукой Коперника, его учеником и сторонником, написав восторженный трактат о труде, который автор не решался опубликовать. Несмотря на ожидания читателей и уговоры Ретика, Коперник продолжал сомневаться. Он давал рукопись друзьям и забирал обратно, опасаясь преследований.

Правда, папа, до которого тоже дошли слухи о книге, отнесся к ней неожиданно спокойно. Католическая церковь была поглощена борьбой с Реформацией. У нее уже был враг — Мартин Лютер. Идеи же Коперника казались настолько отвлеченными, что не слишком пугали. Позже церковь опомнилась и включила труд Коперника в индекс запрещенных книг. Но это произошло уже после его смерти.

Интересно, что Лютер и его сторонник Филипп Меланхтон сразу отнеслись к воззрениям Коперника нетерпимо. Лютер просто назвал великого мыслителя дураком: «Этот дурак утверждает, что Земля движется. Это что такое? Как это может быть?» А Меланхтон писал: «Уймите этого сарматского мыслителя». Для него поляк — это примерно то же, что сармат. Так воспринимали современники отдаленность Польши от центров интеллектуальной жизни.

Чем же была столь поразительна книга Николая Коперника? В ней излагалось шесть аксиом. Коперник — опять же из осторожности — назвал свои постулаты аксиомами, чтобы в случае чего сказать, что они не требуют доказательств.

Аксиома первая — у всех небесных тел и орбит существует только один центр. Вторая — центр Земли не является центром мира. И это после полутора тысяч лет господства концепции Птолемея! Третья — все планеты обращаются вокруг Солнца. Те движения, которые мы видим на небе, являются не следствием движения неба, а результатом вращения Земли. Мы обращаемся вокруг Солнца так же, как и всякая другая планета.

Как было в это поверить? Сокрушительная концепция Коперника уничтожала общепринятое мировидение. А поскольку оно было санкционировано церковью, подрывавшие его идеи звучали революционно. Но Коперник не хотел быть ни революционером, ни мучеником!

Борцами и мучениками оказались его последователи. Джордано Бруно знал, что, развивая взгляды Коперника, может попасть на костер, и сделал свой выбор. Он погиб, отстаивая идею множественности миров. И Галилео Галилей, который, согласно преданию, произнес: «А все-таки она вертится», не сомневался в правоте Коперника. Окончательно же его правоту доказал Иоганн Кеплер в начале XVII века.

Ретик много лет убеждал Коперника решиться на публикацию. В этом его поддерживал еще один друг ученого — прогрессивный епископ Тедеман Гиза. Наконец согласие было получено. Книга «О движении небесных сфер» вышла в Нюрнберге буквально в последние дни жизни автора. На всякий случай он посвятил свой великий труд Римскому Папе Павлу III. Предисловие не было подписано, но известно, что оно принадлежало перу теолога и математика Сеандра. Заботясь о безопасности Коперника, он характеризовал великую книгу чуть ли не как шутку, отвлеченную игру ума.

Перед смертью Коперник успел взять свою книгу в руки. И хотя на лице его была радость, но, как свидетельствовали очевидцы, его мысли были уже далеко. А вскоре он мирно ушел из жизни. Долгое время считалось, что могила ученого находится в Торуни. Но несколько лет назад его останки (их принадлежность подтвердил генетический анализ) были обнаружены в кафедральном соборе Фромборка. Весной 2010 года их торжественно перезахоронили в том же костеле, близ алтаря.

Трактат «О движении небесных сфер», попав в индекс запрещенных книг, был исключен оттуда только в 1834 году. В XIX веке Копернику начали ставить памятники. В 1873 году его потрясающий портрет создал польский художник Ян Матейко. Сопоставляя время, в которое жил Коперник, с масштабом его открытия, люди следующих столетий отдавали ему все большую дань уважения.

Трудно сказать, кем осознавал себя сам Коперник в первую очередь: инженером, медиком, философом… Но в Истории он остался создателем картины мира, которую приняло затем все человечество.

Генрих IV

Король Наварры и Франции

Генрих IV известен далеко не только во Франции и отнюдь не одним специалистам. Широкая публика знает его по романам и фильмам. Его образ, прославленный, например, Александром Дюма, буквально пронизан романтикой.

Но существует и более объективная информация об этой личности. Генрих IV жил с 1553 по 1610 год — в эпоху, когда во Францию пришло Возрождение. Сохранились послания, написанные им самим, а также обращенные к нему. Исследователи отмечают его изящный эпистолярный стиль.

Кто такой Генрих IV с точки зрения истории? Он основатель новой династии, одной из тех трех, которые правили во Франции. При этом все три дома были в родстве друг с другом. Первой стала династия Капетингов, правившая 361 год — с 987 по 1328. Ее сменила династия Валуа. Эти короли оставались на французском престоле в течение 261 года (с 1328 по 1589 г.). Наконец, третья династия — Бурбонов — была правящей 241 год (с 1589 по 1830 г., с перерывами на революции).

Генрих IV пришел к власти в результате гражданской войны. Но он ни в коем случае не был узурпатором. Он законный король, хотя и состоявший с Генрихом III Валуа, по подсчетам немецкого историка Эрнста Хинрикса, лишь в 22-й степени родства. Родство не прямое и не близкое, зато по мужской линии, как и предписывал закон, начиная с VI века.

Славен Генрих IV и тем, что был одним из лидеров партии гугенотов, французских кальвинистов. Утверждение новой религии рядом с традиционной католической во Франции оказалось весьма драматичным. Потому особенно поразительно, что Генрих уцелел во время Варфоломеевской ночи — резни, устроенной католиками в ночь на 24 августа 1572 года (праздник святого Варфоломея). Как именно ему удалось спастись, никто не знает, и Александр Дюма в романе «Королева Марго» выдвинул лишь одну из возможных романтических версий, согласно которой его спасла жена Маргарита Валуа.

А еще Генрих IV известен как человек, который шесть раз менял веру. Это много даже для его бурной эпохи и наводит на мысль о том, что к вопросу вероисповедания он, видимо, относился с известной долей толерантности.

И наконец, в 1598 году, через 26 лет после Варфоломеевской ночи, именно Генрих IV подписал Нантский эдикт, или Эдикт о веротерпимости. Это великий документ эпохи. В эру нетерпимости принять Эдикт о веротерпимости была способна только незаурядная личность.

Генрих родился 13 декабря 1553 года в Беарне. Это Гасконь — область на юго-западе Франции, откуда происходил самый знаменитый герой Дюма д’Артаньян. Культура Гаскони была настолько специфической, что некоторые парижане вообще не считали гасконцев французами. Такое происхождение создавало дополнительные трудности на пути будущего короля к власти.

Отец Генриха — первый принц крови Франции Антуан Бурбон; мать, Жанна д’Альбре, — королева Наваррская, а бабушкой Генриха по материнской линии была знаменитая гуманистка Маргарита Наваррская, которая дружила с Рабле, а самые знаменитые свои произведения написала в подражание Боккаччо. Маргарита умерла в 1543 году и внука не видела. Но Генрих как будто унаследовал от нее интерес к Рабле, Монтеню и другим писателям-гуманистам.

Воспитывались Генрих, два его брата и две сестры в Беарне, среди полей, лесов, без придворной роскоши. Родители сознательно не баловали детей ни едой, ни одеждой, чтобы те не слишком выделялись на фоне патриархальной беарнской жизни. Позже Генрих был потрясен богатством и изысканностью Парижа и не раз слышал, в том числе от своей первой жены Маргариты Валуа, как он плохо одевается.

Когда Генрих был ребенком, во Франции правили Валуа и никому в голову не могла прийти мысль о том, что он унаследует власть: у Екатерины Медичи — жены французского короля Генриха II — росли три сына.

Генриху было семь лет, когда его мать приняла кальвинизм. Принято считать, что кальвинизм — религия буржуазии. Это упрощение. Да, принципы кальвинизма во многом импонировали буржуазии. Но было и немало аристократов, которым не нравилось то, что делала католическая церковь. Им не по душе были ее демонстративное богатство, роскошь, жадность и аморализм некоторых священников. Недовольные приняли кальвинизм.

В случае Жанны д’Альбре нельзя говорить ни о каком расчете. Политически переходить в кальвинизм было невыгодно. Наварра — это маленькое королевство на границе католической Франции и суперкатолической Испании. Да и муж королевы, поколебавшись, не принял ее новых взглядов. В конце концов их брак распался.

Антуан Бурбон поступил на службу к французскому королю и вернулся в католическую веру. Жанна оставила его и возвратилась в Наварру. Это была искренняя и очень страстная женщина, пользовавшаяся на родине большим уважением. Ходили упорные разговоры о том, что умерла она не своей смертью (это случилось непосредственно перед женитьбой Генриха), а была отравлена по приказу Екатерины Медичи. Хотя это не доказано, но подозрения небезосновательны: Екатерине Медичи такие яркие персоны, тем более женского пола, были при дворе не нужны.

В 1561 году, перед тем как родители Генриха расстались, он оказался в Париже, при французском дворе. Прибыли они туда не по приказу (Наварра оставалась карликовым, но независимым королевством), а по приглашению, не принять которое от столь могучего соседа было невозможно.

Незадолго до этого, в 1559 году, умер Генрих II. Гибель его была нелепа: он скончался от раны, полученной на турнире. Через два года умер от болезни его старший сын Франциск II. Екатерина Медичи стала регентшей при малолетнем сыне Карле IX и предпочла на всякий случай приблизить к себе наваррских родственников. Антуан Бурбон получил красивую, но ничего не значащую должность — генеральный наместник Франции. Эффектное название, материальное обеспечение и лояльность.

Когда Жанна д’Альбре вернулась в Беарн, Генрих остался при французском дворе. За столом он сидел между юным королем Карлом IX и принцессой Маргаритой Валуа — своей будущей первой женой.

Франция была уже на пороге религиозных войн. В 1560 году, во время правления Франциска II, случился так называемый Амбуазский заговор. Герцоги Гизы попытались в Амбуазском замке похитить юного короля Франциска II, чтобы реально править страной. Что давало им основания на это рассчитывать? Они вели свое происхождение не от Капетингов, а от самого Карла Великого. Феодальная аристократия, время которой уже прошло, билась за свое особое положение не на жизнь, а на смерть. Гизов жестоко казнили.

Иногда историю религиозных войн начинают с 1562 года, со знаменитых убийств в Васси, где примерно 60 гугенотов были зарублены отрядом католиков во главе с герцогом Гизом прямо во время молитвы за то, что молились «неправильно».

А впереди было еще 30 лет кровопролитных сражений за веру.

Маленький Генрих, несомненно, стал заложником ситуации. После Амбуазского заговора Екатерина Медичи вела себя особенно осторожно. Итальянская принцесса из Тосканы, из дома Медичи, и французская аристократка по линии матери, она была весьма жестким человеком.

Что происходило во Франции? Партии сильных мира сего представляли, как часто бывает в истории, Север и Юг. Юг страны — это провинциальное дворянство богатых городов. Там появилось движение Соединенных провинций Юга, своего рода конфедерация.

А северная часть Франции — это Католическая Лига во главе с герцогами Гизами, которые вдруг сочли, что по праву древности рода престол должен быть у них. К этой мысли их подтолкнула общая нестабильность в стране, появившаяся идея смены конфессии. Они подняли знамя верности католицизму. К тому же дети Екатерины Медичи выглядели бесперспективными правителями Франции.

В первые десять лет брака у Генриха II и Екатерины вообще не было потомства, и уже появились мысли о бесплодии королевы, когда она начала одного за другим производить на свет детей. Однако они были слабы здоровьем и обладали некоторыми особенностями характера, заставлявшими окружающих чувствовать, что у дома Валуа нет надежного наследника. Это и вдохновило враждебную группировку.

Кстати, Александр Дюма весьма точно передал эту придворную атмосферу. По легенде, когда-то очень давно Екатерина Медичи просила ей погадать. Она вообще верила в предсказания — вокруг нее были такие фигуры, как, например, лучший врач и колдун эпохи Нострадамус. Оказалось, что ее сыновей сменит наваррец. Генрих Наваррский был в это время ребенком, и, увидев его лицо в зеркале, королева не смогла его узнать.

В пятнадцатилетнем возрасте Генрих Наваррский, все еще без мысли о престоле, оказался вовлеченным в гражданскую войну. Сама жизнь выдвинула его в лидеры партии кальвинистов. Дело в том, что сразу после смерти отца-католика Генрих вернулся к вере матери. К матери он относился трепетно, в одном из писем признавался, что не испытал большего горя, чем то, которое принесло ему известие о ее смерти в 1572 году.

А партии кальвинистов нужна была заметная фигура. Родственник правящего дома Валуа по мужской линии вполне годится на эту роль. Бунтующая, сепаратистски настроенная южная Франция готова была признать его своим лидером. В итоге он стал некоронованным королем Юга.

В 1568–1569 годах Генрих воюет вместе с официальными лидерами кальвинистов принцем Конде и адмиралом Колиньи. Несмотря на молодость, он проявляет себя хорошо. Ему было 17 лет в 1570 году, когда король Карл IX и адмирал Гаспар Колиньи подписали Сен-Жерменский мирный договор. Кальвинистам были предоставлены четыре города-крепости — Ла-Рошель, Монтобан, Коньяк и Ла-Шарите.

С 1572 года, после смерти матери, Генрих — король Наварры. Екатерина Медичи предпочитает крепить дружбу с наваррским домом и вспоминает свой давний план — брак между Генрихом и ее дочерью Маргаритой.

Сделать его членом семьи означает лишить кальвинистов лидера. Она надеется, что в нем возобладают родственные чувства, тем более что он вполне расположен к этому браку. В тот момент еще не было понятно, насколько не расположена к нему Маргарита.

Свадьба состоялась за 6 дней до трагедии Варфоломеевской ночи. Вскоре по улицам Парижа полились потоки крови. В других городах Франции тоже было массовое избиение, уничтожение гугенотов. Несколько месяцев после этого вода в реках Франции была отравлена и негодна для питья — столько попало туда крови и мертвой человеческой плоти.

Но спустя годы Маргарита Валуа вспоминала совсем не об этом: «Наша свадьба совершалась с таким триумфом и великолепием, как никакая другая. Король Наварры и его свита были в богатых и красивых одеяниях, а я по-королевски в бриллиантовой короне и горностаевой пелерине. Трен (т. е. шлейф) моего голубого платья несли три принцессы. Свадьба совершалась по обычаю, предусмотренному для дочерей Франции».

Брак этот юридически продлился 28 лет — до официального развода. А фактически, как свидетельствуют все очевидцы и специалисты, занимавшиеся этой эпохой, он, видимо, никогда не был осуществлен. Однажды Екатерина Медичи, обеспокоенная тем, что у Генриха есть при дворе возлюбленная, мадам де Сов, а у Маргариты — кавалер де ля Моль, сказала дочери: «Если ты хочешь, чтобы я призвала твоего мужа к порядку, то я заставлю его вести себя так, как положено супругу». Маргарита, по ее собственному признанию, ответила, что не хотела бы уподобляться той римлянке, которая сказала, что у ее мужа дурно пахнет изо рта. Ответ фигуральный, но внятный. И это о человеке, который, как Дон Жуан, покорил немыслимое количество красавиц! Все они были от него в восторге. Все, кроме законной жены.

Вот как писал о Генрихе ближайший друг и соратник, личный паж, а после министр финансов, путей сообщения, артиллерии герцог Сюлли: «Он был статным, сильным, дородным, имел хороший цвет лица и живые, приятные черты. Его обхождение было столь дружественным и привлекательным, что даже строгость и важность, которую иногда он употреблял, никогда не отнимали у него врожденного доброго и веселого выражения лица. Дамы обожали его манеры, его улыбки, он был балетоманом, обожал придворные балеты, любил итальянские комедии. Любил посмеяться, был равнодушен к собственной одежде». Он покровительствовал архитектуре. Его любимым развлечением была охота. Настоящая куртуазная фигура. И как драматична была его жизнь!

Ему не исполнилось и двадцати лет, когда чудовищные события Варфоломеевской ночи заставили его ради спасения жизни сменить веру. Жертвами резни стали многие гугеноты, приехавшие на свадебные торжества. Они парадно, пышно оделись (не так часто они бывали в Париже!) и вызвали крайнее раздражение у парижан, уже не первый год страдавших от гражданских войн. Боком вышло провинциальным еретикам их мелкое тщеславие!

Судя по всему, Екатериной Медичи и Карлом IX поначалу было задумано лишь несколько политических убийств: принца Конде, адмирала де Колиньи. Лидеры католиков тщательно к этому готовились. Но обернулось все массовой резней. Роль Карла IX в этих событиях до конца не ясна. Одни говорят, что он лично стрелял через окно по бегущим гугенотам, другие считают, что он в отчаянии прятался где-то в дальнем зале дворца.

Сцены Варфоломеевской ночи были столь ужасны, что навсегда стали символом страшной человеческой трагедии. Почему убивали детей? Очень прагматично. По действовавшим тогда законам, если не оставалось прямого наследника, все имущество переходило в казну.

Но для чего надо было, убив Колиньи, отрубать ему голову, полоскать в реке, дабы «очистить от кальвинизма», таскать ее по городу, а потом отправлять Римскому Папе? В этом было что-то иррациональное. Народ, раздраженный налогами, плохим снабжением, впал в безумие. Вот что пишет поэт Агриппа д’Обинье — очевидец, чудом вырвавшийся из Парижа: «Французы спятили! Им отказали разом и чувства, и душа, и разум».

Генрих, вынужденный, конечно без всякого желания, сменить веру на католическую, остался в Лувре заложником. Вероятно, лидеры католиков — король Карл IX и его мать Екатерина Медичи — почему-то решили, что выгоднее его сохранить. Может быть, как противовес Гизам.

То, что Генрих был именно пленником, а не свободным человеком, подтверждается многими фактами. Например, его заставили участвовать в усмирении Ля-Рошели. Эта крепость стала неофициальной столицей Конфедерации городов Юга, в создании которой Генрих участвовал как гугенот.

Теперь же двор принудил его участвовать в подавлении бунтующей Ля-Рошели. Заложник, к тому же морально раздавленный, — это очень ценно.

А самое мучительное, что он должен был сделать, — подписать указ о запрете протестантской веры в родном Беарне. Политика во все времена жестока, а в эту эпоху она жестока откровенно. Генриха заставили предать гасконцев и, может быть, навсегда потерять их симпатии. После этого Екатерина Медичи могла не опасаться его усиления. Он лишался опоры.

Генриху наверняка было очень трудно. Жизнь при французском дворе страшно его тяготила. К тому же в коридорах Лувра происходили страшные вещи. Очевидцы с ужасом отмечали развратные нравы французского двора. Один из иностранных дипломатов, употребив не вполне дипломатическое выражение, назвал Лувр публичным домом.

И вот в феврале 1576 года, после четырех лет жизни в положении заложника, Генрих Наваррский бежал из Парижа. Бежал во время королевской охоты. Это был план, продуманный и выполненный очень четко. Помогли хорошие сытые лошади, способные скакать быстро и далеко. Генриха, молодого, здорового и с раннего детства упражнявшегося в верховой езде, не смогли догнать.

Он бежал на родину. В Беарне его по-прежнему уважали, хотя его вероотступничество было для подданных тяжелым ударом. Прибыв в родные края, он сейчас же объявил, что возвращается к кальвинизму. Это сразу же вернуло ему ведущую позицию в религиозных войнах, которые полыхали во Франции. Ему было только 25 лет, но он выдвинулся на первые роли не только благодаря своему высокому происхождению, но и, прежде всего, благодаря природным лидерским качествами.

Религиозные войны традиционно делят на три этапа: первый — 1560–1580; второй — 1585–1596; и, наконец, третий — 1598 год, когда был принят Нантский эдикт.

Католики составляли большинство, а гугеноты — меньшинство. Взаимная ненависть участников этих столкновений постоянно усиливалась.

Ни правых, ни виноватых в этом конфликте и быть не могло.

Обе стороны, но особенно католики, активно искали внешних союзников. Гизы пошли на сотрудничество с испанцами, тем более что страной правил фанатичный католик король Филипп II. Во Франции появились испанские отряды. Со временем они вступили в Париж. Это придало войне совершенно новый характер.

Одно из важнейших достоинств Генриха Наваррского — это то, что он с самого начала и последовательно был против любого иноземного вмешательства в дела Франции. В отдельных случаях он нанимал иностранные отряды, но поэтапно отказывался от их участия в войне. Надо сказать, что подобные «наскоки» кальвинистов извне (например, помощь голландцев адмиралу Колиньи) не давали заметных результатов.

Со временем, после смерти Карла IX, Генрих Наваррский разумно сделал своим единственным союзником нового французского короля Генриха III — став на его сторону и вместе с ним начав сражаться за то, чтобы во Франции установилось политическое равновесие.

В 1584 году умер брат короля Генриха III, четвертый сын Екатерины Медичи герцог Алансонский. Как и старшие братья, он жил недолго и не имел детей. После его смерти Генрих Наваррский сделался наследником престола. Самым близким, но, как выяснилось, не единственным. Кроме того, Генрих III был женат, и его супруга еще могла родить ребенка. Кроме того, Гизы никак не желали видеть кальвиниста правителем Франции.

Генрих Наваррский запомнился современникам как человек исключительных личных качеств. Во-первых, он был отчаянно храбр. Во-вторых, склонен к авантюрам. Будучи чрезвычайно женолюбивым, он мог рваться к даме на ночное свидание, зная, что на балконе его ждет засада с ножами. Отчаянный, физически сильный, с настоящим мужским характером, он никак не устраивал Гизов. Поэтому они выдвинули своего ставленника. Им стал кардинал Бурбонский — дядя Генриха Наваррского, человек старый и слабый. При нем Гизы были бы реальными правителями. Важно и то, что католический кардинал точно не мог иметь законных детей.

Кардинала Бурбонского поддержал Папа Римский. А Генриха Наваррского отлучили от церкви, что делало его кандидатуру сомнительной.

В ходе так называемой «войны трех Генрихов» войска Генриха Наваррского контролировали треть французской территории. Париж подчинялся Генриху Гизу. От Генриха III в этот момент мало что зависело. Фактически он был в положении полководца, который должен был использовать военную силу, чтобы отстоять свою власть.

Но в 1589 году он погиб от руки убийцы, монаха Жака Клемана. Кто стоял за этим фанатиком, точно неизвестно. Это могла быть любая из противоборствующих сил. Скорее всего, убийство организовали те, кого пугал союз короля с подозрительным наваррцем.

Умирая, Генрих III сказал, что передает престол своему родственнику Генриху Наваррскому. Тем не менее Франция не распахнула объятий навстречу этому еретику. Он стал королем без королевства. Ему пришлось долго воевать за свои права.

С 1589 по 1593 год война не прекращалась. И стало ясно, что Париж никогда не признает короля-кальвиниста. А Париж — это большая сила, основные французские капиталы. Без налогообложения и экономики столицы невозможна устойчивость двора. Поэтому в 1594 году Генрих в очередной раз меняет веру. Наверное, крылатую фразу «Париж стоит мессы» ему приписали, но приписали абсолютно точно.

27 февраля 1594 года Генрих IV коронован в Шартре. Почему не в Реймсе, где должны были короноваться все французские короли? Реймс оставался в руках Лиги.

У Генриха IV был трудный путь. Трудный и кровавый. Но не в том смысле, что он беспощадно убирал соперников с дороги. Нет, этого он не делал. Просто шла война. Война, которая началась задолго до него.

В 1598 году подписан знаменитый Нантский эдикт. Слово «толерантность» в современном значении тогда не применялось. Поэтому закрепилось название Эдикт о веротерпимости. Эдикт о правах меньшинства. Это был величайший компромисс на фоне безумного кровопролития, чудовищных зверств, в эпоху страшного разгула религиозного фанатизма. Разделял ли Генрих дух этого великого документа? Да! Известны его слова: «Мы не должны делать никакой разницы между католиками и гугенотами. Мы все должны быть хорошими французами». Это заявление человека, способного мыслить государственно и думать о возрождении Франции.

В сущности, французская нация уже сложилась. И у Генриха, наваррца, уроженца области, обладающей большим этническим своеобразием, есть представление о том, что он — часть Франции. Он сопоставим в этом разумном взгляде на вещи с английской королевой Елизаветой. Не случайно он с ней переписывался. В письмах он пылко говорил о важности добрых взаимоотношений. Конечно, расточая ей комплименты, он льстил ее женскому тщеславию, играл на ее женском кокетстве, лишь бы противопоставить добрососедство с Англией напряженным отношениям с суровой католической Испанией.

Оказавшись у власти, Генрих пустил в ход многие свойства своей натуры. Прежде всего — склонность к здравому рассуждению. Когда ему говорили: зачем покупать союз богатого семейства, не лучше ли пойти на него войной, он отвечал: «Я подсчитал! Воевать будет дороже!»

Но кроме здравомыслия у него было обаяние. Иногда он демонстрировал черты поведения политика-популиста. Любил хлопнуть по плечу человека относительно простого. Знаменитым стало его заявление: «Мечтаю, чтобы у каждого крестьянина на столе была жареная курица или курица в горшке». То есть он стремился к тому, чтобы народ не был постоянно голоден.

Генрих действительно много делал для того, чтобы избавить Францию от последствий тридцатилетней гражданской войны. Он проводил реформы, покровительствовал торговле, увлекался строительством, архитектурой, и порой его упрекали в том, что он слишком много этим занимается. Но ведь это был путь к возрождению блеска Франции!

Исключительно умного человека, своего друга (причем протестанта!) Сюлли Генрих IV назначил на странную должность, которую сам изобрел, — сюрин-тендант финансов. По сути же Сюлли был премьер-министром.

При дворе Генриха IV сложилась, как сейчас сказали бы, «команда» политиков — и католиков, и протестантов — «добрых французов», думавших об интересах страны. Он умел назначать на должности людей компетентных и дальновидных. Без воровства, конечно, как везде и всегда, не обходилось, но его министры были заняты не только воровством.

Поразительное здравомыслие Генриха в какой-то степени было предопределено тем, что он, в соответствии с желанием родителей, вырос среди крестьянских детей. Вместе с простыми людьми он скакал на лошадях, охотился. Это, вероятно, сказалось на его характере.

Необычную для эпохи терпимость демонстрировал Генрих IV и в личной жизни. В течение 28 лет официального брака с Маргаритой Валуа он поддерживал с ней корректные отношения. Но через много лет король все-таки затеял развод. Он спохватился: ему необходим был законный наследник!

Развод оказался тяжелым. Шесть лет Генрих и Маргарита не могли получить разрешения от Папы Римского. Папа не доверял «перебежчику» и почти откровенно торговался: если и уступить, то подороже, получить какую-нибудь большую выгоду.

Наконец в 1599 году пришло разрешение Папы, а в 1600-м состоялся брак с Марией Медичи, племянницей великого герцога Тосканского. В основе этого брака лежал очень точный расчет: Генрих был должен герцогу крупную сумму денег, которую занял во время войны. Женитьба не только избавила его от долгов, но и позволила получить приданое.

Задумываясь о наследнике, Генрих явно боялся повторения судьбы рода Валуа. В этом смысле несколько удивительно, что он решился на брак именно с Медичи, ведь он был свидетелем того, как все четыре сына его тещи — Екатерины Медичи — угасали один за другим, причем ни один из них не имел нормального потомства. Но люди Средневековья не знали генетики. В данном случае неведение оказалось на руку королю: у него родились здоровые дети.

Бракосочетание было своеобразным — оно прошло в отсутствие жениха, который в это время воевал с герцогом Савойским и не мог отлучиться с полей сражений. Кстати, в этой войне Генрих победил (вообще считается, что полководец он был неплохой). Брак заключили во Флоренции — родном городе Медичи. Генриха представлял советник Бельгард. Что-то вроде «бракосочетания по доверенности». Рубенс запечатлел эту странную свадьбу. А сразу после венчания Мария отправилась в свадебное путешествие к мужу.

Вторая жена родила королю четырех детей. Он был ей безмерно благодарен, о чем сам писал. Его старший сын — это Людовик XIII, далеко не самый малозначительный король Франции.

К законной жене Генрих относился очень справедливо, хотя, конечно, ни о какой любви и духовной близости речи не шло. У него всегда были возлюбленные. Шарлота де Бон, мадам де Сов — супруга государственного секретаря. Вдова Диана д’Андуен, графиня Де Грамон из Гаскони.

Потом Габриэль д’Эстре — герцогиня де Бофор и де Вернейль, маркиза де Монсо — дочь начальника артиллерии Антуана д’Эстре. Прекрасная Габриэль… У них было трое детей. Вообще Генрих признал практически всех своих незаконных детей, щедро одарив их высокими титулами и званиями.

Габриэль хотела большего — стать королевой — и надеялась на развод Генриха с Марией Медичи. Однако в поведении короля с фаворитками было нечто выгодно отличавшее его от некоторых преемников. Ни одна из дам не превращалась в то, чем стали впоследствии любовницы Людовика XV мадам Помпадур или мадам Дюбарри, которые реально правили Францией. Пылко относясь к женщинам, Генрих не позволял ни одной из них влиять на государственные дела. Бывало, конечно, что их родственники назначались на важные должности, но родственники толковые. Бестолковых король очень не любил.

О Генрихе IV можно сказать, что он жил в свое удовольствие. Причем находил этому обоснование. В воспоминаниях Сюлли передана замечательная мысль короля: «Ругают меня за то, что я люблю строить, что охотник до женщин и любовных утех, я не отрицаю. Однако скажу, что надлежало бы больше меня хвалить, чем ругать, не зная меры, и всячески извинять вольность таких забав, которые ни убытка, ни беспокойства не приносят моему народу, почитая их за вознаграждения стольких моих горестей, прежних неудовольствий, трудов, бедствий и опасностей, которые я переносил с самого детства. Такие слабости неразлучны с пылкой человеческой натурой, а потому простительны, но только не следует отдаваться им во власть». Элегантно, неглупо, с заботой о том, каким он будет в глазах потомства.

Несомненно, в поведении Генриха IV намечались черты абсолютистского правителя. Да и среди его предшественников уже был Франциск I, воспринимавший свою власть как данную Богом и ничем не ограниченную. Власть Генриха IV была несколько мягче, потому что неоднозначны его отношения с церковью. Но и он казнил заговорщиков не задумываясь, что естественно для правителя в ту эпоху. Отрубить голову преступнику считалось делом вполне нормальным. Были казни и в Англии при Елизавете, не говоря уж о ее отце — Генрихе VIII! И не всегда суд вершился справедливо, ведь монарху при дворе многое могли нашептать, сильно преувеличить вину подозреваемого. И все-таки Генрих IV отнюдь не злодей на троне.

О конце его жизни Сюлли написал так: «Природа наградила государя всеми дарами, только не дала благополучной смерти». На короля было несколько покушений. Самое известное — 1594 года. Некто Жак Шатель, иезуит, пытался перерезать Генриху горло ножом, но лишь рассек губу и выбил зуб.

Но и после этого король не окружил себя многочисленной охраной. Он заботился о своем, говоря современным языком, имидже как человека доступного, близкого к народу.

13 мая 1610 года, накануне похода в Австрию, в котором он собирался возглавить армию, Генрих короновал Марию Медичи. Это означало, что отныне она становится не просто женой короля, а королевой-правительницей. (Потом Мария долгие годы пользовалась этой властью, обретя, правда, совершенно уникального советника в лице кардинала Ришелье.)

На следующий день после коронации, 14 мая, Генрих ехал в Арсенал, на встречу с Сюлли, без особого эскорта. Убийца — Франсуа Равальяк, монах Ордена фельянов, воспользовался минутной остановкой кареты, вспрыгнул на ступеньку и через окно сумел нанести королю три удара ножом в грудь. Они оказались смертельными. Используя выражение Сюлли, можно сказать, что эта смерть действительно не была «благополучной». Но ее нельзя не назвать характерной для человека такого склада и такой биографии. Нити заговора шли через Испанию, через Габсбургов, а в конечном итоге — к фанатикам католической церкви. Те считали, что человека, столько раз отступавшего от единственно правильной веры, должно наказать. А все остальное: придворные группировки, интриги, фавориты, фаворитки, довольные, недовольные — наматывается на этот основной стержень. Церковь не прощала вероотступничества. Многие были удовлетворены тем, что еретик наказан столь жестоко. А оценить толерантность Генриха IV, его нестандартный ум и характер предстояло совсем другому времени.

Герцог Альба

Бич Нидерландов

Герцог Альба — известный злодей и палач. Именно такой его образ создан Шарлем де Костером в романе «Тиль Уленшпигель». Да и что иное можно сказать о человеке, который гордился тем, что лично подписал постановления о казнях почти двадцати тысяч человек?

Казалось бы, если руководствоваться этическими соображениями, он вообще не должен быть запечатлен в истории. Но он остался в ней, пробив себе путь именно ни с чем не сравнимыми злодеяниями. Кто он без них? Полководец, который воевал много и удачно в войсках императора Карла V, побеждал немцев, итальянцев. Но таких военачальников было в ту эпоху немало. А вот казни тысяч людей и попытка уничтожить экономически, психологически, нравственно, да и физически — просто сжечь небольшую страну Нидерланды — все это сделало его имя широко известным. Ведь, увы, человеческой истории нет и без таких ужасающих деяний.

Альба был человеком идейным и педантичным. Он не сомневался, что дело его богоугодное и благородное. Но когда в Нидерланды пришло известие, что он туда направляется, сто тысяч человек эмигрировали. Сто тысяч из приблизительно трех миллионов жителей.

Полное имя будущего притеснителя Нидерландов — Дон Луис Альварес де Толедо. Он родился в 1507 году в весьма знатной семье. Его отец погиб в войне с маврами (так называли арабов на Пиренейском полуострове), то есть в ходе Реконкисты. Десятилетие войны испанцев с Гранадским эмиратом — последним оплотом арабов на Пиренейском полуострове — завершилось в 1492 году падением Гранады. Но оставалось еще немало очагов сопротивления. В понимании европейцев XVI века отец Альбы пал за праведное, христианское дело.

Мальчика растил дед — герцог Толедский. Толедо до 1561 года — столица объединенной Испании. Титул герцога Толедского — высший после короля. Так что ребенок рос в кругу позднефеодальной испанской элиты. Его род принадлежал к числу тех тринадцати, представители которых имели право не обнажать голову перед королем. А нормальное занятие аристократов — воевать.

С 16 лет Альба участвовал в войнах. Он командир в походах Карла V, знаменитого императора из династии Габсбургов, который говорил, что в его владениях никогда не заходит солнце. Действительно, они охватывали не только значительную часть Европы (Германия, Нидерланды, Испания, Австрия, Венгрия), но и большие территории в Америке (Мексика, Перу и др.). Казалось, что эта колоссальная империя будет вечной. На самом деле в 1555 году Карл V отречется от престола и разделит эту империю на две части, отдав одну — Испанию и Нидерланды — своему сыну Филиппу II, а Германию — брату Фердинанду I.

Альба воевал во Франции, Италии, Венгрии, Германии и даже в Африке. С его именем связаны два известных военных эпизода. В 1547 году он отличился в битве при Мюльберге, в Германии — возглавил решающую атаку рыцарской кавалерии в ту минуту, когда казалось, что успех на стороне германской армии, чьи саксонские полки очень хорошо умели воевать. Альба ринулся в атаку и личным примером увлек испанских рыцарей. Стоит отметить, что ему было к тому времени около сорока лет. Значит, некоторая известность пришла к нему через двадцать с лишним лет военной карьеры.

Затем, в 1557 году, Альба в Италии, в Абруцах, сражался с войсками Папы Римского Павла IV. Не странно ли: фанатичный католик — и воюет против Папы. Причина в том, что Павел IV враждовал с испанским королем и заключил союз с Францией, тогда враждебной Испании. Альба бился за интересы своего короля, полагая, что таковы же и интересы католической церкви. Он готов был поправить самого Папу. Причем любыми средствами.

Он вообще никогда не разбирал средств. Любил и умел конфисковывать имущество у богатых людей, которым лично подписывал смертные приговоры.

В 1566 году король Филипп II направил Альбу на «умиротворение» Нидерландов. «Умиротворение» герцог понимал вполне кладбищенски. Сам он полагал, что подавляет мятеж, борется с ересью. Гораздо позже стало понятно, что это было мощное освободительное движение, направленное против чуждой Нидерландам испанской власти.

В Средние века Нидерланды (в буквальном переводе — Нижние земли) — это не вполне та же территория, которую занимает современная Голландия. Это название носила группа небольших и фактически независимых графств и герцогств. В I–II веках здесь была провинция Римской империи, затем, после Великого переселения народов, оказавшаяся на периферии Франкского королевства. Жители Нидерландов, пользуясь тем, что центральная власть далеко, добились многочисленных вольностей. Они формально признавали свою вассальную зависимость то от германских императоров, то от французских королей, а реально никогда никому не покорялись.

Они были очень трудолюбивы и отвоевали у моря огромные земли. Построили потрясающие укрепления, знаменитые плотины. Сегодня Амстердам находится на 8 метров ниже уровня моря.

Этот народ был чрезвычайно вольнолюбив. Богатые города жили независимо, откупаясь от тех, кто хотел их себе подчинить. Территориями управляли Генеральные и региональные штаты.

И надо же было именно такой стране оказаться под властью консервативнейшей испанской монархии!

И вот в силу такого феодального явления, как династические браки, Нидерланды в XV веке оказались под властью герцогов Бургундских, продолжая жить достаточно вольно. Однако Бургундия столкнулась в своих амбициях с французским королем Людовиком XI В 1477 году в сражении при Нанси бургундский герцог Карл Смелый потерпел страшное поражение и был убит на поле боя. Его дочь и единственная наследница Мария Бургундская, боясь оказаться во власти крепнущей Франции, поспешно сочеталась браком с Максимилианом Габсбургом. Нидерланды были частью ее владений и официально стали доменом германских императоров. Это было не особенно страшно, потому что в Германии не существовало мощной центральной власти.

Но история совершила причудливый поворот. Сын императора Максимилиана I эрцгерцог Филипп Красивый женился на королеве Испании Хуане Безумной. Она и стала матерью Карла и бушкой Филиппа II Испанского, которому служил герцог Альба. Кстати, черты безумия совершенно очевидны не только у бабушки, но и у внука.

Карл V переименовал бывшие вольные нидерландские герцогства, епископства и графства: Фландрию, Брабант, Геннегау, Артуа, Люксембург, Голландию, Зеландию, Утрехт, Фрисландию — в провинции. Так был подготовлен грядущий исторический взрыв.

События, с которыми связано прибытие Альбы в Нидерланды, принято называть буржуазной революцией, но, по существу, это освободительная антииспанская война. В процессе ее был избран путь не к католичеству и архаичному испанскому феодализму, а к реформации и развитию мануфактурного производства, торговли — к капитализму.

Нидерланды были к этому очень предрасположены. Они вели интенсивную торговлю. Города Гент, Брюгге, Ипр называли великой триадой. Там развивалось сукноделие, производили великолепное сукно; шерсть везли из Англии, и англичане были весьма заинтересованы в этой торговле. В годы Столетней войны жители Нидерландов на стороне Англии, потому что там шерсть, а они здравые, деловые люди. Совершенно особенная страна. Она по образу жизни, по сознанию бесконечно далека от Испании, у которой была иная историческая судьба.

В развитии Испании важнейшую роль сыграла растянувшаяся почти на пять столетий Реконкиста (обратное завоевание или отвоевание Пиренейского полуострова у арабов). Эта страна сплотила жителей Пиренейского полуострова вокруг христианского знамени. Здесь как будто законсервировались многие черты Средневековья.

Филипп II был женат на Марии Тюдор, получившей в Англии прозвание Кровавой за непримиримую борьбу против протестантов. Он отстаивал позиции католической церкви в Европе, где уже стало мощным движение Реформации. Действовал он фанатично, безумно, например, вмешивался в религиозные войны во Франции. Испанские войска были даже в Париже. В 1588 году он снарядил «Непобедимую армаду», огромный флот, отправленный на завоевание Англии. Он дал немыслимые полномочия инквизиции, преследовал так называемых морисков (арабов, принявших христианство) на Пиренейском полуострове. Все его действия — против духа свободы. И против хода истории.

Ему казалось, что маленькие Нидерланды можно раздавить в два счета, особенно если направить туда герцога Альбу.

В 1566 году там случилось крупное иконоборческое восстание. Жители Нидерландов беспощадно громили католические церкви, отрезали уши священникам. Это уже было начало того, что называется страшным словом «революция».

К этому моменту испанским правлением недовольны были все: дворяне, горожане, рыбаки, крестьяне. Рождающаяся нация объединена общим чувством. Дворяне образовали свой союз — Конфедерацию. Ее лидерами стали принц Вильгельм Оранский и графы Эгмонт и Горн. Их цель — договориться, убедить испанцев, что Нидерланды — не Испания и нельзя переносить сюда ту же непримиримость во взглядах, ту же инквизицию и огромные испанские налоги.

Но договориться ни с Филиппом II, ни с Альбой, которого он в 1567 году прислал в помощь своей наместнице и сводной сестре Маргарите Пармской, было нельзя. Когда представители Конфедерации пришли к дворцу Маргариты Пармской в Брюсселе, она соизволила их принять. А ведь они вели себя как верноподданные: шли, построенные в шеренги по пять человек, что было унизительно для дворян. И одеты они были очень скромно, особенно по сравнению с крайней пышностью испанского двора. И кто-то из испанских придворных сказал Маргарите: «Неужели вы боитесь этих гезов?» Гезы — это нищие, босяки.

Они это услышали и назвали себя гезами, а потом это имя взяли себе партизаны из народа. Гезы-дворяне одно время фрондировали, надевая одежду с заплатами, конечно нашитыми специально, а через плечо — суму для подаяния.

Революция пробивалась все дальше и дальше. Появились лесные гезы, а потом противники испанцев создали и свой флот — и пошли против, казалось бы, великой и неодолимой силы, называя себя морскими гезами.

Вот в такую страну и в такую ситуацию прибыл пятидесятидевятилетний герцог Альба. Будучи хитрым придворным, он пригласил лидеров сопротивления на совещание. Вильгельм Оранский отказался прибыть к нему и тем более давать ему присягу и эмигрировал. Он отговаривал и своих товарищей — графов Эгмонта и Горна. Но они отправились к Альбе, были арестованы и вскоре казнены. А их весьма значительное имущество конфисковали.

Бельгийский историк первой трети ХХ века Анри Пиренн пишет об Альбе: «Он знал только один способ управления — силу, или, вернее, террор. Недоступный ни пониманию возможного, ни чувству сострадания, он непоколебимо, со спокойной совестью шел вперед по развалинам. Чувство долга, а не жестокость, заставляло его подписывать смертные приговоры, и его душевное спокойствие по отношению к своим жертвам можно было бы сравнить с душевным спокойствием Робеспьера. Как у того, так и у другого жестокая искренность была столь же полной, сколь и ужасной». Характерно, что Робеспьер — за революцию, Альба — против, но фанатические натуры их сходны.

Альба казнил и казнил, причем преимущественно богатых людей, обогащая испанскую казну и докладывая своему возлюбленному королю, как много денег дали эти казни. Фанатичный и практичный одновременно, он писал, что для полного «умиротворения» надо для начала казнить примерно две тысячи еретиков. (Всех жителей Нидерландов он называл в письмах «недосожженные еретики».) Он создал новый орган — Совет о беспорядках, или о мятежах, который народ молниеносно переименовал в Кровавый совет. За три первых месяца правления Альбы состоялось 1800 казней. И это было только начало.

Альба с воодушевлением занимался конфискациями, и хотя нет сведений о том, что он сам на них наживался, благосостояние его семьи стремительно возросло после пребывания в Нидерландах. Четыре пятых конфискованного шли в казну, пятую часть получал король. Но ведь он вполне мог из полученных средств вознаградить герцога за службу!

В условиях этого террора жители Нидерландов, будущие голландцы и бельгийцы, не сдавались. Действие вызывало противодействие. В ответ на пылающие костры, льющуюся кровь нидерландцы завешивали стены городов антииспанскими плакатами, карикатурами, памфлетами. Некоторых из тех, кто это делал, удавалось поймать, остальные скрывались и продолжали.

Началось преследование всякой свободной мысли. Был установлен жесточайший контроль над школами, типографиями. Из магазинов изымались книги, которые Альба считал опасными. Он запретил выезд студентов для обучения в протестантские страны: Англию, Германию, вообще куда-либо кроме Испании. Начал бороться против браков с иностранцами и иностранками. И писал, что такие браки порождают инакомыслие и способствуют, говоря современным языком, утечке денег. Средства уходят от испанского короля!

Наконец, главное, что он совершил и что сделало революцию неизбежной, — это решение, которое должно было привести к экономической смерти Нидерландов. Вот знаменитые строки из его письма: «Бесконечно лучше путем войны сохранить для Бога и короля государство обедневшее и даже разоренное, чем без войны иметь его в цветущем состоянии для сатаны и его пособников еретиков». Альба решил ввести в Нидерландах старинный испанский налог алькабалу.

Алькабала родилась в недрах классического Средневековья. 1 % — с недвижимого имущества, 5 % — с движимого и 10 % — с каждой торговой сделки. Для времен натурального хозяйства это было нормально, но в торговых Нидерландах, где каждый товар проходит через несколько рук, такой налог подрывает основы экономики.

