Попов Александр

54 метра

Александр Попов 54 метра

— Как будет называться твоя книжка?

— 54 метра.

— Это о погружении, как 72 метра?

— Нет, это про бумагу.

— ???

— Туалетную бумагу…

(Жизнь, она ведь как туалетная бумага — кажется, длинная, а тратим на всякое г… Про жизнь книжка).

Описанные события реальны и произошли с автором. Имена персонажей изменены.

Раскрывается путь становления личности в военной системе с 1998 по 2004 год. Путь от мальчика-максималиста до мужчины-победителя. Герой из отдаленного гарнизона поступает в Нахимовское училище в Санкт-Петербурге и сталкивается с жесткими реалиями жизни, не совпадающими с его представлениями из книг. Герой поначалу теряется в новом для него мире, но позже принимает вызов ЖИЗНИ. Переживая разные этапы жизни, иногда невыносимо тяжелые, он стремится оставаться человеком, балансируя порой на грани сумасшествия.

В произведении есть юмор, сарказм, мистика — все то, что помогает выживать. События описаны фрагментарно, но они заставляют плакать и смеяться, потому что все это — правда.

НАСЛАЖДАЙТЕСЬ

Вместо предисловия

Мне становится смешно, когда смотрю или читаю очередную «лабуду» про супер-героя вооруженных (и не очень) сил, валящего врагов государства (которые обязательно негодяи по сценарию: курят, пьют и ругаются нехорошими словами) сотнями, а иногда и тысячами. «Главный» — обязательно с волевым лицом и неполным набором хромосом — изрекает библейские высказывания в стиле «захочешь жить — и не так раскорячишься». При этом массовые убийства осуществляются подручными средствами, начиная от ведра для мусора и пластмассового совочка и заканчивая пистолетом Макарова. Герой стреляет из него короткими и длинными очередями с двухсот метров и более в плохих дяденек (у коих имеется реально опасное оружие, а не пукалки и рогатки с радиусом действия, исчисляющимся в сантиметрах). И всегда побеждает. И какие-нибудь пельмени-спонсоры крупным планом в руках у героя, появляющиеся на протяжении кино раз десять или больше, и не менее рекламные слоганы из уст героя, чешущего символику компании сотовой связи по утрам, и имеющим за это неплохие деньги после премьеры произведения.

Реалии жизни таковы, что их очень сложно переложить на экран телевизора. Пытались, конечно, но идеи показать правду споткнулись о преграду цензуры и государственного заказа по привлечению молодежи в ряды вооруженных сил. Так появились сериалы:

«Солдаты» — сериал, исключающий сцены насилия и издевательств (все вечером хотят позитива у голубых экранов). Если синяк и появляется на одном из героев, то совершенно заслуженно, и через несколько минут его уже нет. Командиры — вполне адекватные люди с жизненными приоритетами, своими плюсами и небольшими минусами, без отклонений. Дедовщина показана смешно… ХА-ХА! — смеются люди с бутылкой пива, сидя у себя дома.

«Кадетство» — приводит в неописуемый восторг малышей с фатальной формой умственного отставания. Я бы не смог на это смотреть по телевизору без автомобильных дворников, которые со скрипом бы протирали экран от моих многочисленных плевков в адрес создателей… Где правда? Неужели все подобные вещи создаются по мотивам анекдотов?

Я расскажу, каково это — быть героем сериалов в жизни в моей интерпретации.

Глава 1. Вступительная

Родился я в Севастополе. Это было еще в «соцстране», когда не писали в учебниках истории дружественных нам государств, что мы — Россия и русские люди — враги и захватчики.

Спустя немного времени (как только стал транспортабельным и аэродинамичным) я переехал вместе с родителями в гарнизон, на Север.

Гарнизон — это полугородок, полудеревня, набитый военными. Если и были гражданские лица, то либо отставные военные, либо их жены и родственники. Так что легче сказать, что были только ОНИ везде и всюду. Я тогда еще не догадывался о существовании других типов людей, ну, кроме отдельной расы гигантских габаритных тетенек, продававших в «Военторге» петушков из жженого сахара на палочках с занозами, впивающихся в язык при активном сосании сладостей. Но и их лиц я не запомнил — всех вытеснили из памяти петушки и занозы. Гарнизон в простонародье называли «город летающих собак» из-за сильных ветров, сбивающих с ног всякую живность. А в официальных документах — Мурманск-140. Это такая военная хитрость для врага, который, если и попадет на нашу территорию, то заблудится и потеряется среди 140 городов с одинаковыми названиями.

При коммунизме из поселения, наверное, хотели сделать мегаполис, поэтому школ было целых три. Или ученые посчитали, что в районе Крайнего Севера, да еще и при частом отключении электричества и отопления, просто больше нечего будет делать, как согревать друг друга в сладострастных объятиях. И, конечно же, не без последствий. В общем, все школы пригодились.

В этом месте я любил всего две вещи, и обе они были халявными. Во-первых, северное сияние, которое раскидывалось на все небо и дышало, переливаясь всеми цветами радуги, словно живое существо, принимая различные формы с каждым вздохом. Во-вторых, снег — белый, чистый, коего было много. Весь снег, который не достался африканским детям, был безвозмездно подарен детям военных.