И 1 апреля 1572 года нидерландские торговцы просто закрыли свои лавки. Закрылась и биржа.

Народ, фактически приговоренный к смерти, стал энергичнее участвовать в движении гезов. До этого у них случались лишь отдельные стычки с испанцами. Теперь же гезами был захвачен небольшой город Бриль. С этого начинается победное, хотя и нелегкое шествие народной армии. А на юге войско, состоявшее в основном из наемников, возглавил принц Вильгельм Оранский.

Альба неправильно оценил ситуацию. Когда ему доложили о высадке гезов, он сказал, что это не важно. С дворянской точки зрения, противником мог считаться только Вильгельм.

Но все было совсем не так, как виделось Альбе. При знаменитой осаде Лейдена, когда ситуация складывалась очень тяжело для города, горожане вместе с окрестными крестьянами приняли решение своими руками разрушить дамбы и пустить море. И корабли гезов подплыли к стенам города. Народ, который веками строил эти дамбы, был готов на все, демонстрируя невероятную волю к победе.

Альба и представить себе не мог, что осажденные в городе Гарлеме ответят на его ультиматум: «Пока вы слышите за стенами города мяуканье кошки и лай собаки, мы живы и сражаемся. Но когда и этого не будет, каждый из нас отрубит свою левую руку и съест ее, чтобы правой сражаться за свою веру, за свою страну!»

Нельзя сказать, чтобы Альба не одерживал военных побед. Но все они оказались эпизодическими и бесполезными. В конце концов он был отозван из Нидерландов. Это был финал его карьеры.

Интересно, насколько он не сознавал, что происходит. Еще в разгаре борьбы во дворе своей цитадели в Антверпене он приказал поставить себе памятник. Горделивая фигура Альбы попирает ногой две жалкие согнувшиеся фигурки — аллегории мятежа и ереси. Он думал, что победил.

Казалось, герцог Альба умрет в безвестности. Но он был не таков и снова проявил себя на службе: в 1580 году он достаточно успешно участвовал в завоевании Португалии. Когда король велел ему отправляться на завоевание этой страны, Альба при всех сказал: «А куда в таком случае будут бежать дворяне от гнева нашего короля?» Эта фраза повторялась при дворе.

Альба позволил себе дерзость! Но только на словах. На практике — пошел и завоевал. Правда, Португалия очень ненадолго оказалась под властью Филиппа II, она стала независимой уже через двадцать — тридцать лет.

А имя герцога Альбы осталось в истории не только как символ фанатизма и жестокости, но и как символ неизбежного провала, ожидающего политика, не готового ни к какому компромиссу.

Микеланджело Буонаротти

Он мог все

Масштаб личности Микеланджело Буонаротти с веками становится все крупнее. Четыре Музы склонились у его колыбели, когда он родился — музы архитектуры, скульптуры, живописи и поэзии. И все четыре таланта он реализовал в своей жизни. Потому его и называют порой супергением. Он сопоставим лишь с Леонардо. И они друг друга по этой причине недолюбливали.

Микеланджело — титан Ренессанса. Создать бессмертные скульптуры Давида и Пиеты в соборе Святого Петра в Риме, фрески «Страшного суда» — это что-то невероятное. Но он и прожил почти 90 лет — с 1475 по 1564 год. Это почти все итальянское Возрождение, и Микеланджело менялся вместе с эпохой. Если в начале своего творчества он очень хорошо вписан в культуру своего времени и еще не слишком оригинален, то поздний, зрелый, он совершенно самобытен.

При жизни Микеланджело были написаны две его биографии; их авторы — Асканио Кондиви и Джорджо Вазари. Известнейший труд Вазари называется «Жизнеописание наиболее знаменитых живописцев, ваятелей и зодчих». Автор слегка подражает греческим и римским биографам. Но рассказывает он не о правителях государств, а о тех, кто правил умами в эпоху Возрождения.

Кроме того, мы знаем Микеланджело по очень важному источнику — его письмам. Когда читаешь подлинное письмо, личность раскрывается очень глубоко. Микеланджело писал друзьям, знакомым, любимому племяннику, римским папам, своему гениальному современнику Бенвенуто Челлини, тому же Джорджо Вазари.

Еще один источник — стихи. У Микеланджело немалое поэтическое наследие. В стихах личность раскрывается не буквально, не прямолинейно, зато там можно ощутить такие движения души, что-то такое потаенное, что не раскроется ни в одном другом тексте.

Микеланджело родился 6 марта 1475 года в горах Тосканы — это средняя Италия, в городке Капрезе. Его отец, Лодовико — отпрыск благородной фамилии Буонаротти, был подеста — городским правителем и судьей, избираемым городским населением. В итальянских городах вокруг этой должности всегда шла борьба. В XII веке Фридрих I, король, а потом император Священной Римской империи, пытался ввести принцип назначения подеста. Но это стоило ему битвы при Леньяно и поражения, точнее — полного разгрома. Так что отец Микеланджело был подеста избранный. А значит, он был уважаемым человеком.

Уже в зрелые годы Микеланджело на некоторое время занялся поиском своих более знатных предков. Искал среди графов Каносса — это центральная Италия. Зачем ему это было нужно, трудно сказать. Но понятно, что тогда он не до конца еще осознал, что его имя будет звучать более гордо, чем имена любых графов и даже королей.

А назван он был в честь архангела Михаила. Выбирая это имя, родители удивительно точно предугадали характер сына. Архангел Михаил славен суровостью, он поборник справедливости, с мечом в руке. Строгим борцом за правду стал с годами и Микеланджело.

Мать, Франческа Нери ди Миниато дел Сера, умерла, когда сыну было шесть лет. Мальчик воспитывался у кормилицы, в семье каменотесов в деревне Сеттиньяно. Там же у его родителей было небольшое поместье. Ребенок рос под звуки, с которыми рубят, пилят камни. Позже он писал в стихах, что с молоком кормилицы впитал любовь к своему будущему главному ремеслу, ибо скульптор — это каменотес, тот, кто высекает из камня.

Отец Микеланджело всю жизнь был озабочен тем, чтобы семье хватало денег. Отслужив свой срок на должности подеста, он вернулся во Флоренцию. Известно высказывание Александра Дюма: у отцов бывает особенный талант толкать своих сыновей к ненавистному им занятию. Например, Бенвенуто Челлини говорил о «проклятой флейте», которую ненавидел все свое детство. Челлини — гениальный ваятель и ювелир. А его заставляли играть на флейте.

У отца Микеланджело тоже была своя родительская мечта. Когда его сын, воспитывавшийся до десяти лет вне дома, вернулся в семью, Лодовико решил заняться его будущим.

Мотивация вполне понятна. Сам отец был малограмотным, едва умел читать и писать. Всегда хочется дать сыну то, чего у тебя не случилось. Кроме того, это был разгар эпохи Возрождения, когда в моде все античное, и прежде всего античная грамотность. Так что отец отдает сына в грамматическую школу, замечательную, высокого уровня, где тот должен освоить латынь, греческий, стихосложение, как все лучшие люди его времени. А у Микеланджело ко всему этому неприязнь, как у Челлини к флейте. Он рисует в тетрадках, рисует на стене дома, за что отец его поколачивает. У отца была тяжелая рука.

Лодовико был убежден, что действует во благо сына, нашел для него перспективное занятие. Как часто и сегодня люди не понимают, что вопреки собственным склонностям нет смысла осваивать никакое ремесло — все равно это не даст тебе будущего.

Модное занятие XV века — копировать так называемые антики, произведения античных авторов. Этим занимались, в частности, ученики художника Доменико Гирландайо, чья мастерская находилась по соседству. И Микеланджело тоже стал участвовать в этом копировании. Гирландайо заметил способности тринадцатилетнего мальчика и пошел к его отцу. Лодовико совершенно не понимал изменений, которые несло будущее, — он жил старыми представлениями о ремесле художника и скульптора как маляра и каменотеса. И он не хотел, чтобы их род был связан с этими профессиями. Его сын должен был стать поэтом, философом, мыслителем — вписаться в этот прекрасный ряд. Тогда еще не было столь очевидно, что Микеланджело ни в какой ряд не вписывается.

Гирландайо сказал отцу одаренного мальчика: отдайте его мне, я хочу сделать из вашего сына прекрасного художника. Вот текст договора, который отец скрепя сердце подписал: «1488 года, апреля первого дня. Я, Лодовико, сын Леонардо ди Буонаротти, помещаю своего сына Микеланджело к Доминико и Давиду Гирландайо на 3 года от сего дня на следующих условиях. Названный Микеланджело остается у своих учителей эти 3 года, как ученик, для упражнения в живописи, и должен, кроме того, исполнять все, что ему хозяева прикажут».

Микеланджело с радостью покинул школу грамматики и начал работать и учиться в художественной мастерской. И хотя он должен был выполнять любые приказания, нет сведений о том, чтобы его угнетали и мучили. Скорее он обрел себя.

Но следующий момент его жизни оказался еще более прекрасным и счастливым. Должно же и гениям когда-нибудь очень повезти! Юный Микеланджело был замечен Лоренцо Великолепным — просвещенным правителем Флоренции, обладателем множества достоинств. Он часто ходил по городу без охраны и однажды застал подростка Микеланджело за работой. Он занимался копированием античной скульптуры Фавна в садах Медичи, где реставрировали памятники и отделывали очередную виллу. Микеланджело копировал — творчески. Голова Фавна получилась у него старой, но смеющейся. Это и увидел чайно проходивший мимо Лоренцо и спросил: что, изобразил очень веселого Фавна?» — «Да, — зал мальчик. — А что, этого не видно?» — «Это видно. Но где ты видел, чтобы у старых людей все зубы были на месте?» — заметил Лоренцо и, смеясь, удалился. Микеланджело, пылкий по натуре, схватил резец и выбил Фавну два зуба. Эта скульптура и сейчас находится во Флоренции с выбитыми зубами.

Когда же наутро юноша пришел к своему произведению, его не было на месте.

Слуги Лоренцо пригласили Микеланджело во дворец, где скульптура уже стояла на высокой консоли. Медичи были великими меценатами — они вложили много золота в покупку произведений искусства. Эта скульптура находится сегодня во Флоренции в знаменитой галерее Уффици.

В доме Лоренцо Великолепного была школа для одаренных детей, хотя тогда их так не называли. Просто они жили там, вместе творили, вместе обедали. Им создавали все условия для работы. Интересно, что за стол садились не по чинам, а в зависимости от того, кто раньше придет. Поэтому Микеланджело мог не раз обедать вместе с самим Лоренцо.

Медичи пригласил отца Микеланджело, объяснил, что надо разорвать контракт с Гирландайо, что было сделано без труда, и даже предложил Лодовико какую-нибудь должность. Тот, подумав, попросил достаточно скромную должность на таможне. Лоренцо расхохотался и сказал: «Ты никогда не будешь богатым».

Благодушное отношение Лоренцо, его искреннее расположение наложили отпечаток на этот, счастливейший период жизни Микеланджело. Никогда не было ему так спокойно и радостно. Круг его общения — это первые гуманисты эпохи. Среди них философ Марсилио Фичино — глава Платоновской академии, где ежегодно праздновали день рождения Платона и слагали стихи. Под его влиянием Микеланджело вскоре узнал «Божественную комедию» Данте. Знаком он и с поэтом и филологом Анжело Полициано, а также с графом Пико делла Мирандола, комментатором Данте.

Скульптуре и ваянию Микеланджело учится у Бертольда ди Джованни, ученика Донателло и большого поклонника античного искусства. И хотя он наверняка сам пришел к преклонению перед антиками, влияние учителя было очень важно.

Мастерство Микеланджело было поразительно. «Он может все», — сказал о нем позже Бенвенуто Челлини. В юности художнику не раз хотелось проверить свои способности: точность рук, верность глаза. И однажды в 1490-х годах, когда его попросили сделать очередную копию, он не только сделал ее изумительно, но и «состарил» листочек, а потом вернул копию вместо оригинала, причем владелец ничего не заподозрил: рисунки были идентичны.

Микеланджело исполнилось 17 лет, когда в 1492 году скончался его благодетель. Лоренцо Медичи уходил из этого мира в здравом уме, собрав вокруг себя семью и пытаясь дать родным последние наставления. А в одной из соседних комнат горько рыдал юный Микеланджело.

После смерти Лоренцо он вернулся в дом отца. Лодовико тревожился: сможет ли сын обеспечивать свою жизнь? Но Микеланджело уже верил, что сможет.

В этот период он выполняет гигантскую статую Геркулеса, больше человеческого роста. Эта статуя подтвердила его мастерство, и он получил некие деньги. Еще в XVII веке она была цела и стояла в садах Фонтенбло. Но потом исчезла. И это не единственная загадка, связанная с наследием Микеланджело.

К власти во Флоренции тем временем пришел сын и недостойный преемник великого Лоренцо — Пьеро Медичи. Два года он не вспоминал о Микеланджело. И вдруг вспомнил. Во Флоренции выпало много снега, и у Пьеро появилась фантазия сделать снежную скульптуру. Микеланджело, с горечью сознавая, что скульптура обречена, тем не менее изготовил ее. Это стало поводом вернуть его ко двору.

Однако двор был совсем не тот, что прежде. Пьеро хвастался, что у него есть конюх, которого не обгонишь на коне, и Микеланджело, который может вылепить, изваять все что угодно. Он уже понял, что это выдающийся человек, но равнял его с конюхом, а не с античными скульпторами.

В 1490-х годах во Флоренции появился Савонарола — страстный проповедник благороднейших идей христианства, равенства, борец с коррупцией и всякой несправедливостью, но вместе с тем человек фанатичный, аскетичный — и потому враг искусства. У Микеланджело сложилось к нему противоречивое отношение. Он тоже был всей душой за справедливость и не одобрял жадности толстосумов. Но он не мог быть против всех богатых людей, потому что видел среди них истинных меценатов. И он, конечно, не мог согласиться с тем, что любое произведение искусства объявляли развратом.

В те же годы гениальный художник Сандро Боттичелли поддался проповедям Савонаролы и собственными руками бросил несколько своих картин в так называемые «костры покаяния». Савонарола заставлял людей бросать в огонь произведения искусства и драгоценности. Он страшно воздействовал на молодежь.

Видя происходящее, Микеланджело бежал в Болонью. Это древний, прекрасный, самобытный город. Но именно там его приняли плохо. Знатная семья Альдовранди отнеслась к нему хорошо, поселила в своем доме. Но болонские мастера встретили Микеланджело в штыки. Это понятно: они сразу поняли, что он получит множество заказов и лишит их работы. В одном из писем Микеланджело говорит, что в Болонье ему грозили смертью. Началось то, что будет сопровождать его всю оставшуюся жизнь. С одной стороны, интересы искусства, с другой — что-то мирское, политическое, враждебное. Жить беспечно, как в садах Медичи, ему больше уже не придется. К тому же такое возможно только в юные годы.

Микеланджело был глубоко предан своей семье. Он содержал отца и братьев, видя в этом свой долг. Но в характере его уже проступило нечто такое, что создавало сложности для общения. Он несколько замкнутый, нелюдимый, у него нет собственной семьи, он не бывает на пирушках, праздниках, карнавалах. Ему это чуждо.

Известен его разговор с Рафаэлем. Увидев на улице Рафаэля с учениками, Микеланджело сказал: «Что это ты, Рафаэль, всегда окружен людьми, как вельможа?» А Рафаэль ответил: «А вы одиноки, как палач».

Микеланджело не был добр к окружающим, привык над всеми насмехаться. И это стоило ему сломанного носа. На поздних портретах кривой нос очень хорошо виден. Это результат удара, который нанес Микеланджело молодой художник Пьетро Торриджано, обидевшись на едкое замечание по поводу своего рисунка.

В 1496 году Микеланджело покинул Болонью и вернулся во Флоренцию. Там ему пришлось нелегко. Он писал: «Я взялся сделать статую для Пьеро Медичи и купил мрамор. Но даже не начал еще работу над ним, потому что он не выполнил то, что обещал мне. Я предоставлен сам себе и делаю статую для своего удовольствия».

Во Флоренции Микеланджело создал оригинальную скульптуру — «Спящий Амур». Это его собственный сюжет, его идея, возникшая под влиянием античного искусства.

К этому времени народ изгнал Медичи из Флоренции. Но некоторые возвращались, сменив имя. Один из родственников покойного Лоренцо Великолепного, тоже Лоренцо, назвался Пополане — «Народный». Именно он посоветовал Микеланджело «состарить» скульптуру, чтобы поднять ее стоимость. Пусть она выглядит так, будто бы пролежала несколько веков в земле. А ведь в XV веке из земли извлекли многие великие античные скульптуры. Микеланджело последовал совету, и «состаренная» скульптура была продана в Рим кардиналу Риарио.

Кардинал восхитился и заплатил большие деньги, из которых Микеланджело получил очень мало: все досталось посреднику. Но слухи о том, что это творение современного скульптора, поползли. И любознательный и неглупый кардинал Риарио послал своего человека во Флоренцию выяснить правду. Тот нашел Микеланджело, который сам назвал в числе своих произведений «Спящего Амура». Он не делал из этого тайны — он доказывал, что может все. И тут же получил приглашение в Рим. Потому что такие золотые руки нужнее всего там.

В Риме Микеланджело увидел столько античных работ, сколько и представить себе не мог во Флоренции. Но он не получал заказов.

Зато когда заказ наконец появился, он оказался просто потрясающим. По инициативе и при поручительстве банкира Якоба Галло поступил заказ от настоятеля аббатства Сен-Дени, приближенного французского короля Карла VIII. Аббат решил оставить Риму выдающееся произведение искусства. И нашелся банкир по имени Якоб Галло, любитель античности, понимавший, что у его имени мало шансов остаться в истории. Его обессмертили такие строки: «Я ручаюсь, что названный Микеланджело закончит названную вещь «Скорбящая Мадонна» в течение года. И это будет лучшим мраморным изваянием, которое Рим сможет показать в настоящее время. И ни один художник в наши дни не сможет сделать чего-то более совершенного». Удивительный банкир! Удивительный поступок!

Якоб Галло не ошибся. Знаменитая «Пиета», изготовленная за 450 папских дукатов, — мраморная группа в человеческий рост, изображающая Деву Марию с мертвым Христом на руках, — и сегодня производит ошеломительное впечатление. Скульптура стоит в соборе Святого Петра. У Девы Марии крупное тело и совсем юное, хрупкое, страдающее лицо. Искусствовед В. Н. Лазарев отметил, что в этой скульптуре отражено не горе Марии, а горе всего человечества. А в это время автору всего 23 года…

Кто-то спросил у Микеланджело: почему же такая юная Мадонна? Он сказал, что целомудренные женщины не стареют. Но важнее, наверное, то, что это не бытовая сцена, а символ. Символ нашего мира, убивающего все самое чистое и возвышенное. «Пиета» — единственная скульптура, которую Микеланджело подписал. Единственный его автограф. Может быть, он тогда уже догадывался, что это гениальнейшая работа.

Вот две строчки из его стихов: «Когда скалу мой жесткий молоток в обличия людей преображает, без мастера, который направляет его удар, он делу б не помог». Он узнал себе цену.

Начался зенит гения. Гения, не узнавшего заката. Микеланджело был во власти своей очевидной гениальности, с одной стороны, и во власти реальных правителей, светских и церковных, с другой. Каждый из сменявшихся на святом престоле римских пап хотел иметь при себе Микеланджело.

В 26 лет, через три года после «Пиеты», Микеланджело получил новый крупный заказ, который добыл его благодетель банкир Галло. Пятнадцать мраморных фигур для алтаря в городе Сиене. Он с радостью принимает этот заказ — и тут же получает еще один, от родной Флоренции, которая предлагает ему высечь «Гиганта». Именно так он называется в тексте договора. Скульптура на тему Давида и Голиафа. В библейском предании юноша Давид победил, метнув камень из пращи в великана Голиафа. Цель «Гиганта», как его называют в документе, — воспеть республиканские идеи Флоренции, показать, что такое человек, готовый отдать жизнь за свободу.

Скульптора вдохновило и то, что его пригласили в родной город, и то, что высечь фигуру предложили из огромной глыбы мрамора, которая ждала своего часа не один десяток лет. Несколько мастеров прежде брались за нее, но у них ничего не получалось.

В общем-то, мрамор был испорчен. Даже деньги, потраченные на эту глыбу, были давно списаны, но Микеланджело за нее взялся.

Последним толчком к такому решению стало то, что предложение сделали и Леонардо да Винчи, тоже великому художнику, на 20 лет старше Микеланджело. Единственный, с кем он готов был соперничать и мысленно соперничал, — это Леонардо. От предложения флорентийцев Леонардо мягко уклонился. Микеланджело же охватил юношеский задор: «А я смогу!»

Следуют два года адской работы. Микеланджело еще очень молод и трудится довольно быстро. И шедевр изготовлен. Когда пришли смотреть статую, правитель Флоренции Содерини, большим умом не отличавшийся, сказал: «А мне кажется, что нос надо подправить». К изумлению окружающих, Микеланджело с покорным видом полез на леса с резцом. Но многие увидели, что в мешочке у него мраморная пыль. Он забрался наверх, сделал вид, будто работает резцом и сыплет эту мраморную пыль. Потом спустился и спросил: «Ну как?» — «О! Теперь совсем другое дело», — сказал правитель Флоренции.

Всем же остальным и так было ясно, что перед ними шедевр. На плече Давид держит пращу, в правой руке — камень. Его лицо передает удивительное состояние готовности к подвигу.

До Микеланджело Давида изобразил Донателло, отлив его в бронзе. Это юноша, попирающий ногой голову Голиафа. Совершенно стандартно. Микеланджело же создал образ вне стандарта.

Сегодня скульптура стоит в здании Академии во Флоренции. На темени Давида по сей день есть следы чужого резца. И на спине не хватило нескольких миллиметров мрамора, чтобы довершить строгую округлость мышц. Ведь это был испорченный камень.

В январе 1504 года специальная комиссия решала, где установить шедевр. В состав ее входили Сандро Боттичелли, Давид Гирландайо, Филиппо Липпи, Леонардо да Винчи. Во время заседания комиссии Микеланджело, как обычно, сильно повздорил с Леонардо. Сошлись на том, что скульптура должна стоять около Дворца Республики. Сорок человек четыре дня волокли подвешенного гиганта на специальной станине. Они преодолевали расстояние, которое можно пройти за 10 минут.

Установка Давида стала общеитальянским событием. Италия в то время страдала от разобщенности. Маленькие города-государства делались добычей бесконечных завоевателей. Идея отстоять свободу, свой путь в истории, так потрясающе переданная в Давиде, произвела впечатление на всю страну.

И Микеланджело получил новый заказ. Правитель Флоренции Содерини захотел, чтобы новый зал Большого совета расписали два гения: одну стену — Микеланджело, а другую — Леонардо. Художникам поручили осветить что-нибудь из ярких эпизодов прошлого Флоренции. И оба согласились. Правда, они не должны были работать прямо напротив друг друга в зале — они готовили картоны, чтобы потом перевести их в роспись. Леонардо избрал в качестве сюжета битву под Ангиари 1440 года, Микеланджело — битву при Кашине 1364 года. Картоны были написаны. Это были два шедевра, судьба которых оказалась грустной. Картон Микеланджело не сохранился.

Известно, что Микеланджело, чтобы делать все не так, как Леонардо, избрал для своего произведения не сам момент сражения. На его картине купались, отдыхали флорентинцы, не зная, что противник близко. И вдруг на них налетели враги. Он показал, как люди, обнаженные, вылезают из озера и хватаются за оружие. Они пойдут в бой без одежды.

Изваяв статую Давида для Флоренции и написав картон для зала Большого совета, Микеланджело до конца своей жизни оказался во власти римских пап. Его призвал Папа Юлий II. Это яркая, заметная фигура. Он двадцать лет, будучи кардиналом, ждал папской тиары, пережил трех предшественников и в 64 года наконец с трудом занял этот престол. Будучи крепким и боевым стариком, он лелеял честолюбивые замыслы. Прежде всего — объединить Италию, но только под властью Папы. В процессе этого объединения он готов был сражаться с врагами Италии.

Некоторые итальянские авторы пишут, что Юлий II был склонен к мании величия. Призвав Микеланджело в 1506 или 1507 году, он первым делом захотел соорудить себе гробницу на манер египетских фараонов. И чтобы по масштабу она была не мельче. По его приказу Микеланджело запланировал более 40 фигур. Они должны были олицетворять Землю, Небо, Космос и Искусство, которые стали пленниками смерти. Проект очень понравился Папе.

Работа давала простор фантазии Микеланджело, его великолепному резцу. Художник с радостью отправился в горную Тоскану, в Каррару, руководить добычей мрамора и самому рубить в каменоломне. Он провел там восемь месяцев в суровых условиях (в этих краях холодные зимы). Очень счастливый, он отправлял партиями в Рим великолепный мрамор. Когда вернулся, увидел, что большая часть площади Святого Петра завалена горами мрамора. Картина радовала глаз.

И вдруг Микеланджело столкнулся с трудностями при оплате последней партии камня. До этого Юлий II всегда говорил: «Заходи прямо ко мне, подписывать бумаги буду я». Теперь же Микеланджело не мог попасть к нему день, другой, третий… А потом охранники сказали ему, что именно его не велено принимать. Для Микеланджело, гордого, знающего себе цену, это был такой удар, что он вернулся домой и немедленно, ничего толком не собрав, уехал из Рима. Он не мог вынести такого оскорбления.

Папа тут же отправил за ним посланников. Но Микеланджело не возвращался. Это был настоящий бунт. Юлий II стал писать во Флоренцию, чтобы ему вернули Микеланджело. Власти города стали опасаться ссоры с Папой.

Наконец Юлий II прибыл по своим делам в Болонью и затребовал, чтобы туда приехал Микеланджело. Доброжелатели объяснили художнику, что не откликаться нельзя — его жизнь в опасности. Встреча состоялась в 1507 году. Папа сварливо сказал: «Что это такое? Я за тобой сюда прибыл!» Но простил Микеланджело и срочно заказал ему статую.

А почему же раньше, в Риме, его перестали принимать? Причиной тому интриги. Интриги главного соперника и завистника, хотя и талантливого архитектора Донато Браманте. Он опасался, что, пока изготавливается гробница, все деньги пойдут Микеланджело. Кроме того, Браманте умело злоупотреблял средствами, отпущенными для строительства. Микеланджело же никогда этого не делал. Браманте сделал все, чтобы отговорить Папу от строительства гробницы. Он сказал, что нужно сначала перестроить собор, а потом заниматься всем остальным, и намекнул, что это дурная примета — строить себе гробницу при жизни. Юлий II собирался жить долго. Он испугался и решил все отсрочить. Причем в такой оскорбительной форме.

Итак, в Болонье состоялось примирение и тут же поступил заказ — отлить фигуру Юлия II в бронзе. Свободолюбивая Болонья всегда была в конфликте с папством. Юлий II решил в наущение жителям города поставить свою бронзовую фигуру на фасаде главного собора.

Микеланджело очень быстро ее изготовил. Это большая фигура, высотой четыре метра в сидячем положении. В левой руке Папа держит ключи — символ своей власти. Юлий II, разглядывая статую, спросил Микеланджело: «А что это я делаю правой рукой?» — «Благословляете и немножко грозите».

Конечно, Болонье эта скульптура не понравилась. О ее художественных достоинствах мы судить не можем: через четыре года она была сброшена с крыши собора во время очередного мятежа и разбилась. Враг Юлия II герцог Феррарский закупил сохранившиеся фрагменты и приказал отлить из них пушку. И в насмешку над Папой назвал эту пушку Джулия.

А у Микеланджело было впереди новое выдающееся деяние — роспись Сикстинской капеллы в Риме. Он получил такой заказ, потому что его недруг Браманте попытался продолжить интриги. Он сказал Папе: «А пусть Микеланджело делает росписи», надеясь, что Микеланджело не художник и с кистью не в такой дружбе, как с резцом. Но завистник ошибся.

Опять последовали годы безумно тяжелой работы. Микеланджело расписал громадную галерею — 600 квадратных метров. Он четыре года провел на лесах, чаще всего там и спал, то есть жил совершенным отшельником, фанатично исполняющим свою работу.

С Юлием II у него не раз возникали конфликты, потому что тот хотел контролировать, как идет работа. Говорят, что Микеланджело иногда специально сбрасывал с лесов какие-то мелкие доски, чтобы Папа испугался и больше не приходил.

Но когда работа была открыта, Юлий II взглянул и сказал, что эти росписи, эти библейские сюжеты из простой жизни прекрасны, но бедновато выглядят. Надо было пройтись золотом. Микеланджело ответил, что те, кто здесь изображен, тоже были бедноваты. И ничего исправлять не стал.

Этот шедевр поднял его имя в Италии и во всей Европе на невиданную высоту.

В 1513 году Юлий II умер. Как выяснилось потом, Микеланджело после его смерти продолжал работать над его гробницей и частично этот заказ выполнил. Величайшая скульптура Моисея и некоторые фигуры рабов делались именно для этой гробницы. Эти потрясающие скульптуры свидетельствуют о том, что Микеланджело испытывал симпатию к Юлию II, который, наряду с невероятной гордостью, имел благородные идеи и художественный вкус.

Следующие Папы были хуже.

В 1523 году престол занял Климент VII — родственник Медичи, великого благодетеля Микеланджело. Незаконный сын брата Лоренцо Великолепного. Как и другие властители, он захотел иметь при себе Микеланджело и дал большой заказ — изваять усыпальницу дома Медичи.

Микеланджело сам сделал пристройку к церкви во Флоренции и создал проект, опять колоссальный, который в основном выполнен. Фигура Лоренцо в римском костюме, в доспехах, фигура его брата, Джулиано, коварно убитого заговорщиками, величайшие символические фигуры Ночь, День, Утро, Вечер.

В зените славы Микеланджело трудился безостановочно, без отдыха. Леонардо, всегда элегантный, очень модно или необычно одетый, упрекал его в том, что он выглядит и ведет себя как ремесленник, как каменотес, как рабочий. Но это была просто совершенно особенная натура. Работа поглощала его.

Была ли в его жизни любовь? Есть предположение, основание для которого дают его стихи, что в 1508 году, покидая Болонью, он скорбно прощался с некой златовласой красавицей. Из поэтических текстов мы знаем, что она украшала волосы цветами, что у нее тонкая талия, перетянутая пояском. Микеланджело пишет: «Что же теперь будут обнимать мои руки?»

А потом была любовь, очевидно платоническая, в возрасте 60 лет. Некая Витториа Колонна, очень знатная дама, маркиза, вдова, рано потерявшая мужа. Она жила при монастыре, не будучи монахиней. Женщина, которая поклонялась гуманистам, восхищалась стихами и терпимо относилась к Реформации. Витториа была известна прелестной внешностью и праведной жизнью. Судьба свела их, и Микеланджело отправлял ей стихи, посылал рисунки, сравнивал ее с Богоматерью. По его словам, больше всего в жизни он скорбел о том, что, прощаясь с ней, умершей, поцеловал ее руку, а не лоб. Это было чувство очень высокое. А в его замкнутой душе нашлось место нежности.

Была в его натуре и доброта. Он очень заботился о родных, содержал их всех, раздавал деньги, подарки и всегда понимал, что он — главная опора семьи. Вот строчки из письма к обожаемому племяннику по имени Леонардо: «Хочу, чтобы 46 эскудо ты раздал беднякам. Постарайся выведать о ком-нибудь, кто нуждается особо, и дай ему тайно эти деньги, дабы не знали, от кого они». Он был искренним христианином.

Наверное, поэтому ему так трудно давалась фреска «Страшный суд», на которую ушло шесть лет жизни. Интересно, что среди грешников Микеланджело поместил вполне узнаваемый портрет римского Папы Павла III, известного тем, что он продавал церковные должности, а также изображение некоего церемониймейстера Бьяджо да Чезена. За то, что Чезена выступал против обнаженных фигур, считая их непристойными, Микеланджело нарисовал его в виде беса с ослиными ушами.

Кстати, когда Чезена побежал жаловаться, Папа ответил ему: «Ничем не могу помочь. Если бы Микеланджело изобразил тебя в чистилище, я бы постарался тебя вытащить, но в аду… это не мой департамент». Так что у Павла III явно было чувство юмора, хотя в целом это мрачная фигура. Именно он собрал в 1545 году знаменитый Тридентский собор, который разработал план суровой войны против Реформации. За этим последовали индексы запрещенных книг, усиление работы инквизиции, многочисленные костры.

И отдельным решением Собора было такое — одеть персонажей фрески «Страшный суд». Но Микеланджело ответил: «Передайте Папе, что это дело маленькое и уладить его легко. Пусть он мир приведет в пристойный вид, а с картинами я сделаю это быстрее». И опять отказался что-либо переделывать. Драпировки пририсовал один из его учеников.

И сейчас в Сикстинской капелле можно видеть эту великую работу Микеланджело. Изображенный им ад находится как раз на уровне пола, по которому идут орды туристов. Они шумят, акустика потрясающая, в зале стоит гул. И ты вдруг ясно ощущаешь, что находишься в аду. И твой рост не позволяет тебе подняться даже в чистилище.

«Страшный суд» — это еще не конец жизни Микеланджело. Он прожил еще 20 лет, был свидетелем того, как его фрески хулили за непристойность и «одевали». Это тоже надо было пережить.

И потом не раз творения Микеланджело становились жертвами человеческого лицемерия, ханжества и безумия. Его замечательная картина «Леда и лебедь» была сожжена по приказу французской королевы, жены Людовика XIII, за неприличность содержания. Очень многие из его шедевров пропали, были разрушены.

Микеланджело работал до последнего дня. Приглашенный главным архитектором собора Святого Петра, он продолжал в основном воплощать замысел уже покойного Браманте. Он сохранил идею центричности великолепного здания и усовершенствовал ее в соответствии с возможностями своего уже зрелого блистательного гения.

Приладив свечу на голову, по ночам рубил мрамор. И продолжал писать стихи, заявляя: «Пусть говорят, что я впал в детство. Писал стихи и писать буду!» Вот его строки в переводе А. Б. Махова:

Сколь смел бы ни был замысел творца,

Он в грубом камне заключен в избытке,

И мысль в нем отразится без ошибки,

Коль движет ум работою резца.

Микеланджело был одарен почти фантастически. Не получив, в сущности, никакого специального образования, он всему научился сам, включая анатомию и инженерное дело. Какое-то особое зрение позволяло ему видеть, что скрыто в глыбе мрамора. Однажды в горах Каррары он увидел скалу и сказал, что, если ее обработать резцом, получится потрясающая скульптура, неотделимая от живой природы. Была в нем такая космичность.

Он знал, что гениален, был добр к людям, допускал ошибки, но злодейств не совершал и при жизни был назван божественным. Счастливая судьба.

Торквемада

Личность из мрака

«Он был жесток, как повелитель Ада, великий инквизитор Торквемада» — так писал о нем знаменитый американский поэт Генри Лонгфелло. И был прав. Всматриваясь в его биографию, я не вижу в ней ни одного хотя бы небольшого, светлого пятнышка. Это был страшный человек. Он родился в 1420 году, умер — в 1498-м. 78 лет — это возраст для нашего времени почтенный, а уж что говорить о Средневековье. Может быть, такая долгая жизнь и была наказанием ему? Этот зловещий человек не был безоблачно счастлив. Темен он, темна его душа, и, наконец, темен его жизненный путь. И нет подробных научных книг, рассказывающих о нем, зато много предположений и гипотез, потому сама Инквизиция, которую он так энергично и фанатично возглавлял, была окутана тайной, и тайна была одним из средств ее могущества.

Пиренеи, родина Томаса Торквемады, не были центром интеллектуальной жизни Западной Европы, да и не могли им быть, потому что начиная с VII века здесь шли непрерывные войны против завоевателей-арабов. Христианские народы Пиренейского полуострова жили все время в состоянии войны и в условиях постоянной внутренней колонизации. Поэтому высокий расцвет культуры здесь едва ли был возможен. Культура же, которую сюда принесли арабы, была иной, неевропейской. Полуостров — это всегда пересечение цивилизаций.

Торквемада был хорошо образован и обладал красноречием. В первый раз он отличился на богословском диспуте, где превзошел в ораторском искусстве очень известного доминиканского приора Лопеса из Серверы, который сразу предложил юноше примкнуть к Доминиканскому ордену. Латинское название Ордена — «Domini cani» — «Псы Господни». Торквемаде был уже 31 год, не юноша. Доминиканцем был отец, Иоанн, который участвовал в осуждении Яна Гуса на Констанцском соборе 1415 года.

Томас Торквемада не сразу вступил в Орден ревнителей чистоты веры. Говорили, что в молодости он много путешествовал по Пиренейскому полуострову, любовался красотами, морем, солнцем, в общем, радовался жизни. Тогда же увлекся некой красавицей, что в юности понятно. Имя ее мне установить не удалось. Она отвергла Торквемаду и предпочла того, кто на Пиренеях долгие годы ассоциировался с образом врага, предпочла мавра, человека арабского происхождения. И унеслась с ним в Гранаду, которая еще оставалась под властью арабов. Эта неразделенная любовь могла стать для Торквемады сильной психологической травмой, жестоким оскорблением. Так или иначе, но лицо Торквемады, много раз изображенное на полотнах художников, поражает своим аскетизмом, мрачностью, неотступной суровостью. Как знать! Быть может, это шрамы неразделенной любви, перенесенного оскорбления?

Когда речь заходит о том, как по приказу Торквемады были сожжены 10 тысяч человек, тут же находятся его апологеты, готовые объяснить все злодеяния преданностью святой церкви. Я решительно не могу согласиться с этим доводом. Верить-то он верил, но только ли верой руководствовался в своей деятельности и жизни?

Политик, может быть, даже политикан, умеющий бороться за власть, он стал ближайшим человеком «знаменитой четы католических государей». Так назвал королеву Кастилии Изабеллу и короля Арагона Фердинанда сам папа. Два слова о них. В XVI веке Испания еще не едина, несколько христианских государств то разъединяются, то соединяются, но среди них налицо два лидера — Кастилия и Арагон. Вокруг кастильского престола неспокойно. Король Энрике IV получил в народе прозвище Бессильный, которое намекало не только на его физическую слабость на поле брани, но и на неспособность к деторождению. Ходили упорные слухи, что у короля не могла родиться дочь Иоанна, единственная наследница престола. А раз она все-таки родилась, значит, она дочь не его. И создается партия сторонников сестры Энрике, Изабеллы. Всем было ясно, что Бессильный долго править не будет. Появляются сторонники и у Иоанны, и начинается обычная придворная борьба — кто кого осилит.

На Торквемаду, образованного и преданного Ордену доминиканцев, как из рога изобилия сыплются заманчивые предложения — то возглавить крупный монастырь, то окормлять богатый и достойный приход… Он от всего отказывается. Из благородных ли побуждений? Он — духовный отец, наставник совсем еще юной Изабеллы. И с этим положением он ни за что не желает расстаться. Интуиция его не обманывает, она подсказывает, что королевой будет его духовная дочь. И никакие щедрые посулы не могут изменить его решения. А обстоятельства меняются часто — начинается серьезная борьба группировок и партий за престол, но он сделал свой выбор раз и навсегда, предпочитая любым сиюминутным выгодам положение духовника Изабеллы. Именно он, почти тайно, сумел добиться заключения в 1469 году брака Изабеллы с Фердинандом Арагонским. Его верность будет вознаграждена.

Анализируя ситуацию, внимательно всматриваясь в нее, скажем, что шансов у Изабеллы на престол почти не было. Подумаешь, сестра несчастного короля… Ведь у него есть дочь, и разговоры о ее незаконнорожденности — всего лишь слухи, козырь совсем незначительный в руках сторонников Изабеллы. То, что Торквемада что-то знал, предвидел или предчувствовал, говорит о его способности к трезвому и жесткому политическому расчету. Именно поэтому думать о нем просто как о человеке, впавшем в религиозный экстаз, я бы не стала. Он выиграл и затем на протяжении долгих лет влиял на политическую жизнь объединившихся Кастилии и Арагона.

В 1475 году Изабелла после смерти брата становится королевой Кастилии и Леона. Ее муж король Фердинанд — правитель Арагона. Кастилия, Леон и Арагон — вот она, объединенная Испания! Власть королевской четы простиралась фактически на все области Пиренейского государства, кроме самостоятельной Португалии на западе и остающегося под властью мусульман Гранадского эмирата на юге. Эта едва появившаяся страна огромна. И он, Торквемада, — правая рука королевы. При поддержке королевы и с одобрения папы он получает титул Великого инквизитора, верховного судьи по религиозным делам. Как прирожденный дипломат, Торквемада играет на самой чувствительной, самой характерной именно для Испании струне — религиозности и трепетном отношении к католической церкви.

На Пиренеях эти чувства были особенными в силу объективной исторической судьбы полуострова. С VIII века здесь началась Реконкиста, отвоевание территории у арабов. Христиане постоянно продвигались на юг, шаг за шагом возвращая то, что арабы еще в VII веке, будучи мощной силой, накрыли, словно волной. На подвластных им землях арабы создали свой мир. Все в нем — и язык, и культура, и архитектурный стиль — было непохоже на европейские христианские государства. И в конце концов на Пиренеях сложился некий сплав, синтез цивилизаций. Произошло и разделение занятий — арабы прежде всего занимались строительством, евреи, жившие здесь задолго до прихода арабов, — финансовой и торговой деятельностью, а христиане — войнами. Здесь, на Пиренейском полуострове, на своей, но завоеванной иноземцами земле, христиане объединились в сообщества рыцарей. Их знаменем, единственно возможным и естественным для того времени и для той исторической ситуации, конечно, стала католическая церковь. К тому времени как появился на исторической сцене Торквемада, она успела заслужить непререкаемый авторитет и занять в обществе совершенно особое положение. Не могу удержаться, чтобы не порекомендовать в этой связи книгу знаменитого исследователя Лиона Фейхтвангера «Испанская баллада». Автор описывает события, предшествующие этой истории, рассказывает о взаимодействии культур — христианской, иудейской и исламской, — рассказывает захватывающе интересно.

Военные успехи испанцев изменили ситуацию на Пиренеях. Взятие Толедо в XI веке было решающим моментом Реконкисты! И теперь, опираясь на все более широкие слои населения, на новых поселенцев, короли начинают раздавать щедрые привилегии. В кортесах, в парламенте, в этом органе сословного представительства в Испании, крестьянство обрело свой голос. И это — единственный пример в целой Европе! И понятно почему. Ведь крестьяне — это те же воины, колонисты, опора королевской власти… Не одно столетие они живут на своей земле в состоянии постоянной колонизации.

Думаю, неслучайно именно испанцы в скором времени стали зачинщиками великих географических открытий и освоения Нового Света.

Особая роль церкви, конечно, многое объясняет и в появлении такой фигуры как Торквемада. Как только не называют его сторонники — «лев религии», «лев веры». Я бы сказала — «лев злодейства», думаю, так будет точнее. Смотрите сами. Сначала он убеждает Фердинанда и Изабеллу бороться за веру, укреплять ее, а инакомыслие выжигать каленым железом. Но уже в 80-е годы XV века он говорит о необходимости конфисковывать имущество еретиков. Великий инквизитор думает и о земном. Удивительно точно рассчитанный прием! В народе хорошо были известны религиозный фанатизм Изабеллы и алчность Фердинанда. У каждого была своя ахиллесова пята. Изабелла глубоко привержена вере, боится гнева Господня, верует во все, что ей проповедует ее духовник. А Фердинанд очень жаден. Он готов был, между прочим, вступить в переговоры с иудеями, которые предлагали ему огромную денежную сумму, прося взамен покончить с их преследованием. Король был в нерешительности. Деньги — это такой соблазн!

Но Торквемаду не страшила потеря денег, он боялся потерять свой особый статус при чете христианнейших государей! И вот он швыряет наземь серебряное Распятие и говорит, обращаясь к ним:

«Однажды Он был продан за 30 серебряников, вы готовы продать Его за 30 тысяч или миллионов — не имеет значения!» Эта сцена производит огромное эмоциональное впечатление на Изабеллу. Она потрясена. Как могла она хоть на минуту усомниться в правоте духовника? А Изабелла имела влияние на Фердинанда. Дальше все решилось так по-человечески, по-семейному. И короли отказываются принять выкуп. А затем еще сильнее заполыхали костры.

Тут надо сказать несколько слов об Инквизиции. В личности Торквемады все-таки было маленькое светлое пятнышко — он навел порядок в допросах, выпустил массу инструкций, которыми регулировалось применение пыток. Те, кто нарушали инструкции, навлекли на себя гнев великого инквизитора. «Порядок» Торквемады напоминает «Ordnung» фашистского режима в Третьем Рейхе. И делается сразу мрачно и жутко. В политике Третьего Рейха было очень много похожего на действия инквизиторов в Испании времени Торквемады — и уничтожение книг, и преследования, и искоренение инакомыслия.

Какова была главная идея Инквизиции? Карать не за действия, это само собой, а лишь за помыслы, за иной ход мысли. Вот одно из распоряжений великого инквизитора: «Суду подлежит всякий причастный к ереси словом, делом или сочинением». Каждый иноверец автоматически превращался во врага государства, а значит, — народа. И потому его надо уничтожать.

Роль Торквемады в укреплении испанского абсолютизма, того мрачного, жесткого абсолютизма, который при Филиппе II сделается вообще величайшим анахронизмом в западноевропейском регионе, была огромна. И, как пишут некоторые испанские историки, деятельность Торквемады, направленная на истребление как можно большего числа мыслящих людей, людей интеллектуально развитых, независимых, внутренне свободных и даже просто активных, деятельных — уничтожение целого пласта таких людей катастрофически повлияло на генофонд нации. Отсталость Испании, ставшая очевидным фактом в XVI веке, о чем с такой болью и так гениально писал Сервантес, начиналась с Торквемады. Специалистам заметны следы этого отставания и по сей день.

Объявив всякую иную веру враждебной государству, он подтолкнул массовую кампанию по насильственному обращению иноверцев в христианство. Для тысяч людей устраивалось аутодафе, формальное название — «акт веры» или публичное сожжение. Перед каждым стоял выбор — смерть или отречение от веры предков. И многие выбирали переход в христианскую веру. Отношение христиан к этим новообращенным, «конверсус», все равно было безжалостным и убийственным. Называли их «мараны», что на староиспанском означало «свиньи».

Инструкция Торквемады для инквизиторов содержала великое множество пунктов, и была крайне сложна для использования. Многие распоряжения совершенно туманны, и трактовать их можно как захочется. Инструкция вообще страшна, без дрожи читать невозможно. Например, знаменитая пытка «велья», которую применили к Томазо Кампанелле позже в XVI веке в Италии, длилась всего-навсего 40 часов! За это время человека медленно опускали, сажали на кол. Изуверство выражалось и в следующем: после истязаний, а у каждого вида пыток — своя продолжительность, достаточная, чтобы измучить человеческое тело до предела — обвиняемый должен еще раз подтвердить свои показания. Хотя Инквизиция скрывала от общества свои деяния, кое-какие документы найдены. Например, протокол допроса некоей женщины. После перенесенных мучений от нее потребовали повторить показания. Она отвечала: «Я не помню». И это расценили как враждебное религии поведение.

Ожесточение нарастало. Следует вспомнить, что Инквизиция возникла в Западной Европе еще в XIII веке и всегда была связана с жестокостями. Известна фраза римского папы Иннокентия III: «Убивайте всех, а Господь рассудит, кто из них свой». Это был его ответ на вопрос, как отличить правоверных от еретиков. Приверженцы иудейской веры — отрекшиеся, не отрекшиеся — оказались на передовой линии фронта. Современники пишут: стоило мужчине надеть в субботу чистую рубашку, а женщине оставить домашние дела, их объявляли отступниками. Если какой-то человек, собираясь в дорогу, устраивал маленькую пирушку, тут же выносилось заключение: он соблюдает иудейские традиции. Таким образом, подвести под преступление против веры можно было практически любого. Жестокость и абсолютное бесправие постепенно охватывают все общество. В глазах людей поселился ужас, насаждаемый Торквемадой.

Но в ужасе живет и Торквемада. У него охрана из 250 человек — 50 всадников и 200 пехотинцев, а в Средние века это почти армия. Он боится быть убитым или отравленным. На его столе всегда лежит рог единорога, который, как считалось, должен покраснеть от присутствия рядом ядов и таким образом предотвратить попытку отравления. Разумеется, боялся он не случайно. Торквемада был окружен страшной, нечеловеческой ненавистью. Она, как плотный туман, лишала его жизни, иссушала его. И ненавидели его не только мараны, но и мавры, то есть обращенные арабы, в прошлом мусульмане. Он преследовал всех: простых граждан, ученых, чиновников, бедных, богатых, епископов, близких к королю людей. Для него не существовали даже социальные различия. Все были равны перед Инквизицией.

Может быть, он боялся соперников? К чему такое рвение в уничтожении себе подобных?! Но он оставался духовником королевы сорок лет. О каком соперничестве можно было говорить? Тогда что, что заставляло его быть исчадием ада? Может быть, как раз эта монополия духовного влияния на королей, которую он не мог уступить ни епископу, ни гранду, ни отважному воину? Ему надо было сохранять свое монопольное положение…

И апофеозом его деятельности было изгнание всех иудеев из Гранадского эмирата. В 1492 году, после тяжелой войны, Испанское королевство завоевывает последний оплот мусульман на юге полуострова. Многие арабы покинули Испанию и пересекли Гибралтар. С оставшимися был заключен договор. Но он окажется фикцией, люди будут обмануты. Торквемада добивается полного изгнания иудеев. Им дано три месяца, чтобы покинуть землю, где жили их предки на протяжении многих веков. Им разрешено вывезти все, кроме — обратите внимание! — золота, серебра, металлических монет, лошадей и оружия. Так что же остается? Подушка и одеяло. Понятно, что это ограбление в самой лицемерной, гнусной форме. В 1992 году нынешний король Испании Хуан Карлос, а также Доминиканский орден принесли извинения за эту страшную акцию, за нетерпимость Торквемады и гонения еретиков. Потому что большинство изгнанников погибло. По вине этого человека и Инквизиции произошла огромная трагедия XV века.

Заметим, это происходит в тот самый год, когда Колумб открыл Новый Свет. Расширяется горизонт представлений человека о мире, просветляется разум, химер в головах становится меньше. А Испания по милости Инквизиции надолго погружается, как в топкое болото, в атмосферу бесправия, темноты, предательства.

Торквемада после этой акции сам уходит в отставку. Его никто не изгоняет. Последние годы своей жизни он проводит в монастыре. Что за этим стоит? Не знаю. Возможно, его стали преследовать тени бесконечных жертв.

Могила Торквемады сохранилась и привлекает массу туристов. И у него до сих пор есть сторонники и поклонники.

Инквизиция в Испании была отменена только декретом Наполеона Бонапарта в 1808 году. Но в 1814-м, после Венского конгресса, после поражения Наполеона, она была восстановлена. И окончательно отменена лишь в 1835 году. Хотя некоторые ее методы живут, увы, на нашей планете по сей день.

Мигель Сервантес

Пасынок судьбы

Спросите любого, кто такой Сервантес и вам ответят — автор «Дон Кихота». Между тем, жизнь его настолько яркая и поразительная, что никак не сводится к авторству пусть даже великой книги. О нем написаны горы литературы. Кто только не писал — Шеллинг и Гегель, решительно спутав автора с его героем, Достоевский и Томас Манн, Тургенев, мечтавший перевести «Дон Кихота» на русский язык, Набоков, автор потрясающего курса лекций, прочитанного в Америке о произведениях Сервантеса, о «Дон Кихоте». Художники, вдохновленные этим романом, создавали знаменитые полотна — Хогард, Гойя, Доре, Пикассо. Великие композиторы писали музыку — Мендельсон, Рихард Штраус, Рубинштейн… Невозможно всех перечислить. И все-таки с горечью я говорю о нем — пасынок судьбы. А вот и сам он как-то признался: «Не было в жизни моей ни одного дня, когда бы мне удалось подняться на верх колеса Фортуны. Как только я начинаю взбираться на него, оно останавливается». Емко и точно, про жизнь, в которой нищета, годы жуткого плена, несколько неудачных побегов, отрубленная рука. Его судьба полна тяжелыми и горькими событиями.

Припомним страницы его биографии. Мигель Сервантес родился в 1547 году в городке Алькала-де-Энарес в 20 милях от Мадрида. В абсолютно обедневшей семье провинциального дворянина очень знатного рода де Сааведра. Представители рода Сааведра были известны с XI века как активные, заметные участники знаменитой Реконкисты, борьбы против арабов. И вот взамен славы тех легендарных времен — нищета, о которой лучше Сервантеса никто не написал. Цитирую: «Несчастные эти — это нищие рыцари — щекотливо самолюбивые люди, воображающие, будто все видят за милю заплатку на их башмаке, вытертые нитки на их плаще, пот на их шляпе и голод в желудке». Знатный род, благородная кровь — наивысшие ценности в Испании, и тем не менее в XVI веке многие люди, знатные и благородные, оказались нищими и униженными. Неизвестно, хватило ли денег у его родителей, чтобы отдать его в школу. Неясно, учился ли он там систематически. Отец, чтобы как-то свести концы с концами, занимался медицинской практикой, что для рыцаря считалось позорным.

Точно известно, что в течение двух лет Мигель Сервантес изучал юриспруденцию в Саламанском университете. Но по-настоящему его университетами были книги. Только книги. Он читал подряд все. Его биографы замечают даже такой удивительный момент: в детстве, если он видел на мостовой исписанную бумажку, он поднимал ее и читал. При виде письменного текста мальчик испытывал жгучее желание узнать, что там написано. Вдруг что-то тайное, неведомое?

Его учителями были бродячие актеры. В католической Испании XVI века, где хозяйничала Инквизиция, люди именно этой профессии были глубоко презираемы. Но он, этот знатный потомок рыцарей, бегал за ними, искал их и в разговорах с ними испытывал душевные волнения, а в их незамысловатых пьесках находил пищу для размышлений. Возможно, даже черпал вдохновение, ибо будучи подростком, победил в конкурсе на лучшее стихотворение по случаю кончины королевы Изабеллы Валуа. Королева Изабелла, жена Филиппа II, подозревалась в том, что отвечает на страстную любовь дона Карлоса, своего пасынка, сына Филиппа. И вдруг — ее безвременная кончина. Отчего? Неизвестно. Все помнят, очевидно, оперу Верди «Дон Карлос», она написана по этому сюжету.

Итак, в стихотворном конкурсе победил Мигель Сервантес де Сааведра. Его стихи были особенно трогательными и возвышенными. И тут его заметил один из очень немногих в его жизни благодетелей — кардинал Аквавива. И увез с собой в Рим — писать стихи и продолжать образование. Все прекрасно, радуйся! Фортуна улыбнулась тебе. Но… не тут-то было.

В это время в Италии, куда он приехал с кардиналом, собиралась христианская армия, чтобы дать бой туркам-османам на Средиземном море. За этим стояли вполне реальные интересы Венецианской республики, которой турки мешали торговать в Средиземноморье, папы римского Пия V, желавшего высоко поднять христианское знамя, и знаменитого испанского короля Филиппа II. Они создали Священную лигу против турок и объявили набор добровольцев. Призыву Мигель не подлежал — младшего сына в семье в армию не брали. Он идет добровольцем. Во имя христианской идеи, во имя борьбы с неверными он становится под знамена Священной лиги и отправляется воевать с турецким флотом.

Кто повернул Фортуну? Он сам. Да, пожалуй, и в дальнейшем, в ответственные моменты жизни, наш герой никогда не плыл по течению, а принимал решения, которые потом становились судьбоносными. Он был человеком редкой породы. Истинные человеческие ценности — благородство, искренность и прямодушие, милосердие, отвага и самопожертвование — то, что составляет величие души, были присущи ему в полной мере. «Рыцарь без страха и упрека» это он, а потом уже Дон Кихот.

Итак, наш воин-доброволец попадает к знаменитому полководцу дону Хуану Австрийскому. Этот принц, незаконнорожденный сын Филиппа II, был, кстати, сильно романтизирован в глазах публики. «Он поведет нас, он великий воин, он отважный, защитник веры» — такие стихи слагали про него. Защитниками веры, впрочем, можно назвать всех добровольцев, вставших под знаменем Лиги. Однако, интересно, что ортодоксальность нужно было подтверждать. Подтверждать должна была, конечно, церковь. В архивах обнаружено письмо Мигеля к отцу. Он пишет ему перед битвой при Лепанто: «Срочно вышли бумаги, свидетельствующие о незапятнанности моего вероисповедания».

На борьбу с турками брали только по чистоте крови — а именно, рыцарей-христиан. Католическая церковь выдавала характеристики в те времена не хуже, чем когда-то советские парткомы. С такой же четкостью, регулярностью и строгостью: «Морально устойчив, в вере не колеблется». Какая невероятная перекличка эпох! Это ведь Испания конца XVI века! Страна жесточайшего абсолютизма власти и преследования всякого инакомыслия! Здесь преследовали евреев за их иудейскую веру, морисков, то есть мусульман, насильственно обращенных в христианство, мавров — всех, кого можно было заподозрить в отступлении от «истинной веры». И потому нужно было представить бумагу. Если ее нет, об участии в военных действиях можно забыть. Инквизиция проследит за этим.

Мигель получил подтверждение своей благонадежности. Мы даже можем назвать дату, когда это случилось, — 7 октября 1571 года. И тут же записался во флот. Вскоре он принимает участие в крупнейшем сражении при Лепанто, где впервые европейцы разбивают наголову турок-османов и останавливают их экспансию. 275 турецких кораблей во главе со знаменитым флотоводцем Али-пашой и 217 со стороны испанско-венецианской Лиги во главе с доном Хуаном Австрийским сходятся в открытом море.

Сервантес не должен был участвовать в битве, ибо накануне, когда только-только сошлись флотилии, с ним случился жесточайший приступ лихорадки. Он был почти без сознания. Но, узнав о грядущем сражении, он выполз на палубу — шатающийся, как его Дон Кихот, с пылающим взором и со словами на устах: «Я предпочитаю умереть, сражаясь за Бога и короля, вместо того чтобы укрываться в безопасном месте». Он потребовал, чтобы его послали в самое пекло. И там, в этом пекле, турецкая сабля отсекает ему левую руку. И кроме того он получает три очень тяжелых ранения. Казалось, он больше никогда не вспомнит о своих воинских порывах. Но ничего подобного.

Я смотрю на его лицо, время сохранило его портрет. Лицо редкой красоты. С глубоким, умным и проницательным взглядом. В нем нет и намека на то, что мы называем «донкихотством». С портрета смотрит человек твердой воли, душевного благородства, много переживший и испытавший, закаленный этими испытаниями и принявший их покорно, как и подобает христианину. Вся его жизнь доказывает, что он соответствует своему портрету.

Несмотря на однорукость — у него была отсечена кисть, а ранением в плечо перебило нерв, и левая рука висела, как плеть, — его тем не менее оставляют на военной службе, оценив необычайную отвагу. И даже увеличивают жалованье, что зафиксировано в дошедшей до нас ведомости, — теперь он получает до четырех дукатов в месяц. Он принимает участие в экспедиции на Корфу, участвует в захвате Наварина и оккупации Туниса. Его гарнизонная служба — Неаполь, Генуя, Палермо, Мессина. Так проходят долгих четыре года, и его начинает тянуть домой. И вот вместе с братом Родриго они садятся на корабль «Эль Соль», что значит «Солнце», и отплывают в Испанию. Все прекрасно, они оба мечтают о том, как окажутся дома. Но… корабль захватывают пираты, пираты из Алжира.

Алжир, формально вассал Османской империи, в это время представлял собой некое царство-государство пиратского свойства. Чем живет весь тамошний сброд? Прежде всего работорговлей и выкупами. Вот к ним и попадает Сервантес со своим братом.

У Мигеля при себе были рекомендательные письма от Хуана Австрийского к испанскому королю, в которых воспевалась доблесть Сервантеса. Именно эти письма и превратили ближайшие годы его жизни в мучительную, тяжелейшую пытку. Жадные пираты вообразили, что вот она, знатнейшая, а значит, богатейшая птица, которая попала в их силки. А значит, за обычный выкуп они никогда ее не отпустят. Это был жуткий плен, братья часто спали в оковах, подвергались всяческим издевательствам, голодали, болели, работали в поте лица. Отец заложил все, что имел (это был жалкий клочок земли), чтобы освободить сыновей из плена. И предложил пиратам выкуп за сыновей. Они рассмеялись, взяли, но сказали: «Здесь разве что за одного». Дальше нам ясно, что сделал Мигель. Он сказал: «Конечно, домой отправится Родриго». А сам остался.

Остался и стал вдохновителем и организатором побегов. Желание действовать, бороться, сопротивляться и главное — спасать людей от неволи делают его дух несокрушимым. Воин-романтик, всегда живущий в нем, обретает силу, а обстоятельства вынуждают его действовать. С этого времени его поведение находится в полной гармонии с его идеалами. Он организовывает побеги — один, другой, находит людей, готовых помогать. И даже предательства, неудачи и смертельная опасность не останавливают его. А предательств хоть отбавляй.

Поразительно, как много вокруг подлых людей! Это более всего удручает Сервантеса, великая печаль поселяется в его сердце. Каждый раз, когда чей-то побег срывается и его выдают, Сервантес говорит своим обвинителям одно и то же: «Я один. У меня не было сообщников. Это был только я». Уж он-то не выдаст никогда. Те, кто помогал побегам, а находились такие благодетели-христиане, относительно состоятельные люди, всегда боялись одного: «Если будете схвачены, вы нас выдадите», — говорили они, и это понятно — тому были примеры. Сервантес, видимо, обладал огромной силой внушения и доверия. Когда он отвечал: «Я не выдам. Если меня даже разрежут на куски, ваши имена никогда не будут известны», — они верили ему и продолжали помогать пленникам пиратов.

Его личность, безусловно, обладала какой-то странной, особой силой. Можно назвать ее мистической или магической, но объяснить ее трудно. Очевидно, истоки ее были в безграничной вере в добро и готовности претерпеть за нее любые испытания. Подтверждением этого является отношение к нему некоего Гассана-паши, злодея, свирепого рабовладельца. Он испытывал к Сервантесу чувство благоговейное, почти мистическое. Всякий раз призывая пленника к себе после очередной неудачной, раскрытой затеи с побегом, он не мог огласить приговор. А приговоры были суровейшими — выколоть глаза, посадить на кол, отрезать уши, отрубить голову. И каждый раз Мигель Сервантес шел спокойно, без гнева, жалоб и упрека, шел, чтобы принять все, что пошлет ему Бог, не надеясь, что «минует его чаша сия». Удивительный, невероятный человек! Стоило паше посмотреть в его глаза, которые и сегодня так же смотрят на нас с его портрета, он говорил: «Нет, пусть живет в плену, в цепях, в оковах…» А потом даже заявил: «Пока этот испанец вот здесь, у меня в плену, мои богатства, мои корабли, моя земля будут в безопасности».

После одного из неудачных побегов все сообщники Сервантеса и он сам были выведены на площадь. Здесь кричала и улюлюкала толпа. Приговор был таков: сначала отрезать уши, а потом всех повесить. Когда очередь дошла до Сервантеса, Гассан-паша вдруг сказал: «Приковать его на пять месяцев к каменному полу в одиночной камере, это будет наказание».

Но толпа начала протестовать, и тогда Гассан-паша поднял руку и вынужден был добавить: «И сто ударов плетью». И это все, на что он пошел. Почему всех его сообщников убили, а его, главного виновника, оставили в живых? Этого объяснить нельзя, если не понимать, что за человек был Мигель Сервантес. Думаю, ответ кроется в качествах его личности.

В конце концов благотворители выкупили Сервантеса. Спустя 10 лет после Лепанто он сражается у Азорских островов. Это 1581–1582 годы. Он далеко не юноша, без одной руки, переживший муки плена. Но дух его по-прежнему несокрушим.

Прославившись еще раз в сражении у Азорских островов, овеянный романтикой алжирской неволи, этот легендарный человек появляется в Испании в кругах аристократии. И производит ошеломляющее впечатление, особенно на дам, они от него в полном восхищении. В 1580-е годы у него вспыхивает роман с некой очень знатной дамой. Рождается дочь Изабелла. И он всю жизнь — он, а не ее мать — растит Изабеллу и заботится о ней в силу своих небогатых возможностей… Это его единственный ребенок.

12 декабря 1584 года он вступил в брак с донной Каталиной Воцмедиана, женщиной очень знатного, но тоже обедневшего рода. Ему 37 лет, ей — 19. Ее полное имя — Каталина де Паласьос-Салазар-и-Воцмедиана. Вскоре он скажет: «Один древний мудрец говорит, что в целом мире есть только одна прекрасная женщина, и советует каждому мужу, для его спокойствия и счастья, видеть эту единственную женщину в своей жене». Он так и делал.

Источники донесли до нас список ее приданого. Если учесть, что эта девушка из знатного рода, остается только удивляться. Вот этот список: два матраса, подушка, две лестницы, две кастрюли, два кухонных горшка, статуэтка Девы Марии из алебастра, статуэтка Девы Марии из серебра, изображение св. Франциска, Распятие, 6 мер муки, 45 кур, 4 улья и небольшой участок земли, засаженный виноградниками и оливковыми деревьями на сумму в 5 тысяч реалов. Практически ничего. Описывая унижения знатного, но бедного человека, Сервантес писал: «Как волнуется нищий дворянин — вдруг заметят, что одна пуговица у него деревянная, другая стеклянная, третья из металла». Ведь это позор, но купить одинаковые пуговицы — товар для него дорогой — он не может.

Ему было за 40, когда он начинает писать свое великое произведение. Для XVI века 40 лет — это старость. К тому же калека, на его обеспечении сестра. И своя семья — он, жена и дочь Изабелла. Его дочь бесприданница, и мужа ей найти трудно. По существу они нищие. Женщины шьют одежду по заказам богатых людей, потому что прокормить их своим литературным трудом Сервантес не может. Он пытается, все время что-то пишет. Но денег это не приносит. С детства он сохранил любовь и верность театру. Где-то на задворках Мадрида он организовывает маленький театрик, но театр прогорает. Он пишет нравоучительные пьесы в надежде облагородить общество, но публика не хочет это смотреть…

Он начал писать «Дон Кихота» в тюрьме, куда был посажен на три месяца. Дело в том, что король все-таки взял его на государственную службу: собирать налоги. Служба не только оскорбительная для знатного идальго, но и особенно трудно исполнимая лично для Сервантеса. Быть мытарем, выколачивать деньги из бедняков, таких же нищих, как он, — это претит его натуре, несовместимо с его моралью. В результате он недобрал некоторую сумму и попал в тюрьму, так как из-за собственной бедности не мог погасить даже самый незначительный долг. Происходит и другая беда — его отлучают от церкви за то, что он брал налоги с монастырей. Отлучают от церкви человека глубоко и истинно верующего, закончившего свои дни членом Ордена францисканцев.

Но нет худа без добра. Сервантес вплотную приступает к роману. По его собственному признанию, он решил сочинить веселую пародию на рыцарские романы — вот та скромная цель, которая им движет. Пародию на нечто несерьезное, устаревшее, глупое. Потому что за этим глупым кроются очень серьезные вещи. Испания — отсталая страна, она продолжает держаться своих феодальных нормативов в эпоху, когда в других странах Западной Европы началось уже Новое время.

Что же случилось? Испанцы оказались лидерами в Великих Географических открытиях и награбили в Америке столько золота, что о дальнейшем экономическом развитии страны, казалось, могли не беспокоиться. А почему оказались первыми? Да потому что за 500 лет Реконкисты они привыкли жить, непрерывно колонизируя, осваивая новые земли. Испанцы дошли до Геркулесовых столпов, поплыли по морям и океанам, достигли берегов Америки, и в то время, как в Англии назревает промышленный переворот, во Франции происходят серьезные усовершенствования в мануфактуре, в сукноделии, Голландия основывает капиталистическое производство, здесь — богатые землевладельцы пасут своих овец. Они ведут нерациональное хозяйство, но защищены королевскими патентами.

В образе идальго Дон Кихота, который борется с ветряными мельницами, можно усмотреть образ Испании, сильно отставшей от века. Но есть там и другое. Есть образ самого Сервантеса с благородными порывами и устремлениями. Роман принят публикой, его читают, обсуждают. Кто-то, не самого далекого ума, смеется над Дон Кихотом, хотя мне кажется, что если и смеяться, то разве что сквозь слезы. Но люди смеются, потому что он мельницы путает с врагами, с чудовищами, потому что он проткнул бурдюк, думая, что это дикий вепрь, а оттуда вместо крови полилось вино. Заступился за избитого пастушонка, так в ответ его избили еще больше. Освободил каторжников, сочтя их невинными пленниками, — они его и поколотили. Ах, как смешно!

Не смешно — трагично. И, конечно, часть интеллектуальной публики это понимала. Сервантес пытался за иронической улыбкой, за придуманной, почти сказочной ситуацией спрятать истинное страдание. Рассмеяться, чтобы потом задуматься. Вот, например, из наставлений Дон Кихота для Санчо-губернатора: «Пусть слезы бедняка найдут в сердце твоем больше сострадания, чем дары богатых. Когда придется тебе судить виновного, смотри на него, как на слабого и несчастного человека».

Итак, книга принята, ее раскупают. Вот она, слава! Значит, сейчас придут и деньги. И вдруг некто, никому неизвестный, анонимный автор, пишет и издает продолжение «Дон Кихота»! В нем аноним поносит Сервантеса, всячески насмехается над ним, даже над тем, что он — калека. А маститые драматурги и поэты, во главе с баловнем судьбы Лопе де Вегой, очерняют всячески литературный стиль, качества его великой книги.

Конечно, зависть, ревность. Лопе де Вега, безусловно, был талантливым человеком. Его пьесы в те времена пользовались большим успехом, некоторые ставятся в театре и по сей день. Но масштабы несопоставимы. Сервантес — гений, и книга его — на все времена. И, конечно, коль скоро Лопе де Вега умен и талантлив, он должен был понимать, что такое «Дон Кихот», но как видно, сдержать себя не мог. И он заявляет: «Нельзя писать хуже Сервантеса. Сервантес — худший писатель». Как это унижает Лопе де Вега!

Если говорить это серьезно, решат, что ты сошел с ума. Уж лучше прикинуться человеком не от мира сего, и тогда сможешь сказать все, что захочешь. Какой спрос с юродивого? И юродивые во все времена имели колоссальную привилегию — говорить правду в глаза даже тиранам. В «Драконе» у Евгения Шварца притворяющийся безумным бургомистр говорит: «Люди… я сошел с ума, я сошел с ума! Люди, возлюбите друг друга!» Так маскировался Шварц. По-своему маскируется и Сервантес.

Однако, это был тяжелый удар для Сервантеса. Когда вышло фальшивое продолжение, где его откровенно оплевывали, казалось, он умрет от горя. Он вложил в эту книгу всю душу, все свои помыслы и желания. Но он был воин. И на поле брани, и в жизни. И принял единственно правильное решение — взялся писать вторую часть своей книги. Он сидел над ней дни и ночи и очень скоро закончил.

Теперь, по прошествии веков, мы можем поблагодарить плагиатора и анонима: не напиши он свой мерзкий пасквиль, не было бы второй книги «Дон Кихота». Сервантес уже болел, плохо себя чувствовал, у него было столько житейских проблем! Но фальшивка его подстегнула и заставила писать. Когда-то он говорил, что «лишив меня левой руки, Бог заставил мою правую трудиться сильнее и сильнее». В книге он говорит и о плагиаторе, навсегда клеймит его подлую и примитивную шутку.

К чести публики надо сказать, что она во всем разобралась. Случай довольно редкий. Подлинного «Дон Кихота» расхватали мгновенно. Классическая литература несет на себе печать истинности, тем она и притягательна. Ей веришь. Даже если нет в жизни Дон Кихота и ветряных мельниц. На самом-то деле они есть, и каждый из нас это знает. Еще при жизни Сервантеса интеллектуалы сравнивали его с Шекспиром и Рабле — его современниками. Его ставили в первый ряд великих художников всех времен. Сравнивали его впоследствии и с Франциском Ассизским, святым человеком XIII века. И, конечно, неслучайно. Глубочайшая вера и безмерная готовность пострадать за нее привели Сервантеса на склоне жизни в Орден францисканцев. Орден, в который вступили в свое время Данте и Рабле. Под влиянием Сервантеса его обе сестры и жена постригаются в монахини. Остается только изумляться, как во времена Инквизиции и тех злодейств, которые она порождает, он сохраняет истинную веру.

О Сервантесе столько написано! Но меня привлек Владимир Набоков, взявшийся прочесть в США курс лекций о нем. «Мы более не смеемся над ним (имелись в виду, конечно, и автор, и его герой). Его герб — жалость, его знамя — красота. Он олицетворяет все благородное, одинокое, чистое, бескорыстное и доблестное». Это фразы из лекций, и для меня очень важно, что именно Набоков, человек отнюдь не сентиментальный и не восторженный, всегда настроенный очень критически в отношении того, на что нацелен его точный и верный взгляд, глубоко окунувшись в бездонный мир Сервантеса, пришел к точным мыслям и прекрасным словам.

И наконец, последнее. В Москве, близ станции метро «Речной вокзал», стоит памятник Мигелю Сервантесу. Копия замечательного и единственного памятника великому писателю в Мадриде, отлитого в бронзе в XIX веке. Великолепная копия, великолепное лицо — истинное лицо Сервантеса. И что же началось, едва его поставили? Какие-то люди, наши сограждане, неоднократно отламывали ему шпагу. Тогда рядом поставили милиционера, и шпагу не трогали. А потом она вновь исчезла. Так и стоит по сей день Сервантес с обломком шпаги. Вряд ли эти люди читали Сервантеса, вряд ли знают про Дон Кихота. Но за державу обидно.

Ришелье

Государство превыше всего

Думаю, трудно найти человека, который бы не читал «Трех мушкетеров» Дюма. Пожалуй, это одна из самых любимых, самых «зачитанных» книг. Не могу представить себе юность без нее. Но и в зрелые годы снова к ней возвращаешься, уже, правда, по-другому, как к историческому источнику. Потому что события, описанные в книге и касающиеся, в частности, кардинала Ришелье, это не вымысел. Мало того, историческая правда! На самом деле Дюма опирался на мемуары современников, прежде всего воспоминания принца Ларошфуко — оппозиционера, недруга Ришелье. Они не любили друг друга. Но все-таки Ларошфуко остался в живых, несмотря на то что Ришелье был беспощаден к тем, кто, по его мнению, был опасен для государства.

Ларошфуко писал много, подробно и искренне о том, что происходило на его глазах или о чем он слышал из достоверных источников. Поэтому события, герои, их отношения, расстановка сил при дворе и даже история с подвесками — все это чистая правда. Перу Дюма принадлежат эмоциональные оттенки, окраска. Он художник, и художник талантливый. Красочный, эмоциональный фон ему совершенно необходим, иначе не было бы романа, и мы лишились бы этой радости — читать «Трех мушкетеров». Дюма не погрешил против истины, когда писал о любви Ришелье или, скажем мягче, его симпатии к Анне Австрийской. Это было замечено многими при дворе. Но… наш герой давал епископскую клятву, в которой назвал своей невестой Церковь.

Арман Жан дю Плесси не стремился стать епископом. Этот сан был предназначен его старшему брату, но тот категорически отказался от него. Это угрожало финансовому положению семьи, так как были бы утрачены доходы от владения, полученного при Генрихе III в местечке Плюсси в трехстах километрах от Парижа. Его родители были не особенно богаты. Мать стала умолять: «Арман, семье угрожает утрата этих денег». И он как человек долга не только в отношении государства, но и в отношении своих родных ушел из военного училища и стал епископом. А ведь мечтал стать маршалом, и нет никаких сомнений в том, что он мог бы им стать! Ришелье не раз командовал французскими войсками во время Тридцатилетней войны. И командовал успешно.

Вообще у него были многочисленные таланты. Он оказался прирожденным придворным, мастером политической интриги, готовым как к компромиссам, так и к жестокости, когда это было необходимо. Он был всесторонне одарен, но меньше всего рвался к церковной стезе. Вернее, он даже не помышлял о ней, но долг перед семьей вынудил его принять церковный сан, и свалившемуся на него нежданному выбору он следовал неукоснительно. Но все это вовсе не значит, что ему не могла понравиться Анна Австрийская. Ей было 24 года, и она была первой красавицей в Европе. Почему он должен был оставаться к ней равнодушным? Как раз в это время из Англии с дипломатической миссией посватать сестру короля Людовика XIII приезжает блистательный герцог Бэкингем, и он тоже сражен Анной Австрийской.

Итак, действие начинается. Великий Ришелье родился 9 сентября 1585 года. Его отец — не последняя фигура во Франции, но и не особенно важная — занимал пост главного прево Франции. Это служба порядка. У матери — полученное, жалованное дворянство. В это время дворяне имели разные статусы. Отец — из потомственных, родовитых дворян Пуату. Скажем прямо, местечко не самое престижное. Не так плохо, как Гасконь, но тоже Юго-Запад Франции. Наследственное владение небольшое, от Парижа достаточно далеко, это провинция. Отец возвысился при Генрихе III, последнем Валуа. Но вскоре начинаются распри, религиозные войны, и Генриха убивают при штурме взбунтовавшегося Парижа. Рядом с ним был отец нашего кардинала.

После смерти отца семья остается плохо обеспеченной.

Тем не менее, Арман был принят в Наваррский колледж, самый престижный в стране, где учились короли — Генрих III и Генрих IV. Здесь говорили только по-латыни, изучали испанский и итальянский языки. Он во всем этом преуспел. И преуспел настолько, что, решив под давлением родных принять церковный сан, он, двадцатилетний юноша, замахнулся сразу на высокое церковное звание кардинала. Для этого нужно было официальное согласие римского папы. Но Арман был слишком молод, на это звание он мог претендовать лишь после двадцати трех лет. Однако юноша проявил упорство — отправился через Альпы в Рим и произнес перед папой на латыни такую речь, что тот сказал: «Коль человек так возвышен своими талантами, надо сделать для него исключение». Арман был блестящим юношей, со многими дарованиями, и в Риме заметили и оценили это.

Арман принимает имя Ришелье и становится епископом города Люсона, епископом Люсонским. Не сразу и не вдруг складывается его карьера, хотя он рвался ко двору. Очевидно, впервые он обратил на себя внимание во время созыва Генеральных штатов в 1614 году. Какие лозунги он выдвинул? «Франция для французов» — это был верный девиз и по разным причинам затрагивал сердца многих патриотов. Второй призыв Ришелье был абсолютно беспроигрышным во все времена и идеальным для борющихся за власть: «война коррупции». Вот с этими лозунгами он и обратил на себя внимание.

Еще более привлекательной была его личность. У него было все то, что отличает человека выдающегося от ординарного — уверенность в себе, безукоризненный язык, темперамент, эмоциональность. Не могу удержаться, чтобы не прочитать маленький отрывок из сочинения, которое он написал, еще не будучи заметным придворным. Текст называется «Наставления и правила, которыми я намерен руководствоваться, когда буду состоять при дворе». Это было время царствования Генриха IV. Что же пишет Ришелье? Это своего рода инструкция, интересная во все времена. Ибо всякая власть стремится к абсолюту. А Ришелье служил монархии, формировал абсолютную власть во Франции и делал это умело. Он пишет: «Надлежит почаще повторять королю, что только обстоятельства вынуждают меня ограничиваться оказанием маловажных услуг и что для верноподданного нет ничего трудного или невозможного на службе у такого доброго государя и такого великого монарха». Заметьте, монарха при этом могут звать как угодно, ты только говори ему, что он велик. «Важнее всего — наблюдать, откуда именно дует ветер. И не мозолить глаза королю, когда он в дурном расположении духа. Особенно важно заручиться расположением таких служащих, которые в чем-либо могут пригодиться. Письма, которые опасно сохранить, следует немедленно сжечь». Вот таких жизненных правил придерживался Ришелье. Он сам их для себя открыл, сам убедился в их безотказном действии и стал применять в жизни.

В фильмах Ришелье упрощают, представляя примитивным злодеем. Это далеко не так. Он идеолог, апологет нескольких основополагающих идей начала Нового времени. «Власть должна быть сильной», — это одна из них. А к народу он относился, как это не покажется странным, абсолютно искренне, а вовсе не цинично, как принято считать. В средневековом обществе искренне верили, что народ — это мул, которого надо нагружать, но до разумного предела. Тут важно не переусердствовать, но, с другой стороны, если мул находится в бездействии, у него решительно портится характер и поведение. В своем знаменитом политическом завещании Ришелье воспроизводит этот взгляд на народ. Думаю, лучше, чем французский средневековый поэт Бертран де Борн, никто не сказал об отношении господствующего класса к простому народу: крестьяне — это навозные жуки. «И мне любо видеть его грязным, забитым — это его доля». Примерно эту идею продолжает Ришелье: возвышен над всеми лишь государь, власть его должна быть реальной, истинной и сильной. Дворянство — очень важная часть общества, создающая культуру, формулирующая законы, хранящая традиции. У дворянства опасная, подчас очень трудная и ответственная роль. А народ создает материальные ценности, тем и служит отечеству. Навозный жук, одним словом! Соблюсти баланс между всеми этими частями сложнейшего организма — вот в чем видел Ришелье свою задачу.

А задача его была очень непростой: кто грешен, того на эшафот. Рубил он головы известным дворянам за заговоры. Но самое поразительное, он запретил дуэли и вознамерился рубить головы дуэлянтам. Поначалу никто не воспринял этот запрет всерьез. В 1619 году погиб старший брат Ришелье, тот самый, который отказался идти в священнослужители, но который очень помог Арману продвинуться при дворе. К нему, как, впрочем, ко всем в своей семье, Ришелье был очень привязан. Брат погиб на дуэли. Кардинал этого не забыл.

Несмотря на недовольство дворян запретом, ведь дуэли — это их привилегия, Ришелье добился первых казней. 22 июня 1627 года были казнены знаменитый дуэлянт граф Бутевиль и его секундант, тоже граф — де Шапель. Это произвело на дворянское общество сильнейшее впечатление. Возникают заговоры, воцаряется атмосфера ненависти и страха. Ришелье отвечал казнями заговорщиков, а заговоры возникали постоянно, и казни не прекращались. Но удивительно: враги в своих документах, мемуарах, письмах, пересказах современников, при всем при этом отдавали ему должное. Они оценили его политическую смелость и твердость.

Королеве Анне Австрийской, прелестной молодой красавице, жене Людовика XIII, которую кардинал, вероятно, любил, он вредил и сильно досаждал. Досаждал, потому что ревновал ее к Бэкингему. Но дело не только в этом. Она, испанка, представительница всесильного дома Габсбургов, попыталась вмешаться в политику Франции в пользу своих соотечественников. Этого Ришелье допустить никак не мог. В этом случае его личные чувства отступали, и ничто не могло остановить его. А ее так дома научили: «Никогда не забывай, — говорили ей родители, — что ты испанка». Для Ришелье же существовал один бог — Франция. Он идеолог абсолютизма, убежденный сторонник величия французского государства, которому беззаветно служил и преуспел в своем служении. В основном именно его усилиями, а потом уже и Мазарини, механизмы абсолютистского правления во Франции достигли почти совершенства и стали образцом.

Отличной «почвой» для заговоров и недовольства были феодальные бароны, принцы крови, многочисленные родственники королей, в том числе незаконнорожденные королевские дети. Напомню, что отец Людовика XIII, Генрих IV, оставил множество узаконенных бастардов, признанных герцогами. Признанные и не признанные, все они были королевской крови, и потому могли оказаться наследниками престола. Их называли «дети Франции». И это была гремучая, взрывная масса в переходную эпоху. Потому что они все хотели жить по-старому, как в Средние века: воевать, сражаться (отсюда и страсть к дуэлям), получать средства существования от мула-народа, не участвуя, естественно, ни в какой производительной деятельности. А Новое время уже вступило в свои права, и Ришелье понимает, что надо поддерживать мануфактуры, покровительствовать отечественному производству. И совсем не знатные люди нужны будущему, нужны стране. Старое дворянство мешает, его и теснит Ришелье.

А при дворе своя жизнь. Бэкингем, прибывший из Лондона, производит на Анну Австрийскую ошеломляющее впечатление. Ларошфуко описывает их бурные, пылкие встречи, о которых Дюма говорит более аристократично и сдержанно, без пикантных подробностей. Вспыхнувший роман мгновенно становится «секретом Полишинеля». Ришелье был прекрасно осведомлен о нем, и сам несколько раз мог видеть их встречи. Однажды не сдержался, ворвался в спальню, пал на колени, молил ее оставить Бэкингема. История была действительно бурная. Правда и то, что у Ришелье в Англии была возлюбленная, графиня Карлейль, прообраз Миледи в романе Дюма. И Ришелье просил ее следить за Бэкингемом, поскольку это — враг, противник, соперник Французского королевства, тут дело не только в Анне Австрийской. Вот она и подметила, что Бэкингем стал носить новые, очень эффектные алмазные подвески. На балу, как пишут мемуаристы, они были, видимо, ею срезаны. Обнаружив пропажу, Бэкингем закрыл все английские гавани для выезда. Как разворачивались действия дальше — известно по книге. Кроме совсем уж незначительных деталей, вся канва главного сюжета, главной коллизии «Трех мушкетеров», построена на документах.

Откуда же взялся Мазарини, сменивший всесильного кардинала? Ришелье уникален: он нашел себе продолжателя, преемника, политического наследника и успел вывести его на историческую сцену, уже будучи очень больным и хорошо понимая, что скоро уйдет из жизни. Он познакомил Мазарини с Анной Австрийской — а ведь она станет регентшей на несколько лет при малолетнем Людовике XIV. По словам современников, он сказал примерно следующее: «Познакомьтесь, Ваше Величество, Вы его полюбите. Он чем-то похож на Бэкингема». Не забыл, не смог промолчать! А затем, как считается, у Анны Австрийской был тайный брак с Мазарини, и они жили достаточно открыто вместе.

Вернемся к противникам Ришелье. Поступая с ними жестоко, он не раз говорил: «У меня нет врагов, мои враги — это враги государства». Двусмысленная, кстати, фраза, особенно если вспомнить нашу историю. Для Ришелье врагами государства были знатные и близкие ко двору люди. Такие, как герцоги Монморанси, Шале, Орлеанский и последний, самый знаменитый фаворит короля, двадцатилетний неотразимый красавец Сен-Мар. Все они будут казнены по наущению великого кардинала.

В чем же дело? Дело вполне понятное: если Франция не расстанется со своими средневековыми традициями, то придворная знать будет вертеть королями, как это не раз бывало в прошлом. Вот почему на первое место он ставил то, что формулировал как государственный интерес. И в этом смысле представители старой знати были не просто его личными соперниками, он их воспринимал как врагов единой сильной власти. Любая власть стремится к абсолюту. Таково свойство этой философской и социальной категории. В любом масштабе — в маленьком и, конечно, в большом, в размере государства.

Король Людовик XIII и Ришелье умерли с разницей в несколько месяцев. Я хорошо помню замечательную, историческую фразу Ришелье перед смертью (она приведена у Дюма, а также в чьих-то мемуарах): «Я иду, чтобы указать Вам дорогу, Ваше Величество». Через полгода и Людовик XIII умирает.

Итак, вернемся к Сен-Мару. Уже в конце жизни Ришелье сам приближает ко двору этого юношу. Но те, кто ненавидел Ришелье всерьез, его соперники в придворной жизни, вовлекли Сен-Мара в очередной заговор против кардинала. Было решено убить Ришелье в тот момент, когда рядом с ним не будет стражи. Расчет был простой — врагов у кардинала при дворе столько, что король не посмеет всех наказать.

Но, по сообщениям источников, происходит нечто поразительное. Взглянув в глаза кардиналу, Сен-Мар оцепенел и не смог отдать команды расправиться с ним. Такое уже случалось. Гипнотическую силу взгляда кардинала испытал на себе другой известный заговорщик — герцог Орлеанский. В обоих случаях убийство, которое казалось делом весьма вероятным, удалось предотвратить.

Каким предстает Ришелье в воспоминаниях и в художественной литературе? Тонкие черты лица, красивые жесты, аристократическая бледность, афористическая речь, политическая мудрость — все это так. Это находит подтверждение и в иконографии, то есть в прижизненных портретах, и в описаниях — в документах, мемуарах, рассказах. Относительно гипнотического взгляда не говорится ничего. Но факт остается фактом: Сен-Мар и герцог Орлеанский казнены, а Ришелье остается жив.

Да, конечно, казни были, но государственный интерес всегда стоял для него выше личного, даже в случае с Бэкингемом. Как известно, английского премьер-министра убивает католический фанатик накануне того дня, когда тот должен был возглавить флот, направляющийся на помощь протестантской Ла-Рошели. Уж больно своевременно убивает! Под угрозой — интересы Франции. А если была крайняя необходимость, погнушался бы Ришелье тайным убийством? Думаю, нет. Потому что Ла-Рошель была для кардинала символом религиозно-дворянской смуты, и эту занозу надо было выдернуть окончательно. Так считал Ришелье.

Он сам был родом из Пуату, он хорошо знал эти места и особенности местных дворян. Он знал их сепаратистские традиции, древние и глубокие. И, думаю, дело в том, что очень давно, в юности, он дал самому себе раз и навсегда индульгенцию, называемую «государственный интерес». Он сам с собой твердо договорился и был убежден, что ради Франции можно все. Бог не осудит. А человек он был глубоко верующий, много молился, однако расправу с врагами грехом не считал. Такая крупная личность не может быть однозначной.

При его идеализации авторы, включая современных, выдвигают интересные сравнения. Чаще всего его сравнивают с Бисмарком. Ришелье создал великую и могучую Францию, Бисмарк «железом и кровью» — методы сходны — объединил Германию, заложил основу для ее могущества. Сравнивают его с Петром I, хотя контекст, конечно, другой, характер и судьбы очень разные. Но сходны результаты их политики и та главная краеугольная идея, которая лежала в основе всех действий и поступков — величие государства превыше всего.

В нашем сознании с подачи подобных личностей понятия государства и общества были сильно спутаны. Государство — и им, и нам, особенно в советское время — казалось чем-то, что важнее человека и самого общества. На его благо нужно было трудиться не покладая рук и даже отдавать жизнь, в случае если оно этого потребует. Эта абсолютистская, в корне ложная идея, ни к чему хорошему никогда не приводила, но адепты ее рождаются до сих пор.