И еще я любил… Ах да, всего две вещи! Поэтому больше ничего не любил я в этих бескрайних сопках, потерянных в полярной ночи по пять месяцев в году, очерченных мазутным побережьем в стиле голливудских фильмов про техногенный конец света. И бесконечный мох да тучи мошкары в полярном дне, длящемся столько же месяцев. Мошкара — это теща комаров. Если комар, кусая, оставляет маленький зудящий бугорок на вашей коже, то мошкара просто отщипывает от вас маленький кусочек, оставляя на теле приличную шишку. Так что, прогулявшись в летний, редко погожий день, можно стать похожим на увеличенную форму апельсиновой кожуры с еле открывающимися глазами…

Каждый из нас когда-то был в 6-7-летнем возрасте. И родители с лицами инквизиторов средневековья, чтобы не объяснять, откуда берутся дети, с обреченным вздохом клали перед нашим носом литературу, которая по замыслу должна прояснить ситуацию с дальнейшей половой жизнью. В данных литературных произведениях фантастически описаны толпы беленьких человечков с хвостиками, наперегонки бегущих к заветной матке. Я лично даже и не думал обо всем этом, пока не прочитал описание данного «фэнтези» (Блин! Ни слова об оргазме). Все, покой ребенка потерян. ОТКУДА БЕРУТСЯ, БЛИН, ЭТИ ДЕТИ??? Ну а правду, как сейчас помню, узнают в школе от более «продвинутых» чилдренов.

— Ты серьезно? — с округленными глазами спросил я.

— Конечно! — с умным видом Димка Зинатулин закончил свой пояснительный рисунок палкой на снегу. — Я это в кино видал, пошли, покажу, пока предков дома нет…

Так оно и было, наверное, во все времена. В общем, рос себе, рос, ходил в школу, играл в снежки на зависть южным селениям по 8 месяцев в году. И тут мне стукнуло 13. Не то чтобы стукнуло, и я был суеверным, просто именно в этом возрасте отец откопал где-то несколько книжек, подробно и жизнерадостно описывающих быт и легкость существования курсантов Нахимовского училища. Мечта ребенка, описанная в одной из них, представляла собой в основном игры в «Зарницу» и мальчишескую крепкую дружбу. Без родителей, под присмотром достойнейших офицеров, прошедших войну. О чем еще может мечтать 13-летний парень, окруженный попечительством и наказами родителей, которым, естественно, виднее, что лучше для их сына. Демократия в нашей семье царила, как и во всем мире, военно-патриотическая.

Вспоминается бородатый анекдот, в котором корреспонденты спрашивают пятилетнюю девочку, у которой папа — подводник:

— Скажи, тяжело быть дочкой военного?

— Так точно!!! — проорала девочка, прижав руки «по швам».

Примерно так все и было…

А во второй книге было написано, какие именно документы и экзамены нужно сдавать в это заведение, и до какого числа. Трехразовое питание, одежда, обувь, отличное образование, посещение культурно-выставочных центров, бесплатный проезд и поступление в высший Военно-морской институт без экзаменов — вот почти все, что описывалось в ней. Сказка! Супер! А может, ну его? Тут половое созревание на носу, а меня в казармы… Окончательную точку в моих терзаниях поставил отец, начавший реальное давление на мой хрупкий детский мозг своими лекциями о вреде гражданской жизни…

Р.S. Блин, только девчонки стали с интересом смотреть на меня…Эх…

Глава 2. В которой я понимаю, что что-то случилось, но уже поздно

1 августа 1998 года…

Год пролетел незаметно…

Я стою на плацу (О, Боже, откуда я уже знаю это слово? Так и подмывает сказать — «в лыжи обутый») в рабочем темно-синем «платье» (не, они правда так называют это антибутиковое чудо). ПЛАТЬЕ — уже звучит как призыв к насилию, задрав подол этого самого «кружевного». И в кирзовых ботинках.

БОТИНКИ — слишком высокопарное и пафосное название для данного вида обуви. Их, наверное, ковали злые гномы глубоко под землей, руководствуясь справочниками по сталелитейной продукции, в отместку всему людскому роду за превосходство в росте. Врать не буду: безумно тяжелые, они отказывались менять форму, ни при каких обстоятельствах не гнулись в принципе. Пикантность в каждом из них прибавляла внутренняя, гладкая, скользящая подошва, с кое-где выступающими и впивающимися в ступню гвоздиками. И их несоответствие формам нормальной (человеческой) ноги.

Погода пасмурная. Темно-свинцовые тучи, казалось, разрыдаются от моего вида и еще нескольких сотен клонов, одетых по последней моде 1963 года. (Есть такие термины, увиденные мной в Интернете, описывающие мой внешний вид в этот момент, и звучат они так — РЖУНИМАГУ, ЖЕСТЬ и ПАЦТАЛОМ). Я потом смотрел свои фотографии этого дня: карапуз-переросток с лысой головой, усами, в темно-синей мешковатой одежде, среди других подобных подростков. На голове серая, напоминающая женский половой орган, пилотка со звездочкой, в центре которой переплетение серпа и молота (какого черта!!!). Уже и страны давно такой нет, а символика осталась. И грустные, мало что понимающие серые глаза. Отец очень любил говорить про них «телячьи». Я и вправду мало что понимал в происходящем. Поступил — это точно. Куда? Ах, да, в Нахимовское. Родители стоят в сторонке, снимают на камеру и фотоаппарат сей исторический момент.

— Попов!!! — кричит офицер перед строем.

— Я!

— В пятой роте, в четвертом взводе. Понял?!!

— Да! — ответил я. В рифму при родителях отвечать не стали, только поморщились и продолжили распределение-перекличку.