Но как удалось Ришелье стать первым человеком в государстве? Мало ли было епископов вокруг? Будущему Людовику XIII было девять лет, когда его отец, Генрих IV, был злодейски убит фанатиком во время торжественной процессии. Регентом при малолетнем короле стала его мать, Мария Медичи. В стране религиозные войны, одним словом — смута. Мария Медичи нуждалась в сильной опоре. Ришелье прилагает усилия, ему помогает старший брат, который уже при дворе. И в результате он завоевал доверие правительницы. Ничего удивительного: если уж он на папу римского произвел такое впечатление, что раньше срока стал епископом, то воздействовать на женщину эмоциональную и, как дружно говорят современники, не самую умную и явно нуждающуюся в умных советах, было намного легче. Да, Ришелье умел нравиться и нравился не только ей. Он становится духовником Анны Австрийской. А дальше — Генеральные штаты 1614 года — важный момент его биографии. Ришелье заметили, к нему стали прислушиваться. Талантлив был человек, это бесспорно! Он учится в военном колледже всего два года — а потом в ряде сражений Тридцатилетней войны сыграл очень заметную роль. Да и взятие Ла-Рошели — это его заслуга, страница его военной биографии. Когда не было возможности победить силой, он умел договариваться. Тридцатилетняя война 1618–1648 годов завершится уже после Ришелье, лавры победителя достанутся Мазарини и Людовику XIV, Королю-Солнце, но Ришелье заложит основу для будущих успехов, и его роль в этом трудно переоценить.

Посмертная судьба Ришелье была чудовищной. В ходе Французской революции его останки были вытащены из гробницы, брошены на мостовую, и толпы парижан с хохотом пинали их и гоняли ногами его череп, словно футбольный мяч. Откуда такая ненависть?

Толпа — это явление страшное, особенно в первые годы Великой французской революции. Бастилию срыли до основания! Спрашивается, для чего уничтожать прекрасный замок? Ответ простой — это был символ, ненавистный символ власти, силы и несправедливости. Вот и уничтожили. Ненависть толпы была обращена не персонально к Арману дю Плюсси, а к кардиналу Ришелье, олицетворявшему абсолютизм. Ришелье прожил такую жизнь, что остался в памяти потомков апологетом абсолютной королевской власти. Он не просто монархист. Он супермонархист. Все говорили о нем: «Всесилен, всесилен». А он в соответствии со своей инструкцией только и делал, что воспевал величие короля. Он никогда не был временщиком. Он был первым министром. А король для него — это идея. С этой идеей восставшие в 1789 году французы насмерть бьются, не зная, что это будет названо Великой французской революцией. Они бьются с абсолютизмом, который сделал атмосферу во Франции к концу XVIII века столь удушающей, что отдать в этот момент должное апологету абсолютизма было невозможно.

Сегодня во Франции к нему относятся с уважением, почти как к Наполеону. И это понятно. Французами очень долго владела идея сильной власти. И я не могу сказать, что она полностью исчезла и сегодня. Де Голля ведь тоже подозревали во властолюбии. Во Франции демократии трудно, и иногда начинает казаться, что с идеей всесилия монарха жить проще, однако же это далеко не так. И история демонстрирует это всякий раз, когда власть начинает превышать свои полномочия.

Ла Мораль д’Эгмонт

Невольник чести

Граф Ла Мораль д’Эгмонт, как его называли французы, или граф Эгмонт, как его именовал в своей книге Шарль де Костер, — совершенно незнакомый российскому читателю человек. Но когда-то по всей Западной Европе, от Гента, где его казнили, до Мадрида, гремело это имя. Человек чести! Однажды присягнув, дав клятву верности, он не отступал от нее никогда и несмотря ни на что. Единожды, еще в детстве, приняв католическую веру, он навсегда остался католиком. Хотя его соратники по освободительной борьбе в Нидерландах, будущей Голландии, запросто могли изменить своим религиозным убеждениям. Так, лидер освободительной войны против Испании Вильгельм Оранский стал кальвинистом. И если Эгмонт дал перед алтарем слово своей жене, образно говоря, тоже ей присягнул, то и этой «присяге» он ни разу не изменил. Как утверждают все без исключения источники, он был верен жене и имел от нее тринадцать детей, что даже для того времени было необычным. Однажды присягнув королевскому дому Габсбургов, клятву лишь подтвердил, присягнув второй раз. И в сущности, Эгмонт так и ушел из жизни, став невольником чести.

Имела ли его казнь в 1568 году хоть какое-то значение для истории или сгинул он без следа? Видимо, имела — она взбудоражила общественность, что поспособствовало освободительной войне Нидерландов, маленькой области между Германией и Францией, где спустя двадцать лет после его смерти родилась первая европейская республика.

Граф Ла Мораль был человеком более чем знатным. Он — принц Гаврский и чрезвычайно богат. Корни его рода по отцовской линии восходили к XI веку, к эпохе Крестовых походов и расцвета рыцарского благородства. Его мать Франсуаза де Люксембург, княгиня Гаврская, передала сыну обширные для этой тесной области Европы владения, самые богатые земли семнадцати Нидерландских провинций — Фландрию и Брабант, что на территории современной Бельгии. Франсуаза — двоюродная сестра будущего Филиппа II Испанского, и можно сказать, что наш герой был племянником испанского короля. В 1545 году Эгмонт женился на женщине в жилах которой тоже текла королевская кровь, сестре курфюрста Пфальцского Сабине. Династические связи играли в то время огромную роль, в сущности одно большое семейство правило всей Европой. И та коллизия, в результате которой область между Францией и Германией оказалась под властью… Мадрида, была напрямую связана с династическими переплетениями. Итак, можно сказать, что у Эгмонта было все с самого рождения. И судьба некоторое время продолжает щедро одаривать его. Умирает его старший брат Карл Эгмонт принц Голландский, и наш герой наследует его титул и земли Голландии.

С шестнадцати лет он оказался на службе у императора Карла V из дома Габсбургов — обычная карьера молодого принца. Тем более что в то время юноша этого возраста уже вполне взрослый человек. Карл V был королем Испании, Сицилии, а также считался правителем Нидерландов, хотя королевства Нидерланды не существовало, на этой территории находились разобщенные провинции со своими правителями. Владениями Карла считались и испанские колонии в Америке. Но главное — он был владыкой «Священной Римской империи». Современники говорили: в империи Карла V никогда не заходит солнце, потому что она настолько велика и включает разные континенты. Карл V был воинственный, фанатичный правитель, он воевал во Франции и Италии, сражался с Османской империей в Северной Африке. К такому монарху на службу попадал граф Эгмонт и принес ему присягу, вассальную клятву верности… навсегда.

Хотя мы говорим об эпохе, которую называют ранним Новым временем, средневековые понятия еще не изжили себя. В это время так сложно все переплетено — старое и новое, поэтому Эгмонт приносит именно вассальную клятву, а не военную. Так как Карл V — фанатичный католик и завоеватель, первое поприще, на котором стяжает славу Эгмонт, конечно, военное. К этому времени он успевает получить военное образование в Мадриде и в чине лейтенанта воюет за интересы Испании против Османской империи в Тунисе. Затем выигрывает несколько крупных сражений во Франции. Эгмонт, безусловно, талантлив и быстро становится полководцем, которому благоволит король.

Сразу скажу, что учился он не только военному делу. Это был человек хорошо образованный. Он входил в дворянскую нидерландскую элиту, где хорошо знали древние языки, читали и изучали античную историю, где любили Рабле и Эразма Роттердамского. Эгмонт был не просто вхож в интеллектуальные круги, он был там виднейшей и авторитетнейшей фигурой. И принесенная им вассальная клятва, конечно, плохо уживалась с дерзкими и вольнолюбивыми мыслями великих гуманистов. Эгмонт оказался очень близок королевскому дому Габсбургов в лице Карла V и его сына Филиппа, будущего Филиппа II, еще более фанатичного католика, чем отец. И есть неопровержимые доказательства этой особой близости графа Эгмонта королевской семье.

В 1554 года в Англию отправилась делегация, чтобы посватать Марию Тюдор за сына Карла V Филиппа. Напомним, что Мария Тюдор, дочь Генриха VIII и старшая сестра Елизаветы I, — будущая английская королева, получившая впоследствии прозвище Кровавая. О браке договорились, свадьба состоялась в абсолютно средневековой форме — per procurationem, то есть «по доверенности». Это значит, что некий дворянин из такой делегации формально, но соблюдая все обряды, вступал в брак. Затем он привозил «предварительную жену» к своему сеньору, и происходило новое бракосочетание. Кому же доверили будущее Филиппа II Испанского, наследника испанского престола? Графу Эгмонту. Из этого следует, что он был самым близким, самым верным и надежным другом королевской семьи. И его вера в нерушимую связь с королевским домом имела серьезные основания. На свадьбе самого Эгмонта присутствовали Карл V, его сын Филипп и брат Фердинанд. А это, можно сказать, проявление высочайшего королевского благоволения. У Эгмонта действительно могло сложиться впечатление, что он член королевской семьи. И что их союз, вассальный и практически семейный, незыблем и непоколебим. Но как же он ошибался!

В 1550-х годах произошли две битвы испанцев с войском французского короля. Эти битвы во многом определили судьбу экспансии французской монархии. Испанцы разгромили французов в 1557 году при Сент-Квентине, в следующем году — в сражении при Гравелинах. В обеих битвах испанскими, или, вернее, габсбургскими войсками командовал Эгмонт. Многие современники в своих воспоминаниях приписывают именно ему и его таланту эти важные победы. Он блестяще проявит себя и при осаде Меца, его имя у всех на слуху, он на пике своей славы… И в силу своей известности Эгмонт оказывается в центре сложных и напряженных событий у себя на родине.

В 1555 году Карл V Габсбург отрекается от престола. Добровольно отдать королевскую власть — событие необычайное, экстраординарное! Но Карл V это сделал, и можно бесконечно гадать, почему. Он разделил свою необъятную империю на две части. Нидерланды достались его сыну Филиппу. Казалось, за свою судьбу Эгмонт может быть спокоен, недаром именно он когда-то замещал на церемонии королевского бракосочетания жениха. Тем более что в этот момент Эгмонт — назначенный королем штатгальтер Фландрии, самой богатой области Нидерландов. Кажется, его карьера складывается наилучшим образом: кавалер ордена Золотого Руна, член Королевского совета, штатгальтер Фландрии… И ближайший друг и доверенный короля.

Испания, под чьей властью Нидерланды находились, страна глубоко феодальная, очень плохо приспосабливалась к зарождающимся капиталистическим отношениям. Страна жила за счет колоний и привозимого оттуда золота и полностью находилась во власти иллюзии, что так будет всегда. Но наиболее разумные и дальновидные люди понимали, что это ошибочное представление о развитии страны, и обращали свой взгляд на Нидерланды. Власть над этой территорией означала власть над экономически развитой областью Западной Европы, хоть и небольшой, но чрезвычайно богатой. Именно Нидерланды торгуют с Англией, именно в Нидерландах находится знаменитая триада богатейших фландрских городов — Брюгге, Ипр, Гент. На этой земле нет центральной власти и абсолютизма, а ранний экономический подъем сделал жителей Нидерландов весьма состоятельными людьми. Как раз в это время здесь открыли секрет соления сельди в бочках, и эффект был потрясающий — все захотели эту бочковую селедку, обладающую отменным вкусом. Спрос невероятный, цены растут, горожане богатеют. Тогда-то и появилась известная пословица: Амстердам стоит на костях селедки. Добыча сельди, рыбная ловля, строительство промысловых кораблей и, конечно, торговля, финансовые операции — все это превращает Нидерланды в ведущий торгово-ремесленный и финансовый центр Европы.

Но богатство соседа вызывает зависть. И сначала Карл V, а затем Филипп устанавливают такие поборы, что Нидерланды отдают великой испанской монархии более трети доходов. Но даже такой грабеж выдержали бы эти энергичные люди, труженики, отвоевавшие у моря половину своей страны, построившие дамбы и привыкшие за столетия непрестанно трудиться, чтобы иметь достаток и гордиться делом своих рук. Но вмешались вопросы веры, ведь Филипп II был ревностным и непримиримым католиком. А в Нидерландах, возможно, в силу подвижной торговой психологии, прижились кальвинистские идеи: активная жизненная позиция расценивалась как исполнение предназначения, которое начертал Господь человеку, а процветание — как знак Божьего благоволения. Вот идеи, которые здесь популярны. Не надо тратиться на пышные католические храмы, создадим скромные молельные дома — вот, чего хотела нарождающаяся буржуазия. Для Филиппа же все жители Нидерландов — «недосожженные еретики». И эта непримиримая, феодальная, ярокатолическая позиция вылилась в бурную деятельность инквизиции, затронувшей все слои общества Нидерландов. Хватали по подозрениям и доносам и казнили. Особенно состоятельных граждан: приговор инквизиционного суда предполагал конфискацию имущества, и значит — это еще один значительный доход в казну. За время правления Филиппа II в Нидерландах было казнено около шестидесяти тысяч человек.

Политика Филиппа II породила резкую и непримиримую оппозицию, в том числе дворянскую. Вильгельм Оранский, адмирал Горн, граф Эгмонт — люди, живущие вполне благополучно, освобожденные от налогов и имеющие высокие доходы, включились в оппозицию сразу и безоговорочно. Они не хотели революции, их цель была ее предотвратить.

Филипп во избежание неприятностей решает покинуть Нидерланды и править этой бунтующей опасной страной из Испании. Управительницей назначает — казалось бы, умно! — свою сводную сестру, незаконную дочь Карла V Маргариту Пармскую. Она наполовину фламандка, что должно примирить с этой кандидатурой местных жителей. Маргарита, побывав дважды замужем (ее мужья из знаменитой семьи Медичи), получила вполне аристократическое воспитание и образование. Сводный брат Филипп считал ее послушной и покорной его воле не без основания — она несколько раз подчинялась его глупым и упрямым прихотям. И потому он рассчитывал, что Маргарита будет беспрекословно проводить в жизнь его требования. Для этого к ней был приставлен кардинал Гранвела, тоже фанатичный католик.

И вот тут дворяне объединились. Сначала в некий клуб, как впоследствии и у якобинцев, все начинается с безобидного клуба оппозиционеров. Начитавшись гуманистов, члены кружка говорили о гуманности, о том, что инквизиция — это дикость и варварство. Вера верой, но не до такой же степени, чтобы людей казнить и сжигать на кострах, — полагали они. В конце 1550-х годов была создана Лига, некий союз. Но не политический — без устава и какой-либо дисциплины. Это был неформальный союз нидерландского дворянства, в который вступили около пятисот человек. Лига решила сначала действовать с помощью петиций. Союз получил неофициальное очень выразительное название «Компромисс».

Чего хотел «Компромисс»? Восстановления древних вольностей Нидерландов. А вольности были немыслимыми. Ни король, ни его наместник не должны были ничего решать без утверждения Генеральными Штатами, практически парламентом. Следующее требование — безусловное и безоговорочное ограничение власти инквизиции. Документ с требованиями решили предъявить наместнице. В делегацию, прибывшую ко двору Маргариты в Брюсселе, входила лишь дворянская элита.

Скрепя сердцем Маргарита согласилась принять депутатов. Представители Лиги сознательно оделись очень скромно, почти бедно, чтобы контрастировать с придворными. Испанский двор был известен невероятной пышностью, превосходя в этом даже французский. Вспомним знаменитые воротники, в которых нельзя было нагнуть голову, а, чтобы пообедать, надо было иметь специальную длинную ложку, ибо голова испанского гранда всегда должна быть поднята вверх. И когда нидерландские дворяне шли сквозь толпу испанцев, они услышали брошенное кем-то слово «гезы», что означает «нищие».

Мог ли знать человек, это сказавший, что дал имя будущим, самым настоящим голландским, фламандским партизанам, борцам за свободу своей родины? Гезы. Среди них будут выделяться морские гезы, сухопутные, они создадут флот и прославят свою маленькую страну навсегда. А пока это выражение презрения: «гезы», нищие.

Надо сказать, что дворяне это оскорбление восприняли правильно. Сначала они подали петицию, и Маргарита, сжав зубы, обещала рассмотреть, но не гарантировала удовлетворения высказанных в ней требований. А потом, после этого случая дворяне ввели особую моду на костюм скромный, невзрачный, а некоторые даже стали носить подчеркнуто символическую суму для подаяния через плечо. Да, мы нищие потому, что нас обирают. Мы богатейшая страна, но нас губит политика Испании.

Они пытались высказать свои требования и раньше. За год до этого, в 1565 году элита дворянства направила Эгмонта с петицией, скорее даже с просьбой, ко двору его друга и брата Филиппа II. Почему именно Эгмонта? Потому что — верноподданный, потому что католик и потому что близок к королевской семье. Уж ему-то не откажут. И он добросовестно решил выполнить задание союза «Компромисс». До Камбре его провожали, дальше он отплыл в Испанию без сопровождения. Филипп II принял его в Мадриде очень ласково, а в это самое время отправил в Нидерланды указание усилить Инквизицию. Многие современники, а в будущем историки, назовут Эгмонта наивным, простодушным. Действительно, рядом с инквизитором по призванию очень многие порядочные люди должны были выглядеть именно такими, потому что надо иметь поистине извращенный разум и совесть, чтобы приветливо улыбаться, проявлять всяческие знаки внимания, замышляя при этом массовые казни и убийства.

Он вернулся счастливый, обласканный королем и успокоенный — король рассмотрит их просьбу, так он обещал, и все образуется. В источники попала его фраза: «Я счастливейший из людей» — он поверил обещаниям Филиппа II. И совершенно напрасно, все было сплошной ложью. Действия против еретиков только усилились. Вдруг появлялись так называемые плакаты, примерно то же, что проскрипционные списки в Древнем Риме времен Суллы. Люди, попавшие в эти списки, были обречены на пытки, казни и конфискацию имущества.

Кроме того, в Нидерланды была отправлена карательная экспедиция во главе с герцогом Альбой, человеком для Филиппа дорогим и главное — полностью с ним согласным, разделяющим его устремления. Он полностью разделял концепцию короля по поводу «недосожженных еретиков» Возрождения. и, как мог, старался ее осуществить в жизни. Уже через несколько месяцев своей кровавой деятельности Альба приказал соорудить во дворе своей резиденции памятник самому себе: статуя герцога горделиво стоял во весь рост, попирая ногами жалкие, скрюченные фигурки — символы ереси и бунта. Теперь Альба часто стояла у окна и смотрел на себя, такого гордого и прекрасного. Вот насколько был самоуверен, самовлюблен, фанатичен этот человек!

Прежде всего он решил избавиться именно от потенциально опасных людей. Эгмонт никого не звал на баррикады, как это будет представлено в драме Гете «Эгмонт». Однако, по мнению Альбы, от него надо было срочно избавляться. Ведь он был католиком, он им и оставался, не принимая новой веры в отличие от своего кузена Вильгельма Оранского. А верность не всегда, по мнению Альбы, хороша. Вот, например, дважды присягать королю — совершенно излишне, напрасно, да и опасно.

Что такое вторая присяга? После того как Филипп при встрече с Эгмонтом пообещал, что со временем, чуть позже, все в Нидерландах будет хорошо, король высказал пожелание, чтобы ему заново принесли присягу самые популярные люди Нидерландских провинций, ну, как бы заново подтвердили свои верноподданнические настроения. Ведь они присягали еще его отцу, Карлу V. И Эгмонт, и адмирал Горн, который погибнет вместе с ним, это сделали. А умный и хитрый, чуть циничный Вильгельм Оранский, который станет со временем вождем революции и вождем освободительной войны — принц-предводитель народных партизан — фигура, достойная внимания! — он-то и увернулся от этой присяги. И веру потом менял, ради интересов дела. Другой был человек. Но надо сказать, справедливости ради, что Вильгельм уговаривал и Эгмонта, и Горна с прибытием Альбы уехать, эмигрировать. Он сам поступил точно так, заявив о своем германском подданстве, отправился в Германию к Фердинанду, дяде Филиппа.

Эгмонт и Горн остались. Наивные и доверчивые! И Альба поначалу ласково с ними встретился. Любили быть ласковыми злобные инквизиторы Филипп II и герцог Альба! И Эгмонт опять поверил. Но спустя короткое время без объяснения причин — приказ о его аресте. Ему предъявили 99 пунктов обвинений. И дали пять дней, чтобы подробно и основательно ответить на каждый из них. Изуверство начинается. Он был заключен в крепость в Генте, одном из крупнейших городов Фландрии. Эгмонт, человек, как небезосновательно некоторые считают, несколько легковерный и прекраснодушный, добросовестно и юридически грамотно писал — все последние пять дней своей жизни он писал ответы на эти обвинения. Последние дни и часы были отданы этому бессмысленному занятию!

Свои объяснения он предъявил судьям. Я думаю, они их даже не читали. И отдали приказ о казни. Казни его и Горна. Оба были обезглавлены без всяких разговоров и проволочек 5 июля 1568 года в Брюсселе.

Это событие всколыхнуло провинции. Уж слишком явная жестокость и несправедливость! А его хорошо знали и любили. Знали и про оппозицию, про лигу «Компромисс», помнили о победах в качестве полководца в битвах с французами и турками. Он был безупречен и честен в поведении с любым, кем бы тот ни был. Такого человека немыслимо было казнить. Все равно, что убить праведника! И его казнь взорвала ситуацию. В Нидерландах, бунтовавших начиная с середины 60-х годов XVI века, начинается настоящая освободительная война против власти феодальной католической и абсолютно чужой испанской монархии.

Пройдет меньше двадцати лет, и в северной части Нидерландов в 1581 году возникнет государство — Республика Соединенных Провинций, которая станет первой республикой в Западной Европе. Европейские страны официально признают ее только по условиям Вестфальского мира 1648 года. Но государство независимо от этого будет существовать. В нем бурно расцветут капиталистические отношения. А Вильгельм Оранский будет играть интересную для дворянина роль — штатгальтера республики, отдавая дань вчерашнему феодальному прошлому, но без каких-либо прав самостоятельно управлять государством. Он, популярный дворянин, вождь народа, согласится на эту почетную роль.

А тело Эгмонта на следующий день после казни было похоронено в крипте, принадлежащей жене графа, потому что все имущество Эгмонтов было конфисковано. Филипп II, его «друг», чьим доверенным лицом он был, исполняя самые деликатные поручения в течение многих лет, оставил нищей жену Эгмонта и их многочисленных детей. Она покинула Нидерланды и уехала в Германию.

Некоторые внимательные исследователи драмы Гете, посвященной Эгмонту, считают, что литературный персонаж не имеет ничего общего с историческим прототипом. У Гете он намного моложе, он не женат, у него романтическая любовь. Но это — чисто внешние обстоятельства. А по сути, по духу он настоящий Эгмонт. Гете начал писать эту драму в 1776 году, откладывая и вновь возвращаясь. Завершил в 1787-м. Ему нужен был герой благородный и до конца верный самому себе и тем, кому присягал, наивный и доверчивый, не допускающий измены. И такого героя он нашел в лице Эгмонта. Ни одного предательства за всю жизнь, ни одной измены — ни религии, ни жене, ни королю.

Хочу прочитать прощальный монолог Эгмонта, который, конечно, не может считаться документальным, но который удивительно точно передает настроение и состояние истинного героя. У великого Гете Эгмонт умирает с такими словами: «Со всех сторон враги теснят страну, мечи блестят, друзья мои, смелей! Ведь за спиной у вас родные жены, дети. А этих (показывает на испанских солдат) гонит слово палача. За землю наших дедов крепко стойте, за вольность — самый драгоценный дар. С улыбкой вдохновенной умирайте, чему пример вам Эгмонт подает». Гений Гете почувствовал, что именно Эгмонт останется в Истории в качестве морального примера. Так и случилось.

Игнатий Лойола

Генерал Ордена Иисуса

Игнатий Лойола — фигура почти фантастическая.

Вокруг него, как вокруг всех ярких людей, созданы многочисленные мифы. Причем совершенно невозможно однозначно оценить эту личность. Но плохо ли это?

Официально он святой, канонизирован в 1622 году. Спаситель истинной веры, создатель отряда «папских янычар». А в некоторых советских книгах по истории Ордена иезуитов он представлен как «исчадье феодально-католической реакции».

Он действительно создатель Общества Иисуса, будущего Ордена иезуитов. Но он и воин, герой обороны Памплоны, города в испанской Наварре, осажденного французскими войсками. Он же кавалер, любимец дам — и калека, который прошел пешком, хотя у него плохо двигалась одна нога, из Испании в Париж. А еще он визионер, который вводил себя в транс и слышал голоса святых. Мифология доходит до того, что Лойола якобы властвовал над ветром и дождем, болезнями и смертью.

Нельзя ставить знак равенства между Игнатием Лойолой и Орденом иезуитов. Сам он вообще свое создание духовно-рыцарским орденом не считал заслугой. Да и дальнейшая судьба этой организации значительно изменила ее характер. С течением времени иезуиты стали все больше заниматься просветительской деятельностью. Их школы и колледжи есть по всему свету, в том числе и в нашей стране. Многие оценивают их педагогическую систему весьма высоко. Но у истоков движения стоял, безусловно, Игнатий Лойола.

Он родился в 1491 году в замке Лойола на севере Испании, в провинции басков. Его имя — Иниго Лопес де Лойола. Происходил он из очень знатного, но обедневшего рода, типичного для Испании этого времени, и был тринадцатым из четырнадцати детей в семье. Следовательно, он не мог рассчитывать ни на какое наследство.

С его детством связано много мифов. Якобы мать предвидела рождение необычного ребенка, божьего любимца, и сознательно родила его в хлеву, как Мария Иисуса. И якобы, будучи грудным, он лично потребовал, чтобы его назвали Игнатием, от латинского «игнатус» — «простой, скромный».

Есть замечательная статья нашего соотечественника, эмигранта, культуролога П. М. Бицилли «Лойола и Дон Кихот». Он пишет: «Дон Кихот и Игнатий Лойола взаимно дополняют и поясняют друг друга». Что между ними общего? Юношеское увлечение рыцарскими романами, свойственное сословию дворян. Опыт неудачных благодеяний. Например, известно, что в Монсеррате Лойола отдал нищему свою богатую рыцарскую одежду — и вскоре того арестовали по подозрению в краже. Именно так неловко часто получалось и у Дон Кихота.

Их сближает и переход от подвигов описанных к реальным. Лойола много читал о рыцарях (настольная книга — рыцарский роман «Амадис Галльский») — и стал рыцарем.

А позже он был вдохновлен образами святого Доминика и святого Франциска. То есть у обоих — реального человека Игнатия Лойолы и литературного персонажа Дон Кихота — было стремление принимать написанное как истину и подражать ему.

Правда, если Лойола и Дон Кихот, то без великой природной доброты. Их роднят именно черты социального поведения. А это диктовалось свойствами времени.

Будучи весьма знатного происхождения, Лойола юношей начал службу при дворе. Его первая должность — паж, что очень характерно для отпрысков дворянских семейств. Он был в свите католичнейшего короля Фердинанда Арагонского, супруга Изабеллы Кастильской (их брак объединил Испанию).

И даму сердца Лойола, в рыцарских традициях, старался избирать из числа принцесс. Он рано почувствовал себя кем-то значительным. Но будущего своего поприща пока совершенно не представлял.

В молодые годы он был судим в Наварре за некие весьма серьезные преступления. Это может быть и соблазнение замужней дамы, и даже смертоубийство. Таково рыцарское поведение XVI века.

В 1521 году Лойола, уже зрелый человек, — руководитель защиты Памплоны, столицы Наварры, от войска французского короля Франциска I во время франко-испанских пограничных войн. Там, держа на себе всю оборону, он доказал, что умеет воевать и командовать. Но силы были не равны, испанцы обречены на неудачу. Лойола получил тяжелейшее ранение. Ядро разрушило стену, и он попал под обломки. У него были раздроблены обе ноги. Французы, у которых он оказался в плену, за отвагу отпустили его без выкупа: они тоже рыцари…

Он был с почетом отправлен домой, где перенес тяжелейшие операции (надо помнить, каков уровень медицины XVI века). Одна нога срослась совершенно неправильно. И он приказал вновь ее сломать. Это была его воля. Нога все равно срослась очень плохо, вроде бы даже часть кости торчала из колена. После операций Лойоле пришлось год лежать, страдая физически. По одной из версий, он просил принести ему рыцарские романы, но их не оказалось под рукой, и богобоязненная мать дала ему жития святых. И вдруг это чтение его поглотило!

Лойоле было тогда 33 года — возраст Христа. И он абсолютно перестроил свою жизнь. Став инвалидом, он понял, что ни на военном, ни на придворном поприще уже не продвинется. И стал искать нечто иное. По крайней мере, его недоброжелатели подчеркивают именно эту, так сказать прагматическую, причину его преображения. Наверное, она тоже имела некоторое значение, но не была единственной.

В 1522 году он решил сделаться рыцарем и воином Христа, Богоматери и святого Петра. В сущности, он остался верен себе, просто сменил поприще. Влияние духовной литературы, плюс физические страдания, плюс необычность его страстной натуры, которая ищет себе применение… Все это вместе дало такой эффект.

Лойола отправился в паломничество в монастырь Монсеррат, в сердце Каталонии, недалеко от Барселоны. Там и сейчас хранится чудотворный образ Девы Марии — статуя, по преданию вырезанная из черного дерева лично евангелистом Лукой и принесенная в Испанию святым Петром. Очень необычное изображение: из-за цвета материала Богоматерь Монсерратская выглядит чернокожей. Эта фигура — объект величайшего почитания и в Средние века, и сегодня. Монастырь был основан в XI веке на высоте 725 метров над уровнем моря, на почти отвесном утесе. Сейчас там есть подъемники для туристов. Во времена Лойолы ничего подобного, разумеется, не было. И этот калека вскарабкался на гору!

Именно там Лойола принял окончательное решение служить единственной, высшей Даме сердца — Богоматери. Повесил под ее изображением свое оружие и всецело посвятил себя ей.

Неподалеку, в пещере, он написал свое знаменитое произведение «Exertitia spiritualis» — «Духовные упражнения», руководство по тому, как достигнуть духовного совершенства, приблизиться к божественным мыслям, услышать слово Божье. Эти упражнения чем-то напоминают распространенный сегодня аутотренинг. А один из исследователей назвал методику Лойолы «нравственным гипнозом».

Но этот новый рыцарь Девы Марии не ограничился самосовершенствованием. Он встал на путь создания воинствующей духовной организации. Чтобы найти причины этого решения, надо вспомнить, что это была эпоха мучительного, но блистательного шествия Реформации по Европе.

На протяжении тысячи лет католическая церковь имела почти абсолютную духовную монополию. После крушения Западной Римской империи церковь осталась единственным источником просвещения и культуры. Собор был и школой, и консерваторией, и картинной галереей. Получая постоянные пожертвования от светских правителей, церковь богатела и приобретала власть. Она сделалась единственной властительницей дум и нравственным цензором, все больше и больше влияла на светскую жизнь, конфликтовала с королями и императорами. И вот на пороге Нового времени случился перелом.

Идеологи Реформации: Ян Гус, Мартин Лютер, Жан Кальвин, Ульрих Цвингли — говорят, что между Богом и людьми не нужен такой мощный, богатый, пышный и властный посредник. Достаточно с искренней верой обратиться к Богу, и он тебя услышит. А церковь — просто молельный дом. Это точно соответствует Новому времени, с его расширяющимися горизонтами, с изменившейся экономической и более вольной духовной, жизнью. В наступившую эпоху люди вернулись к мысли, что Земля — шар, сделали великие открытия в естественных науках; изменилось искусство, перестав служить одной только божественной идее, художники начали черпать вдохновение в подражании античности…

Но после тысячелетнего владычества церковь не собиралась сдаваться. Для папства реформаторы — это кто-то вроде гуннов, против которых надо сомкнуть ряды и с кем следует воевать любыми средствами. Уже скоро, в 1545 году, состоится Тридентский собор, где будет принята программа противостояния духовным варварам. Усиливается существующая с XIII века инквизиция. Тридентский собор даст ей особые наставления. И искания Лойолы вписываются в эту ситуацию, соответствуют оборонительно-наступательной позиции церкви.

У Лойолы случались видения, он слышал голоса Богоматери, Иисуса, святого Петра. Они вдохновили его бороться за распространение истинной католической веры среди мусульман. В 1523 году он отправляется в Святую Землю, в Иерусалим. Это был незаурядный паломник. Он не знал теологии, не владел латынью, не представлял себе, на каких языках говорят неверные, но утверждал, что лично общается с Христом и Девой Марией. Все это очень подозрительно, с точки зрения инквизиции. И церковь не принимает его, а отталкивает как еретика.

Обескураженный, он вернулся в Испанию и занялся изучением богословия. При этом обучал детей философии, толковал слово Божье.

Им заинтересовалась инквизиция. После как минимум двух арестов, когда ему каким-то образом удалось уцелеть, он понял, что надо уходить из Испании, где инквизиция особо свирепствовала, и в 1528 году прибыл пешком в Париж.

Он вообще постоянно истязал свое тело во имя взлета духа: бичевался, совершал, страдая от боли в ногах, огромные пешие переходы. Правда, потом, когда с годами его здоровье сильно пошатнулось, он стал осуждать истязание тела и в Ордене этого не насаждал. Говорил, что народу и церкви нужны крепкие, здоровые члены организации.

В Париже Лойола продолжил свое образование, поступил в Коллегию по изучению латыни. В возрасте 37 лет с невероятным трудом добился звания магистра теологии.

Рядом с ним собрался небольшой кружок друзей, последователей. Появились и те, кто готов был на их служение дать какие-то средства.

Сегодня таких людей называют меценатами или спонсорами. Недруги Лойолы говорят, что особенно охотно его финансово поддерживали богатые женщины.

В 1534 году эта так называемая Компания собралась в церкви Святой Марии в Париже. Члены кружка дали клятву идти в Палестину, а также приняли обет целомудрия и бедности. Это были шаги к созданию Ордена, до которого оставалось еще шесть лет.

Духовно-рыцарские ордена родились во время Крестовых походов XI–XIII веков для защиты паломников и завоеваний крестоносцев на Востоке. Монахи-воины одинаково истово молились и сражались против неверных, защищая то, что у них отвоевали. Когда же их постепенно изгнали из Палестины, духовно-рыцарские ордена: тамплиеры, доминиканцы, бенедиктинцы и другие — переселились в Европу. Здесь им уже нечего было защищать, и они начали приспосабливаться к новому служению — бороться за чистоту веры и нравов. При этом некоторые из них успешно торговали, стали финансистами, как, например, тамплиеры. Доминиканцы были инквизиторами, францисканцы — врачами.

Лойола, с его огромным честолюбием, не хотел избирать поприще, на котором уже преуспели другие. Компания его друзей собиралась отплыть в Иерусалим для борьбы с неверными. Отъезд не состоялся из-за ситуации на Средиземном море, где шла война между Италией и Турцией. Пока ждали подходящего момента для отправки, на Лойолу снизошло очередное озарение. Он осознал, что в Европе врагов истинной веры не меньше, чем на Востоке. Причем они еще страшнее, потому что, называя себя христианами, отшатнулись от великого здания церкви, от чистоты и красоты католического служения Богу.

Образно говоря, он увидел «гуннов», с которыми отчаянно боролось папство. Обнаружив эту нишу, он отказывается от идеи скромного ухода за больными, проповедей, просвещения. Добивается свидания с Папой Павлом III. После долгой беседы Папа говорит о нем: «Да это же перст Божий!» И дает добро на создание новой организации.

Надо сказать, что не все кардиналы поддержали эту идею, многие сомневались, помня, что Лойола был в свое время заподозрен в ереси. К тому же он человек с очень светским прошлым, который осмеливается утверждать, что общается непосредственно с небесными силами. А кто же тогда Папа? Ведь только он должен напрямую разговаривать с Богом!

Но в ситуации опасности для католической церкви, страха перед тем, что рушится ее монополия, «перст Божий» получает добро. Он лично пишет устав Ордена, пишет по-испански, потому что по-латыни, как положено, он написать не в состоянии: слишком труден этот язык, и слишком поздно он начал его изучать. Кто-то из соратников переводит устав на латынь.

В 1540 году Папа, с трудом сломив сомнения своего окружения, утверждает устав Ордена, а в сущности духовного войска, которое будет биться со всеми отступлениями от идей истинной католической церкви. Позже недруги назовут их «папскими янычарами».

В 1541 году Лойолу избирают генералом Общества Иисуса. Он не сразу согласился, заставил всех несколько раз голосовать за свою кандидатуру. Когда же все-таки был избран, то на несколько дней отправился прислуживать на кухне, для того чтобы отдать должное самоуничижению.

Что это — гордыня, поза, притворство? Но ведь он прислуживал реально, а не просто обещал это сделать. Такова его сложная личность, одержимая идеей не отступать от духовного служения.

Несомненно, фанатичная готовность к служению по-своему опасна. К тем принципам, которые были признаны всеми духовно-рыцарскими орденами: целомудрию, бедности, послушанию, — Лойола прибавил один, но страшный. Безусловное подчинение, повиновение и служение Христу, католической церкви и Папе. По мысли Лойолы, тот, кто хочет посвятить себя Богу, должен отдать ему свою волю и свой разум.

Идеальный иезуит, как определил Лойола, смотрит на старшего, как на самого Христа. Он повинуется старшему, «как труп, который можно переворачивать во всех направлениях, как палка, которая подвластна всякому движению, как шар из воска, который можно видоизменять и растягивать во всех направлениях».

И как раз эта идея безусловного служения, безусловного подчинения становится основой организации, которая по сей день вызывает противоречивые оценки. С точки зрения иезуитов, ум человеческий, отказавшись от всякого личного суждения, должен быть всегда готов к полному и совершенному повиновению церкви.

Уже после смерти Лойолы иезуиты развили его идеи. Человек, вступающий в Орден, обязан отречься от всего, в том числе от своих родных. О матери он может говорить только в прошедшем времени — «была», даже если она жива, и воспринимать ее как умершую. Он должен весь отдаться служению и бороться против любых отступлений от чистоты католической веры. Лойола говорил: «Если римская церковь назовет белое черным, мы должны без колебания следовать ей».

Надо признать, что Орден имел немалый успех. Об этом говорит его быстрый численный рост. В год смерти Лойолы он насчитывал 1 000 человек, к началу XVII века — 13 000, в XVIII веке — 22 000. При этом, если иезуитов изгоняли из какой-нибудь страны, они со временем возвращались и множились. Была у их служения какая-то магия.

С 1552 года решением папства иезуитские коллегии были приравнены к университетам. Они проникли в Италию, Португалию, Испанию, Германию, Австрию, Индию, Китай и Японию. Иезуиты-миссионеры проповедовали с большим успехом. Они содействовали отмене подписанного в 1598 году французским королем Генрихом IV Нантского эдикта, который был знаком веротерпимости. Иезуиты оказывали сильное личное влияние на Людовика XIII и Людовика XIV, подсылали убийц-фанатиков к тем правителям, которых они подозревали в отступлении от чистоты веры.

В России иезуиты тоже имели немалое влияние. Любимец царевны Софьи князь Михаил Михайлович Голицын был ими очень заинтересован. С 1685 года в Москве существовала иезуитская школа. Петр I изгнал иезуитов в 1689 году, но Екатерина II позволила им вернуться и не стала их преследовать, несмотря на то что в 1773 году Орден был официально упразднен римским Папой. Павел I положительно относился к генералам Ордена иезуитов. При нем пользовался влиянием в России генерал Ордена Грубель. При Александре I в Полоцке действовала иезуитская Академия.

Но во время войны 1812 года иезуиты были небезосновательно заподозрены в неких политических действиях против интересов России. Надо сказать, что после смерти своего создателя-основателя они все активнее приходили в политическую жизнь.

Лично Игнатий Лойола склонен был оставаться в лоне духовной борьбы. Однако один из его принципов — «Цель оправдывает средства». Страшная мысль, находящая сторонников во все времена!

В 1550 году Лойола изъявил желание сложить с себя полномочия и звание генерала. Трудно сказать, было ли это вполне искренне. Может быть, как истинный политик, он проверял прочность своей власти. И руководство Ордена решительно воспротивилось его уходу — он остался во главе организации до конца. Он пережил триумф, видя, как Орден завоевывает сердца сторонников. Вместе с тем, как человек очень умный и наблюдательный, он понимал, что абсолютной победы нет. И вероятно, догадывался, что она невозможна.

Близость своего физического конца Лойола ощущал ясно. Он никогда не намекал на то, что он какой-то особенный и останется жить вечно. Наверное, и голоса свыше сообщили ему, что уход неизбежен.

Умер он в Риме в 1556 году, похоронен там же, в церкви Иисуса Христа. А в 1622 году официально канонизирован папой Григорием XV и числится в списке католических святых с именем Святой Игнатий.

Девиз иезуитов — «К вящей славе Господней». Все можно, чтобы слава Господа росла. Вечное «во имя». Сколько этот тезис провозглашали и будут провозглашать в разные времена и на разных поприщах: политическом, духовном, художественном… «Во имя» — значит все можно. Как привлекательно и как опасно!

Леонардо да Винчи

Зашифрованная жизнь

Леонардо — человек настолько необыкновенный, что существуют даже версии, что он инопланетянин. Люди в глубине души ощущают его непохожесть: не Бог, но и не человек. И получается, что он — «родственник» Прометея, Атланта, Мнемозины, титанов, известных нам из древнегреческой мифологии. Родственник не людей, а небожителей! Титан Возрождения — это уже образ.

Но обратимся к фактам. Годы жизни — 1452–1519, переломная эпоха. Это время Великих географических открытий, прежде всего путешествия Колумба к берегам Америки, которое современной историографией признается рубежом Нового времени. Леонардо родился за год до капитуляции Бордо, формального окончания Столетней войны. «Войны Роз» в Англии еще впереди. И вот, на переломе Средневековья и Нового времени появляется на свет этот мальчик. Где это случилось — тайна номер один. Одни пишут, что в городке Винчи, отсюда, собственно, и «да Винчи», так звали его отца, другие — что в деревне Анхиано, что неподалеку. Но о месте его рождения нет ни одного слова в источниках.

Однако главная тайна — полнейшее отсутствие информации о его матери. Об этом факте много, ярко и талантливо писал Зигмунд Фрейд. Видимо, сам он мало что знал, но выстроил целую теорию. По документам известно лишь одно — ее звали Катерина. Зато много версий. Согласно наиболее распространенной, она была крестьянка. Согласно другой — хозяйка таверны.

Известно, что она крестила мальчика и что на крестинах присутствовал отец ребенка, Пьеро да Винчи, который его признал, но почему-то тут же отдал в деревню Анхиано, то ли дальним родственникам, то ли чужим людям. Отец тут же женился на другой женщине. Мать вышла замуж за другого. История, конечно, уникальная. Она удивляет еще и потому, что разводы в те времена были запрещены. Как все происходило на самом деле, мы не знаем и вряд ли узнаем когда-нибудь.

Отец Леонардо был нотариусом. Не аристократ, но состоятельный горожанин. В год рождения сына ему двадцать пять лет, и вскоре он женится на Альбиере Амадоре, шестнадцатилетней девушке. Через четыре года отец заберет сына из семьи, куда тот был отдан, и его молодая жена станет Леонардо доброй мачехой. Отец дожил до семидесяти семи лет, имел четырех жен, трех из которых похоронил, и двенадцать детей, причем последний родился, когда Пьеро было семьдесят пять лет. Он любил красивую жизнь, элегантную одежду, хорошую пищу, комфорт. Никаких черт необычности, которые так проступают в Леонардо, в его отце нет и в помине.

О детстве мальчика мы не знаем почти ничего. Лучший из его биографов, Джорджо Вазари, писавший о Леонардо через 31 год после его смерти, занимался тем, что мы сегодня называем устной историей, — он опрашивал его учеников, знакомых, каждого, кто хоть что-то мог рассказать.

Вазари пытался реконструировать детство Леонардо, исходя из описаний местности, где тот жил в раннем возрасте. Городок Винчи, расположенный недалеко от Флоренции, находился в удивительно красивом месте. С одной стороны протекала речка Арно, очень живописная, изящная, с другой подступали горы. Там росли миндаль, оливковые деревья, виноградники. Весной все цвело и благоухало. И когда насыщенный светом и благоуханием воздух начинал дрожать, появлялась эта таинственная дымка, особый, окрашенный цветением воздух, который может быть сопоставлен в дальнейшем со знаменитым «сфумато» в картинах Леонардо.

В доме отца жилось неплохо, мачеха относилась к мальчику с добротой и заботой. Очень важен один эпизод, он знаменует рождение в юноше необычного таланта. Отец, давая ему домашнее образование, явно бессистемное, о чем потом не раз, видимо, Леонардо сожалел, заметил склонность сына к рисованию и сделал ему заказ. Один крестьянин, перед которым Пьеро был в долгу, попросил подарить ему щит. Иметь такую вещь дома было тогда модно. И отец поручил Леонардо расписать щит для этого человека.

Мальчику было 13–14 лет, и он отнесся к работе исключительно серьезно. Леонардо изобразил на щите Медузу Горгону, так как, согласно мифологическому сюжету, она отпугивает врагов одним своим видом. А вокруг нее — ящерицы, змеи, пауки, которых он приносил в дом и рисовал необычайно реалистично с натуры. Отец, увидев сверкающий щит, с которого смотрели на него совершенно живые гады земные, чуть не упал от потрясения, ничего подобного он никогда не видел и вообразить не мог. Это было настоящее произведение искусства, и оно стало украшением их дома. Предположительно, этот щит или его очень хорошая копия хранится теперь во Франции.

И видимо, после этого случая Пьеро отдал своего мальчика в обучение во Флоренцию к художнику Верроккьо, уже тогда известному и процветавшему. Так начинается первый творческий этап жизни Леонардо, флорентийский.

Юноша попал во Флоренцию Лоренцо Великолепного в самый пик расцвета, высшей точки напряжения творческих сил, созидания этого божественного города. Интеллектуальные штудии собирали лучшие умы Европы. По улицам ходили Боттичелли, Гирландайо, Верроккьо, они раскланивались друг с другом, а сойдясь, нередко горячо спорили, высекая искры мыслей и пророческих догадок.

Почему в этой Флоренции Леонардо ни с кем из них не сблизился, а так и остался один, сам по себе? Это был человек, склонный к сознательному одиночеству. Среди его немногих записей есть такая: «Если ты одинок, то полностью принадлежишь самому себе. Если рядом с тобой находится хотя бы один человек, то ты принадлежишь себе только наполовину или даже меньше, в пропорции к бездумности его поведения. А уж если рядом с тобой больше одного человека, то ты погружаешься в плачевное состояние, все глубже и глубже». Эту запись он сделал в зрелом возрасте, но, видимо, уже тогда, в 14–15 лет, болезненно ощущал для себя ненужность общества, бремя толпы. Кстати, очень интересные рассуждения об одиночестве Леонардо да Винчи можно найти также у Фрейда, очень советую с ними ознакомиться.

Во Флоренции Леонардо так и не стал участником праздника жизни, хотя был молод, умен и очень хорош собой. Портретов молодого Леонардо нет, но по сведениям, собранным Вазари, он был красив, высок, темноволос, с очень пышными и красивыми волосами. Необычайно сильный физически, он спокойно сгибал правой рукой подкову.

Его удивительное тяготение к уединенности почти полностью лишило исследователей сведений о нем. Нежелание делить с кем бы то ни было свое время, мысли, жизнь сделало его человеком почти полностью закрытым. Он создает даже особое письмо — пишет одинаково хорошо и правой и левой рукой (эта способность называется амбидекстр), но в основном справа налево, переворачивая буквы. Читать его письмо можно, но с трудом, только с помощью зеркала. Но ведь зеркало — один из наивных, ранних способов шифрования документов в начале Нового времени! И он, совсем еще юный человек, почти подросток, вместо того, чтобы веселиться и радоваться жизни, сознательно шифрует записи, никому не доверяя своих мыслей, уходя полностью в свое одиночество.

Итак, в праздничной Флоренции этот человек не выглядит праздничным. Поведение его необычно. С одной стороны, богатырь, красавец, все девушки заглядываются на него. С другой — чудак: не употребляет мясную пищу, покупает на рынке птиц и отпускает их на волю. Любит всякую живую тварь. Он часто присутствует при казнях, которых немало в праздничной Флоренции, быстро и точно зарисовывает выражение лиц людей, идущих на смерть. Для чего? Возможно, уже предчувствовал, что ему предстоит через много лет передать разнообразные проявления страстей человеческих в «Тайной вечере».

Сначала он создаст сценарий этого произведения, опишет, кто как реагирует на слова Христа «один из вас предаст Меня». Художник делает словесный набросок будущего полотна: «Один отодвинул пищу и отошел от стола, другой в ужасе бросился к своим сотоварищам спрашивать, что думают они». Все это он хорошо продумал, представил, пережил, очевидно, очень глубоко, очень лично. Написать полотно «Тайной вечери» он смог именно потому, что вся его предшествующая жизнь была подготовкой к этому.

Известен его ранний рисунок флорентийского периода — казненный человек по имени Бандино Баранчелла, один из покушавшихся на Лоренцо Великолепного, убийца брата Лоренцо Джулиано. После покушения и убийства он бежал в Константинополь, но был выдан султаном флорентийскому правителю. Лоренцо приказал повесить убийцу в проеме окна палаццо Веккьо. Этого повешенного Леонардо и зарисовал. Помимо рисунка сохранилось и отстраненное, точное описание его одежды от шапочки до чулок. Способность на все, даже на самое непереносимое смотреть глазами исследователя, отстраненно, профессионально — это качество редкое, подчас малообъяснимое. Думаю, именно из таких качеств и способностей складывается и формируется загадочная личность Леонардо.

Иногда, пытаясь понять его поведение и поступки, натыкаешься на причины простые, прозаические. Почему все-таки он не вошел в круг интеллектуалов, «любимцев богов», который создал при своем дворе Лоренцо Великолепный? В конце концов, окружение могло по-свойски втянуть в свои интеллектуальные занятия. А дело оказывается было в том, что для Леонардо, этого титана мысли и таланта, латынь так и не стала родным языком, на котором свободно изъяснялись в платоновской академии (академии, разумеется, условно), созданной Фичино. Леонардо страшно досадовал, но так и не смог преодолеть этой преграды. Потому и не был зван на празднования дней рождений Платона, которые регулярно проводились и становились празднествами мысли и духа.

Назовем и вторую причину. Художник во Флоренции того времени не считался интеллектуалом. Интеллектуалами были философы, поэты, филологи, переводчики с античных языков, мыслители. А художник, он по тем понятиям — ремесленник, ну, скажем, маляр высокой квалификации. Ему дают заказ — расписать стены. И он расписывает. Но ни заказчику, ни исполнителю тогда еще невдомек, что эти росписи — шедевры, которые переживут века и будут восхищать не одно поколение потомков. Известно, например, что Гирландайо, расписывая монастырь во Флоренции, кормился объедками с монастырской кухни, и отношение к нему было как к слуге, ничуть не уважительнее.

А Фичино и его круг — это соперники Петрарки, поклонники Платона, развивающие идеи античного философа и желающие воплотить их в жизнь. Это люди, которые создавали общественное мнение, чьи слова ловили, а поведение и одежду старались копировать. То, что их горячие споры, умные речи, абстрактные построения канут в Лету, а росписи Леонардо останутся на века, — об этом тогда никто не подозревал. Поистине «нам не дано предугадать, как слово наше отзовется». И не только, очевидно, слово, но и дело.

Однажды Верроккьо, учитель Леонардо, поручил ему написать фигуру ангела на одном из своих полотен, посвященном крещению Христа. Леонардо исполнил поручение. А дальше существует предание, что, увидев этого совершенно дивного ангела, мастер никогда больше не брал в руки кисть, поскольку осознал, что превзойден своим учеником. Изображение ангела сохранилось, оно прекрасно. И очевидно, вскоре после этого Леонардо открыл свою мастерскую, где начал работать самостоятельно.

Он хотел стать состоятельным. Хорошим примером в этом смысле был для него отец. К тому же он полагал правильным и справедливым для художника не нуждаться в деньгах, не думать постоянно о хлебе насущном. Но он не богатеет. Многих из его великих современников — Гирландайо, Боттичелли, Перуджино, Филиппо Липпи — папа Сикст IV приглашает работать в Ватикан. Леонардо приглашен не был. Возможно, поэтому у него могла родиться какая-то досада или даже обида. Он не был своим среди художников. Судьба свела его с ученым Тосканелли. Тогда впервые у него начали проявляться естественно-научные и инженерные наклонности. В это время он пишет свое знаменитое письмо к Лодовико Сфорца по прозванию Моро, правителю Милана, в котором говорит о своем желании перебраться в этот город.

Милан — город оружейников, мастеров, крепких людей, которые довольно скоро создадут здесь сильный промышленный центр. Флоренция, конечно, никогда таковой не была, можно даже сказать, что она была полной противоположностью Милана. Во Флоренции царил дух, Милан был сугубо материален. И двор известного Лодовико Сфорца не был таким изысканным и блестящим, как двор Лоренцо Медичи. Бывали там и праздники, и костюмированные балы, но до Флоренции им было далеко. Однако именно Милан, по-видимому, обладал свойствами, которые и заставили Леонардо сделать выбор в его пользу.

Вот оно, знаменитое письмо, в котором Леонардо, ищущий покровителя и денег, позиционирует себя строго как инженера и, более того, инженера военного: «У меня есть планы мостов, очень легких и прочных, весьма пригодных к переносу. Я нашел способы, как разрушить любую крепость или какое-либо другое укрепление, если, конечно, оно не построено на скале». Все очень рационально, четко, с этой замечательной оговоркой, потому что многие средневековые замки стоят на скалах, которые, кроме как динамитом, ничем не разрушишь. «У меня есть также чертежи для изготовления пушек, очень удобных и легких в транспортировке, с помощью которых можно разбрасывать маленькие камни наподобие града. Я знаю, как добраться в определенное место через пещеры по секретным путям без всякого шума. Я могу делать закрытые колесницы», — танк, танк, он говорит о танке, — «безопасные и неприступные, которые со своей артиллерией врываются во вражеский строй. Я могу создать катапульту, баллисту или другую машину удивительной силы». И в самом конце бегло: «Во дни мира я — зодчий и живописец». И это пишет создатель «Джоконды», «Тайной вечери», «Мадонны в гроте», «Мадонны Литы», «Мадонны Бенуа». «В дни мира» — значит, так, между прочим. Но дней мира было очень мало в Италии в то время. В сущности, все воевали против всех. И поэтому спрос на него как инженера должен был быть велик.

Леонардо это понимает, он рационален, умен и точен. Ясно и коротко он говорит, что может предложить, что умеет.

И Лодовико Сфорца принимает его предложение. Леонардо перебирается в Милан.

Что оценил Моро в Леонардо? Трудно поверить, но прежде всего правитель просит Леонардо продемонстрировать свое искусство игры на лютне. Было известно, что Леонардо превосходно играет на этом инструменте, который он собственноручно сделал из черепа лошади. Обрамленная серебром, лютня Леонардо издавала прекрасные, удивительные звуки, превосходя, конечно, лютню обычную. Фурор при дворе был грандиозный.

Очень скоро выяснилось, что Леонардо — отличный чтец, декламатор, что он виртуозно на ходу сочиняет стихи, а искусство импровизации ценилось в то время очень высоко. Он оказался прекрасным организатором праздников и карнавалов и делал это с удовольствием. Постепенно здесь, в Милане, раскрывались его удивительные качества, но Моро, и это была главная беда, не понимал, что ему достался волшебник. Его приказания были на редкость простыми, приземленными. Вот он просит Леонардо соорудить ванну для своей молодой жены, в которую страстно влюблен. Смешно!

Правда, первый его заказ был серьезным. Он приказал Леонардо да Винчи изготовить конный памятник основателю династии Сфорца, Франческо Сфорца. Как всякий узурпатор, Моро больше всего хочет доказать законность своей власти. Роскошная конная статуя должна была убедить всех в этом. Работа над статуей коня заняла шестнадцать лет. Согласимся, не у всякого правителя хватило бы терпения столько времени ждать.

Но лошадь вышла необыкновенная. Первая отливка в бронзе не удалась, потому что Леонардо все время экспериментировал, вводил новые материалы. Он снова изготовил макет. Но даже в макете лошадь потрясала, люди ходили на нее смотреть, зрелище было необыкновенное. Однако вскоре, когда Милан был захвачен французскими войсками, гасконские стрелки устроили из коня Леонардо мишень, а время, сырость, дождь завершили свое дело — статуя разрушилась. До потомков она дошла только в рисунках.

В Милане Леонардо работает над «Тайной вечерей». Вскоре всем становится совершенно очевидно, что художник он гениальный, очень скоро его назовут божественным. Единственным его соперником в живописи останется Микеланджело. Как инженер Леонардо тоже гениален — им создано бесчисленное множество удивительных проектов, в которых осуществлены идеи фантастические для того времени, совершенно неслыханные. Но они так и остаются проектами, ни один из них не воплощается ни в дереве, ни в металле. Это удручает его, ему кажется, что его знания и усилия напрасны. И тем не менее он получает огромное наслаждение осуществлять в чертежах и рисунках свои идеи, фантазировать, но со знанием дела, с отличной осведомленностью в самых разнообразных областях человеческих знаний.

Круг интересов его огромен. Он сказал свое слово в геологии, физике, анатомии, математике, ботанике, космологии, астрономии, механике. Он блестящий, прирожденный естествоиспытатель. И все-таки наибольшую, самозабвенную радость ему приносит инженерное дело. Здесь нет ему равных.

Почему же все-таки не реализуются его инженерные идеи? Многие считают, что до воплощения не доходило потому, что проекты требовали огромных затрат и еще потому, что кто-то должен был так же загореться, как и он. А Леонардо, выдвинув идею, придумав, как ее осуществить, тут же брался за другую. Мощно, не иссякая, работали фантазия и воображение, и глубокие познания, словно деревянные поленья, он с легкостью подбрасывал в этот искрометный костер созидания.

Перечислим некоторые его инженерные идеи. Проект канала от реки Арно, соединяющий Пизу и Флоренцию и питающийся ее водами. По подсчетам Леонардо, канал приносил бы огромный торговый доход, но никто этим не озаботился. Он сделал чертежи мельницы и других самых разнообразных механизмов, использующих силу воды. Их можно было построить без особых затрат. Не построили. Так и остались на бумаге спроектированные им машины для прядения и крутки шелка. В Милане, в этом огромном для того времени, густо заселенном городе, где очень часты были эпидемии чумы и страшная смертность, он разрабатывает проект города будущего — с широкими улицами, красивыми и чистыми домами, системой канализации. Но кто был в состоянии осуществить идею такого масштаба? Он придумал снаряды, которые взрываются, разбрасывая куски металла. В конце XVIII века это изобретение повторит британский офицер с французской фамилией Шрапнель.

Леонардо предложил идею массового производства, о чем еще никто не задумывался в то время. Например, он изобрел машину для шлифования игл с частотой вращения 100 оборотов в час, и точно подсчитал, какой доход она может дать. Оказалось, огромный. Но опять-таки никто этим не занялся. Придуманная им вращающаяся цепь для велосипеда будет заново изобретена и внедрена во Франции в 1832 году. А еще Леонардо рисовал сверлильные станки, конструировал шлюзы, плотины, землечерпалки, подъемные краны. Он фактически изобрел вертолет, парашют и ряд летательных аппаратов. Он жил напряженной, интенсивной жизнью изобретателя, создавая то, чему еще не было названий и чье время не пришло. И, конечно, именно в этом была причина неосуществления его проектов. Не было спроса на его предложения.

В 1499 году в Миланское герцогство вторгаются французские войска, Лодовико Сфорца бежит, и Леонардо остается без покровительства. Но, кажется, политические события его мало волнуют, они вынуждают его искать себе новое пристанище, только и всего. И в сущности, покинув Милан, он нигде не остается надолго. Начинается период его скитаний. Он то возвращается во Флоренцию, то на время отправляется в Рим по приглашению папы, то идет на службу к безусловному злодею Цезарю Борджиа, правителю Романии.

То редкое равнодушие прежде всего к политическому контексту жизни, которое изначально присуще Леонардо, в этот период проявляет себя особенно сильно. Но поскольку все зашифровано, скрыто от посторонних глаз, нет никаких реплик, хотя бы случайно долетевших слов, мы так и остаемся в неведении. Ну почему он идет служить к Борджиа, этому самому жестокому и коварному злодею и отравителю? Нет ответа.

Сфорца убил только одного своего родственника в борьбе за власть, Борджиа убил всех, до кого только мог дотянуться. Это был страшный правитель. Он получил от своего отца, папы Александра VI Борджиа, в управление очень привлекательную область — Романия на северо-западе Италии. Кто только не был там правителем! И византийцы, и лангобарды, и в «Священную Римскую империю» она входила, и, наконец, досталась папству. И вот Цезарь Борджиа решил именно здесь создать свое абсолютистское государство.

Вряд ли Леонардо идет к нему на службу от отчаяния. Ему не грозит нищета, его знают и уважают. Может быть он занимает должность архитектора, инженера в надежде воплотить хотя бы некоторые свои проекты? Это единственное разумное объяснение, хотя еще раз хочу напомнить — обычные человеческие мерки к Леонардо вряд ли применимы. В пору короткого служения у Борджиа он встретил в Урбино и подружился с человеком, которого можно назвать его единственным другом, — с Николо Макиавелли.

Оба не в меру умные, критически настроенные и слишком сильно отстраненные от реалий жизни. Ведь надо же было быть Макиавелли, чтобы в Цезаре Борджиа найти идеального правителя! А может быть, это тот уровень здравого смысла, который твердит тебе — «политик есть политик, не призывай его к нравственности, не будь наивным». По крайней мере, именно такая мысль владела Макиавелли.

После очередного, уже не первого массового убийства, которое устроил Борджиа, Леонардо его покидает. Связаны ли эти события? Не знаю. Вопрос остается открытым. Он снова попадает во Флоренцию, и городские власти поручают ему участвовать в росписи Дворца Синьории, где уже работает Микеланджело. И вот два этих титана трудятся каждый над своим произведением. Конечно, они ревнуют друг друга к работе, к заказчику, к славе. Леонардо уже где-то обронил, что у Микеланджело не живопись, а рисованная скульптура. А время от времени к ним заходит юный Рафаэль посмотреть, как идут дела. Сколько гениев на квадратный метр площади, просто невероятно!

Переезжая, странствуя, выполняя разные поручения, заказы, Леонардо создает несколько шедевров, которые возит с собой, не желая с ними расставаться. Это портрет Моны Лизы («Джоконда»), Иоанна Крестителя в молодости, Мадонны и святой Анны.

По приглашению французского короля Франциска I Леонардо приезжает во Францию. Для чего он нужен Франциску I? Для красоты, для почета и престижа. Потому что его называют «божественный Леонардо», и интеллектуальный, художественный мир знает это имя. И Франциску не терпится сказать: «Леонардо? Так он же у меня при дворе». Правда, король несколько раз давал понять Леонардо, что ждет от него чего-нибудь прославляющего, но все как-то не складывалось. Правая рука художника была парализована, левая работала, но… все шедевры были уже созданы. И тогда Франциск приобрел у него «Джоконду», проявив вполне деловой подход эпохи раннего Нового времени.

В последние годы Леонардо особенно занимали летательные аппараты и вопросы геронтологии. Известно, что он изучал тело некоего человека, который умер от старости, а потом написал: «Я анатомировал его, чтобы понять, как это происходит». Скончался Леонардо в небольшом французском городке Амбуаз, на реке Луаре, недалеко от королевского дворца. В полном сознании он написал: «Пора составить завещание, поскольку принимаю во внимание уверенность в смерти и неуверенность в часе оной». Он завещал свои рукописи и книги Франческо Домельти, одному из любимых учеников (он был всегда окружен учениками), и тихо скончался 2 мая 1519 года. У него есть такие строки: «Я не устаю, принося пользу. Естественно, природа сделала меня таким». Думаю, он сам ответил на таинственные вопросы, связанные с его жизнью, сказав слово «природа».

Новое время

Бенджамин Франклин

Лицо Американской Революции

Для некоторых не очень просвещенных людей Бенджамин Франклин — лицо на стодолларовой купюре. Если же говорить серьезно, он — лицо американской революции. Человек, воплотивший в себе новую нацию в процессе ее рождения, в период войны за независимость США в 1775–1783 годах. И первый дипломат, представлявший Соединенные Штаты в Западной Европе.

Враг Великобритании, один из тех, кто отколол от нее крупнейшие 13 колоний.

При этом интересно, что в 2006 году в Лондоне в честь 300-летия Франклина в единственном уцелевшем доме, когда-то ему принадлежавшем, был открыт его музей.

Английское правительство потратило несколько миллионов фунтов стерлингов на увековечение памяти человека, некогда заклятого врага Британии. Через многие годы стало ясно, распад Британской империи, которому, как мог, способствовал Франклин, пошел Англии на пользу.

Но Франклин не только политик. Он современник Ломоносова и тоже крупный ученый середины XVIII века, ставший членом Российской академии наук. И это при том, что он имел всего два класса образования. О таких людях сегодня принято говорить «селф-мейд» (сам себя сделавший).

Гуманист, враг рабства, расположивший к себе интеллектуалов даже во враждебной Англии. Человек, чьи недостатки были очевидным продолжением достоинств. Великий острослов Марк Твен не любил Франклина за морализаторство. Но это было морализаторство, основанное на глубоком убеждении.

Восемьдесят четыре года жизни. И только в возрасте семидесяти семи лет он оставил политическое поприще, чтобы провести остаток жизни в кругу семьи.

Франклин родился 17 января 1706 года в Бостоне, маленьком, очень грязном захолустном городке с населением примерно пять тысяч человек. Через много лет, видимо вспомнив детство, Франклин всерьез занялся чисткой американских городов.

Отец, Джозайя Франклин, владел мастерской по изготовлению мыла и сальных свечей. Он был родом из графства Нортгемптон в Северной Англии. В 1683 году вместе с первой женой и тремя детьми он бежал в Америку от религиозных преследований.

Родители и другие родственники Бенджамина были людьми незаурядными. Например, один из его дядюшек, будучи красильщиком шерсти, писал стихи. В семье высоко ценили духовную свободу. Со временем сам Франклин твердо стал на позиции деизма, течения, не присоединившегося ни к одной официальной конфессии. Он полагал, что бог сотворил мир, но после этого в дела мирские не вмешивается. Поэтому человек должен все решать сам. Многие современники считали Франклина безбожником, хотя это было вовсе не так.

Детство Франклина — это малоприятные запахи мыловарни. Занятие отца было не очень почетно, но относительно доходно. А денег требовалось много: семья была многодетная. Семеро детей от первого брака и еще десять — от второго, с Абиа Фолгер. Бенджамин (или Вениамин, от латинского VENIA — милость, благодеяние) был 15-м ребенком в семье. И последним сыном: после него родились две его сестры.

В мемуарах Франклин с удовольствием вспоминал, как много народу собиралось обычно за домашним столом. За едой, довольно скудной, велись важные разговоры, как правило на темы морали. На всю жизнь у Франклина осталась эта привычка — совершенно не замечать, что он ест. Для него это никогда не имело значения, хотя с годами он сделал головокружительную карьеру и ему доводилось обедать и с маркизами, и с королями. Франклин ценил не еду, а общение во время трапезы.

Еще одна детская привычка — чтение. Франклин писал, что он не помнил себя не умеющим читать. К моменту, когда отец отдал его в школу, восьмилетний Бенджамин уже умел читать.

Надо сказать, Джозайя Франклин не стремился передать младшему сыну свое мыловаренное ремесло. Он видел способности мальчика, его тяготение к интеллектуальным занятиям и мечтал о том, чтобы тот получил хорошее образование. В те годы в американских колониях Великобритании человеку из небогатой семьи шанс выйти в интеллектуалы давала карьера священника.

С таким расчетом отец и отправил Бенджамина в относительно престижную для Пенсильвании Грамматическую школу. Мальчик проучился там год, делая большие успехи в каллиграфии и чтении. Но у него не было никаких успехов в математике. Он освоил ее позже и совершенно самостоятельно.

Через год стало ясно, что отец не в состоянии платить за обучение сына в Грамматической школе. Пришлось перейти в более дешевую — Школу письма и арифметики. В 10 лет Франклин окончил ее и больше никогда нигде не учился. Он начал работать в мастерской отца. Мальчику давали разные мелкие поручения и лишь иногда доверяли самому изготовить свечу.

Все задания Бенджамин выполнял с удивительной добросовестностью, которая отличала его и потом, в течение всей жизни. Все, за что он брался, независимо от того, нравилось ему или нет, он делал хорошо и основательно.

Мыловаренное ремесло его не увлекало. Его настоящей страстью было море. Живя на побережье, он мог подолгу наслаждаться красотой моря. Была и еще одна страсть — чтение. Бенджамин читал все больше и больше. И очень страдал от дефицита книг. Не удивительно, что именно он, став зрелым политиком, создал первую американскую публичную библиотеку. А в детстве и юности книги ему приходилось добывать с большим трудом. Так, Франклин познакомился с одним купцом, у которого были книги, и брал их почитать на ночь, обещая не помять и не испачкать. Глотая книгу за одну ночь, юноша еще не знал, что формирует собственную личность.

В 12 лет Бенджамина отдали в обучение к старшему сводному брату Джеймсу, у которого была своя типография. Это была большая удача. Здесь Франклин обрел первое поприще, на котором мог чего-то достигнуть и быть счастливым. И это несмотря на кабальный договор: восемь лет работы в типографии без жалованья.

Но даже живя в нищете, все копейки, которые у него были, Франклин тратил на книги. В 12 лет он уже прочел «Опыт о человеческом разуме» Джона Локка, к которому впоследствии не раз возвращался. Затем увлекся Плутархом. Поглощенный античной литературой и историографией, Бенджамин целенаправленно овладевал приемами сократического разговора — учился вести беседу о сложных философских проблемах и ставить точные вопросы, помогающие найти ответ.

Кроме того, Франклин самостоятельно изучал языки. Освоил французский настолько, что говорил на нем совершенно свободно, а еще знал итальянский, испанский и латынь. В нем сочетались выдающиеся способности и выдающееся усердие.

В 1721 году, когда ему было 15 лет, его брат начал издавать журнал. И Бенджамин тайно, меняя почерк, стал писать туда статьи. Эти анонимные тексты принесли изданию успех. Но когда секрет раскрылся, брат, вместо того чтобы выразить благодарность, видимо из черной зависти, устроил ему грубую сцену. На сторону старшего встал и отец, считавший, что младший сын проявил неуважение к семейным традициям. У Бенджамина было острое чувство собственного достоинства. Поэтому он разорвал договор и ушел буквально ни с чем.

Плохо одетый, совершенно нищий, он перебрался на каком-то суденышке в Нью-Йорк, где не нашел никакой работы, а оттуда — в Филадельфию. Она и стала городом его жизни.

В мемуарах Франклин вспоминал о том, как, качаясь от голода, он пошел купить себе какую-нибудь булку. И выяснилось, что хлеб в Филадельфии дешевле, чем в Бостоне! Как же был счастлив голодный юноша, которому дали целых четыре булки! Он ел на ходу — и в эту минуту его увидела с балкона его будущая жена. Она улыбнулась забавному юноше с булкой. А он просто прошел мимо. У него остался кусок хлеба, и он отдал его женщине с ребенком, которая приплыла на том же суденышке и была в такой же крайности, как он сам.

В Филадельфии Франклин опять устроился рабочим в типографию. И довольно скоро стал известен как семнадцатилетний мудрец. Он был настолько начитан и умен, что люди тянулись к нему, любили с ним разговаривать. Молва была такой громкой, что Франклином заинтересовался губернатор Пенсильвании Уильям Кейт — английский чиновник, хитрый и склонный к авантюризму. Он решил воспользоваться талантами юноши и предложил ему отправиться в Англию, чтобы там усовершенствовать свое типографское мастерство. Обещал дать рекомендации и деньги. Все это оказалось обманом. Как выяснилось, у Кейта была очень плохая репутация. Его рекомендации ничего не стоили. У всех, к кому Франклин обратился, он получил отказ.

Но Бенджамин не растерялся и не пропал. Он устроился в одну типографию, потом в другую. Всего он провел в Лондоне два года, с 1724-го по 1726-й. И действительно обрел высочайшую квалификацию, ведь типографское дело в метрополии было поставлено гораздо лучше, чем в колониях.

Здесь Франклин написал первую книжку с наивным, очень в духе XVIII века названием — «Рассуждение о свободе и необходимости удовольствий и страданий». Она вышли анонимно, маленьким тиражом, который Бенджамин сам раздавал друзьям и знакомым. Тем не менее книга произвела впечатление. Многих заинтересовал этот типографский рабочий, который в неполные 20 лет рассуждал на уровне маститых мыслителей французского Просвещения.

Вернувшись в Филадельфию, Франклин с 1727 по 1728 год работал в типографии некоего Краймера. В этот период юноша составил план морального самосовершенствования. Он выбрал 13 добродетелей, расставил их по номерам и написал, как он их понимает. Более того — он дал себе клятву каждый день отмечать, соблюдал ли он эти добродетели. Даже вычертил специальный график.

Формулировки звучали, например, так: «Бережливость (добродетель номер пять). Позволяй себе только те расходы, что принесут пользу другим или тебе самому; ничего не растрачивай попусту. Справедливость (номер восемь). Никогда не обижай людей, причиняя им зло или не делая добра, как велит долг. Чистоплотность — добродетель номер десять. Не допускай ни малейшей грязи ни на себе, ни в одежде, ни в доме». Последняя же по счету «заповедь Франклина», Кротость, звучала так: «Следуй примеру Иисуса и Сократа».

На первый взгляд эти принципы кажутся очень простыми и наивными. Но люди тянулись к незаурядному юноше. Работая в типографии Краймера, он организовал то, что сам называл «хунтой». Это был философский просветительский кружок, который, с согласия хозяина, собирался по пятницам в типографии. Хозяин не возражал, потому что участники кружка не пили алкоголя. Франклин глубоко презирал спиртное и считал, что люди, которые тратят время и здоровье на пиво, глубоко заблуждаются.

Задачей кружка было нравственное совершенствование его участников. Из их общения исключались такие слова, как «конечно, несомненно». Они были заменены выражениями «я полагаю», «мне так кажется в данный момент». В конце жизни, работая над мемуарами, Франклин отметил, что приобретенный тогда навык сыграл колоссальную роль в его будущей дипломатической деятельности. Он писал: «Думаю, что этой своей привычке вот так изъясняться после моего качества честности я больше всего обязан тем, что мои соотечественники столь рано стали считаться с моим мнением, а также с моим большим влиянием в общественных советах, куда меня избирали, ибо я был плохим, некрасноречивым оратором, затруднялся в выборе слов, говорил не очень правильно. И, несмотря на это, обычно проводил свою точку зрения». Очень трезвый самоанализ! Франклин жил в эпоху, прославившую ораторов революции. Был не слишком красноречив, но сделал блистательную карьеру.

В его жизни вообще множество подобных противоречий. Например, именно у него, человека совершенно неромантического, простоватого морализатора, была возвышенная и трогательная история любви. Первого сентября 1730 года Франклин женился на той самой Деборе Рид, которая когда-то улыбнулась ему, нищему юноше с булкой. Познакомившись, они сразу очень понравились друг другу и перед отъездом Бенджамина в Лондон обручились. Однако после этого Франклин почти два года не давал о себе знать. Он совершенно отвлекся. И вовсе не на других девушек. Его поглотила интеллектуальная жизнь Лондона.

Дебора сочла себя забытой, и родственники уговорили ее выйти замуж за некоего Роджерса, который оказался сущим мерзавцем. Он промотал все деньги, залез в долги и бежал от неприятностей на Антильские острова — место каторги и ссылки. Может быть, он и собирался там что-то заработать, но вскоре умер. Вернувшийся тем временем из Англии Франклин вновь сделал Деборе предложение, и оно было принято. Всю жизнь потом он благодарил бога за то, что у него такая жена, и корил себя за то, что чуть было не потерял ее навсегда.

В 1729 году у Франклина появилась собственная типография. Он нашел человека, который вложил свой капитал в это предприятие. Со временем Франклин вернул долг. С его желанием и умением работать он быстро богател. Помогла, конечно, и женитьба: Дебора была из зажиточной семьи.

В общем, все шло хорошо. Франклин получил подряд на печатание банковских билетов в штате Нью-Джерси. Кстати, этот опыт позволил ему написать трактат о бумажных деньгах, высоко оцененный потом Карлом Марксом. Кружки-хунты распространялись по американским колониям. Они дали начало сети публичных библиотек по подписке. Это сыграло важную роль в интеллектуализации этих, поначалу очень провинциальных, сельских владений Англии.

Укреплялась и репутация Франклина-мыслителя. Он сделался общественным человеком. В 1736 году был избран секретарем Законодательного Собрания Пенсильвании, а в 1737-м — в Ассамблею провинции и назначен почтмейстером Филадельфии. Это очень большая должность. От работы почты в те времена, в особенности при наличии у Англии заморских колоний, зависела вся система контроля и управления. Почта была важнейшим нервом, связующим колонии и метрополию. Франклин очень дорожил этой должностью. После одного неприятного эпизода он был от нее временно отстранен и очень от этого страдал. А позже он стал главным почтмейстером союзных колоний.

К этому времени Франклин, с двумя классами образования, обрел славу ученого. Его увлекали опыты с электричеством. Это было модно, но не все достигали в своих экспериментах подобных успехов. Поначалу занятия Франклина имели салонный оттенок: он устраивал представления в салонах богатых людей. Но от развлечения он перешел к науке. В 1750-х годах он составил подробный доклад о результатах своих опытов. Сделал вывод о родственности электричества и молнии. И изобрел громоотвод. Это изобретение заметили не сразу, но со временем оно зазвучало по всему свету очень громко. Его признала Королевская Академия в Англии.

Кроме того, Франклин усовершенствовал систему электрического освещения. Изобрел он и знаменитый камин Франклина, позволивший лучше отапливать помещения в его любимой Филадельфии. А живя в Англии, придумал бифокальные очки, при помощи которых можно было и читать книгу, и смотреть вдаль. Он вообще был силен в прикладной науке.

Не кто иной, как Франклин предложил переход на летнее время. Он считал, что это позволит экономить дрова. А принято такое решение было в США только во время Первой мировой войны, чтобы экономить горючее.

Его сочинения составляют 40 томов. Он написал труды в области метеорологии, теории кораблестроения, духовой музыки. Настоящий энциклопедист, достигший ранга ученого путем самообразования.

Для Филадельфии Франклин сделал чрезвычайно много. Он был удивительно практичным человеком, склонным к применению любого научного изобретения в повседневной жизни людей. У него была простая мысль: надо заботиться о повседневных удобствах. Людям нужны безопасность, тепло, свет, чистота. Например, он создал вольную команду пожаротушения и добился сокращения числа пожаров. В Филадельфии, прежде утопавшей в грязи, были сооружены тротуары. Открылась первая общественная больница. Франклин был человеком без гонора, без белых перчаток на руках. И когда понадобилось, увлеченно занимался и проблемой очистки города, и совершенствованием дорог. Он понимал, что это необходимо, а значит, достойно. И позже, став всемирно известным ученым и политиком, он не брезговал простыми житейскими вопросами.

Высоко ценил Франклин и просвещение. Он стал инициатором создания Пенсильванского университета, который был открыт в 1751 году. Когда же ему предложили возглавить университет, он отказался, помня все-таки, что не имеет серьезного образования. Кстати, в эпитафии, которую Франклин в 23 года сочинил для собственной могилы, он называл себя всего лишь типографским наборщиком.

В 1754 году по инициативе Англии был созван первый Конгресс представителей колоний в Олбани. Выступая там, Франклин предложил создать союз колоний — прообраз будущих Соединенных Штатов. Революционером он не был — но стал сторонником революции.

А в 1755 году Франклин побывал даже полковником милиции. Слово «милиция» означает в данном случае — ополчение, защищающее границы Пенсильвании. Во время войны между Англией и Францией, когда французам удалось заключить мир с местными индейскими племенами, Пенсильвания подвергалась страшным индейским набегам. Уничтожались целые деревни. И Франклин, не имевший никакого вкуса к военной карьере, стал руководить самообороной. Это решение стоило ему ровно половины немалого уже состояния. Генерал, который получил от него личные средства на оборону Пенсильвании и дал ему расписку, погиб, и деньги не были возвращены.

Постепенно Франклин продвигался по карьерной лестнице внутри колониальной английской администрации. Он не был в ту пору врагом англичан и долгое время считал, что можно мирно договориться с метрополией, с английским королем Георгом III. В действительности с этим человеком никому не удавалось договориться, так как он проводил крайне негибкую, недальновидную политику в отношении американских колоний.

Но Франклин во время следующего долгого пребывания в Англии — с 1757 по 1762 год — делал все, чтобы мирно разрешить противоречия. Он пытался добиться, чтобы Англия предоставила колониям больше автономии и не грабила их беспощадными налогами. Но его предложения не находили отклика у британских властей. Бездарные ставленники Георга III не желали понимать, что приближался распад Британской империи.

В последующие годы недоброжелатели обвиняли Франклина в том, что он слишком долго придерживался мирной тактики в переговорах с англичанами. Но ведь это так понятно: он не хотел крови, не хотел того ужаса, который непременно несет в себе революция. «Восстания нет, — говорил он. — Но его создадут».

Что было бы, если бы Англия пошла на радикальное снижение налогов и таможенных пошлин, если бы вступила с колониями в продуктивные переговоры? Безусловно, Соединенные Штаты все равно бы образовались. Но позже и, может быть, меньшей кровью.

Но понимания не было. И спокойный, лояльный Бенджамин Франклин начал поворот в сторону революции. Он писал талантливые памфлеты в защиту американских колоний, демонстрируя прекрасный литературный стиль. Их читала вся интеллектуальная Англия. Причем Франклин никогда не призывал к кровавой борьбе.

А крах империи приближался. Знаком начала американской революции стало так называемое Бостонское чаепитие 1773 года. Тогда в Бостоне, родном городе Франклина, противники высоких пошлин, переодевшись индейцами, прорвались на корабли, стоявшие в порту, и сбросили в море весь привезенный из Англии чай. С этого момента в колониях началась кампания против употребления чая, который там очень любили.

В 1776 году, когда на втором Континентальном конгрессе — съезде депутатов от 13 североамериканских колоний — была подписана Декларация о независимости США, Франклину уже исполнилось 70 лет. Семидесятилетний революционер и крупный политик — фигура нетипичная, немассовая. У многих в этом возрасте активная политическая жизнь заканчивается. У него же она была в разгаре. Он участвовал в составлении Декларации независимости вместе с другими отцами-основателями США, в том числе Джорджем Вашингтоном и Томасом Джефферсоном. Именно Франклин настоял на том, чтобы все участники Конгресса подписали Декларацию и проголосовали за нее.

Поворот к революции давался Франклину вовсе не просто. В 1774 году он овдовел: Дебора очень тосковала во время длительной разлуки, когда муж был в Англии, и умерла, не дождавшись его. А через два года возник еще и конфликт с сыном. У Франклина был незаконнорожденный сын Уильям, появившийся на свет еще до женитьбы отца. Франклин много делал для него, продвигал его в жизни. В 1776 году Уильям занимал должность губернатора Нью-Джерси — и выступил против Декларации. Он принадлежал к числу лоялистов — тех, кто выступал за сохранение лояльного отношения к законному правительству. А законной была власть английского короля. Любая гражданская война проходит через семью, жестоко разделяя близких. Конечно, Франклину было больно сознавать, что они с сыном так безнадежно разошлись.

После подписания Декларации независимости, в декабре 1776 года, Франклин был направлен только что провозглашенными Соединенными Штатами в Париж. Вместе с ним представлять интересы мятежных колоний должны были двое его коллег — Ли и Дин, наделенные такими же правами, как и он. К сожалению, они не только не помогали ему, но и во многом вредили.

Франклин прибыл в Париж в составе комиссии по международным делам. Видимо, специально для маскировки был пущен слух, будто на самом деле он приехал во Францию, чтобы отойти от борьбы. Он стар и хочет спокойно дожить остаток дней. Русский посол, князь С. И. Барятинский писал, что, по мнению некоторых, Франклин находится в Париже только для того, чтобы отдать учиться двух своих внуков. Сам же он направляется в Швейцарию и везет с собой золото в слитках на 600 тысяч ливров с намерением купить себе замок.

Правда, князь Барятинский все-таки упомянул версию о том, что Франклин прибыл искать союза с Францией для колоний. Казалось бы, совсем абсурдное предположение! Какие могут быть надежды на союз мятежных колоний с абсолютистской Францией, такой же колониальной державой, как и Великобритания?

Франклин провел во Франции девять лет. Поначалу его миссия складывалась очень трудно, потому что Штаты терпели поражение в войне. Даже талантливому полководцу генералу Вашингтону не удавалось создать армию из ополчения фермеров, то есть, в сущности, из ничего. Американцам противостояла мощная английская военно-колониальная машина, которая имела огромный опыт усмирения бунтовщиков.

Но несмотря на первоначальные неудачи своей миссии, Франклин познакомился в Париже с известными людьми, вошел в их среду, сделался безмерно популярным. Один из русских дипломатов отмечал: «Все только и говорят о Франклине». Среди тех, с кем он встречался, был Вольтер. Великий француз заговорил со знаменитым американцем по-английски, подчеркнув: «Я буду говорить на языке Франклина». Для элегантного XVIII века быть модным — это чрезвычайно важно.

Вольтер и Франклин выступили на заседании Парижской академии наук. Даже недруги признавали, что их появление вызвало шумный восторг. Побывал Франклин и в поместье Вольтера. Там сам хозяин довольно странным образом благословил внука Франклина, сказав: «Люби бога и свободу». Кстати, эти слова в очередной раз свидетельствуют о том, что Вольтера совершенно напрасно называют безбожником. Он был не атеистом, а борцом с католической церковью. И как перекликаются слова Вольтера с призывом Франклина следовать примеру Иисуса и Сократа! Удивительно близки по духу оказались утонченный, изысканный и, конечно, высокообразованный Вольтер и этот самоучка, сын мыловара. Их объединили любовь к науке и тяготение к свободе.

Франция того времени — это страна не только абсолютистская, но и предреволюционная. В год приезда Франклина до Великой французской революции оставалось 13 лет. Но его главное дело — привлечение достойных людей к идеям революции американской. Привлечение собственной незаурядной личностью.

Именно Франклин рекомендовал Вашингтону молодого поляка Тадеуша Костюшко, обучавшегося в Парижской военной академии. В дальнейшем этот благородный и смелый человек героически проявил себя при Саратоге — в решающем сражении американской революции.

Маркиз Жильбер де Лафайет, пылкий 18-летний юноша, отправился воевать в Америку, видимо, без прямого воздействия Франклина. Когда, овеянный славой героя войны за независимость, он возвратился, то не мог появиться в Париже, потому что участвовал в войне без разрешения королевского двора. Для маркиза это непозволительно. Но суровость позднего французского абсолютизма сильно смягчалась его дряхлостью. Принять к Лафайету строгие меры уже не могли. Он просто остановился подальше от Парижа, в Гавре. И Бенджамин Франклин, воплощавший в себе зарождающуюся американскую нацию, отправил маркизу награду — золотую саблю с дивными гравировками и инкрустацией. Он наверняка потратил на это собственные средства. Это был по-настоящему бескорыстный человек. Его биография ярко доказывает, что деньги отнюдь не обязательно должны ассоциироваться только с черными делами.

Живя во Франции, Франклин встречался или переписывался с мыслителями и будущими деятелями французской революции: аббатом Сийесом; философом Даламбе-ром; журналистом, будущим якобинцем Маратом, который уже создал знаменитый памфлет «Цепи рабства», направленный против абсолютизма. Наконец, Франклину прислал письмо безвестный пока адвокат из провинции Аррас — Максимилиан Робеспьер. Ему пришлось вести дело о громоотводе. Некоторые обыватели считали, что это опасная затея, рассказывали, что некто пострадал, экспериментируя с громоотводом. Сам же Робеспьер стоял на прогрессивных позициях. Адрес Франклина знали все: «Париж. Бенджамину Франклину». И Робеспьер написал ему, что защищал идею громоотвода и что считает его изобретателя самым славным ученым в мире.

Важную роль для успеха миссии Франклина в Париже сыграл драматург, интеллектуал, знаменитый острослов Бомарше. История его отношений с Франклином блестяще описана в романе Л. Фейхтвангера «Лисы в винограднике». Бомарше сочетал в себе черты просветителя, сторонника свободы личности — и делового человека, не брезговавшего никакими средствами для получения прибыли. Ему очень хотелось поддержать колонии в их борьбе за свободу, но так, чтобы иметь от этого финансовую выгоду. Бомарше создал фиктивный торговый дом «Гарталес и компания». Ни для кого не было секретом, что за фамилия использовалась в названии. Дело в том, что Горацио Гарталес — псевдоним Бомарше. Одряхлевший режим Людовика XVI был не в силах помешать хитрому буржуа Бомарше работать на американскую революцию. Через торговый дом «Гарталес и компания» из монархической Франции в революционную Америку шли денежные средства и оружие. Бомарше и Франклин стали друзьями.

И хотя духовно Франклину были близки совсем другие люди, он ценил деловые качества Бомарше и сотрудничество с ним.

Что же толкало Францию к заключению союза с США?

С одной стороны, потери в недавней Семилетней войне. По итогам этой войны 1756–1763 годов Франция лишилась таких владений, как Канада, часть Луизианы, Флорида, территории в Индии. Она перестала быть второй по величине и значимости колониальной державой.

Франция стремилась взять реванш у Великобритании. Война Соединенных Штатов за независимость давала Франции прекрасную возможность разбить врага, но не собственными руками.

Кроме того, выбор Франции был во многом предопределен в 1777 году результатами сражения при Саратоге. После этой битвы французский министр иностранных дел сказал, что пора решать вопрос. Стало ясно, что восставшие штаты могут победить — и тогда Франция не закрепит своих почти утраченных позиций на американском континенте.