Наконец нас построили, и мы пошли…

Куда пошли? Зачем? Помню только, отвезли нас в Канильярви на электричке, откуда, попав под проливной дождь, мы бежали с вещами 30 или 40 километров в лагерь, где будем проходить КМБ (курс молодого бойца). Одежда полиняла, оставив на моем теле трудно смываемые синие разводы, а у этой дурацко-уродской обуви оказалось еще одно ноу-хау. ОНА не впускала воду, но и не выпускала. Так я и бежал с аквариумами на ногах, стирая в кровь ступни… Вечером этого же дня я вовсю хромал. Каждое движение ног причиняло боль. Кожа на ногах покраснела и разбухла, а местами слезла. Я не плачусь, но было действительно больно.

Ночью пытался сделать ботинки мягче. В темноте меж высоких сосен, отмахиваясь от комаров, положил эти адские колодки на огромный камень и лупил их булыжником. Как я их ненавидел! И питаясь этим чувством, будто убивая дизайнеров коллекции этой обуви, со всей дури бил их. Но все тщетно — они стояли, как новые, только мелкие царапинки от шершавого камня появлялись на поверхности «ГАДА». Издевательски с них смотрела пиктограмма советского знака качества… Вскоре я плюнул на это и пошел спать — слишком много впечатлений за один день. Снилась в эту ночь темнота, в которую я провалился мгновенно, как только закрыл глаза. Она будет часто сниться в этом параллельном мире, в шаге от остального.

На следующее утро в предрассветном тумане нас построили по форме № 1: трусы — «гады». Форма одежды имела свои номера, присвоенные в зависимости от времени года и температуры «за бортом». Это стало понятно из черно-белого отпечатанного листка бумаги с лысым мальчиком-моделью, который демонстрировал эстетические преимущества «милитари»-уродства. Возможность трансформации бесплатной одежды исчислялась шестью доступными способами. Брюки превращаются в элегантные шорты, если порвать, а шапку можно надеть и т. д. Мальчик-модель был представлен грустно-обиженной фамилией Пупкин и ярко подчеркнутым соответствующим лицом аутсайдера (простите, пупкины мира). Кто-то из местных графоманов успел приписать «Залупкин».

Творчество наскальной живописи заглянуло в каждый уголок нашей новой жизни. Яркие и органично повторяющиеся фразы, касающиеся половой ориентации и размеров мозга представителей здешней фауны смешивались с приветами землякам. В целом популярность твоей тумбочки спокойно обгоняла среднестатистическую «желтую» газету. Слово из трех букв как всегда било все рекорды…

Мы снова побежали. Теперь не куда-то, а просто побежали — это была утренняя зарядка, именуемая (как потом выяснилось) «казнь на рассвете». Действительно КАЗНЬ, когда с утра, только продрав глаза от крика «ПОДЪЕМ!!!» (эту школу не проспишь) вываливаешься на улицу, кожа становится гусиной, и все невольно начинают жаться друг к дружке, как слепые котята, греясь телами и не давая теплому воздуху уходить. Вот строй только начинает бежать, становится совсем холодно, все обнимают себя, пытаясь удержать хоть ненадолго температуру нагретого тела. Постепенно кровь начинает быстрее циркулировать, становится тепло, а затем и жарко. И только не опорожненный мочевой пузырь (запрещали пописать с утра господа офицеры, издевались, сволочи) неумолимо рвался в пространство, создавая в организме малоприятные ощущения.

Я бежал, бежал, но через некоторое время сломался. Точнее, сломались мои ноги. Подсохнув за ночь, ранки на ступнях давали о себе знать с новой силой, оголившись от трения в сырых ботинках. Офицер, возглавлявший этот утренний хит-парад, назвал меня при всех «косарем» и побежал впереди строя наматывать очередной круг. А я остался с еще несколькими ребятами отжиматься (не можешь бегать — упор лежа).

— Сам-то в кроссовках, — зло прошипел один.

— Спортсмен сраный, — поддержал другой.

— Смотри, что на турнике творит…

Да, на турнике капитан третьего ранга Филинцев (именно так его и звали) выполнял акробатические трюки, названия коих мы еще не знали. Я ничего не сказал, только подумал, что не вовремя все это. Новый коллектив, а у меня ноги стерты по самую ж… Я действительно не могу бегать, а не «кошу». Но разве объяснишь это людям, которые хотят писать и еще бегут куда-то. Вот мой взвод прогрохотал мимо, и несколько презрительных взглядов были брошены в мою сторону.

— Так, терпеть! Собраться и терпеть! — сказал я сам себе и, прихрамывая, побежал следом за всеми…

Несколько дней спустя я не смог встать с постели. Меня бил озноб, а ноги распухли до колена и приобрели лиловый оттенок. Боль была настолько сильной, что при малейшем движении я мычал, сдерживая крик, а из глаз не переставали течь слезы. Меня отнесли и усадили в санчасть, где врачи вместо того, чтобы оправдать мои ожидания и вколоть мне что-нибудь обезболивающее, издевались, мол, приходить нужно по записи в книге дежурного по роте, а без нее гуляй и дохни, где хочешь. И вообще, поступил только, недели не прошло, а уже «косишь». Ты слабак и тряпка!