Так что 6 февраля 1778 года были подписаны союзный и торговый договоры между Францией и США. Сам этот факт означал признание нового государства. А 14 сентября 1778 года Бенджамин Франклин стал полномочным представителем США во Франции. Прекратила существование Объединенная комиссия Конгресса, в которой ему так трудно было взаимодействовать со своими партнерами. Им пришлось признать, что Франклин одержал верх.

В эти годы Европу и весь мир волновало, какую позицию займет в отношении Соединенных Штатов Америки монархическая Россия. Лично Екатерина II поддерживала английское правительство и английского короля. Но, как дальновидная правительница, она избрала политику так называемого вооруженного нейтралитета. Объявив о нем, Россия подорвала господство английского военного флота.

Союз между США и Францией и позиция России подтолкнули возникновение антианглийской коалиции. К ней присоединились Испания и Голландия. Появление Лиги вооруженного нейтралитета нанесло удар по владычеству Англии на морях.

Франклин приобрел большую известность в России. Екатерина II, писавшая о Радищеве, что он бунтовщик хуже Пугачева, заметила в его книге положительный отзыв о Франклине. Но она не была настроена однозначно против Франклина. Императрица была человеком просвещенным, а Франклин был энциклопедической личностью, символом Просвещения. И хотя личные контакты Екатерины с Франклином — посланцем бунтовщиков — были невозможны, она не объявляла ему войны.

Екатерина была достаточно умна, чтобы закрывать глаза на многочисленные упоминания Франклина-ученого в русских газетах. Он прославился как исследователь электричества, о нем одобрительно отозвался М. В. Ломоносов. Наконец, в 1779 году, после заключения союза между США и Францией, Франклин был единогласно избран членом Российской академии наук.

Этому решению всячески содействовала подруга Екатерины II Екатерина Дашкова. В ответ Франклин включил ее в Американское философское общество. Женщина — член философского общества — редкое явление для XVIII века.

В Париже Франклин встречался с писателем Д. И. Фонвизиным. Впечатление было взаимно благоприятным. Начиная с 1778 года произведения Франклина начали переводиться на русский язык. Самым популярным был «Альманах бедного Ричарда». А в 1791 году была опубликована в переводе на русский язык автобиография Франклина, которую хвалил сам Карамзин, а вслед за ним, уже после смерти Франклина, оценил и Пушкин. Это действительно очень искренняя, трогательная книга, страницы которой заполнены воспоминаниями о прекраснейших, достойнейших людях. И это очень показательно. Скажи, как ты отзываешься о людях, и я многое скажу о тебе…

Воспоминания Франклина характеризуют его как предельно скромного человека. О некоторых важных деяниях он говорит так: «Мне приписали этот проект. Это не я! На самом деле его готовил такой-то достойнейший человек, а я ему только помогал».

Еще одна важная миссия Франклина в Париже — тайные переговоры с Англией. Их вел с представителем мятежных колоний специальный уполномоченный английского правительства Освальд. Положение Великобритании было очень тяжелым. Признать утрату американских колоний означало признать начало распада великой колониальной империи. Переговорный процесс шел пять лет и завершился подписанием Версальского мирного договора 1783 года. То, что Англия признала независимость колоний, можно уверенно назвать дипломатическим подвигом Бенджамина Франклина. По тому же договору Франция получила Сенегал и Тобаго, а Испания — Прован, Минорку и часть Флориды. И даже Людовик XVI, считавший американцев бунтовщиками, был доволен достигнутым результатом. А Франклин, кстати, всегда утверждал, что Франция выиграет от союза с Соединенными Штатами. Вообще признание США в Европе знаменовало начало новой эпохи в мировой истории.

При этом еще в разгар переговоров, в 1781 году, он просился в отставку, объясняя свое желание так: «Мои умственные способности, кажется, не ослабели. Очевидно, я узнаю об этом последним. Но я чувствую, что слабею физически. Я опасаюсь, что наши интересы могут пострадать из-за этого». У Франклина была и конкретная кандидатура на должность посла. Но Конгресс США 75-летнему Франклину первоначально в отставке отказал.

Франклин полюбил Париж. Но он отдал столько сил своей родине, что не мог не вернуться туда. В Соединенных Штатах он был встречен восторженно. Впереди у него было еще одно важное, знаковое деяние — он поставил свою подпись под Конституцией США.

Единственный из отцов-основателей, Франклин подписал все три документа: Декларацию о независимости, Версальский договор и Конституцию.

Последние годы он провел в кругу семьи. И казалось, забыл о великих борениях. Но нет! За 25 дней до смерти Франклин направил в Конгресс письмо об отмене рабства. Он успел принять участие в первых шагах еще совсем слабого в тот момент движения аболиционизма, которому предстояло в конце концов победить. Франклин обращался к Конгрессу США от имени аболиционистского общества Пенсильвании. Потом такие общества возникли по всей стране.

«Рабство, — говорилось в письме, — это жестокое унижение человеческой природы. Несчастный человек, с которым долго обращались как с животным, очень часто опускается и не имеет человеческого достоинства. Тягостные цепи, которые связывают его тело, сковывают его умственные способности и ослабляют общественную привязанность его сердца». Элегантно и сентиментально — в стиле XVIII столетия. Впереди была вторая американская революция, новая гражданская война — и та поправка в Конституции, которой Франклину не удалось добиться. До отмены рабства, состоявшейся в 1864 году, оставалось еще больше 70 лет. А Франклину в отношении рабства все было ясно. Свою первую статью против рабства он написал в 1751 году, почти за 40 лет до этого.

Бенджамин Франклин умер в 1790 году. Ушел из жизни совершенно не склонный к агрессии и воинственности человек, ставший особым, интеллектуальным революционером. Почти все свои деньги он завещал не внукам, а штату Пенсильвания на обустройство больниц и школ, причем получить средства следовало через 200 лет, когда образуются крупные проценты. Он, как всегда, произвел точный расчет.

А своему товарищу по революции Джорджу Вашингтону Франклин завещал посох из дикой яблони, с которым не расставался в последние годы жизни. И Вашингтон хранил этот посох до конца своих дней. Первый президент США, как и его друг Франклин, был высоконравственным человеком, которого не смогло одолеть губительное влияние власти. Американский опыт заставляет думать о том, как важно, когда у истоков национальной истории стоят достойные люди.

Перед смертью Франклин сожалел об одном — что наука его времени еще не достигла таких возможностей, чтобы человека умирающего заморозить на время, а, например, через 100 лет оживить и дать посмотреть, что получилось. Трудно сказать, как воспринял бы Франклин то, что через 100 лет он будет смотреть на весь мир со 100-долларовой банкноты…

Мария Антуанетта

Королева и толпа

Эта женщина, королева, прожившая недолгую жизнь, чем она запечатлелась в истории?

Думаю, поразительным легкомыслием и незнанием своего народа, своей страны — Франции. И незнание это зашло так далеко, что, когда народ восстал, и дело шло к революции, страшной и кровавой, она по-детски спрашивала: «Что это с ними?» — «Они хотят хлеба, у них нечего есть». — «Пусть едят пирожные», — отвечала она. Ее ответ стал историческим анекдотом. И как всякий исторический анекдот, он передает сущность, квинтэссенцию образа.

И второе. Всем запомнилась ее страшная смерть на гильотине. В 1793 году самая изящная головка Европы по требованию восставшего народа была отрублена и показана палачом яростной и улюлюкающей толпе. Жуткая, мрачная картина! Какой бы ни была Мария Антуанетта, этот финал, безусловно, пример бессмысленности и дикости революции.

Что может быть хуже революции? Спрашиваю я себя и отвечаю: только еще одна революция. Французская, которую в силу склонности обожествлять и возвеличивать любые потрясения, советское время называло Великой, была кровавой. И большевики учились именно у нее. Ленин был добровольным и, наверное, лучшим учеником Робеспьера и якобинцев. Оттуда — и «враги народа», и «тройки», и стучащая непрерывно гильотина — изменились лишь технические средства, и жертв стало неизмеримо больше. Как отличный ученик Ленин пошел дальше своего учителя.

Так вот, в это страшное время довелось оказаться во Франции Марии Антуанетте. Она родилась 2 ноября 1755 года. Ее родители — император Франц I Австрийский и Мария Терезия, его жена и соправительница. В 1770 году Марию Антуанетту выдают замуж за французского дофина. Ей 15 лет. Ему примерно столько же. Но у нее как-то затянулось детство, ей еще хотелось играть в куклы. Однажды в Версале ее застали в одной из отдаленных комнат, где она играла с кем-то «из простых». Отправляясь во Францию, она все порывалась взять свои игрушки, но ей запретили. Принадлежность к царствующему дому, требования соблюдения протокола вводили массу запретов, создавая своеобразную моральную тюрьму, в которой и оказалась эта девочка-подросток. Это меняет, уродует личность.

Итак, супруги почти ровесники. Муж Антуанетты, Людовик — третий внук Людовика XV, и никто не рассчитывал, что он станет королем. И сам он к этому, судя по всему, был очень мало расположен. Но так получилось, что его старшие братья умерли, и он стал единственным дофином. А Мария Антуанетта — дофиной. И оказалось, что эта юная пара воплощает преемственность власти во Франции и вселяет надежду. Потому что последние годы Людовика XV — это годы разврата и морального разложения, время кризиса аристократии, кризиса абсолютистского режима. И старый король был живым воплощением всего этого. Неприязнь к его образу жизни уже не скрывается в стране. Одряхлевший, развратный, король вызывает брезгливость. Сильное раздражение охватывает высший свет, когда фаворитка короля мадам Дюбарри, женщина из низов, из низов достаточно грязных, получает титул графини и начинает царить при Версальском дворе! Но такова была воля Людовика.

И вот тут-то и появляется эта юная девушка, Мария Антуанетта. Ее окружает Малый двор дофина, играющий очень заметную роль в политической жизни Франции.

Я не случайно назвала очерк «Королева и толпа». Как мне кажется, Мария Антуанетта провела свою жизнь между двумя разновеликими, но сильно враждебными толпами. Это толпа народная и толпа придворная. Сначала народ воспылал невероятной любовью к Антуанетте, двор же принял ее враждебно. Пройдет немного времени, и все окажется наоборот. Жизнь переменчива, особенно в революционную эпоху.

Ее бракосочетание было обставлено с необыкновенной пышностью. Этому браку придавался огромный политический смысл. Дело в том, что Габсбурги, к дому которых принадлежала Мария Антуанетта, довольно длительное время были гегемонами на европейской международной арене. При Иосифе I — это начало XVIII века — и при Марии Терезии отзвуки былого величия еще остаются. Иосиф II, брат Марии Антуанетты, известен как создатель просвещенного австрийского абсолютизма. Габсбургов не случайно называли великими, они — правители огромной империи, в состав которой, кроме Австрии, входят Венгрия, Чехия, Трансильвания (Румыния), Хорватия, Южные Нидерланды, земли в Италии, Северная Босния, часть Польши. По территории их империя уступает только России.

Но после серии войн во второй половине XVIII столетия на первые места в Европе устремляется Франция. Возникает серьезная опасность для австрийской гегемонии, между странами появляется большое напряжение. И посредством брака этих детей, красивой девочки и неуклюжего, застенчивого, не стремящегося к власти мальчика, Габсбурги стремятся смягчить сложную политическую проблему.

Здесь, во Франции, во время бракосочетания Мария Антуанетта впервые сталкивается с толпой. 350 лошадей составляют ее свадебный поезд! А по сторонам — восторженно орущие люди, много людей. Все обожают зрелища, а это зрелище — редкое, богатое. Привлекают молодость, красота молодоженов, радует надежда на новые лучшие времена, кажется, что сближение австрийского и французского домов станет залогом мира, предотвратит войны в Европе.

Символическая передача невесты из одного королевского дома в другой происходила на островке посреди Рейна, между Германией и Францией — такова была прихоть французского двора. Там был сооружен роскошный павильон, отделанный золотом и украшенный росписями и шелковыми шпалерами. Надо сказать, что на протяжении всей жизни ее сопровождает неоправданная, невиданная роскошь. Она к ней очень быстро привыкает и воспринимает как нечто совершенно естественное.

Существуют рассказы о том, что за определенную плату можно было пройти в павильон до появления там невесты. И среди тех, кто туда проник, был великий Гете. И он вдруг воскликнул (и это записали очевидцы): «Как можно на свадебных шпалерах и рисунках изображать свадьбу Медеи и Ясона? Это мерзкое, зловещее бракосочетание, которое в греческой мифологии привело к великой трагедии: она убила собственных детей и на крыльях ненависти улетела от Ясона. Это же дурная примета». Возможно, в действительности этого не было, но легенда, как говорится, к месту. Примета оказалась очень недоброй, если вспомнить, как закончилась жизнь этой королевской четы. А пока в этом павильоне девочку переодевают и отправляют в Париж. А там ее встречает вторая толпа, придворная. Во главе с мадам Дюбарри.

Мадам Дюбарри — женщину, видимо, далеко не глупую, наделенную житейским простонародным умом, при дворе воспринимали не иначе как выскочку. Осыпанная милостями и подарками короля она вызывала у многих злую неприязнь. Ее главные ненавистницы — две сестры дофина Людовика.

Эти старые девы в связи с неустроенностью своей личной жизни больше всех злятся, негодуют и плетут бесконечные интриги.

Юная Антуанетта оказывается втянутой в мелочное, пустое, глупое и недостойное занятие, в какие-то кухонные дрязги. От нее требуют, чтобы она не разговаривала с Дюбарри, не здоровалась, не обращалась к ней ни с одним словом. А поскольку по этикету первой завести разговор могла только дама более высокого положения, а дофина молчала, Дюбарри была оскорблена. Двор же забавлялся.

Начинается дипломатическая переписка с матерью Марии Антуанетты, императрицей Марией Терезией. Она посылает послов, которые уговаривают юную особу быть снисходительной, не обострять отношения с мадам Дюбарри. И вот после долгой переписки, переговоров, сплетен наконец Антуанетта произнесла, обращаясь к мадам Дюбарри, семь слов: «Сегодня на приеме в Версале много людей». Молчание прервано, Дюбарри ликует, двор опять забавляется, занят сплетнями, думает, что бы еще такое придумать.

Мелкая, ничтожная жизнь! Если бы Мария Антуанетта была другой, она могла бы стать выше этих интриг. Но она другой не была, и к той великой миссии, к которой ее предназначили, выдав замуж и отправив в семейство французских королей, она не была подготовлена или не годилась вовсе. А ведь ее мать была одной из умнейших женщин Европы, мудрой властительницей!

Смешно, но эта умная женщина, спохватившись, что дочь не соответствует своему положению, написала ей инструкцию, как надо вести себя и потребовала, чтобы она каждый месяц 21 числа эти правила перечитывала, таким образом запоминая их наизусть. Трудно себе представить, но мать, очевидно, не понимала, что никакая инструкция не заменит того главного, что определяет масштаб личности и ее значение — интеллект, образование, духовные и нравственные достоинства.

В 1774 году Людовик XV скончался в страшных мучениях. «Король умер, да здравствует король!» — дофин Людовик, муж Марии Антуанетты, становится королем Франции. Детей у них нет. И это порождает сплетни, многозначительные взгляды, намеки. Уже неинтересна мадам Дюбарри, ее отправили вон от двора — теперь есть вопрос поважнее. Почему нет детей, а значит, наследника? И какова вообще супружеская жизнь этой пары?

Ползут слухи, что из-за разности характеров они друг другу неинтересны, что у них в интимной сфере весьма неблагополучно. Подмечают, что король любит ложиться спать очень рано и, засветло поднявшись, идет работать на своих станках, токарных и слесарных, — он это обожает, либо скачет на охоту — вот оно королевское занятие, королевский досуг. А королева утром спит, а к вечеру отправляется в Париж на балы, маскарады, театральные представления. Вот и получается, что они вообще почти не видятся, какие уж тут дети!

Вопрос слишком важный, чтобы быть достоянием лишь закулисных сплетников. И тогда приезжает брат Марии Антуанетты, австрийский император Иосиф II. Что говорил император своей сестре и ее мужу, мы не знаем, но Людовик XVI очень деликатно писал, что приезд венценосного родственника был приятен и полезен, так как «очень хорошо все это повлияло на наши отношения». Настолько хорошо, что Мария Антуанетта беременеет и в декабре 1778 года у нее рождается первый ребенок, за ним — следующие. Казалось бы, слухи должны уняться — нет для них причин. Но придворная толпа не может жить без интриг и сплетен — она питается ими. И машина слухов работает без остановок, раздражая, огорчая, опечаливая Антуанетту. Королева негодует, оправдывается, то есть ведет себя не по-королевски, признает власть толпы над собой.

Эта женщина, безусловно, не обладает теми данными, которые нужны для правления и реального участия в государственной жизни. Она не блещет умом и талантами, не имеет сильной воли и характера, но у нее доброжелательный от природы нрав, она покладистая и не злая. А придворная толпа словно нарочно стремится озлобить ее.

Мария Антуанетта склонна принимать желаемое за действительное. Вот что она пишет матери, Марии Терезии, о первом своем въезде в качестве королевы в Париж: «Последний вторник был для меня праздником, который я никогда не забуду. Наш въезд в Париж. Что тронуло меня больше всего — нежность и волнение бедного люда, который, несмотря на то что он обременен налогами, был счастлив видеть нас. Я не в состоянии описать тебе, дорогая мама, те знаки любви, радости, которые нам при этом выказывались. И прежде чем отправиться в обратный путь, мы приветствовали народ, помахав ему на прощание рукой, что доставило ему большую радость. Как счастливо сложилось, что в нашем положении так легко завоевать дружбу. И все же нет ничего дороже ее — я очень хорошо это почувствовала и никогда не забуду». Трагично звучат эти слова, если знаешь судьбу этой женщины.

Ей кажется, что народ любит своих королей и искренне радуется абсолютной власти, принимает за чистую монету минутные изъявления любви и преданности и, помахав толпе ручкой, считает, что осчастливила ее. Страшная жизнь в страшном заблуждении! Мудрая правительница Мария Терезия упустила, может быть, самое главное в своей жизни.

Инструкции, которые она написала 14-летней девочке, учили поведению, а не пониманию. Пониманию уже было не научить, слишком поздно, время ушло.

У Марии Антуанетты во Франции был наставник, некто аббат Вермон. Но его миссия сводилась к тому, чтобы помогать ей писать письма, потому что немецкий язык она подзабыла, а французский знает плоховато, делает орфографические ошибки, почерк корявый, учиться не хочет, хочет играть, отдыхать и развлекаться. Не было в ее жизни настоящего наставника! Старые царедворцы заняты своими делами, ее душа и мысли их не волновали. В лучшем случае они подсказывали правила этикета и старались, чтобы при дворе она вела себя правильно. В итоге больше всего ей хотелось из этого вырваться, сбежать. Отсюда и ее страсть к карнавалам, опере — это бегство от реальной жизни, жизни, не ставшей для нее своей. Другим прибежищем становится для нее любимый ею дворец Трианон, в который вложены огромные деньги, в связи с чем еще до революции у нее появилось прозвище «Мадам Дефицит». Это прозвище придумали ее недоброжелатели во дворце, оно родилось не на парижских улицах.

У Марии Антуанетты были два крупных ненавистника. Это братья короля — граф д’Артуа, будущий Карл X, и граф Прованский, который станет королем Людовиком XVIII и будет править в 1814–1815 годах, после Наполеона. Они откровенно горевали, когда родился первый ребенок королевской четы, потому что рассчитывали на престол. В то время существовала раздача синекур, развратное явление. Королевские пенсии и дары раздавались за счет казны, за счет налогов. Так вот, граф д’Артуа получил перед революцией 23 миллиона ливров на покрытие своих долгов. Огромные деньги! И оплатил за это ненавистью. 1 200 тысяч ливров достались графине де Полиньяк. С какой стати? Она очень мила, нравится Марии Антуанетте, потому что приветливо улыбается. Кто еще получил королевские подарки? Граф де Гиш — 100 тысяч ливров на приданое дочери, и список можно продолжать.

И все эти факты, хорошо известные во Франции, порождают, конечно, озлобление против засевших во дворцах людей, которое и выльется в конце концов в непрерывный стук гильотины и в якобинскую диктатуру. Конечно, у нее, у этой диктатуры, глубокие экономические и идеологические корни. И в конце концов, именно век Просвещения подготовил революцию. Но все-таки непосредственный толчок, знаменитый революционный клич «Çа ira!», «так пойдет, пошло, пошло!» — результат этого озлобления.

А Мария Антуанетта так далека от реальной жизни, что не видит угрозы революции! Она живет в своем небольшом, но роскошном Трианоне, украшенном зеркалами, которые стали производить во Франции только при Людовике XIV. Вокруг — английские газоны, гладь прудов с отраженной ясной синевой неба, каскад водопадов, оранжереи с диковинными ароматными цветами, тенистые аллеи. И тишина. Она обожает стиль рококо, ведь он воспевает «галантную игривость, фривольную беззаботность», праздность, сладострастие, дары Вакха… Эта вопиющая, кричащая роскошь, бессмысленные, безумные траты, ставшая широко известной история с бриллиантовым колье, которое якобы тайно заказала королева и которое после головокружительных приключений ушло в Англию, — все это словно вызов тем голодным, которые закричат очень скоро «Çа ira, Çа ira!». Зная, что произойдет дальше, понимаешь закономерность финала этой истории. Слепота смертельно опасна, она ведет к гибели.

И, видимо, в это время Мария Антуанетта встречает человека, который, как она потом говорила и писала, стал ее единственным другом. Это шведский граф Аксель Ферзен. Фигура романтическая — красавец, рыцарь в поведении, готовый пожертвовать ради нее жизнью. Но несчастья уже на пороге. В 1789 году в начале июня в королевский дом приходит беда — умирает семилетний сын. 23 июня по настоянию бушующего народа Людовик XVI созывает Генеральные штаты. 14 июля — день взятия Бастилии — начинается грандиозная революция, которую назовут Великой французской.

Король — робкий, неумелый человек, хотя уже 15 лет на троне. У него были какие-то порывы, например, он очень интересовался научно-техническими достижениями, путешествиями на воздушном шаре, географией. Он сам писал инструкции великим путешественникам. Совершенно ясно, что ему надо было родиться в другом месте и заниматься другим делом. Когда восстал народ, он с самого начала пытается сохранить понимание между королем и поддаными, как бы «влиться в революцию». И тут они совершенно расходятся с Марией Антуанеттой.

Антуанетта именно в это время превращается в королеву. Об этом прекрасно написал Стефан Цвейг в своей замечательной книге о ней. Она сказала «нет», никаких уступок, потому что «абсолютная власть — это абсолютная власть и каждому свое место». Это единственное, что она понимала. А Людовик XVI подписывает «Декларацию прав человека и гражданина». Скоро его назовут гражданин Капет, а он еще будет думать, что с восставшими можно договориться. 14 июля 1790 года, когда отмечалась годовщина взятия Бастилии, он присутствовал на торжествах на Марсовом поле и благословлял происходящее.

Королева — решительно против заигрывания с народом. В мирное время она участвовала в интригах, назначала и снимала министров по прихоти, не вникая в суть дела, не интересуясь им. Теперь она начинает всерьез заниматься политикой и очень быстро обретает и королевское достоинство, и королевское призвание. Современники скажут про нее в это время — «единственный мужчина в королевской семье». Она становится королевой. Увы, гибнущей королевой.

Свою главную политическую задачу она вполне логично видит в том, чтобы вместе с собратьями-монархами спасти гибнущий французский королевский дом. Ведь он правил страной с конца X века, это огромный исторический срок, больше восьми столетий: с 987 года с Гуго Капета пошла прямая линия Капетингов, в 1328 году ей на смену пришли Валуа и с 1589-го — Бурбоны — боковые ветви династии Капетингов. Мария Антуанетта — «австриячка», как ее враждебно называют, происходила из столь же знатного рода. И потому она была абсолютно уверена, что нельзя идти на уступки, нельзя заигрывать с народом. Королевская власть должна остаться неприкосновенной.

Она все время пишет письма, тайком их пересылает и всерьез борется за спасение абсолютной власти и своей семьи. Вот отрывок из ее письма российской императрице Екатерине II от 1791 года (члены королевской семьи — еще во дворце Тюильри, но фактически они стали пленниками революции): «Унижения, которые мы постоянно переносим, бесчинства, свидетелями которых мы являемся, не будучи в силах их пресечь, не имея возможности их приостановить, злодейства, которыми мы окружены, разве это не длительная нравственная смерть, в тысячу раз худшая физической смерти, освобождающей от всех зол?» Известно, что братья короля с его согласия покинули страну, известно, что Людовик настаивал на том, чтобы она с детьми уехала тоже. Она ответила: «Я королева Франции и умру королевой». И осталась. Ее дремавшие моральные силы под влиянием чудовищных обстоятельств мобилизовались.

И все-таки они, вместе с королем и детьми, предприняли попытку к бегству, так называемое бегство в Варен. Его готовил граф Аксель Ферзен, страстно любивший Марию Антуанетту и жаждущий ее спасти. Они продвигались к восточным границам Франции, надеясь там найти поддержку со стороны Австрии и Германии. Шансы на спасение, хоть и небольшие, у них были. В маленьком городишке Варен их опознал сын почтмейстера Друэ, опознал по изображению на монете. Он заподозрил, что это король, хотя Людовик XVI надел шапку простолюдина и как мог замаскировался. И этот юноша, окруженный революционно настроенной молодежью, ударил в набат и поднял город.

Королевскую чету схватили, приехали два депутата Национального собрания, чтобы арестовать их. Кто вел себя наиболее мужественно и достойно? Мария Антуанетта. В минуту крайней, смертельной опасности — а она, конечно, понимает, что это смертельная опасность, — эта женщина изменилась. Возможно, любовь Ферзена дает ей силы, а может быть, и надежду. Кто знает? То, что этот рыцарь и романтик безумно любил ее — очевидно. И она отвечала ему тем же в последние дни своей жизни. Из тюрьмы Тампль, куда посадили королевскую семью, она писала, что любит его и живет мыслями о нем.

Революция твердой рукой вела королевское семейство к погибели. Молоху революции всегда нужны жертвы. Вспомним семью русского самодержца Николая II. Между ними — полная аналогия. Собратья-монархи не пришли на помощь ни Людовику, ни Николаю. В итоге суд, который был откровенной пародией на закон, это был суд революции, предъявил французскому королю самое страшное обвинение: измена родине и разврат по отношению к сыну. Адвокаты Людовика XVI и особенно Марии Антуанетты, эти мужественные люди, защищали их юридически строго, в рамках закона. Доказать измену родине суду не удалось, тогда короля обвинили в «предательстве народа». Но что это такое? Есть стенограммы суда, тот, кто захочет, может ее прочитать.

В январе 1793 года был казнен Людовик XVI, в октябре — Мария Антуанетта. Их дочь уцелела. Жертвой революции стала и сестра Людовика XVI — принцесса Елизавета.

По-настоящему о королеве скорбел лишь граф Ферзен. Его судьба поразительна. Когда Мария Антуанетта была в тюрьме, он несколько раз пытался устроить ей побег, но все попытки были неудачны. А после ее гибели он стал объезжать все европейские дворы, проявлять политическую активность. Он был очень близок шведскому королю, говорили, что он его правая рука. И вдруг стали распространяться слухи, что Ферзен хочет захватить власть в Швеции, стать королем, объявить войну Франции и таким образом отомстить за Антуанетту. И когда внезапно умер наследник шведского престола, по Стокгольму поползли слухи: «Ферзен — убийца». И на похоронах, куда он поехал вопреки предостережениям друзей, его растерзала, растоптала и уничтожила толпа. Толпа — явление страшное, неуправляемое и непредсказуемое, явление почти космическое. И горе тому, кто окажется объектом ее ярости.

Дантон

Между правосудием и революцией

Оценки роли Дантона в истории чрезвычайно противоречивы. Революция, в которой он прославился и проявил себя, была названа Лениным «Великой». Но французы ее великой не считают. Слишком очевидно, что главные преобразования во французском обществе достались слишком дорогой ценой. Французская революция конца XVIII века — прежде всего великая трагедия, так будет точнее. И в ней на первых ролях — Жорж Жак Дантон. Причем, он был выдающимся, блестящим актером.

О нем и при жизни ходили противоречивые толки. Его называли благородным трибуном, циничным манипулятором, революционером и тайным монархистом, а также сторонником реформ и правосудия. Слово «правосудие», правда, с обратным знаком, рефреном звучит в его жизни. Он один из основателей революционных трибуналов, один из организаторов террора… А это, безусловно — полная противоположность правосудию. Остается и множество безответных вопросов, некоторые из которых и сами по себе очень красноречивы, например, крал он революционные деньги или не крал? Брал взятки у всех подряд, начиная с короля, или не брал? Такой человек — этот Жорж Дантон — неординарный, броский. Одной краской его не окрасишь.

В великой драме, называемой Французская революция, роль Дантона вызывает такие же противоречивые чувства, как и оценка его личности. Он, сам великий мастер изречений, на пороге смерти совершенно правильно оценил себя, сказав палачу: «Покажи мою голову народу, после того, как она упадет с плеч, ибо она этого заслуживает». Он знал, что останется в истории, и не ошибся. Хотя начало его жизни этого не предвещало.

Родился он 26 октября 1759 года в маленьком, ничем не примечательном французском городке Арсисюр-Об, в Шампани. С годами он все больше любил это местечко, тихую речку Об, чудные, девственные леса, безмятежный покой. В последние годы своей жизни Дантон не ведал покоя, но в мечтах стремился к этой тихой родине. Его отец — судейский чиновник, род отца — крестьянский, из Шампани, многие поколения его предков были людьми с мозолистыми, узловатыми руками, тружениками. Чтобы получать здесь хорошие урожаи, нужно было трудиться в поте лица.

Отец очень рано умер, и у Жоржа Дантона появился отчим, мелкий буржуа, на полступеньки выше его отца по социальной лестнице. Мать, Мадлен Камюс, тоже из мелкобуржуазной семьи. Ее он нежно любил всю свою жизнь. Жорж Жак был четвертым ребенком в семье, и детство его не было ничем особым примечательно.

Единственно, пожалуй, чем он отличался от всей деревенской ребятни, это большой физической силой и задиристым нравом. Жорж вырос богатырем, способным сразиться с быком и вепрем. Все лицо его было в шрамах и в следах от оспы, которой переболел в детстве. Он был на редкость некрасивым.

Все его портреты и гравюры, созданные позже, приукрашивают его облик, но есть первоисточник — рисунок с натуры, сделанный великим Давидом. На этом рисунке мы видим лицо отталкивающе уродливого человека. И, естественно, политические враги, называя Дантона чудовищем, имели в виду не только его нравственные качества. Прозвище «чудовище» к нему очень подходило — он был кряжистым, жилистым, с громовым голосом и изуродованным лицом.

Школу он еле закончил, учиться было неинтересно. Самообразованием он займется потом и преуспеет, а тогда, в 1771 году, его отдали в духовную семинарию города Труа. И это понятно. Для того, чтобы сделать карьеру, четвертому сыну мелкого буржуа в королевстве Франция нужно было или пойти в армию, или встать на путь служения Богу. Выбор небольшой. Ему очень не нравилось в духовной семинарии. Не то чтобы он был как-то особенно антиклерикален, но «попы всяческие меня раздражают, что протестантские, что католические», — говорил он впоследствии. Не нравился ему и культ некоего высшего существа, который насаждали деятели французской революции, он был против всяческих культов и ритуалов. И через год ему удалось вырваться из семинарии, добившись перевода в колледж более светский. Там он занялся античным красноречием и изучением жизни таких мыслителей, как Тит Ливий и Плутарх. Потом ему очень пригодились эти знания, особенно приемы великой античной риторики.

Во время революции сложился культ ораторского искусства. Речи Дантона обращали на себя внимание, тем более, что был он одним из самых видных людей революции. А они все тогда старались превзойти друг друга. Вообще внешне революция выглядела как непрерывное состязание ораторов. Если бы не горы погибших, все было бы так безобидно! А главари революции оставались ораторами до последнего шага своей жизни. Уже ступив на плаху, они произносили яркие речи и сорили афоризмами!

Словесный портрет Дантона оставил известный французский историк Мишле: «Страшное лицо циклопа, жестоко изрытое оспой, напоминало лица из деревенских глухих углов, напоминало лукавых земляков добряка Ла Фонтена».

Скажу, кстати, что читать сегодня книги советского времени, посвященные Дантону, и Французской революции в целом, трудно без слез, настолько они далеки от реальных событий и их героев. Кроме А. П. Левандовского и А. З. Манфреда, которых читать можно и нужно, все остальные авторы произносят заклинания, восхваляют якобинцев, обязательно стараются «пнуть» Дантона за то, что хотел остановить революцию! Именно за то, за что стоило бы его воспеть…

Итак, колледж кое-как закончен. Как все одаренные провинциальные люди из третьего сословия, Дантон отправился завоевывать Париж. И скоро, скоро зазвучит клич «аристократов — на фонарь!». Но тогда Дантон еще не был революционером, он просто хотел сделать буржуазную карьеру.

В Париже в Королевской прокуратуре ему предложили должность переписчика бумаг, но он сразу проявил свой характер, страшно возмутившись: «Что?! Я появился в Париже не для того, чтобы переписывать бумаги». Интересно, что нанимателю его заявление понравилось. «Люблю наглецов!» — сказал он и взял Дантона к себе на службу чуть более почетную, чем переписывание бумаг.

Очень скоро Жорж понимает, что надо серьезно заняться самообразованием, потому что он — неуч, невежда, и здесь, в Париже, это особенно заметно. Все свободное время он отдает чтению. Его любимыми авторами становятся Монтескье, Руссо и особенно Дидро. Он штудирует знаменитую «Энциклопедию», увлекается блестящими французскими литераторами своей эпохи Корнелем и Мольером, зачитывается Шекспиром. То есть, ваяет себя, создает, строит. Но. без университетского диплома настоящую карьеру не сделаешь. Он уезжает в Реймс, откуда подозрительно быстро возвращается уже с вожделенной бумагой. Удивительно, как, в сущности, мало меняется мир! Сегодня «свои университеты» можно пройти даже легче, чем тогда, не надо ездить в Реймс.

После возвращения он ощущает себя уже в ином качестве и решает изменить свою фамилию, теперь он — д’Антон. Приставка «д», которая пишется через апостроф, означает «я — из дворян». Хотя понятно, что никаких оснований для такого заявления у Дантона не было. Если бы он знал, какую роль ему предстоит играть в революции, наверное, он этого бы не сделал. Но революция еще не грянула.

Итак, Жорж Дантон возвращается в Париж и ведет себя очень буржуазно, ничто не предвещает его скорой мимикрии. Даже представить себе невозможно, что этот человек станет одним из вождей грядущей революции. Он очень осмотрительно, выгодно женится. Его жена Изабель — дочь состоятельного владельца ресторана, совсем небедного человека. При этом — брак по любви, она ему нравится, очень мила, хороша собой. И отличное приданое! К тому же у тестя можно занять большие деньги. Для чего? Чтобы приобрести хорошую должность. Должности продавались легально, это была нормальная практика. Так он стал адвокатом при королевских советах. Чем не буржуа?

Что такое королевские советы? Какую стезю он избрал буквально накануне штурма Бастилии? Он помогает консультациями, готовит документы по имущественным вопросам. К нему обращаются буржуа, которые желают закрепить свою собственность, аристократы — чтобы подтвердить свои наследственные права или выиграть что-то в судебном деле. То есть, избрав эту должность, он оказался на страже режима. Принимая на себя новые обязательства, Дантон произнес традиционную адвокатскую речь, тему он сформулировал так: «О политическом и моральном положении страны в отношении к правосудию». Речь завершалась такими словами: «Горе тем, кто провоцирует революцию. Горе тем, кто ее делает». Тогда даже в страшном сне ему не могло присниться, что это о себе говорил он в своей речи.

Ему 28 лет. Молодой, энергичный, полный планов и вполне счастливый, удовлетворенный жизнью. Все сломалось 14 июля 1789 года, в день штурма Бастилии.

Будучи подростком, он мечтал посмотреть на коронацию Людовика XVI, юного короля, на которого вся Франция сначала возлагала большие надежды. «Вот придет к власти молодой Людовик на смену старому и дряхлому, и все будет хорошо» — так думали многие. Он отправился в Реймс со своими приятелями, чтобы увидеть хоть краем глаза это чудесное действие, которое превращало человека вполне обычного в короля, существо божественное. И вдруг — штурм Бастилии. Народ в ярости крушит символ королевского абсолютизма.

В Париже, в районе, где живет Дантон, его замечают и избирают в народную гвардию, которая формируется в помощь революции. И вот он уже капитан отряда. Конечно, страшно видеть революцию — сломалась жизнь, рухнула эпоха, он отдает себе в этом отчет, но… он хочет быть там, где это происходит, хочет стать участником судьбоносных событий.

И очень скоро он заговорит на языке революции, а не на языке юриста, стоящего на страже закона. Нет, теперь все по-другому. Он вступает в якобинский клуб, избирается депутатом Коммуны. Надо сказать, что он с удовольствием обретает себя в ином качестве. Ему нравится активная позиция в жизни и собственная роль, которую он оценивает очень высоко, ибо считает себя способным решать судьбы людей и страны. Он искренне верит, что в этой революции родится другая Франция, которая ему, Дантону, умному, способному, умеющему в этой жизни продвигаться, подойдет больше, чем нынешняя. Он впал в это обольщение. И дальше вся его жизнь стала неотделима от основных этапов знаменитой и страшной драмы.

17 июля 1791 года произошло знаменательнейшее событие — массовое выступление народа на Марсовом поле. К революции примкнули поначалу и знатные люди, например, граф Мирабо, генерал Лафайет, ставший командующим революционными войсками. И именно Лафайет отдает приказ расстрелять мирную манифестацию. Почему? В революции всем хочется всего и сразу. Почему мы не богатеем, а наоборот, наступает голод? Почему враги со всех сторон обступают революционную Францию? Хотим, чтобы все было, как сказано в гимне — «кто был ничем — тот станет всем». Вот настроения, требования народных масс. И Лафайет приказывает расстрелять мирное шествие.

Дантона в этом шествии не было. Есть версия, что он был в Англии и вел переговоры с теми, кто впоследствии будет пытаться приостановить революцию. Но, вернувшись, он снова включается в революционную деятельность. Его избирают заместителем прокурора Коммуны. В это время Людовик XVI «играет» с революцией в безнадежную игру, заявляет, например, что станет гарантом новой революционной конституции… Эти заявления смехотворны, однако Дантон все еще возлагает надежды на королевскую власть.

В сущности, он монархист. Интересно, что его соратники всегда подозревали, что это именно так, несмотря на всю его кипучую и страстную революционную демагогию. Хотя и заявлял он постоянно — «я имел счастье родиться не в среде привилегированных», его мечтой было оказаться как раз в этой среде, но раз уж не довелось, то лучше всего заявить, что «не больно-то хотелось». Высокого мнения о себе был этот человек. Вот что он писал: «Я сохранил всю свою природную силу, создал сам свое общественное положение, не переставая при этом доказывать, как в частной жизни, так и в избранной мною профессии, что я умело соединяю хладнокровие и разум с душевным жаром и твердостью характера». И это мнение он словно внушал окружающим. Из заместителя прокурора он становится министром юстиции революционного правительства. Трагический поворот судьбы, но он так этого и не понял.

Быть министром юстиции, заведовать правосудием в революционную пору, в эпоху беззакония — что может быть трагичнее и страшнее? Неудобства своего положения он скоро, однако, ощутит. Дело в том, что гаранта конституции из короля не получилось, дни Людовика были сочтены, близилась его казнь. Для Дантона это огромное испытание, он не хочет казни короля, внутренне не может ее допустить, но до обморока боится заявить об этом. Да и протестовать невозможно, иначе угодишь на гильотину. Он занимает очень неопределенную позицию, медлит, выжидает.

А пока он, министр юстиции, становится инициатором одного важнейшего и демократичнейшего закона — отмены имущественного ценза при выборах. Согласно новому постановлению, все мужское население страны, достигшее определенного возраста, имело возможность выражать свое мнение. До этого существовал строжайший имущественный ценз, принятый жирондистами на первом этапе Французской революции. Это был разумный шаг, хотя и в революционном направлении.

Однако именно в это время пошла молва о том, что Дантон берет взятки. Он покупает в родном Арси замок и несколько домов. Откуда у него деньги? Когда Дантону были предъявлены официальные обвинения, а это случилось перед самым его падением, он ответил весьма художественно: «Я продавался не фактически. Я, люди моего покроя неоценимы, их нельзя купить».

Есть разнообразные версии, откуда у него взялись деньги. Самое простое объяснение — он брал взятки от английского правительства и от французских роялистов. Есть более сложное — якобы при расходовании средств революционного государства кое-что уходило через министерство юстиции на секретные нужды революции. А за этим могло скрываться все что угодно. Но есть и еще одна версия, на мой взгляд, самая подходящая и здравая. Дантон брал деньги у тех, кто хотел подкупить его, привлечь на свою сторону в качестве союзника. Деньги-то он брал, но не выполнял до конца то, что обещал, не становился послушным орудием тех, кто давал взятку. Короче говоря, оставался при этом Дантоном. Он мог сказать о себе: «Я беру деньги, но это не значит, что я куплен». Более определенных ответов на вопрос, откуда у него эти колоссальные суммы, не существует.

Он совершал покупки совершенно открыто, переписывая приобретаемое имущество на имя какого-то родственника, сестры, например. Известные по любым временам приемы! Чтобы доказать, что это ложь, подлог, нужны были специальные комиссии, тщательные расследования. В то время, конечно, было не до разбирательств. И те сторонники Дантона, которые указывали на отсутствие документов, подтверждающих его взяточничество, были абсолютно правы. Таких документов не было. Но правда и то, что деньги у него, человека совсем небогатого, появились огромные.

Сделаем еще один шаг в сторону и посмотрим на Жоржа Дантона в обыденной жизни. У него умирает любимая жена, Изабель, мать его троих детей. А Дантон в это время ездит по Франции, помогает в наборе армии. Опоздав дня на четыре на похороны, он приказал эксгумировать тело супруги, порыдал над ним, а через три неполных месяца женился на новой красавице. Вот и вся любовь!

Девушка была необычайно хороша собой, и Дантон потерял голову. Причем сложность была в том, что его возлюбленная ненавидела революцию. Более того — она не любила Дантона. Но отказать всемогущему министру юстиции, который без всяких затруднений может послать на плаху всю ее семью, было невозможно. И она поставила ему, казалось бы, невыполнимое условие — исповедаться перед неприсягнувшим революции священником. Таких священников не было, их всех казнили, поэтому она была совершенно уверена — она не станет его женой, к счастью для себя, никогда.

Увы, она недооценила Дантона. Он с помощью тайной полиции находит такого священника, приглашает его к себе в дом, исповедуется ему и получает благословение — он, неверующий! — на брак с Лиз. Любовь! Крепкий человек Жорж Дантон! Достаточно было одного доноса Робеспьеру, и голова Дантона слетела бы с плеч. Он это знал, но был отчаянно смел.

Смелость его не ограничивалась делами личными. И в своей общественной, революционной деятельности он, человек порывистый, эмоциональный, проявлял недюжинную смелость и изворотливость, пытаясь примирить правосудие и революцию. Это было очень опасно. 1792 год, он министр юстиции. Идет борьба между умеренным крылом революции и крайними. В данный момент крайние — это оголтелые якобинцы. Но несмотря ни на что Дантон обращается к народу: «Вы сделали то, что нужно, теперь остановитесь! Остановитесь! Восстание кончилось, начался Закон. И я — ваш защитник, я являюсь его олицетворением. Вас никто не тронет. Я, министр юстиции, отвечаю за все».

Конечно, эту страшную, ожесточенную схватку, с каждым днем только усиливающуюся, остановить было невозможно, и взывать к народу было наивно. Верил ли он в свои призывы? Он хотел верить и хотел остановить эту машину смерти — это главное.

В 1792 году Париж оказался в кольце врагов. Прусская армия наступает, она уже рядом. Англия и антифранцузская Испания ее поддерживают. Родина в опасности. Что предлагает Дантон? Что предпринимает? Две совершенно противоположных меры. Он произносит речь, которая осталась в истории и обессмертила его имя. «Смелость, смелость и еще раз смелость, — говорит он, — и Франция будет спасена. Всем встать стеной вокруг Парижа и защитить его». Это лозунг человека страстного, неравнодушного, отчаянно любящего родину и боящегося ее потерять. Но тут же как министр юстиции, он обещает смертную казнь всем, кто уклонится от участия в обороне. Всем и сразу. И вот тут начинаются массовые казни без всякого суда. Говорят, было казнено до полутора тысяч человек. И это означало, что в стране напрочь отсутствовал закон, вообще не было никакой юстиции, правосудия. А министр юстиции стал главой революционной толпы, трибуном, глашатаем. Только сейчас Дантон понял, что оказывается, совсем не желая того, он выбрал сторону баррикад. Раньше он еще надеялся, что «чаша сия» его минует, он не был внутренне готов встать на сторону толпы, он никогда не был ее частью и ей не принадлежал. И действия его были вынужденными, они руководили Дантоном, а не он ими. Таковы законы игры, коль скоро ты взялся играть.