Я сидел и слушал от человека, давшего клятву Гиппократа, гадости в свой адрес и недоумевал: как же такое может быть? Как оказалось позже, для этого места издевательство и хамство со стороны «быдло»-врачей, было нормой. Я потом не раз заболевал и, еле дождавшись утра (настолько мне было худо), приходил и был послан на три буквы и до обеда, и с записью, и вообще, не видишь, мы чай пьем.

Позднее, когда я перейду на второй курс, из-за такого халатного отношения умрет от воспаления легких 15-летний мальчик. И самое интересное, что за это ничего никому не будет, и все продолжат по-свински обращаться с подростками. Но это будет потом, и мне не хотелось бы возвращаться к этой теме, просто хочу, чтобы вы поняли, что такое училищная санчасть, где в номенклатуре лекарств присутствуют только йод, зеленка, анальгин, димедрол, активированный уголь, пенициллин и великая просроченная аскорбинка. А все остальное? Будь любезен, за свой счет в аптеке…

…Через час меня положили на лечение в лазарет. Оказывается, через ранки на ступнях попала какая-то инфекция и пошло воспаление. Врач назвал его рожистым…

Р.S. С распростертыми объятьями встретила меня жизнь в погонах, и что-то мне подсказывало, что объятья эти будут крепкими, не особо приятными, но долгими…

Глава 3. «Солдаты у дачи»

«Солдаты у дачи» — так я назвал нашу роту, когда нас отправили таскать здоровые бревна под сруб дома для начальника училища. Для моего подросткового мозга задача показалась действительно важной. Я старался изо всех сил, представляя, как мне выдадут какую-нибудь грамоту или медаль «за вклад в развитие чего-нибудь». Воспитанный в духе патриотизма, я мечтал, чтобы начальник училища лично пожал мою руку и произнес: «Как я рад, что вы помогли мне, Александр. Теперь, благодаря вам и вашим товарищам, я смогу жить в чаще леса и кормить белочек с руки орешками. Мы вас никогда не забудем. Ура, товарищи! Ура-А-А!!!..» А товарищи будут меня уважать и поймут, что никакой я не «косарь». Более просветленные умы в таких мыслях не витали, а реально глядя на вещи, где-то «трескали» ягоду-голубику, росшую в округе, их потом легко было вычислить по синим губам и ладоням. Я пока таким не был, уж слишком много во мне было наивности и идеализации. Так, стараясь, и подорвал себе спину… Присев на корточки возле горы бревен, я смотрел на высокие сосны, закрывшие небо верхушками, и думал, что совсем еще недавно ничего ни таскал, кроме как по своей воле, и меня не волновало мнение коллектива. Эх, надо было есть голубику, а не в Рембо с бревнами играть.

— СмАтрЫтЭ, — восторженно загундосил с сильным акцентом Сванргадзе, держа в руках огромную жабу, — ЖАБО!!!

Сам Сван был выходцем из южной республики, с соответствующими чертами лица (особые приметы — НОС). Как он сдал экзамен по русскому языку, делая по четыре ошибки в слове «МИР», не знаю. Потом, конечно, стало ясно как, когда его дядя приехал на машине с правительственными номерами, и начальник училища козырял перед ним с заискивающими глазками. Но дело было не в нем, на повестке дня — жаба. Пошла оживленная дискуссия: что же с ней делать? Вариант отпустить не рассматривался совсем, зато парочка других крепко держали рейтинг среди подростков. В одном из лидирующих было предложено надуть уже до полусмерти замученную жабу через соломинку, воткнув последнюю в попу, и пустить плавать в ближайший водоем. Однако такового рядом не оказалось, и затею пришлось отменить. И тут один из собравшихся 14-летних знатоков жаб сказал:

— Сван, у тебя же потом на руках бородавки будут от нее, выбрось.

— Вах! Блин! Я убью этот жаб. Ща как раздавлю…

— Сван, нельзя давить жаб, иначе ливень пойдет, примета такая, — вступился знаток за представителя ни в чем не повинной фауны.

— Эту ПАгАВоРку придумали жабы, чтобы их не давили! — произнес он с акцентом и раздавил ее.

Может, вы и не поверите, но пошел такой сильный дождь с громом и молниями, что через несколько минут все были мокрыми и зло смотрели на Сванргадзе. А тот, в свою очередь, пожимая плечами и хлопая глазами при вспышках молний, оправдывался:

— Ничего не пАнимаю. Такое из-за жабы в первый раз, вах. Нэ, ну, чеснслово…

Р.S. А я подумал: если бы жаб не давили, то, возможно, и дождей поменьше бы шло. А так дети являются первопричиной осадков на планете — смешная мысль, но интересная…

Глава 4. Где рождается Маугли, или Киплинг плакал, но писАл

1 сентября приехали родители, проездом из Севастополя. Именно в этот день отец мне сказал:

— Ты можешь уйти, но только сейчас. Я покупаю билет, и мы едем обратно в гарнизон, где ты снова пойдешь в школу. Только скажи. Но учти, курс молодого бойца ты уже прошел. А многие не выдерживают, ведь это считается самым тяжелым на первом курсе…

Конечно же, я сказал НЕТ, размышляя под равномерную и монотонную «проповедь» о том, как ТАМ хорошо, а в школе плохо, примерно так: «Хоть контакта с одноклассниками я еще не наладил, но ведь это же вопрос времени. А раз батя сказал, что самое тяжелое позади, то думаю, дальше справлюсь».