А толпа, эта страшная толпа, на чьей стороне Дантон так неожиданно оказался, все толкала и толкала революцию вперед, не желая останавливаться. Народные массы требовали, диктовали условия. Хотя кое-что уже было сделано: введены ограничения цен на хлеб, отменен имущественный ценз при выборах, но машина была запущена, и остановить ее бешеное движение разумными мерами уже невозможно.

Дантон никогда не являлся вождем народных масс или вождем так называемых «бешеных». Наоборот, в 1793 году, на пороге якобинской диктатуры, он получает новое прозвище — «Снисходительный». Прозвище оскорбительное для того времени, более того — смертельно опасное. Потому что — к чему он снисходителен? Ах, он и его сторонники против казни жирондистов? Против того, чтобы гильотина стучала непрерывно? Они хотят пауз в этом изумительном звуке? Значит — контрреволюционеры, лютые враги, и путь их на гильотину.

На самом деле Дантону были близки жирондисты — Бриссо, Вернье, Кондорсе, люди умные, образованные и уравновешенные. Но они в заточении, их вот-вот казнят. А по сравнению с Робеспьером, Маратом, Сен-Жюстом, Дантон слишком буржуазен. И действительно, зачем Робеспьеру, этому провинциальному адвокату со склонностью к аскетизму, так поразительно похожему на Владимира Ленина, человека тоже на редкость скромного, всю жизнь проходившего в знаменитой жилетке, ну зачем ему дворцы? Людям такой породы нужно другое. Они получают высшее наслаждение от богатства иного свойства. Власть, неограниченная, абсолютная, возможность распоряжаться жизнями сотен, тысяч, а лучше миллионов людей — вот, к чему они стремятся с великим упорством, отрешенностью и талантом, и ничто не может остановить их в грозном напоре. Такие добиваются своего всегда, и им неважно, какова цена победы. А Дантон в последние дни своей жизни говорил: «Мне больше нравится быть гильотинированным, чем гильотинировать других». С таким революцию не сделаешь, он слаб, он «Снисходительный».

Но в 1793 году у них еще альянс, у революции «три головы» — Дантон, Марат и Робеспьер. Марата убивает Шарлота Корде, подосланная жирондистами. Дантон защищал в свое время Марата, не дал арестовать его в самом начале революции. Робеспьер при первых нападках на Дантона защитил его. Почему? Потому, что в ту минуту ему нужен был Дантон, его жар, чтобы бороться против Эбера и «бешеных», чтобы покончить с ними, срубить им головы. А друзья Дантона и он сам тогда не страшили Робеспьера, они были людьми умеренными, по его-то мнению просто слабыми, не годными для революции.

Однако время стремительно меняло черты на скорбном лике революции. Вот уже и Дантон Робеспьеру не нужен. Зачем? Делить власть? Но разделенная власть — власть не полная. Занавес вот-вот опустится. Друзья предлагают Дантону бежать, он отказывается. Он до самой последней минуты не верит, что Робеспьер осмелится его арестовать, что якобинцы решатся судить его. Робеспьер осмелился. Интересно, что на суде, который конечно, был не настоящим судом, а инсценировкой, как это бывает во времена беззакония, Дантон пытался представить себя решительным революционером, не знающим сомнений. Вот что он говорил перед самым падением занавеса: «Я заговорщик. Мое имя причастно ко всем актам революции — к восстанию, революционной армии, революционным комитетам, Комитету общественного спасения, наконец, к этому трибуналу. Я сам обрек себя на смерть и я — умеренный?!»

Был ли он откровенен, искренен до конца или хотел спасти себя, убеждая своих мучителей в том, что было правдой в лишь наполовину? Этого уже никогда не узнать.

Когда его вели на казнь, он пытался поднять толпу: ругался, кричал, предавал всех проклятиям. Этот человек проявил редкую силу духа и на плахе. Приговоренных было 15 человек. Его казнили последним, пятнадцатым, он слышал, как 14 раз падал нож гильотины и видел, как отлетали головы всех его друзей. Дантон сохранял полное самообладание. Перед казнью он хотел поцеловать своего друга, Камилла Демулена, палач сказал: «Запрещено», на что Дантон ответил: «Смешной человек! Кто запретит нашим головам поцеловаться через несколько секунд в корзине?»

Когда его везли мимо дома Робеспьера, он крикнул: «Я жду тебя! Мы скоро встретимся!» Так оно и случилось. Они встретились очень скоро, меньше чем через четыре месяца, причем, Робеспьер был казнен уже без всякого суда.

Оливер Кромвель

Революционер поневоле

После смерти Кромвеля возник такой миф. Однажды в детстве Оливер гулял в чудесном саду, где собралось много детей, в том числе и высшей знати. Был там и принц Карл, тоже маленький. Мальчики сначала подружились, а потом, как это часто случается, подрались. И Кромвель в кровь разбил нос противнику, будущему казненному королю Карлу I — будущей своей жертве.

Но о Кромвеле есть, конечно, не только легенды. Существует и серьезная литература. Например, книга М. А. Барга «Кромвель и его время», изданная более полувека назад. В серии «Жизнь замечательных людей» в 1980 году появилась книга Т. А. Павловой. Представлена личность Кромвеля и в общих трудах по истории английской революции.

Кромвель — носитель невиданного титула, который он, видимо, сам придумал, — лорд-протектор Англии. Защитник страны и защитник революции. Имя его до сих пор вызывает страх. Ему установлен памятник. Но любовью в Англии этот человек не пользуется.

Его вознесли волны революции. Они оказались сильнее той несклонности к революционности, которая была свойственна его натуре. А ведь первые 40 лет своей жизни он провел в тени, в тихой заводи.

Он родился в 1599 году. Корни его семьи прямо восходили к безумным временам дикого английского абсолютизма Генриха VIII. Именно тогда род Кромвелей получил земли, конфискованные у католической церкви. На этом было основано их богатство.

Среди предков Оливера был некто Томас Кромвель, фигура большого масштаба. Будучи государственным секретарем Генриха VIII, он в 1535 году способствовал казни гениального гуманиста Томаса Мора. Но и сам сложил голову на плахе. Слишком близко оказался к королю. Генриху не понравилась невеста, которую выбрал для него Кромвель, и того казнили как еретика и предателя. Это произошло примерно за сто лет до начала революционной деятельности Оливера Кромвеля.

Многие предки Оливера Кромвеля добивались королевских милостей, особенно его дядя и крестный отец, тоже Оливер, в честь которого мальчика и назвали. Сэр Оливер унаследовал семейные богатства, копившиеся с XVI века. Он был заметен, богат и щедр. В 1603 году, когда его племяннику-крестнику было четыре года, в имении дяди принимали короля Якова VI Шотландского, сына казненной Марии Стюарт, который ехал в Лондон, чтобы короноваться и стать Яковом I Английским. Этот тщедушный маленький человечек, с большой головой и кривыми ногами, был так умилен щедрым приемом, что опоясал Оливера Кромвеля-старшего, дядюшку будущего вождя Английской революции, рыцарским мечом.

Отец Оливера, Роберт Кромвель, ни в чем не походил на брата. Это был прежде всего пуританин, то есть он принадлежал к одному из течений в кальвинистской церкви — к числу поборников чистого кальвинизма. Пуритане заметили, что со второй половины XVI века, когда кальвинизм победоносно прошел по Западной Европе и в виде англиканства закрепился в Англии, в стране стали проявляться симптомы возврата к католицизму. Они осуждали элементы новой, англиканской пышности и выступали за чистоту в крайне буржуазном ее понимании. Они полагали, что ничего не следует тратить зря, в том числе на богослужение. Надо очень много молиться, петь псалмы, читать Библию — непосредственно общаться с Богом. И при этом наживать, экономить и копить деньги. Этим можно доказать свою избранность, отмеченность Богом.

Дядя Оливера, живший на широкую ногу, разорялся, а отец богател. Он был избран в Парламент, стал мировым судьей. В общем, сделал карьеру сельского помещика, сквайра.

Мать — Элизабет Стюарт. (Эта фамилия не указывает на родство с королевским домом.) Она была еще более ревностной пуританкой.

В семье было 10 детей, но два старших мальчика умерли в младенчестве, и Оливер, пятый ребенок по счету, рос в окружении сестер.

Дети бесконечно слушали рассказы из Библии и воспитывались в исключительном благочестии. Перед ними был пример родителей, которые много трудились, постоянно молились, все время думали о Боге и не отвлекались ни на что светское.

Когда Кромвель стал хозяином поместья, унаследованного от отца, соседи шутили, что дела у него идут хорошо, но могли бы идти еще лучше, если бы он по нескольку раз в день не отвлекал работников на разговоры о Боге и молитвы.

У самого Оливера была совершенно обычная биография. Образование он получил весьма скромное, учился в Хандингтонской начальной школе. Типичное провинциальное учебное заведение. Одна классная комната на всех учеников. И один учитель по всем предметам — Томас Бирд.

Он был крайне религиозен. Написал несколько религиозных произведений, в одном из которых утверждал, что Римский Папа и есть антихрист. Разыгрывал с учениками нравоучительные пьесы собственного сочинения, проповедовал в церкви. Говорил, что кругом царит грех и близок Страшный суд. Так что блестяще Оливер Кромвель знал только Библию. И хотя он науками не увлекался, однако неплохо освоил латынь.

В 1616 году Оливер поступил в Кембриджский университет, в самый пуританский его колледж. Будучи студентом, отличался страстью к охоте, игре в мяч. Говорят, что из него мог получиться неплохой футболист. (Термина «футбол» тогда еще не было, но игра в мяч уже очень напоминала будущий футбол.) Кстати, физическое развитие пуритане не осуждали.

В колледже Кромвель проучился всего один год. В связи со смертью отца ему пришлось срочно вернуться домой, в поместье: решать проблемы, связанные с наследованием имущества. Наверное, эти заботы и начали настраивать его если не на революционный, то на антиабсолютистский лад. Потому что во времена Карла I произвола со стороны чиновничества было очень много, как всегда бывает в эпохи, когда власть шатается.

Поздние Стюарты хотели править, как в Средние века, не замечая, что страна стала другой. Поэтому увеличивались подати и поборы. Если бы предусмотрительный Роберт Кромвель, умерший внезапно и довольно рано, не написал завещание на имя жены, а не на имя сына, возникли бы большие проблемы. Ведь Оливеру было 18, то есть он не достиг совершеннолетия — 21 года. Ему назначили бы королевского опекуна и за время опекунства ободрали бы поместье как липку. Но Элизабет походила по судам — и сумела защитить свое имение. Она отличалась твердостью характера. Сохранились ее портреты. Это крепкая сельская женщина, скуластая, с твердым подбородком и очень жесткими глазами. Оливер бесконечно почитал ее. В детстве мать называла его Нолли. Как удивительно не соотносится это нежное имя с воинственной фигурой беспощадного лорда-протектора!

Так в 18 лет Оливер превратился в строгого сельского джентльмена. Он лишь ненадолго съездил в Лондон, собираясь изучать право. Но вместо этого нашел себе там жену. В 1620 году он женился на Елизавете Борчир, дочери богатого лондонского купца-меховщика. У них родилось восемь детей. Оливер уверенно шел по стезе крепкого хозяина — опоры страны.

Как пишет М. А. Барг, во всей Англии трудно было найти более типичного сельского джентльмена, чем Кромвель. Только близко знавшие его люди догадывались, какие внутренние силы таились в этом человеке.

В 1628 году Кромвель, как хороший хозяин, которого уважали соседи, был избран членом Палаты общин от своей округи. Но и там он тихо сидел на задних скамейках и не высказывался. А Парламент уже кипел — зрело то, чему предстояло превратиться скоро в революцию и гражданскую войну.

Кромвель произнес в Палате общин одну, почти никем не замеченную речь. Она была посвящена защите прав пуритан.

Вскоре он получил наследство в городе Или, в графстве Кембридж. Там он тоже прекрасно повел свое хозяйство, еще больше разбогател. И снова был выдвинут в Парламент.

Он стал депутатом Палаты общин, знаменитого «Долгого Парламента», открывшегося в 1640 году и принявшего знаменитую «Великую ремонстрацию» — 204 пункта против абсолютизма. В 1642 году, в возрасте 43 лет, Кромвель предпринял свое первое революционное действие.

По решению Парламента, потребовавшего, чтобы каждый депутат наводил порядок в своем округе, Кромвель овладел замком в Кембридже, арестовал капитана королевского отряда графства. Потом он проявил и некоторую инициативу: на свои личные средства — около 500 фунтов стерлингов — организовал два отряда волонтеров, что-то вроде народной милиции. Эти первые отряды волонтеров, которые оказали сопротивление сторонникам короля, стали ядром будущей армии революции.

Начав набирать волонтеров и воевать, Кромвель ощутил, что это не менее, а может быть, даже более интересно, чем охота. И выяснилось, что у него есть особый талант. Он брал в свои отряды только убежденных, религиозно воодушевленных людей. В дальнейшем их назовут «железнобокие воины Кромвеля». Они шли в свои первые сражения, воодушевленные сэром Оливером, с пением псалмов, с фанатичной верой в пуританскую чистоту, в то, что они творят угодное Богу дело. Кромвель понял силу идейной веры. К 1643 году его заметили как полководца. Он предпринял очень умный маневр, отделяя восточную часть роялистских сил от западной. За эту операцию Парламент произвел его в чин полковника. А вскоре он стал и генералом. Кромвель оперативно и уверенно формировал подвластную Парламенту «Восточную армию».

Понятно, что не все шло гладко. Гражданская война — это ад, в который попадают обе стороны. В конце 1640-х годов Кромвелю пришлось столкнуться с дезертирством. Он расправлялся с дезертирами совершенно беспощадно. У него была железная воля. Такие люди часто выдвигаются в революционные эпохи.

События тем временем разворачивались драматично, особенно для Карла I и роялистов. Его сторонники, шотландцы, оказались слабыми и недостаточно преданными. В сущности, они хотели одного — независимости. Судьба Карла их не интересовала. Стюартов в Шотландии не любили еще со времен глубокого Средневековья. А таких талантливых полководцев, как Кромвель, король не нашел. Ему не на кого было опереться.

Именно Кромвель стал инициатором казни Карла I, борцом за эту казнь. На суд Парламентом были отряжены 135 так называемых комиссаров. Но на первое заседание из них явились только 53 человека. Не каждый хотел участвовать в принятии решения о казни законного помазанника божьего. Не пришел даже зять Кромвеля Ферфакс. Когда о нем спросили, его жена презрительно бросила из зала: «Он слишком умен, чтобы прийти сюда».

Кромвель убеждал участников суда: «Совершите короткое, но справедливое дело… Об этом во все будущие времена будут вспоминать все христиане с уважением и все тираны мира со страхом». Да, он высказывался как подлинный революционер. Колебавшимся судьям он объявил: «А я вам скажу, что мы отрубим ему голову. И вместе с короной».

Казнь короля свершилась и воодушевила будущую Французскую революцию XVIII века, да и вообще всех противников абсолютизма. Она заставила дрожать троны. А Кромвеля сделала всевластным.

19 мая 1649 года Англия была провозглашена республикой. Упразднена «нецелесообразная» власть короля. И Палата лордов тоже. Позднее эти институты были восстановлены. Но в момент революционной горячки людям, доведенным до отчаяния поборами и произволом, казалось, что они спасли страну от тирании.

Кромвель проводил линию самой многочисленной буржуазной партии индепендентов — в буквальном переводе «независимых». Его оппонентами были левеллеры во главе с Джоном Лильберном. Они выступали за более Демократичное устройство государства, указывали что республика только называется республикой, а реальной правящей силой становится лично Оливер Кромвель. Лильберн написал знаменитый памфлет «Новые цепи Англии», где очень точно представил облик истинного Кромвеля как обманщика: он достиг всего, а народ нищий, ничего не получил от революции. В тексте он назван коварной лисой.

Были и еще более левые — диггеры, поборники наивного средневекового коммунизма. Они начали распахивать земли, свободные или отнятые у аристократов, и создавать что-то вроде коммун. Их идеолог Уинстенли — человек по-своему привлекательный. Но мечты их были абсолютно утопическими.

Кромвель, который стал командующим армией и фактическим властителем Англии, должен найти возможность противостоять всем этим течениям и одновременно утвердить авторитет юной республики на международной арене. Ему многое удалось. При этом западноевропейские монархи не проявляли большой солидарности с английским королем.

Внутри страны Кромвель закрепил свою власть самым решительным образом — и самыми позорными своими деяниями. Это войны в Ирландии и в Шотландии. В сущности, он исполнил мечту многих поколений английских королей, установив власть над этими территориями. Они были самобытны и этнически, и в плане религиозном и хотели сохранить независимость. Кромвель утопил их в крови. Сохранились документы, которые он подписывал: всем офицерам в Шотландии размозжить головы. Таковы были его средства.

В 1649 году Кромвель выиграл знаменитую битву при Денбаре в Шотландии, применив некий удачный маневр. Но потом писал, что это получилось случайно и он сам удивлен тем, что его позиция оказалась настолько удачной.

Он уничтожил треть населения Ирландии — полмиллиона человек. Например, при взятии крепости Дрогеды были уничтожены все, даже те, кто не оказывал сопротивления. Многие из оставшихся в живых ирландцев отправились за океан, в Америку. Там образовалась большая ирландская община, влияние которой в Соединенных Штатах велико и по сей день.

Так же жестоко было подавлено восстание левеллеров, его бывших сторонников.

Кромвель менялся. В этом недавнем помещике все отчетливее проступали черты тирана. Он никому не доверял, он всех подозревал в измене. При этом он, по существу, создал собственный двор. Когда в 1654 году состоялась церемония вступления Кромвеля в должность лорда-протектора, пышность была чрезмерной. Сам он был в мантии, отороченной соболями, — типичный монархический облик. Начались приемы, шумные пиры. Куда делся пуританин!

А в 1657 году произошло то, что должно было произойти. Парламент в лице нескольких деятелей предложил Кромвелю корону. В истории такое случалось не раз. Например, Гаю Юлию Цезарю предлагали царский венец. Он воздержался.

Кромвель сказал, что подумает, поблагодарил Парламент и отказался. Он остался лордом-протектором при условии принятия новой Конституции, согласно которой он мог назначить себе преемника. И это было потом выполнено.

Почему он не пожелал стать королем? Вероятно, сработал здравый смысл провинциального помещика. Никогда Англия не приняла бы монарха из этой среды. Монарха, который, образно говоря, пас свиней. Невозможен монарх без аристократизма, без «голубой крови». Да, Стюарты были ужасны. Но многие уже начинали подумывать о том, что, может быть, следующие Стюарты будут лучше. И уже начали называть Карлом II и Его Величеством жившего в эмиграции сына казненного короля.

Кромвель все это, видимо, ощущал. Но, руководствуясь логикой революции, повел себя как истинный тиран. Он стал рассаживать по важнейшим должностям своих родственников. Его младший сын Генри сделался наместником в Ирландии, за счет которой еще можно было обогатиться. Зять фактически командовал армией.

Были родственники и в Государственном совете. А сам лорд-протектор, никому не доверявший, с каждым днем мрачнел все более и более.

Фактически он был королем. Налаживал контакты с монархами Европы. Он надеялся, что Англия достаточно запугана. И разогнал Парламент.

В конце жизни Кромвель отказывался от пищи и лекарств, говоря: «Я считаю, что я должен скорее уйти». За несколько часов до смерти он назвал преемника — любимого сына Ричарда. 3 сентября 1658 года диктатор умер в возрасте 59 лет, надеясь, что сын сумеет сохранить позицию лорда-протектора.

Но Ричард был похож на лорда-протектора не больше, чем его отец на аристократа. Молодой человек, не склонный к государственной деятельности, желавший только хорошо жить. Это повлияло на умонастроения в Англии. Та самая толпа, которая когда-то аплодировала казни Карла I, обожала Кромвеля, потом критиковала Кромвеля, теперь хотела вернуть короля.

Меньше чем через полгода Ричард отказался от должности. Он обеспечил себе долгую спокойную жизнь, а Англия бурно приветствовала короля Карла II.

Оливера Кромвеля посмертно предали казни. Всего три года назад его пышно, как короля, хоронили в Вестминстерском аббатстве. Теперь же тела Кромвеля и двух его соратников извлекли из гробов и повесили за шеи. Скелеты висели до вечера. Потом их сняли, головы нацепили на копья и выставили в центре Лондона. Революция — мастерица страшных судеб!

Бенджамин Дизраэли

Сделавший невозможное

Бенджамин Дизраэли многолик, бесконечно разно образен. Он сам вылепил свою удивительнейшую биографию. Он сделал карьеру, невероятную для Англии XIX века. А важнее всего то, что он реализовал невозможную, на первый взгляд, вариацию собственной жизни. По его собственным словам, «залез на намыленный столб».

Еще в детстве он заявил, что будет премьер-министром. Есть в этом что-то от Генриха Шлимана, который, разглядывая картинки, где была изображена горящая Троя, обещал найти этот город. И нашел. Но то был романтический порыв. А в случае Дизраэли — упорное, прагматичное строительство своей жизни. Причем из весьма скудных строительных материалов.

Он ничего не получил от судьбы в готовом виде — за все бился. Бился тяжело. И с этого «намыленного столба», добравшись, казалось бы, до первой зарубки, стремительно съезжал. Но не падал духом.

Он прожил 76 лет — с 1804 по 1881 год — и скончался не то чтобы в бесславии, просто в безвластии. Лидер и идеолог английских консерваторов, он был министром финансов и несколько раз премьер-министром Великобритании. Побывал и в оппозиции. В борьбе между либералами и консерваторами мог спокойно перейти в любой стан, который вел его к цели. Сын еврея, принявшего христианство, он в 1876 году стал английским лордом Биконсфилдом. В нем счастливо сочетались политик и писатель: он автор более чем 20 романов, не переведенных, к сожалению, на русский язык, и огромного числа философских трактатов.

Дизраэли родился в наполеоновскую эпоху, когда отгремела Английская революция и буржуазия завоевала себе место под солнцем. Теперь это сословие стремилось пользоваться своим новым положением, жить как можно богаче, спокойнее и увереннее. Настал респектабельный век.

Сначала фамилия д’Израэли писалась через апостроф и вызывала ассоциации с народом израилевым. Отец будущего премьер-министра, тоже Бенджамин, был еврейским писателем. Мать — Сара д’Израэли — ненавидела свое происхождение и прямо об этом говорила. Она отказалась от каких-либо отношений с еврейской общиной.

Став взрослым, Израэли превратил свою фамилию в Дизраэли. В таком написании и звучании она казалась итальянской. А в автобиографии Дизраэли даже придумал себе аристократических предков. Якобы это были евреи, принявшие христианство в Испании и Португалии. В конце Средневековья этот процесс был массовым, и кое-кто из евреев, принявших христианство на Пиренейском полуострове, действительно получил дворянские титулы в позднефеодальной Испании. Однако реальные предки Дизраэли не аристократы, а торговцы.

По мировоззрению семья Дизраэли была типично английской и отчаянно монархической. В доме преклонялись, например, перед Стюартами. Отец писал биографию Карла Стюарта и говорил маленькому Бенджамину, что убиенный король — гораздо более мученик, чем тиран.

В 13 лет Бенджамин по предложению отца принял крещение. Но и для крещеных евреев в Англии существовала масса ограничений.

В школе Бенджамин проявил себя как несомненный лидер — организовал самодеятельный театр, который все полюбили. Ребята тянулись к Бенджамину, но время от времени он слышал: «Ты, с твоей оливковой кожей, ты совсем на англосакса не похож! Ты иностранец, чужеземец! Доколе мы будем ходить в этот театр, где верховодит чужеземец?!» Ему пришлось кулаками отстаивать свою независимость. Кстати, он, никого не ставя в известность, в течение нескольких месяцев успешно занимался боксом. И своих обидчиков он отделал так, что его пришлось немедленно забрать из этой школы.

С тех пор его метод — самообразование. Библиотека отца насчитывала примерно 25 тысяч томов. Бенджамин проработал античную литературу (очень любил Плутарха), литературу эпохи Просвещения. Сохранились рассказы о том, как мальчик 14–15 лет выходил из библиотеки отца под грузом книг и никак не мог их унести: они сыпались, а он их поднимал.

В ранней юности Дизраэли задавался вопросом: «Кем лучше быть — Гомером или Александром?» На меньшее он не был согласен.

У него имелись определенные данные для Гомера — бесспорные литературные способности, которые проявились очень рано. Но его тянуло к общественной деятельности, карьере. Непрерывно занимаясь самообразованием, он просидел несколько лет в финансово-юридической конторе.

Правда, он выделялся на фоне своей буржуазной среды. На нем всегда был безумно яркого цвета жилет с большим количеством разных цепочек, башмаки с бляшками, розочками, чуть ли не с колокольчиками. Он отрастил роскошные длинные кудри. Он вообще был очень красив, судя по юношеским портретам, напоминал Байрона. Вероятно, он сознательно играл Байрона, зная, что европейское общество увлечено этим образом. И даже баловался стихами.

Но сходство было, конечно же, чисто внешним. Во-первых, Байрон — настоящий аристократ, каким Дизраэли никогда не стать. Во-вторых, Байрон — абсолютный революционер, защитник интересов простого народа. Он бросается в страну, где идет битва за свободу: сначала в Италию, потом в Грецию. И отдает жизнь за свободу. А Дизраэли в эти годы называет народ стадом и очень далек от какой-либо заботы о нем.

Шокируя общество своим внешним видом, Дизраэли поступал правильно: о нем начинают говорить, он попадает в дневники и переписку современников. Его критикуют, но не отвергают.

Тогда он решается на свое первое предприятие — организует газету. Все было придумано отлично. Удалось привлечь к работе зятя самого Вальтера Скотта. Но успеху мешал неприятный характер Дизраэли и его экстравагантный образ жизни, особенно то, что он начал делать долги. В английском обществе это всегда осуждалось. В итоге его отстранили от дела, которое он затеял. Это был тяжелый удар.

Однако Дизраэли не растерялся окончательно. Он бросился писать. Так появился его первый роман «Вивиан Грэй» — о молодом человеке, критически настроенном по отношению к высшему свету, в который так рвался сам Дизраэли. Роман был опубликован анонимно. В обществе спорили об авторстве. Когда же выяснилось, что над светом зло шутит двадцатилетний юнец, его просто выгнали вон.

Глубоко расстроенный (все погибло, замысел стать великим человеком не состоялся!), он отправился в длительное путешествие. Отсутствовал почти полтора года. Посетил несколько стран. Побывал в Албании, Греции, Турции, Палестине, Египте и написал много интересных заметок. Эти впечатления отразились потом в его книгах, где он рассуждал о взаимодействии цивилизаций Востока и Запада, о возможности взаимного обогащения.

Правда, реализацию этих возможностей он видел в колониальной политике.

К тридцати годам Дизраэли наконец сделал выбор: не поэт, как Гомер, не воин, как Александр, — он политик. Это и понятно. Первый литературный опыт слишком дорого ему стоил. А эпохи великих завоевателей уже ушли в прошлое. Зато после состоявшихся в XVII–XVIII веках великих революций активно отрабатывались механизмы буржуазной демократии, либеральной и консервативной. Это происходило в спорах, борениях, здесь было поприще для деятельности.

В частности, в Англии разворачивалась полемика вокруг избирательной реформы. Обсуждалось, все ли граждане должны участвовать в выборах, достойно ли сохранять имущественный ценз или это ущемление демократических прав.

Дизраэли включился в политическую борьбу. В этот период он сделал такую запись: «Великие люди — это люди огромной энергии, неудержимой воли, которые рассматривают подобные себе человеческие создания просто как инструменты, при помощи которых они могут построить пьедестал для своего исключительного памятника». Он составил для себя программу, которую потом строго выполнял.

В ней он наметил возможные моральные издержки, неизбежные в политической борьбе.

В 30-х годах XIX века в Англии разворачивалось чартистское движение. Это была попытка лидеров рабочего движения мирным путем, с помощью петиций и шествий добиться чего-либо от правительства. И Дизраэли ринулся в этот котел.

В 1832–1834 годах он дважды пытался избраться в парламент от партии вигов. Не получилось. Тогда Дизраэли перешел на сторону их соперников тори. Виги и тори — предшественники современных либералов и консерваторов. Дизраэли не очень интересовали оттенки их политических взглядов, он твердо продвигался по избранному пути политической карьеры. Злые языки утверждали, что на пути в парламент он использовал свой успех у знатных дам. У него, например, случился роман с Генриэттой Сайкс, замужней дамой с детьми.

Любопытно, что свою первую речь в парламенте Дизраэли провалил и провалил так шумно и отчаянно, что именно этим обратил на себя внимание и вызвал некую благосклонность: английским джентльменам стало «неудобно», что молодому человеку так плохо… Да, это малознакомая политическая культура.

В те же годы состоялась и его женитьба. Дизраэли с юношеских лет говорил о том, что счастливым может быть только брак по расчету. Он видел несколько браков по любви, которые распадались на его глазах именно из-за страсти и ревности. Поэтому он пришел к выводу, что любовь должна быть отдельно, а семья — отдельно. В 1839 году он пришел выразить соболезнование Мэри Энн Левис — вдове своего безвременно скончавшегося коллеги по Парламенту. Мэри Энн происходила из состоятельной буржуазной семьи, не отличалась высокой образованностью (по словам Дизраэли, она точно не знала, кто был раньше — греки или римляне), но ее принимали в высшем свете. В ту эпоху буржуазия постепенно сливалась с былой аристократией.

Потом Мэри Энн вспоминала: с самого начала их знакомства ей казалось, что Дизраэли ей симпатизирует. Когда он сделал ей предложение, ей было 45 лет, а ему — 33 года. Поразительная разница в возрасте, по крайней мере с точки зрения той эпохи. Особенно удивительно, что сорокапятилетняя вдова попросила год на размышление, сказав: «Я хочу за этот год приглядеться получше к вашему характеру». Но Дизраэли начал так тосковать и отчаиваться, что она сменила гнев на милость и раньше чем через год дала согласие.

Брак оказался счастливым. Жена создавала Дизраэли все условия для карьерного продвижения. Она заплатила значительную часть его долгов, не пожалев на это своего состояния. Кроме того, Мэри Энн бесконечно и беспредельно восхищалась своим мужем. Однажды ее спросили в обществе, что она читает, какую любит литературу. Женщина очень прямая и, видимо, наивная, она ответила: «Что вы? Мне некогда читать художественную литературу, потому что я читаю все газеты и журналы, чтобы не пропустить упоминания о моем Диззи».

Карьера Дизраэли складывалась очень непросто. Постоянным препятствием было его происхождение, его национальная принадлежность. Позже, на склоне лет, он боролся за то, чтобы были приняты законы, разрешающие полноценную парламентскую деятельность евреям, не перешедшим в христианство. Но произошло это уже после его отставки.

Юная принцесса Виктория, ставшая затем английской королевой, поначалу совершенно не принимала Дизраэли. И принц Альберт, ее обожаемый супруг, взял да и обронил: «Дизраэли — не джентльмен». По сути, так оно и было. Например, когда Дизраэли морально изничтожал своего предшественника, премьер-министра Пиля, — а это был образец джентльменства, — бичевал его ужасными острыми фразами и заявил: «Я никогда ни о чем не просил у Пиля». Это была ложь. Просил, в письменной форме просил! Существовало его письмо к Пилю и письмо его жены, умолявшей Пиля: «Дайте какой-нибудь пост моему мужу, только не говорите, что я написала». Как гласит молва, у Пиля это письмо было в кармане, но он, джентльмен, не вынул его и не счел возможным использовать парламентскую трибуну Англии для сведения личных счетов. Он опустил голову и закрыл глаза шляпой.

Как же Дизраэли удалось преодолеть такой барьер, как неприязнь к нему королевы Виктории и принца Альберта? Началось с того, что Дизраэли по-другому, нежели все его предшественники, стал выполнять одну скучную парламентскую обязанность. Он должен был писать для королевы отчеты о парламентских сессиях, о дебатах, которые там происходили. Виктория, женщина не очень интеллектуальная, страдала от необходимости читать эти тексты, написанные казенным, протокольным стилем. А Дизраэли стал составлять эти отчеты хорошим литературным языком, живо, эмоционально. И отношение к нему королевы начало меняться. Он, как всегда, достиг всего личными усилиями.

Кроме того, он использовал лесть. У него есть такая запись: «Люди очень любят лесть. Королям надо льстить по-королевски». И он обращал к Виктории такие слова: «Вы фея, вы волшебница». Причем когда он стал премьер-министром, она была уже не очень молода, родила детей, стала грузной и мало походила на фею.

В 1876 году, будучи премьер-министром, он придумал присвоить Виктории титул императрицы Индии. Идея очень понравилась стареющей королеве. За это Дизраэли получил титул лорда Биконсфилда, причем имя Биконсфилд принадлежало герою одной из книг, которую он написал двадцатилетним.

Но нельзя, конечно, рассматривать Дизраэли просто как льстеца и карьериста. Он стал одной из ключевых фигур европейской истории Нового времени и участвовал в решении ряда международных вопросов, отражающихся и на сегодняшней ситуации в мире.

По его инициативе и при его активнейшем участии Англии удалось купить контрольный пакет акций Суэцкого канала. До этого каналом владели на паритетных началах французская компания и хедив — правитель Египта, находившегося под властью Османской империи. Узнав о том, что хедив египетский, нуждавшийся в деньгах, решил продать свою долю, Дизраэли начал действовать в нарушение правил, без санкции Парламента (Парламент был на каникулах, созвать его внезапно не представлялось возможным, к тому же было понятно, что когда он соберется, то будет долго обсуждать…).

Дизраэли получил 4 миллиона фунтов с согласия Кабинета министров и одобрения королевы. Он занял деньги у Ротшильда. Во время ланча Дизраэли пришел в клуб и просто попросил у Ротшильда денег. Тот поинтересовался: под какие гарантии? И Дизраэли ответил: гарантии Британского государства. В эту минуту «Британское государство» был он.

После покупки акций Дизраэли писал королеве: «Дело сделано. Он Ваш, Мадам». Он — это Суэцкий канал. Ротшильд тоже не остался в накладе. Деньги были ему возвращены, а предприятие оказалось прибыльным.

Кстати, многие либералы были против покупки этих акций и английского контроля над Суэцким каналом, предвидя, что за этим последует дальнейшее усиление Великобритании на Ближнем Востоке и возможная экспансия… Так и произошло: в 1882 году англичане захватили Египет.

Дизраэли был англичанином более, чем многие этнические англосаксы. Интересы монархии он воспринимал как свои собственные. Постепенно он стал отождествлять свою личность с Великобританией.

Вершина дипломатии Дизраэли — 1878 год. Для пересмотра условий Сан-Стефанского мирного договора после русско-турецкой войны на Балканском полуострове созван Берлинский конгресс. В этой войне Россия доказала, что она, несмотря на все анахронизмы своей внутренней политики, сильная держава, и вернула себе прочные позиции в Европе. Сан-Стефанский договор, предоставлявший независимость Болгарии, означал дипломатический успех России и как бы сглаживал ее предыдущую неудачу в Крымской войне.

Дизраэли, как и Бисмарк, который председательствовал на этом Берлинском конгрессе, и еще ряд крупных деятелей европейской дипломатии, хотел сдержать нараставшее влияние России, противопоставив ей дряхлеющую Османскую империю. Европейским государствам было выгодно, чтобы две эти империи ослабляли друг друга. Очень многие сегодняшние вопросы уходят корнями именно туда.

Пожилой Дизраэли, о котором враги уже распустили слух, что он вот-вот умрет, приехал веселым, румяным, крепким и всячески подчеркивал свою физическую форму. Он имел полуторачасовую беседу с Бисмарком и сказал ему: либо мир на условиях Англии, уточнение Сан-Стефанского мирного договора, либо война с Россией, — тогда готовьтесь в ней участвовать. Бисмарк, как известно, меньше всего на свете хотел воевать с Россией. И он сделал все, чтобы потеснить ее дипломатически: условия договора пересмотрели, и Болгария не получала реальной независимости до 1908 года. Политика Бисмарка — Дизраэли вполне удалась.

А заодно Дизраэли в благодарность от Турции получил для Великобритании Кипр. Он, в сущности, нажал на Османскую империю, предупредив султана, что если тот не уступит Кипр англичанам для военно-морской базы, то может не рассчитывать на помощь против России. Турки, уже сильно напуганные войной с Россией, вынуждены были уступить.

И по сей день на Кипре сохраняются противоречия, фундамент которых был заложен именно тогда.

С годами Дизраэли заметно изменился. Начав с глубочайшего презрения к простому народу, он в зрелые годы не раз разумно поддерживал законные действия в пользу рабочего класса и ограничения эксплуатации. Он говорил, что дворцы не могут быть в безопасности там, где несчастливы хижины.

Но в конце 1880 году он совершил серьезную ошибку, которая предопределила конец его карьеры. Он начал войну в Афганистане. Английские войска в составе 36 тысяч человек вторглись в Афганистан из Индии. Сначала они действовали успешно — пока шла война армий. Но потерпели поражение, когда началась партизанская, народная война.

После первых побед Дизраэли написал королеве: «Мы добились научно обоснованной границы для нашей Индийской империи». Глубочайшее лицемерие! На самом деле это была просто колониальная экспансия.

Вероятно, у Дизраэли были планы дальнейшего продвижения в глубины Средней Азии, в частности в Туркестан, чтобы, как он сам сформулировал в одном из документов, «сбросить московитов в Каспийское море».

Но неудачи в Афганистане подорвали его позиции, и в 1880 году партия тори проиграла выборы либералам вигам. Новый кабинет формировал отчаянный личный враг Дизраэли — крупный политик Уильям Гладстон. Их отношения отразились в такой фразе Дизраэли: «В чем разница между несчастным случаем и несчастьем? Если, скажем, сэр Гладстон свалится в Темзу, это будет несчастный случай, но вот если его оттуда вытащат, это уже будет несчастье».

После неудачи на выборах Дизраэли прожил очень недолго, около года. 19 апреля 1881 года он умер в Лондоне от простуды. Королева Виктория, которая привязалась к нему всем сердцем, глубоко о нем скорбела и прислала на похороны букетик примул, сопроводив это словами о том, что примулы — его любимый цветок. Никто никогда прежде об этом не слышал. Но после похорон Дизраэли в Англии образовалось Общество примулы. В пятилетнюю годовщину его кончины дамы носили примулу на шляпе или на платье, собачек и кошечек обрядили в ошейники с примулами. Об этом в изумлении написал русский купец Щукин, бывший в те дни в Лондоне. Он не знал, что англичане вспоминают человека, мудро сказавшего: «Здоровая консервативная политика — это консервативные люди и либеральные средства».

Отто фон Бисмарк

Враг революций

Когда думаешь о таком заметном человеке, как Отто Эдуард Леопольд фон Бисмарк-Шенхаузен, князь и герцог Лауэнбургский, часто кажется, что он так и родился на белый свет с седыми усами и грозным взглядом. А между тем у него была, как и у всех, своя биография: детство, юность… И в начале жизни он совершенно не был похож на будущего железного рейхсканцлера и создателя Второго рейха, второй Германской империи, того, кто объединил Германию «железом и кровью».

Его отец — прусский землевладелец Фердинанд фон Бисмарк. Бисмарки владели землями в Пруссии с XIV века. Они были потомками рыцарей, завоевателей прибалтийских земель к востоку от Эльбы. Однако свое генеалогическое древо они пытались несколько удлинить, доведя его до Карла Великого, то есть до IX века.

Бисмарки принадлежали к сословию юнкеров. Надо сказать, что юнкерство — совершенно особенная социальная категория в Германии. Изначально слово «юнкер» означает «молодой дворянин». Юнкеры — это крупные землевладельцы восточных и центральных провинций Пруссии. Сословие сформировалось к XVI веку в результате знаменитого процесса — «Дранг нах остен», завоевательного движения Германии на Восток, в земли балтских и славянских народов. Прусское крепостничество — так называемое «второе издание крепостничества» — славилось особой жестокостью. К примеру, барщина, которую отрабатывали крестьяне на господских землях, даже в XVIII веке доходила до 5–6 дней в неделю!

Но уже в следующем столетии этот процесс смягчается, юнкерство выходит на простор капиталистического производства. В начале XIX века начался выкуп крестьянских повинностей — то, что В. И. Ленин назвал потом «прусским путем развития капитализма», то есть медленная, постепенная трансформация позднефеодальных порядков в раннекапиталистические. Юнкерство Нового времени — это обуржуазившиеся помещики Германии. И семейство Бисмарков — классика юнкерства. Они разводили в своем поместье овец и продавали шерсть. Причем они были так богаты, чтобы не принимать личного участия в производстве. Им только порой приходилось контролировать продажу шерсти на рынке, что, конечно, задевало их дворянское достоинство. Бисмарк потом всю оставшуюся жизнь боролся за то, чтобы его фамилия писалась с дворянской приставкой «фон».

О Фердинанде фон Бисмарке было известно, что однажды, когда ему было двенадцать лет, с ним разговаривал прусский король Фридрих II Великий. Что сказал король мальчику — неизвестно. Но этот эпизод в семье очень часто вспоминали.

Мать — Вильгельмина фон Бисмарк — была более знатного происхождения: семья ее принадлежала к высшему германскому чиновничеству. Она рано лишилась родителей, но их высокое положение позволило ей пристроиться в королевском дворце. Королева Луиза, отличавшаяся большим милосердием, пожалела сироту, и девочка некоторое время жила при дворе. Будучи умной молодой особой, она со временем стала замечать, что ее положение выглядит двусмысленным — то ли няня при королевских детях, то ли просто приживалка. Ей это не понравилось, и она удалилась.

Надо сказать, что семейная жизнь Бисмарков до появления Отто складывалась не очень легко. Два первенца, мальчики, умерли в младенчестве. Третий сын, Бернгард, был слаб здоровьем, и все время казалось, что он тоже долго не проживет (тем не менее жизнь его оказалась довольно долгой). Отцу Отто было уже 43 года, а матери 25 лет, когда он родился. Это произошло в поместье Шенхаузен, к западу от Берлина.

По случаю рождения ребенка отец дал в газету очень занятное объявление: «Настоящим имею честь известить моих друзей о том, что моя жена вчера благополучно разрешилась от бремени сыном. И почтительнейше прошу их не утруждать себя принесением мне личных поздравлений». В этом поступке отца проявилась сдержанность, передавшаяся потом и младшему сыну.

На Отто — здорового мальчика, наследника, были возложены все надежды семьи, поэтому родители очень заботились о его образовании и карьере. В соответствии с модными идеями развития личности в ребенке его отдали в берлинскую школу Пламана, где в основу воспитания были положены принципы итальянского педагога Песталоцци. Но Отто не нравилось там учиться, к тому же у него не складывались отношения с товарищами по учебе. Сохранился его портрет времен обучения в школе Пламана, когда ему было примерно 12 лет. Один французский исследователь, говоря о выражении лица на портрете, сравнивает Отто с лисенком, посаженным в клетку и уверенным, что он вырвется оттуда. И можно сказать, что он вырвался.

В 12 лет он по инициативе матери перешел в гимназию с гуманитарным уклоном. (Мать рассчитывала на его блестящую карьеру, но не дожила до триумфа своего сына.) Новая гимназия тоже находилась в Берлине и называлась «У серого монастыря». Там преподавалась античная история, которую Бисмарк изучал весьма охотно. Увлекался он также произведениями Гете, Шиллера, блестяще выучил французский язык, не особенно модный тогда в Германии, поскольку Франция рассматривалась как главный враг Пруссии. В национальной памяти еще были свежи воспоминания об унижении, которое принесли стране войны с Наполеоном.

В 1832 году Отто Бисмарк поступил в Университет Георга Августа в Геттингене, чтобы изучать право. Геттингенский университет, основанный в 1737 году, относительно молодой по сравнению с древними университетами Франции и Италии, был знаменит на всю Европу. Он стал центром культурного и национальнопатриотического движения в Германии. Здесь работали такие крупные ученые, как математик Карл Гаусс, филологи братья Я. и В. Гримм и другие. Сюда тянулась либерально настроенная молодежь всей Европы. Большая концентрация политически активной молодежи приводила к тому, что нередко именно здесь случались студенческие волнения.

Но Отто Бисмарк всегда последовательно ненавидел любое вольнодумство. Он был сторонником консервативного поведения и преданного служения монархии — единственно возможной форме правления. Перспективу развития государства он видел в дисциплине, военной силе и, что не менее важно, в мудрой дипломатии.

В те годы Германия была разобщена. В результате долгого и своеобразного исторического пути она с 962 года, когда Оттон I был провозглашен императором, существовала формально как единая Империя. Но отдельные части этой Империи, княжества, были фактически независимы. И идея Бисмарка заключалась в том, что надо теперь, в новую эпоху, создать более жесткую централизованную политическую систему, причем обязательно под эгидой Пруссии.