Уже спустя десять дней после их отъезда я понял, что КМБ — не самое тяжелое… В училище существовали свои законы и порядки, не упомянутые ни в одной из книг, которые я прочитал про военных, ни в беседах отца, промывавших мозг только в одном направлении. Третий курс бил второй и первый. Второй бил первый. А первый — никого, кроме себя самих, не бил, занимаясь выстраиванием внутренней иерархической лесенки. В таком же порядке отнимались вещи, деньги и продукты. Делалось это все в стиле дворовых «гопников», в лексикон которых входили такие бессмертные фразы, проговариваемые с сипотой в голосе и руками в карманах, с обязательными плевками под ноги и взглядом исподлобья, как например: 1) Эй! Стой! Стой, говорю! 2) Ты ЧО, не слышишь? 3) Деньги, продукты есть? 4) А если найду? 5) Отдай по-пацански и по-хорошему.

Тух! Бах! — дальше следует удар в голову и возникает неожиданное согласие с оппонентами, коих обычно было три и более. А когда удавалось что-нибудь донести до казармы, то большую часть забирали офицеры, мотивируя это заботой о наших неокрепших желудках.

Помимо этого, «взрывная» волна августовского дефолта достигла и нас. До первого сентября нас кормили мало и невкусно. А после стали не давать умереть с голоду… Я опять провалился в непонимание происходящего после нескольких таких завтраков, обедов и ужинов. А выглядело это так.

Перед приемом пищи (это военное выражение, застрявшее в моей голове на всю жизнь) заходит офицер (один из ротных), ест свою пищу, которая готовится отдельно и достаточно вкусна (Я решил, что они слышать не слышали о Суворове, который питался из одного котелка с солдатами и понимал все тяготы и лишения последних). Затем командует зайти роте. И уходит, чтобы не видеть этого зрелища.

160 нахимовцев садятся по шесть человек за столы, на которых перед ними по половинке тарелки воды с капустным листиком. «Суп», так тщательно сдобренный красным перцем, что есть не представлялось возможным даже любителям острого, имел вид океанской чистой воды, в которой виднелось дно. Во второй кастрюле — картошка, залитая кипятком, компенсирующим весовую недостачу. В первый день, когда мы узрели наш нынешний рацион для растущего организма, все поделили поровну. Итог: второго досталось по одной алюминиевой ложке каждому. Чаще всего бывало две картофелины на шестерых. Или по тому же весу темно-серых, грязных макарон, плавающих в мутной, неслитой воде. Вот такие порции были в этом училище в 1998 году. А хлеба вообще не было. Вместо него на тарелке лежали сухари, пропитанные какой-то спиртовой жидкостью, которые во рту растекались с пощипывающим привкусом тройного одеколона, пикантно отдавая в нос и желудок. Если с утра натощак съесть, то можно захмелеть и мучиться изжогой весь день. Но и их было ограниченное количество. И конечно же, ЧАЙ, имеющий тот самый вкус, не забытый до сих пор. Богатый букет ароматного брома, непревзойденной соды и сумасшедшего бонуса в виде то и дело всплывающих мышиных фекалий в наших кружках заставлял отказываться от «напитка богов».

— Рота! Сесть! Приятного аппетита! — произносил офицер и, слыша вдогонку хоровое «спасибо!», уходил. Потому что дальше начинались «джунгли». Битва за еду длилась несколько минут, и правило было одно для всех — кто сильнее, тот и съел. Со всех сторон разносились глухие шлепки по человеческому мясу, сдавленные вскрики и всхлипывания тех, у кого не хватало сил бороться за ПОМОИ. Вот кого-то оглушили табуреткой и он, ковыляя, отдаляется от места дележки, сжимая в руке сухарь — единственное, что успел схватить в первые секунды «пиршества»… Надо ли говорить, что к таким реалиям жизни я был совсем не готов и после нескольких неудачных скоротечных боев довольствовался одними сухарями. Я был просто один…

Надо сказать, что люди из одного города или области сбивались в стайки, изредка помогая «своим» в борьбе за выживание. А из нашего гарнизона моим земляком был только один человек, да и тот — маленького роста и неимоверно мерзкого характера, по фамилии Тузик. Вместо того чтобы помогать, он только мешал своими выдуманными историями о моей гражданской жизни, в которых я, с его слов, выглядел полнейшим неудачником и идиотом. Это неимоверно мешало хоть как-то наладить свое положение в обществе. Так вот, самые большие и сильные группы были из Москвы. Во главе с огромным Подбородкиным, имеющим лицо прыщавой обезьяны, уклонившейся от эволюции.

Невысокий, коренастый, с широкими скулами, клыкастой бульдожьей челюстью и дьявольским смехом, он наводил страх на многих своим бесстрашием, граничившим с безумием и фатальностью.

В коллективе Сибири было почти полное единение. Сибирские все были из одного детдома, и были готовы ко многим отрицательным моментам жизни…

Мыться не ходили. Не то чтобы чесаться любили, просто баня была закрыта на ремонт, и ближайшие ДВА МЕСЯЦА функционировать не собиралась… Вот такой, голодный и вонючий, идешь с классом на занятия, а пройти надо через роту старшего курса. Заходишь, а там уже ждут три дюжины лихих молодцов с мерзкими улыбками на лицах. И свистят бляхи ремней, больно впечатывающихся в тело под улюлюканье толпы. И рвут одежду на тебе, потому что их обделенный интеллект ловит кайф от хруста рвущейся материи. И прибегаешь, опоздав, на урок, потирая ушибы и придерживая лоскуты формы (и еще замечание пишут в классном журнале, за которое получаешь потом реальное наказание от ротного командира) …А! — А! — А! — А!!! Все это угнетало не по-детски.

Последней каплей стала незаслуженная серия ударов от капитана третьего ранга Филинцева во время ночной глажки РОБЫ (нет, я не педантичный придурок, имеющий хобби по ночам наводить на засаленной одежде стрелки). Правила были таковы, что неважно как, но ТЫ должен в восемь утра сделать чудо-стрелки на чудо-брюках.

До этого момента Фима (это прозвище носил офицер-воспитатель) внушал мне уважение. Он был высокий, статный, с широкими плечами, ни грамма жира, с идеальной рельефностью торса — видно каждую жилку, светловолосый, с волевым подбородком и арийскими чертами лица. Но после этого случая мне стали понятны надписи на стенах «ФИМА лох придурок». Помню, тогда я отреагировал на все, надув губки и заплакав от обиды. Вот такой я был в свои четырнадцать лет…

Изрядно похудев и устав от осознания беспредела со стороны всего и всех, я решил отчислиться. Себя в это время помню плохо, потому что провалился в состояние забитого и голодного животного. Не могу сказать, что мне было хуже всех. Видел и посильнее забитых. Когда впятером каждый день бьют одного, не давая подняться. А если и дают встать, то только для того, чтобы стало интереснее измываться. Я первый раз в своей жизни видел насилие и отсутствие норм морали в ТАКОМ количестве в том месте, где этого не ожидал. Всю жизнь мне промывали голову идеологией военного братства и «белой кости» во флотской сфере, тогда как РЕАЛЬНОСТЬ тыкала меня носом, словно котенка, во что-то мерзкое, но настоящее, и пахло это все соответственно.

(Позже, спустя несколько лет, я думал об этом как о необходимости подобного поведения в подростковой, самой жестокой среде в замкнутом пространстве. Наверное, только в ограниченном пространстве можно увидеть сущность человека. Здесь не надо носить маски, потому что бесполезно. Сбросить маску и открыть свое истинное лицо — вопрос времени. Максимальный срок, который я наблюдал, — полгода).

Но вернемся ко мне. Говорят, что все болезни от нервов, только триппер от удовольствия. Поскольку удовольствия я не испытывал, а накопление негатива в душе и голове перевалило очередную грань, меня снова свалила эта жуткая болезнь. Я снова не мог ходить. В госпитале, по идее, больной должен был излечиться, восстановиться и выспаться. А вышло немного иначе… Шла первая чеченская кампания, и госпитали были переполнены ранеными бойцами. Контуженные, без конечностей и сильно обожженные, они потеряли в грязи этой войны больше, чем здоровье. Память терзала их душу. Они рассказывали о том, как кричат сгорающие, как спички, люди в танке. О том, как страшно подбирать кишки товарища, зажимая его рану, не понимая, что тот уже не дышит. О том, как попавшие в плен жалели, что еще живы… Впереди их ожидало существование инвалидов на 2000 рублей в месяц, отсутствие личной жизни, осознание своей ненужности во всех сферах общества и кошмары, охватывающие по ночам, в которых снова шла война. Немного придя в себя, они пили растворитель для стекол «Снежинка» и били всех, кто имел отношение к офицерам. Следовательно, курсантов. Я не знал, как объяснить, что мне 14 лет. Они даже слушать не стали. Кошмар продолжался каждую ночь. В пьяном угаре, дыша перегаром, они вытаскивали меня из постели и били, в издевку называя Шакалом. А я корчился на полу и уже ничего не говорил, только пытался дышать в перерывах между ударами. По сравнению с этим происходящее в училище показалось цветочками. Ведь все познается в сравнении…

Зачем-то приехала мама, голосившая по телефону вместе с папой, что это училище — путевка в жизнь и приобщение к элите. А! — А! — А! — А! Какой, нахрен, элите? Отчислиться они мне не давали, а помочь не могли. Конечно же, я не говорил о проблемах матери — все равно бы не поняла. Поэтому на просьбу объяснить причину желания уйти из этого «сказочного» места я пожимал плечами и говорил, что так надо, потом как-нибудь объясню. В общем, о возвращении в школу можно было забыть. Самое отвратительное из того, что говорили родители в оправдание своему решению, было то, что из-за этого пострадает их имидж в их сраном гарнизоне. Мол, так мы продолжаем флотские традиции. Сынок — прилежный, дисциплинированный, учится не где-нибудь, а в Санкт-Петербурге, в единственном в России Нахимовском военно-морском училище (О как звучит!)

Я смирился (еще не до конца, но все-таки), что проведу в этой «системе» много, очень много времени.

Глава 5. В ней я размышляю о жизни военного, уже сам будучи им

— Товарищ капитан третьего ранга, а как пишется: вторниГ или вторнЕГ?

— Так, сейчас посмотрю в словаре… Хм… Нет такого слова на букву Ф. Ладно, пиши, что собрание переносится на среду (занавес).

Дебилизма у военных в избытке, могут одолжить любой социальной группе. Но между собой это называется тупизмом, да и то лишь вначале. Потом свыкаются и перестают обращать на это внимание, как на неотъемлемую часть жизни. И даже обижаются, когда кто-то говорит так про них. Возможно, это оттого, что военнослужащий слышит на протяжении всей свой жизни одно и то же выражение, несмотря на звание и наличие звездочек на погонах: «Думали, вы думали?! А не надо было думать! Думать за вас начальство будет!» Проходят годы, наконец, он становится большим начальником, но забыл, как думать.