Бисмарку было не очень просто жить и учиться среди геттингенских вольнодумцев. Высокий, рыжий, не отличавшийся красотой, экстравагантный, он всегда ходил с железной тростью в руке. Он всячески подчеркивал свои далеко не либеральные взгляды и требовал, чтобы окружающие не забывали, что он — Отто фон Бисмарк! Многим это не нравилось. И через месяц после поступления в Университет у него случилась первая дуэль. Первая, но не последняя. В течение следующих 9 месяцев этот молодой задира, агрессивно отстаивавший свою правоту, участвовал в 24 дуэлях. Самолюбивый, даже горделивый, он со временем жестоко поплатился за эти свои качества. Но университет он окончил не впустую, защитив диссертацию по философии и политэкономии. Бисмарк не окончил Геттингенский университет — жизнь на широкую ногу оказалась обременительной для его кармана. Под угрозой ареста со стороны университетских властей, он покинул город. Целый год он числился в Новом столичном университете Берлина, где и защитил диссертацию по философии и политической экономии.

На заре своей биографии Бисмарк, прежде чем начать блистательную карьеру, прошел естественные ступени юношеского роста. Он немало веселился, кутил и повесничал. Бретерство, потом гульба и увлечения женщинами — все это были этапы самоутверждения. Ему непременно надо было убедиться, что он преуспел во всем. Светский лев и поклонник женщин, он переехал в Аахен, модный курорт, где на концерты и веселые вечера он тратил больше денег, чем имел. Личная дисциплина его пока не очень строга, и светская жизнь кружит ему голову. Так, например, он обручился с одной юной англичанкой, дочерью священника Изабеллой Лорейн-Смит. По случаю этого события он просто бросил службу — без всякой уважительной причины не вышел из отпуска. Тем не менее, помолвка была расстроена.

До 1846 года Бисмарк не находится на регулярной службе. Он недолго побыл мелким чиновником, но быстро и с удовольствием отказался от этого занятия. «Моя гордость требует от меня повелевать, а не исполнять чужие приказы» — вот каковы были его запросы.

Он решил стать помещиком, как отец, вернулся домой и возобновил свою разгульную жизнь на широкую ногу. Объектом его непрерывного интереса стали крестьянские дочери. Друзья Бисмарка говорили, что в этом он явно не знает меры.

Наконец в 1845 году он обручился с очень привлекательной, знатной и разумной женщиной — Иоганной фон Путткамер. Скорее всего, для Бисмарка большое значение имело пресловутое «фон», которым обладала Иоганна. Родители невесты сомневались в правильности такого брака, ибо за Бисмарком уже закрепилась определенная репутация. Отто пришлось поехать к отцу избранницы и постараться с помощью своего изворотливого ума доказать, что он лучше своей репутации. Обручение состоялось, а в 1847 году Отто и Иоганна сочетались браком. Семейная жизнь и рождение двух сыновей возымели свое действие — Бисмарк образумился. Это был брак по расчету, но он оказался очень удачным.

Полагая, что удел мелких клерков, терпеливо ползущих со ступенечки на ступенечку, не для него, Бисмарк готов был отправиться на военную службу. Карьерную удачу ему принесла сама историческая ситуация конца 1840-х годов, когда, по выражению К. Маркса и Ф. Энгельса, по Европе бродил «призрак коммунизма». Правда, они думали о революции пролетарской, а случилась революция буржуазная. Западная Европа клокотала. Не было ни одной страны, не затронутой хоть сколько-нибудь этим брожением умов. На повестке дня стояли вопросы совершенствования государственного правления, умиротворения низов общества, успокоения уже заявившего о себе рабочего класса. Начался созыв почти забытых сословных представительств, шел поиск выхода из кризиса, путей предотвращения революции. Хотя предотвратить революции, как правило, никому не удавалось.

По поводу революции Бисмарк высказался умно и афористично: «Подготавливают революцию гении, осуществляют революцию фанатики, а плодами ее пользуются проходимцы». Его неприязнь к революциям, его убеждение в том, что их деструктивные последствия всегда больше конструктивных, со временем ярко подтвердились. Но надо помнить, что он противопоставлял революциям милитаризм и унитарную монархическую систему, что тоже далеко от гуманистического идеала.

В 1846 году Бисмарк избирается депутатом от дворянства в ландтаг в Мересбурге, в 1847 году — он депутат соединенного заседания ландтагов в Берлине. Он участвует в спорах о том, как жить Германии, как ей выйти из кризиса, как не допустить, чтобы уже прогремевшие выступления рабочего класса стали гибельными для государства. Бисмарк ничуть не скрывает своих ультрамонархических взглядов, которые непопулярны и даже опасны в революционный момент.

После революционных бурь в 1862 году Бисмарка приметил король Вильгельм I, который затем в 1871 году стал германским императором. Понимая, что столь радикальному монархисту лучше на время уйти с политической арены, он в 1859 году направил его посланником в Петербург. При российском императорском дворе Бисмарка воспринимали как исключительно умного человека. Самые дальновидные русские дипломаты вели с ним разговоры о развитии Европы.

Через три года он покинул Петербург, увозя на пальце кольцо с надписью, состоявшей из единственного слова — «Ничего». Так Бисмарк понял русскую натуру. Позже он прославится тем, что выскажет мысль о нецелесообразности и опасности войны с Россией: «Нерушимая Империя русской нации, сильная своим климатом, своими пустынями и своей неприхотливостью, потерпев поражение, осталась бы нашим природным и жаждущим реванша врагом. Точно так же, как нынешняя Франция. Разгром целой национальности, даже более слабой, польской, не удался великим державам и за сто лет. Мы поступим лучше всего, если будем обходиться с русской нацией как с изначально данной опасностью, против которой мы держим защитные дамбы». Бисмарк, разумеется, не был другом России. Просто он достаточно трезво смотрел на вещи и предупреждал об опасности конфликта с этой огромной и малопонятной страной.

Возвратившись к политической карьере, получив предложенный Вильгельмом I пост премьер-министра Пруссии, он в 1862 году публично заявил: «Великие вопросы разрешаются не речами и большинствами, а железом и кровью». И приступил к реализации программы объединения Германии — именно железом и кровью.

Бисмарк видел свою задачу в том, чтобы объединить более тридцати герцогств и княжеств раздробленной Германии. Рыхлая политическая структура, внутри которой постоянно усиливалась автономия частей, не соответствовала требованиям времени, которое было ознаменовано жесточайшей капиталистической конкуренцией и захватом колоний. Германия уже стала жертвой кровопролитной Тридцатилетней войны 1618–1648 годов, когда она лишилась больших территорий именно потому, что не имела сильной центральной власти.

Практически ни одно явление в истории нельзя окрасить исключительно в светлые или темные тона. Отсутствие жесткой централизации не всегда зло. У этого процесса есть и оборотная сторона. К примеру, в Германии не было такого крайнего абсолютизма, как во Франции или в Англии. Поэтому не случайно эта страна, с ее разобщенной политической инфраструктурой, стала центром и родиной Реформации — величайшего духовного переворота, начатого Лютером.

Но Бисмарк был решительным сторонником централизации и к тому же отчаянным прусским патриотом. В его сочинениях можно встретить такие высказывания: «Я горжусь, когда возвращаюсь из-за границы, что я пруссак»; «Небо не стояло прочнее на плечах атланта, чем Пруссия на плечах ее генералов» или «Мы заставим уважать то, что называется прусским юнкерством».

Такой человек был нужен тогдашней Германии. По его инициативе Пруссия начала в 1864 году войну с Данией и отвоевала некоторые спорные пограничные земли. Более того, Бисмарк хотел, чтобы Франция напала на Германию. И он этого добивался! С этим связана знаменитая история Эмской депеши — телеграммы с изложением беседы прусского короля Вильгельма I и посланника Франции В. Бенедетти. Бисмарк не погнушался ее отредактировать. Выпустив несколько слов, поменяв некоторые выражения местами, он придал телеграмме оскорбительное для Франции звучание. К тому же данный секретный документ был опубликован в немецких газетах. Все это вызвало у французов вспышку национализма, патриотизма, энтузиазма, чего и хотел Бисмарк. Франция была в военном отношении гораздо слабее Пруссии, тем более что прусская армия натренировалась в локальных войнах с Данией и Австрией. Но уязвленное национальное самолюбие вызвало эмоциональный подъем, а он привел к тому, что Франция объявила Германии войну. Бисмарк сплел свою политическую паутину. Интересно, что позднее он без всякого стеснения описал эту историю в своих мемуарах и хладнокровно заметил: галльский бык не смог выдержать такого оскорбления. Так началась франко-прусская война 1870–1871 годов, которая закончилась страшным поражением Франции — ровно тем, о чем мечтал Бисмарк.

После того как у Франции была отнята обширная территория, в Германии специально для Бисмарка учредили должность канцлера, стоявшего выше всех министров и даже премьер-министра. По сути, Бисмарк стал реальным соправителем Вильгельма I. Это был счастливейший момент, зенит его карьеры, и казалось, ничто уже не может ей угрожать. Бисмарк находился фактически у власти 28 лет и рассчитывал остаться на посту до конца своих дней.

Но в 1888 году император умер. Новым императором стал смертельно больной раком горла Фридрих III, который к тому времени находился в ужасном физическом и душевном состоянии. Через несколько месяцев он скончался. Ему наследовал Вильгельм II.

Честолюбивый и молодой новый правитель не хотел слушать старого канцлера, который стоял у руля германской политики 28 лет. Но расстановка сил на международной арене изменилась. Однажды император прямо сказал Бисмарку: «Кажется, Вы хотели подать в отставку? Я готов ее принять!» Это был гром среди ясного неба.

Отставка была очень страшна для Бисмарка, не умевшего жить в тишине и покое в своих поместьях. Смерть жены, неудачная судьба сыновей — все это привело к тяжелому разочарованию в конце жизни. Здоровье его тоже было подорвано. Он передвигался в инвалидном кресле.

Правда, перед самой смертью он увидел вспышку всеобщей любви. Это было 31 июля 1898 года в связи с его днем рождения в поместье Фридрихрус.

Отто фон Бисмарк умер в 1898 году, лично несчастный, но уверенный, что создал новую, мощную Германию. Ирония истории заключается в том, что его мемуары «Мысли и воспоминания» в трех томах были переведены на русский язык и изданы в СССР в 1940–1941 годах, незадолго до того как Германия все-таки потерпела от загадочного восточного соседа сокрушительное поражение.

Симон Боливар

Латиноамериканский вольтерьянец

Образ Симона Боливара в истории ярок и противоречив. С одной стороны, с ним связано явление боливаризма, исследуемое в серьезной научной литературе. С другой стороны, его именем назван, например, ведущий футбольный клуб в Боливии. И шляпа, в которой, как мы знаем из текста пушкинского романа в стихах, ездил на бульвар Евгений Онегин.

Уже в ХХ веке революционный демократ Хосе Марти так характеризовал его: «Нельзя спокойно и размеренно говорить о том, кто при всей своей жизни ни минуты не знал покоя. О Боливаре можно говорить, если трибунами станут высочайшие вершины гор. Если говорить о Боливаре, то пусть свирепствует буря, гремит гром, ослепительные сверкают молнии».

Боливар родился 27 июля 1783 года в Каракасе, столице Венесуэлы. Эта страна в северной части Южной Америки открыта Колумбом во время его третьего плавания, в 1498 году, видимо при участии Америго Веспуччи. А через год названа Венесуэлой, что переводится как «малая Венеция».

Семья Боливара — богатые креолы, так называли испанцев, родившихся в Америке. Родом они были из северной части Испании, из Страны басков. Его предки стали первопоселенцами и всегда гордились своим происхождением.

К XVIII веку они, видимо, утратили чистоту рода — подмешалась индейская и, возможно, негритянская кровь. Зато были исключительно богаты. Отец Боливара владел поместьями, золотыми приисками, сахарными заводами, торговал какао и другими ценными продуктами. У семьи было более тысячи рабов.

И все-таки креол — это не вполне испанец. Испанские гранды, которые тоже могли владеть поместьями в Америке, относились к креолам несколько свысока. И это, пожалуй, один из корней сложной натуры Симона Боливара, отличавшегося не только отвагой, но и немыслимым честолюбием. А идеи революции и свободы носились в воздухе. Недавно обрели независимость английские колонии Америки. Шла Французская революция.

Когда Симону было три года, умер его отец, а в восемь лет он потерял и совсем еще молодую мать. Люди европейского происхождения нередко плохо переносили климат Венесуэлы.

Сироту растила няня, чернокожая рабыня. Боливар писал о ней: «Ипполита, моя мать. Ее молоко вскормило меня, и я не знал других родителей кроме нее».

У креолов был своего рода комплекс, страстное желание не отличаться от испанцев, и они очень серьезно занимались образованием своих детей. И у Симона появился учитель по имени Родригес, венесуэльский просветитель. Они встретились, когда ученику было девять лет, а учителю — двадцать. Со временем они стали близкими друзьями.

Родригес был фанатичным поклонником Руссо и других французских просветителей. Со временем — а он пережил своего ученика — его взгляды развивались в сторону утопического социализма. На этом основании его сравнивают с Сен-Симоном и Оуэном.

Учитель сыграл в жизни Боливара очень важную роль, фактически заменив мальчику отца. После смерти родителей опекуном Симона стал сначала дед, тоже вскоре скончавшийся, потом дядя и, наконец, Родригес. Мальчик далеко не сразу свыкся с необходимостью жить в небогатом доме своего учителя, бежал оттуда, был возвращен по суду… Так формировалась его несгибаемая натура. Потом он доказал всей своей жизнью, что способен не падать духом, даже встречая непреодолимые препятствия.

В четырнадцать лет Боливар вынужден был расстаться с Родригесом, которого заподозрили, наверное небезосновательно, в том, что он участвовал в антииспанском заговоре. Он бежал в Европу, сказав ученику: «Мы еще встретимся. И борись, пожалуйста, до конца с этими годос». Такова была презрительная кличка испанцев в Венесуэле.

Родственники наняли Симону нового учителя, наверняка за очень хорошие деньги, потому что это был известный поэт Андрес Бельо, знаток классической древности, один из самых образованных людей этой части Америки. Но через два года, в 1799-м, юноша расстается и с этим учителем, потому что был отправлен в Европу.

Прежде всего, он, конечно, поехал в Испанию, однако не очень там прижился. Судя по его письмам, воспоминаниям и биографии, написанной позже Родригесом, Симон делал все, чтобы подчеркнуть, что он не отличается от испанской аристократии. Из-за этого подчеркнутого стремления к равенству с самыми знатными испанцами его заподозрили в заговоре и чуть не арестовали. Спасли только связи родственников.

Он проехал по Италии, Швейцарии, Англии. Семья хотела, чтобы он изучал право. Но строго систематического образования он не получил. Зато был образован весьма широко. Любил античную литературу, читал труды французских энциклопедистов. Умирая, он будет держать в руках томик Руссо.

В 1802 году Боливар провел несколько месяцев в Париже. Дышал революционным воздухом. Первый консул Наполеон Бонапарт все еще воспринимался как дитя Революции. Романтика его биографии увлекала восемнадцатилетнего латиноамериканца. Свобода, равенство, братство, какой-то корсиканец — артиллерийский поручик — встал во главе государства. Почему бы и уроженцу Каракаса не сделаться революционным генералом? Это произойдет, но не сразу.

В 19 лет Боливар женился на маркизе Марии-Тересе дель Торо, дочери человека, близкого ко двору. Любовью его жизни станет совсем другая женщина. Через 20 лет он обретет верную подругу, креолку Мануэлу Саэнс, которая однажды спасет ему жизнь.

А пока женитьба, какая подобает знатному испанцу. После свадьбы, состоявшейся в Мадриде, Боливар увез молодую жену в Венесуэлу. Мария-Тереса была образованна, обаятельна, но у нее было очень хрупкое здоровье. И климат Венесуэлы оказался для нее непереносимым. Она скончалась от лихорадки через несколько месяцев.

Боливар, конечно, горевал о ней, но теперь ему проще было всецело отдать себя делу, которое его уже влекло. Вскоре он вновь отправился в Париж и стал свидетелем коронации Наполеона Бонапарта. Это глубоко его возмутило. Он заявлял: «Я боготворил его как героя Республики, как блестящую звезду славы, как героя свободы, но с того дня, когда он провозгласил себя императором, для меня он превратился в двуличного тирана». (Через 22 года Боливар возложит на себя чрезвычайные диктаторские полномочия, а это путь к императорской короне; правда, диктатуру он будет понимать в античном смысле.)

Состояние Наполеона после коронации некоторые историки называют «династическим безумием». Он решил на все престолы посадить своих родственников, создать что-то вроде новой королевской династии в масштабах всей Европы. В 1806 году Наполеон определил на испанский престол своего брата Жозефа. И это объективно содействовало движению против испанского владычества в Южной Америке. Нестабильность в Испании была использована колониями в борьбе за свободу.

В 1810 году в Южную Америку пришли сведения о том, что в Испании развернулась война против французской оккупации. И сразу начались войны в испанских колониях: поднялись Мексика, Аргентина — тогда Ла-Плата — Чили, Перу. Это было широкое движение за освобождение от колониальной зависимости. Симон Боливар почувствовал, что пришло время для выполнения его революционных замыслов.

Его роль определялась не только богатством и связями, но и, в первую очередь, его харизмой. Он писал: «Я оставил в неприкосновенности закон законов — равенство, потому что без него мертвы все гарантии, все права. Во имя равенства мы должны идти на жертвы, на алтарь равенства я положил позорное рабство. Я не успокоюсь до тех пор, пока не разорву цепи, которыми Испания опутала мою родину». Таково было его стремление к свободе. К свободе как таковой, понимаемой широко, иногда абстрактно. И своих рабов он освободил в самом начале борьбы за независимость.

Кстати, это был вызов уже не испанцам, а креолам. Боливар умел не только побеждать, но и наживать врагов. Его невозможно оценить однозначно. В нем, как во всякой яркой личности, есть все.

Испанская власть опрокинута, но сопротивляется, продолжаются сражения. Боливар назначен полковником и губернатором одной из областей. Он не имеет никакого военного опыта, но берется командовать войсками. Воюет не всегда удачно, но со временем начинает одерживать и блестящие победы — их у него более 200. Впрочем, примерно столько же и поражений.

Перед началом всех этих событий Боливар побывал с дипломатической миссией в Лондоне. Там он многократно встречался и подружился с неким человеком по имени Франсиско Миранда, философом и революционером, предтечей борцов за освобождение колоний. Еще отец Боливара мечтал принять участие в заговорах, которые готовил Миранда против испанцев. Просто не успел. Миранда бежал в Европу. Симон Боливар убедил его вернуться на родину, видя в нем знамя освободительной войны. И Миранда, по возрасту годившийся Боливару в отцы, прибыл в Венесуэлу, чтобы возглавить борьбу. Он создал «Патриотическое общество», весьма напоминавшее якобинский клуб во Франции времени революции XVIII века.

В 1811 году Первый Венесуэльский конгресс объявил страну республикой. Но Миранда, назначенный главнокомандующим, человек немолодой, не имеющий военного опыта, терпел военные поражения. К тому же в 1812 году в Каракасе случилось страшное землетрясение. Погибло 10 тысяч человек. Церковь и сторонники испанской монархии повторяли, что это наказание за грехи, за выступление против законного хозяина — против великой Испании.

Это производило на людей огромное впечатление. В Каракасе началась анархия. Республиканское правительство не в состоянии было овладеть ситуацией. И Миранда подписал капитуляцию, сдался капитану Монтеверде, возглавлявшему испанские силы. По условиям капитуляции, не должно было быть никаких репрессий, оставался в живых и Миранда.

Но восемь венесуэльских офицеров, в том числе Симон Боливар, объявили Миранду за эту капитуляцию предателем. Они арестовали его и, можно сказать, сдали испанским властям. Монтеверде не сдержал слова — в цепях отправил Миранду в Испанию, где тот четыре года мучился в ужасных условиях заточения и умер.

Боливара не раз обвиняли в том, что он предал своего духовного отца. Вряд ли это был коварный замысел. Но действительно — Миранда оказался повержен, а Боливар все время шел вверх, становясь все заметнее. Есть даже предположения, что предательство было ценой личной свободы Боливара. Он некоторое время скрывался, а потом вновь появился на политической сцене. И конечно, гибель Миранды — пятно в его биографии.

Сам Боливар никогда не признавал себя виновным. Он утверждал, что в момент ареста Миранды действительно считал его предателем. Но нельзя не обращать внимания на то, что в результате этих событий навсегда исчез с исторической арены единственный, кто мог составлять Боливару реальную политическую конкуренцию.

Доверяясь испанцам, Миранда надеялся, что временное отступление позволит ему собрать новые силы. Теперь их собрал Боливар.

Уже в 1813 году он организовал новую армию и провел несколько успешных сражений против Монтеверде, который был, кстати, его дальним родственником. Это очень типичная ситуация для гражданской войны.

Боливар обратился с призывом к добровольным защитникам из Европы. К нему стали прибывать люди, веровавшие в свободу, благородные, самоотверженные. Многие из них считали, что во Франции революция попрана Бонапартом. И пусть тогда Америка станет континентом свободы. Собралось около 5 тысяч. Почти все они погибли. Уцелели, по разным данным, человек 200 или 300.

Видя военные успехи Боливара, Каракас открыл ему ворота. Он официально получил от Хунты — Национального собрания — титул «освободитель». Это же собрание провозгласило его диктатором Второй Венесуэльской республики. Слово «диктатор» использовалось в римском смысле: если республика в опасности, кто-то временно наделяется особыми полномочиями для ее спасения. Потом уже эта диктатура трансформировалась в диктатуру латиноамериканскую в ее нынешнем варианте.

Встав во главе Второй республики, Боливар в 1813 году одержал серию побед, а затем, в 1814-м, потерпел ряд страшных поражений. Сильнее всего ему досталось от лья-нерос — полудиких жителей прерий, скотоводов во главе с бывшим пиратом Бовесом, которого называли Аттилой степей. Война была очень тяжелой. Лились моря крови.

В эти годы у Боливара родился замысел объединения всех республик Южной Америки. Южные Штаты Америки — по модели США. Многих это напугало. Ведь он был диктатором. Закономерно рождалось подозрение, что он собирается возглавить эти новые Штаты. И может быть, он намекает, что хочет стать императором.

А он, если даже не намекал, то продвигался по этому пути. После очередных побед и поражений он стал 7 марта 1816 года президентом единой и нераздельной республики Венесуэлы. В 1819 году произошло объединение Венесуэлы и Новой Гренады, возникла Великая Колумбия, опять же во главе с президентом Боливаром.

В 1823 году он вступает в Перу — горная часть страны ему подчиняется и получает название Боливия, по его имени. Он и там становится диктатором. На время, чтобы навести порядок.

Конечно, все это очень тревожило его окружение. Сестра писала ему: «Не вздумай даже обсуждать принятие титула императора. Ты же понимаешь, что это делают твои враги». Она была совершенно права. Враги предпочитали, чтобы вокруг него создавался ореол узурпатора, которого потом можно будет с полным основанием свергнуть.

Все больше делалась вероятность того, что в соответствии с замыслом Боливара объединятся Венесуэла, Колумбия, Перу, Боливия, Чили. А ведь это большая сила.

Но внутри Великой Колумбии начались разногласия, которые всячески подогревали враги президента. Против него зрели заговоры, на него были покушения. Однажды жаркой ночью он качался в гамаке, а потом решил пройтись. Телохранитель должен был идти за ним. А он вместо этого решил покачаться в хозяйском гамаке. И был зверски убит. В другой раз Боливара чуть не арестовали и готовы были казнить.

Какую же политику проводил он в этих условиях? При нем была принята первая Конституция, провозгласившая свободу слова, печати, собраний, уравнявшая в правах белых, индейцев, выходцев из Африки, метисов и мулатов, запретившая работорговлю. А важнее всего, что в 1816 году он добился отмены рабства. Преодолел колоссальное сопротивление богатых креолов.

Боливар очень интересовался вопросами образования. Он настаивал, чтобы государство взяло на себя опеку над образованием всех детей до 12 лет. Либералы возражали, говоря, что это будет означать контроль над каждой личностью.

Была также создана Палата по вопросам морали. И опять Боливар настаивал на контроле за каждым человеком — за его взглядами, за его поведением. В этом было что-то от утопического социализма, даже от наивного коммунизма, уходящего корнями в древность и Средневековье. Интересно, что он успел узнать и с сочувствием отозваться о восстании декабристов в России.

Много всего перемешалось в этой весьма неглупой пламенной голове. В 1830 году бывшие соратники Боливара объявили в Каракасе о выходе из Великой Колумбии. Идея единства рушилась. И 27 апреля Симон Боливар обратился к Конгрессу с прошением об отставке. Отставка была принята. А 17 декабря того же года умер от заболевания легких. Ему было 47 лет.

На последних портретах это измученный болезнью, усталый человек, увидевший при жизни крушение своего великого замысла.

Зато после смерти его бывшие соратники, которые его изгнали, и их наследники начали его громко воспевать. Ему установлено огромное количество памятников, в честь него названы деньги, шляпа, футбольный клуб…

И сейчас существует так называемый Боливерианский пакт южноамериканских государств для борьбы против влияния США. Это объединение развивает идею Боливара, который, умирая, не переставал твердить: «Единство, единство, единство».

Вольтер

Наставник королей

Казненный революционерами в 1793 году король Людовик XVI считал Вольтера и Руссо погубителями Франции и монархии. Сам же Вольтер стремился быть наставником королей и предпочитал, чтобы им не рубили головы. Он хотел, чтобы монархи прислушивались к его советам. Вольтер пытался внушить царям, что не государи и их воины, а законы, искусство, нравы и обычаи составляют суть истории.

Вольтер бесконечно многообразен. Он сам говорил: «Я люблю все девять муз». Это, конечно, преувеличение — он любил и умел преувеличивать. Но талантлив был многогранно. Философ, прозаик, драматург, борец за права униженных и оскорбленных. Он же — придворный Людовика XV во Франции и Фридриха II в Пруссии. Говоря иронически, «друг по переписке» российской императрицы Екатерины II. В конце жизни — самый модный человек в Европе. Герой анекдотов, часто игривых, объект подражания со стороны истинных и мнимых вольтерьянцев.

Сегодня он «вышел из моды». О нем пишут совсем не так много, как стоило бы. Среди доступных — книга А. А. Акимовой 1970 года, вышедшая в серии «Жизнь замечательных людей», и книга В. Н. Кузнецова «Франсуа Мари Вольтер» 1978 года издания. А лучше всего читать самого Вольтера, тем более что во многих его книгах есть вполне информативные предисловия и комментарии.

Он родился в Париже 21 ноября 1694 года, в конце XVII века, на закате правления Людовика XIV — «короля-Солнце». Настоящее имя будущего писателя, печатавшегося под псевдонимом Вольтер, Франсуа Мари Аруэ.

Отец — Франсуа Аруэ — состоятельный буржуа, нотариус при судебной палате, затем чиновник казначейства.

Предки его всегда занимались ремеслом и торговлей. Он же купил себе дворянство. Такое во Франции допускалось, но купленное дворянство аристократами не ценилось. Неаристократическое происхождение всегда мучило Вольтера.

Родом из дворян была мать. Она организовала в духе времени салон, бывший своего рода клубом, но невысокого полета. Здесь она принимала свою подругу, знаменитую куртизанку Нинон Ланкло. В умах царил крестный отец Вольтера, аббат де Шатонеф, относительно известный стихотворец, шутник и волокита.

Мать Вольтера умерла рано, в 1701 году, когда мальчику было семь лет. В тот же период впервые со всей очевидностью проступили его таланты. Вдруг было обнаружено, что мальчик говорит стихами с такой же легкостью, с какой все прочие люди — прозой. Увидев его способности, аббат де Шатонеф стал больше заботиться о нем. В частности, он представил его Нинон, которая была к тому времени пожилой дамой. Бывшая куртизанка, не лишенная интеллектуальных устремлений, восхитилась ребенком и подарила 2 тысячи ливров на покупку книг.

Крестный устроил мальчика в иезуитский колледж Людовика Великого. Иезуитская система образования была основательной, хотя и пронизанной религиозным духом. В судьбе Вольтера это сыграло неожиданную роль. Насильственно внушаемая ему религиозность встретила мощное противодействие в его натуре.

Кроме того, в недрах колледжа он столкнулся с тем, что потом мучило его всю жизнь, — сословным неравенством. Условия проживания детей аристократов и детей буржуа были совершенно разными. Аристократы жили в отдельных помещениях, в комфорте, у них были слуги, а дети «из простых» помещались, как положено, в общежитии, на жестких койках.

Франсуа Мари уже понял, что он лучший. Его называли вундеркиндом, он стал самым знаменитым стихотворцем колледжа. Он, будучи ребенком, переводил Анакреона — греческого поэта VI–V веков до н. э., писал трагедии (которые, правда, потом уничтожил, считая их слишком наивными и простенькими). И все это как будто не имело значения. Важны были его предки. Век Людовика XIV обострил эти противоречия, сделал неизбежной грядущую революционную бурю.

В 16 лет Франсуа Мари заявил, что станет писателем. Отец был глубокого разочарован. Он хотел видеть сына нотариусом и определил его в Школу правоведения, которую тот крайне плохо посещал, не желая становиться юристом.

Отец сказал: если ты будешь писать, ты сделаешься обузой для семьи. Дело в том, что в те времена писательство еще не считалось профессией. Это было скорее развлечение для состоятельных людей.

Но для Вольтера пойти в чиновники означало не только заняться неинтересным делом, но и признать свое место в глубоко сословном французском обществе. А этого места он признавать не хотел. Он был убежден, что человека следует оценивать по его способностям, таланту, трудолюбию. Именно деятельность Вольтера способствовала тому, что писательство стало во Франции профессией, что за это занятие начали платить. Вольтер не стал обузой для семьи — он получал гонорары за свои труды.

Избрав себе поприще, он отказался от фамильного имени, не желая вписываться в ряд Аруэ-буржуа. Он предпочел вымышленное имя Вольтер — по географическому названию одного из французских местечек.

В 1713 году, когда юноше было 19 лет, крестный все-таки попытался определить его на службу — в свиту своего брата, маркиза де Шатонеф, который сделался послом французского короля в Гааге. Завершилось все совсем недипломатично. Юный Вольтер соблазнил девушку — дочь эмигрантки мадам Дюнуайе — и готов был увезти ее без разрешения матери во Францию, чтобы там на ней жениться. Возник скандал, который пресек дипломатическую деятельность Вольтера.

Начало известности Вольтера тоже связано с его характером и острым нежеланием признавать несправедливость мира. Он подал некое свое произведение на литературный конкурс. Французская Академия присудила приз вовсе не ему, и Вольтер счел это несправедливым. В ответ он написал поэму «Трясина», в которой жестоко осмеял Академию. Поэму напечатали в Гааге, его друзья стали распространять ее, текст попал во Францию. Своего рода «самиздат» XVIII века.

Вольтер сделался знаменит. Он стал членом неформального кружка «La Société du Temple» («Общество Храма»), куда, по словам одного из биографов, входили старые вельможи с донжуанским прошлым. Там обменивались интересными рассказами о жизни. Вольтер сочинял острые эпиграммы, и все хохотали. Он, острослов и вольнодумец, оказался в центре внимания.

Конечно, тень карающей десницы абсолютизма должна была над ним нависнуть. В 1715 году, после смерти Людовика XIV, на смену ему пришел его малолетний правнук Людовик XV. Регентом при нем стал родственник — Филипп Орлеанский, ничтожнейшая, судя по всему, личность. Вольтер написал на него сатиру и был выслан из Парижа.

Проведя восемь месяцев вне столицы, молодой писатель не унялся. В 1717 году появилась другая его сатира — «Царствование мальчика», очень смешная и очень острая. С игривостью недопустимой, с точки зрения XVIII века, Вольтер бичевал придворные нравы. Мальчик — это, разумеется, Людовик XV. А регент и его дочь — развратные и ничтожные люди, правящие Францией.

Абсолютизм верен себе — 11 месяцев автор вольнодумного сочинения проводит в Бастилии. Судя по тому, что он там много пишет и передает свои сочинения на свободу, условия заточения были не слишком жестоки. С годами сам Вольтер скажет: «Я поборник истины, но не великомученик. И к великомученичеству совершенно не стремлюсь».

Он вышел из Бастилии и оказался, можно сказать, на гребне славы. 18 ноября 1718 года состоялась триумфальная премьера его трагедии «Эдип». Автора, только что освободившегося из заключения, сравнивали с Корнелем и Расином.

Он продолжал распространять свои неопубликованные труды. Огромным успехом пользовалась поэма «Лига». Со временем она перерастет в большое произведение о Генрихе IV Наваррском. Вольтер очень любил его за то, что он шесть раз менял веру.

Филипп Орлеанский захотел приручить прославившегося писателя и дал ему награду за «Эдипа», выделил пенсию, а также принимал при дворе Но Вольтер есть Вольтер. В ответ он попросил регента не беспокоить себя подысканием для него квартиры. И все понимали что Вольтер имеет в виду Бастилию.

Вольтер умел разговаривать с сильными мира сего. Он не понес никакого наказания: удар смягчили восторги общественности вокруг его произведений.

С несправедливостью сословного устройства общества Вольтер вновь столкнулся в 1726 году. Некто Шевалье де Роган — человек аристократического происхождения — решил осадить зазнавшегося писателя. Он указал Вольтеру на его низкое происхождение. Вольтер как всегда отвечал публично — и всегда искрометно, наповал сражая противника словом. Тогда аристократ приказал своим слугам избить писателя. Сам он никогда не стал бы «марать об него рук».

Вольтер был избит. Для такой натуры, как он, это было особенно тяжкое оскорбление. Он начал искать заступничества. Обращался к своим влиятельным друзьям, но в ответ они только смеялись. Это же обычное дело — приказать слугам избить обидчика.

Он решил отомстить сам. И очень серьезно занялся фехтованием. Каким-то образом заставил Рогана принять вызов на дуэль. Причем аристократ испугался. Вольтер наверняка получил колоссальное удовлетворение. Боясь дуэли, Роган добился ареста Вольтера. И тот снова оказался в Бастилии.

На этот раз он оставался в тюрьме очень недолго, всего две недели: слава его была велика, его знали при дворе, да и история позорная, все понимали, что аристократ уронил достоинство своего сословия.

Сразу после Бастилии Вольтеру посоветовали уехать, и он отправился в Англию, где пробыл три года, с 1726 по 1729-й. Он восхитился результатами английской революции и стал об этом писать: в этой стране он увидел больше терпимости, демократичности. Вольтер обнаружил, что в Англии люди состоятельные, но не знатные чувствуют себя гораздо увереннее, чем в его отечестве, да и крестьяне живут лучше.

Произведения, в которых он об этом писал, рассматривались, конечно, как враждебные и опасные для абсолютистского режима Франции. И все-таки в 1744 году он был приглашен на придворную службу — на должность камергера. Вот его первый опыт «наставничества». В течение трех лет он советник Людовика XV.

Видя, однако, что его мудрые советы не дают результатов, он вернулся к своей подруге маркизе Дюшатле, в чьем замке Сере между Шампанью и Лотарингией провел немало времени после возвращения из Англии. Маркиза не советовала Вольтеру иметь дело с сильными мира сего.

А его одолевал приглашениями сначала наследник, затем прусский король Фридрих II, который претендовал на то, чтобы именоваться Великим. В его пламенных письмах говорилось, что он преклоняется перед Вольтером и будет слушать его советов во всем. И опять у Вольтера появилась мечта — воспитать государя, обеспечить идеальное правление.

Мечта эта не нова. Еще в V–IV веках до н. э. философ Платон пытался воспитывать правителя, пока его не продали за это в рабство (надоел своими советами!). Аристотель лепил идеального правителя из будущего царя Александра Македонского. И опять безупречный образ не сложился.

Когда маркиза Дюшатле скончалась, Вольтер принял приглашение Фридриха II Прусского.

Он провел в Пруссии три года и в 1753-м вырвался оттуда с великим трудом. Ничего не складывалось. Вольтер и Фридрих были слишком различны и не могли понять друг друга. Вольтер видел славу и величие государства в философии, в образовании, верил в человеческое благородство. Фридрих ценил прежде всего воинскую славу, а сословное переустройство общества его вовсе не интересовало.

Они расстались враждебно. После отъезда писателя Фридрих, проявив всю мелочность своей натуры, приказал отделать покои дворца Сен-Суси, где жил его гость, изображениями всевозможных неприятных обезьян, удивительно похожих на Вольтера. А на выезде из города Вольтера обыскивали, подозревая, что он вывозит вирши Фридриха II, чтобы потом предать их осмеянию, тем более что они осмеяния заслуживали. И этого человека Вольтер собирался превратить в просвещенного правителя!

Тем не менее, отношения Вольтера с монархами на этом не прекратились. Просто он стал осторожнее. Он общался с Густавом Шведским и Екатериной II. Кстати, он ей довольно грубо льстил, видя в этом способ воспитать просвещенную монархиню. А она была способна оценить его таланты, писала ему, что до его произведений читала только всякие романы, которые теперь воспринимает как совершенно пустые, поскольку благодаря творчеству Вольтера она узнала, что такое истинная литература, и разделяет его философские взгляды. Екатерину тянуло к деятелям Просвещения; она и Дидро приглашала в Россию. Ей многое нравилось в Вольтере, но в отличие от энциклопедистов он был очень резок, невоздержан на язык. Екатерина не могла не понимать, что при малейшем расхождении его высказывания могут быть опасны для ее репутации. Она не стремилась, чтобы Вольтер приехал в Россию. Нет, она послала к нему своего представителя, Шувалова, проявляя разумную осторожность. Дальше интеллектуального общения с доверенным лицом императрицы дело не пошло. А через 11 лет после смерти Вольтера случилась Великая Французская революция, мода на вольтерианство у правителей России прошла полностью.

Неправильно думать, будто Вольтер тянулся к сильным мира сего, ища материальной поддержки. Нет, он не нуждался в содержании, владел четырьмя имениями, ткацкой фабрикой, часовыми мастерскими, был богат и давал взаймы герцогам. Да и кто сказал, что интеллектуал непременно должен быть беден? Напротив, материальное благополучие делает его независимым.

Есть еще один очень непростой вопрос, связанный с личностью Вольтера. Его многие принимали за безбожника, что, конечно, неверно. Он ненавидел церковь как организацию. А о Боге писал, например, так: «Я хочу любить этого Бога. Я ищу в нем отца. Мне же показывают тирана, которого мы должны ненавидеть». Смело! Очень смело, особенно если учесть, что еще недалеко было прошедшее тысячелетие Средневековья. Вольтера возмущало то, что церковь создает образ Бога, который соответствует ее интересам, позволяет владеть душами людей, держать их в цепях. Ему были близки такие люди, как Рабле, Монтень — не грубые безбожники, а истинные философы.

В 1754–1778 годах Вольтер жил на границе Франции и Швейцарии, в имении Ферне. Это было очень разумно. В случае опасности во Франции он мог скрыться в Швейцарии, а в случае опасности в Швейцарии, где был свой, кальвинистский фанатизм, можно было вернуться во Францию.

В этот период он написал свои великие произведения: «Опыт о нраве и духе народов», «Эдип», «Кандид», «Орлеанская девственница». И хотя он неуважительно изобразил Жанну д’Арк — славу Франции — как куртизанку, это не следует понимать упрощенно. «Орлеанская девственница» — это задиристый, молодой еще протест против церковного лицемерия. Посланницу Божью церковники сжигают. Вольтера это глубоко возмущает. Кстати, это произведение любил и переводил на русский язык Пушкин. В его «Гавриилиаде» заметно прямое влияние Вольтера. Вообще Пушкина многое роднит с Вольтером.

Поместье Ферне, где жил Вольтер, стало местом паломничества мыслящих людей. Туда ехали за мудростью, как потом в России ехали к Льву Толстому. Вольтера называли Фернейский Патриарх. Наверное, в эти годы он вполне удовлетворил свое честолюбие и страстную жажду разрушения сословных перегородок.

Человек, чье сочинение «Философские письма» было, как в Средние века, сожжено на костре по приговору церкви еще в 1733 году, стал символом свободы мысли и духа. А ведь до начала Французской революции оставалось еще полвека! «Я — поборник Истины, но не мученик», — говорил Вольтер и продолжал писать дерзкие вольнолюбивые произведения, часто под псевдонимами. Специалисты насчитали их примерно 150.

При этом публика, как правило, догадывалась, кто истинный автор.

С годами в нем проявилось нечто совсем новое. Немолодой уже Вольтер стал интересоваться жизнью простых людей, которая никогда прежде его не волновала. Он, например, прославился своим выступлением по делу Каласа, зверски замученного и казненного еврея, которого в 1762 году в Тулузе обвинили в том, что он убил своего сына, собиравшегося перейти из иудаизма в католичество. На основании этой версии, Каласа колесовали и сожгли на костре. Это был пример ярчайшей религиозной нетерпимости. И сердце Вольтера вдруг загорелось. Он добился посмертной реабилитации Каласа. Ради чего? Ради такого трудноуловимого, но великого понятия, как принцип.

Вольтер всегда искал справедливости. В его философских письмах много умнейших, ироничнейших наблюдений. Он пишет о том, как мало в мире справедливости и как она нужна. И в повести «Кандид» говорится: «В мире разлито так много несправедливого, так много болезненного, что, может быть, в конце концов это и есть высшая справедливость — научиться философски не драться». Так что, доживи он до Французской революции, он вряд ли стал бы ее активным участником.

Но его начало волновать, что народ голодает. И он пользовался своим авторитетом для того, чтобы крестьянам хотя бы в его округе оказали какую-то материальную помощь, организовали раздачу хлеба. Можно сказать, что он нравственно вырос вместе со своей невероятной славой.

Вольтер был великим насмешником. В «Кандиде» он упоминает некоего губернатора, видимо вымышленного, Дона Фернандо: «Этот вельможа отличался необыкновенной надменностью, как и подобает человеку, носящему столько имен. Он говорил с людьми столь высокомерно, так задирал нос, так безжалостно повышал голос, что у всякого, кто имел с ним дело, возникало сильнейшее искушение поколотить его». Здесь отразились самые чувствительные точки натуры писателя, который не приемлет злобы, раздражительности и ни на чем не основанного высокомерия.

В старости он знаменит, богат и моден. О нем рассказывают анекдоты, его имя связывают с разными женщинами, обоснованно или необоснованно. Чаще, наверное, обоснованно. Считается модным побывать у него и потом об этом рассказать. А он продолжает писать и думать.

У него поразительное здоровье. Он с рождения считался очень чахлым ребенком — и дожил до 84 лет. В 1778 году решился приехать в Париж. Это событие описывает Д. И. Фонвизин, который был его свидетелем: «Прибытие Вольтера в Париж произвело точно такое в народе здешнем действие, как бы сошествие какого-нибудь Божества на землю».

Было представление новой драмы Вольтера «Ирина». Устроили такую колоссальную овацию, которую в русских дореволюционных изданиях называют апогеем или триумфом. Театр переполнен цветами, цветы на улице, актеры после представления выносят на сцену мраморный бюст Вольтера и надевают на этот бюст лавровый венок. Кто-то из артистов кричит, чтобы прекрасные девушки поцеловали и обняли Вольтера. И они это сделали.

Можно сказать, что Вольтер умер от восторга. Не прошло и трех суток, как он скончался на пике своей всемирной славы. Была молва, видимо обоснованная, что Вольтер перед смертью принял причастие и объяснил кому-то из близких: «Ну что ж! Здесь такие обычаи; если бы я умер на берегах Ганга, я бы, умирая, держал за хвост корову». Он всегда умел все рационально и иронично объяснить.

Похоронить его в Париже не разрешили: все-таки грешник. Тело отвезли в Шампань, в деревню Ромильи, где нашли священника, которого с трудом уговорили предать его земле по христианскому обряду. Во время революции прах торжественно перенесли в Пантеон, но в 1814 году, во время очередных трагедий после наполеоновских войн, останки были потеряны, развеяны по ветру. Но великую славу Вольтера уже не развеешь!

Content

Наталья Басовская
От Нефертити до Бенджамина Франклина

Древний мир

Царица Нефертити «Прекрасная пришла»

Перикл Стратег, великий реформатор

Александр Македонский Мир идей ученика Аристотеля

Октавиан Август «Первый среди равных»

Веспасиан Крестьянин на троне

Ксеркс I Непобедивший победитель

Марк Юний Брут Жизнь в плену имени

Солон Начало демократии

Средние века

Хлодвиг Основатель королевства франков

Харун аль-Рашид Халиф 1001-й ночи: народная мечта

Готфрид Бульонский Защитник гроба Господня

Улугбек Ученый на троне

Ян Жижка Патриот и полководец

Эдуард III Английский Две жизни в одной

Тамерлан Природа зла

Авиценна Целитель, мудрец, странник

Ричард II Последний Плантагенет

Саллах ад-Дин Рыцарь Востока

Раннее новое время

Николай Коперник Переосмысление Вселенной

Генрих IV Король Наварры и Франции

Герцог Альба Бич Нидерландов

Микеланджело Буонаротти Он мог все

Торквемада Личность из мрака

Мигель Сервантес Пасынок судьбы

Ришелье Государство превыше всего

Ла Мораль д’Эгмонт Невольник чести

Игнатий Лойола Генерал Ордена Иисуса

Леонардо да Винчи Зашифрованная жизнь

Новое время

Бенджамин Франклин Лицо Американской Революции

Мария Антуанетта Королева и толпа

Дантон Между правосудием и революцией

Оливер Кромвель Революционер поневоле

Бенджамин Дизраэли Сделавший невозможное

Отто фон Бисмарк Враг революций

Симон Боливар Латиноамериканский вольтерьянец

Вольтер Наставник королей