Например, великолепные примеры военного фразеологизма. Которые я все свои шесть лет в погонах раскладывал на кирпичики, собирал в бессмысленные конструкции и искал источник предельно кратких, но непонятных обычному человеку слов. Возьмем набор букв, в смысловой нагрузке обозначающих короткое выражение «Да!» А по-военному это будет звучать как «Есть!» Что именно ЕСТЬ у военного? Непонятно! Или он просто хочет есть? Или «епсть»? Откуда это слово в лексиконе появилось? Мои мысли сошлись на том, что каждый среднестатистический военный хранит в себе недюжинные поэтические способности, которые тщательно скрывает от руководства, дабы не привлекли к участию в очередной самодеятельности. И поэтому даже на короткое и уверенное «Да!» совершенно машинально сможет преподнести до десяти различных рифмованных фраз, с почти обязательным содержанием нецензурных, обозначающих женский половой орган. Ну, вы поняли… А теперь попробуем найти нецензурную рифму к слову «Есть!» Не получается? То-то же. Хотя некоторые все же дополняют: «На жопе шерсть» и ГЫКАЮТ.

Словосочетания «Так точно!» и «Никак нет!» Кто такой мистер ТАК и почему его именно ТОЧНО? И чего именно НЕТ и совсем НИКАК? Эта загадка не тревожит лучшие умы человечества только потому, что у военных все засекречено, начиная от названия шкафа (по военному — РУНДУК), и заканчивая секретными документами (который год выложенными в Интернете). Может, для того, чтобы шпионы, проникшие к нам в армию, тут же прокололись, назвав РУНДУК по привычке ШКАФОМ, а делая уроки по секретному делу, пользовались Интернетом?

Военная система представляет собой целый организм, созданный художником, впитавшим в себя вкус Малевича с мозгом Арнольда Шварцнегера и большеглазого австралийского страуса с ногами Клавы Шифер, с руками — запасной парой ног той же Клавы, с решительностью и горделивостью двухкамерного холодильника и наивностью американских детей во время просмотра телевизора. Заметьте, что глаза, уши и нос я не перечислил. Потому что их нет. Как только начинают расти, их тут же удаляют (не положено). Он не должен сам видеть и слышать (не дай бог, еще и размышлять начнет). А голова нужна только для того, чтобы в нее есть. Эдакий гигантский, изуродованный Чебурашка. Без глаз. Носа. Ушей. С огромным не работающим половым органом, развевающимся на ветру трехцветным флагом… И мозг запоздало понимает, что надо что-то менять, но то, что нужно менять, уже украли. Но ноги все равно бегут в указанную сторону не быстро и недолго (на каблуках это неудобно, а снять нельзя — так принято и не положено). Даже досеменив до нужного места назначения, сделать ничего нельзя. Кроме как выпятить живот, прокричать «Ура!!!» три раза и замереть по стойке «смирно», подобно холодильнику, с выражением умиления на лице от проделанной работы.

Возможно, вы скажете, что я издеваюсь. Но посудите сами. За все годы в погонах я произвел из автомата Калашникова двадцать выстрелов, не изучал никакие виды рукопашного боя, кроме обычных драк, зато маршировал все свободное время, чеканя шаг и тренируя отмашку рук. И что я сделаю против, ну хотя бы, танка? Застряну в его гусенице? Одноразовый боец, строевым шагом прошедший через множество парадов и не умеющий стрелять даже из табельного оружия, потому что денег на патроны не выделило правительство?

Поэтому, когда попадешь в «систему», у тебя остается два пути. Первый. Могучий кишечник Чебурашки перемелет тебя и усвоит в своих рядах, как клеточку огромного тела. Или, на крайний случай, назовет тебя говном и отторгнет из своих рядов. Второй. Ни в коем случае нельзя воспринимать это всерьез. Нужно представить, что это игра, придуманная главврачом психиатрической клиники, куда ты попал совершенно случайно. И единственный вариант последующего поведения — абстрагироваться, внешне притворившись таким же больным, выполняя все правила игры, ну или почти все.

Я выбрал второй вариант, но не сразу. Конечно же пытался доказать, что я — нормальный, а происходящее вокруг — нет. Но выглядело это неубедительно. Даже когда из рисовой каши вытаскиваешь опарышей и показываешь офицеру, который ест дома. Тот еще умудряется спросить:

— А в чем дело? Что-то не так?

— Нет. Все так, — отвечаешь ты и ешь дальше, потому что есть хочешь, а больше нечего…

В один «прекрасный» день я проснулся и осознал озвученное выше. И тогда я придумал ЕГО. Он сможет за себя постоять, завоевать расположение коллектива и быть любимцем девушек. Те из вас, кто смотрели фильм «Бойцовский клуб», понимают, о чем я. Только я, в отличие от героя фильма, понимал все происходящее. Со временем этот панцирь, защищавший мой внутренний, способный на сострадание мир, станет неотъемлемой частью моей личности…

Глава 6. Личный дневник, первый курс

Декабрь 1998 года. Ночь…

Я лежу на панцирной прогнувшейся кровати, полностью одетый в повседневную форму. Она пахнет помоями, потом и сыростью. В голову впивается черная шапка-ушанка на несколько размеров меньше нужной мне, в центре которой красуется герб несуществующей страны. Шапка настолько мала, что даже если натянуть ее до упора, так называемые уши прикрывают лицо, как бакенбарды прикрывали Пушкина. И греют соответственно. Знаете, что на шапке у военного? Не знаете? А на ней две иголки с нитками. А зачем? Так положено! Все руки себе исколол, натягивая ее на голову в темноте кубрика. Накрытый одеялом и шинелью, я лежу, не шевелясь, чтобы не выпустить тепло своего тела, и смотрю на клубочки пара, идущего из моего рта… Холодно… Очень холодно. Хочется пИсать, но если встану, придется заново греть постель, да и шинель с одеялом кто-нибудь в темноте на себя перекинет. Нет, не встану. Буду терпеть…

Отопления нет. Воды тоже. За окном минус сорок по Цельсию. Все замерзло, на батареях иней. А в «офицерской» жара, работает калорифер. Греются, суки… Сегодня я ел хлеб (первый раз с первого сентября). Белый, еще теплый. Я его украл и получил по руке от водителя железной кочергой, когда схватил буханку. Забежал на лестницу и впился в него зубами, с трудом глотая гигантские куски, застревавшие огромными комками в сухом пищеводе и очень больно и медленно двигавшиеся к желудку. Трое второкурсников уже через минуту забрали его, порвав одежду и попинав меня ногами на обоссаном полу лестничной площадки (здесь все время писают, потому что во всем корпусе нет туалета).

Я ничего не чувствую. Никаких угрызений совести за воровство (потом я не раз «обносил» камбуз и приносил в свой класс еду), никаких обид на тех трех парней за их жестокость. Только боль, тупая, физическая, ноющая боль от ударов… Жалость к себе давно пропала, растворилась в жестоких буднях. Я превратился в ослабевшее морально и физически животное, обуреваемое лишь голодом и сном, с впалыми щеками, безумными глазами. Я встречал его несколько раз в день в зеркалах и не обращал на это внимания. Собаке тоже все равно, как она выглядит… Подумывал о самоубийстве, да только это не мой вариант. Откачают и на всю жизнь запишут в психи. Да и плевать всем…

Родители письма пишут, спрашивают, как дела. Написал, как. Отец позвонил на КПП и проорал в трубку, чтобы я не портил матери нервы и писал, что у меня все хорошо и прекрасно… Теперь пишу, что все прекрасно…

На уроках тоже холодно. Ноги в этой железной обуви немеют. Ничего не понимаю из того, что говорят, набор звуков. Записываю и думаю о какой-нибудь еде…

Неделю назад получил свою стипендию — тридцать рублей (до этого было восемнадцать — повысили), занял еще двадцать, и пошел стричься в парикмахерскую. Парадокс: получая такую стипендию, которую умудрялись задерживать, я должен быть подстрижен, а стрижка стоит пятьдесят рублей. Еще я обязан иметь зубную пасту, щетку, туалетную бумагу, бритвы, обувной крем, иголку с нитками (двух цветов). А также расческу, платок, перчатки и кашне шарф военный…

В парикмахерской деньги отняли в очереди, кто-то с третьего курса. Это их корпус. Отделался разбитой губой (эх, мне бы побольше сил)… Брызжа слюной, офицер дал мне сутки на подстрижку. И не …(пип) волнует, где и как… Итог: сам побрил себя бритвой наголо, порезался и заморозил голову ледяной водой (тогда она еще шла)…

— ПФ — Ф — Ф, — еще один комочек пара вырывается из моего рта…

Окна прозрачные. Оказывается, они покрываются узорами при тепле в помещениях и холоде на улице. А когда везде холодно, то нет…

Напротив здание «Евросиба» — элитное жилье. Последние модели спорткаров и машин представительского класса, заезжающих в подземный паркинг через два периметра охраны… Контраст… Между нами — узкая дорога и гигантский социальный ров. Я всего лишь будущий защитник отечества, в проекции — офицер флота российского (слишком пафосно звучит из уст четырнадцатилетнего голодного и замерзающего мальчика). А они — элита. Бандиты, чиновники, адвокаты, бизнесмены… Хоть все эти слова и синонимы, и кто есть кто — понятно только по машине и количеству вооруженной охраны. Но все это неважно. Важно только то, что я вижу в их окнах свет, у них тепло. Возможно, они сидят и пьют чай, настоящий, со вкусом чая. Горячий. На окнах тонировка, поэтому видеть этого я не могу и лишь представляю. Но чай-то у них есть, наверное… Я почти перестал говорить, только книги читаю… Нет смысла нигде, кроме книг… Мы все гниющие куски плоти…

— УФ-Ф-Ф, — еще один комочек пара, и я засыпаю…

Р.S. А ночью мне, как издевка, снится еда. Разная. В основном мясо, хлеб и молоко… Даже чувствую их вкус…

Декабрь 1998 года. Поезд «Санкт-Петербург — Мурманск».

Тепло. Хоть где-то тепло этой зимой. Уже съел все, что взял в дорогу, кутаюсь в огромный пуховик китайского производства (почему он теплее формы?) и дремлю, слушая стук колес. Обожаю этот звук с детства. Он несет в себе перемены. Помимо пуховика, на мне военная форма, и выгляжу я, наверное, слишком жалко, раз меня подкармливает половина вагона (за эти четыре месяца я потерял пятнадцать килограммов и сильно осунулся). Ем и сплю. На вопросы отвечаю неохотно и кратко. В мыслях я уже дома. Что еще надо для полного счастья?

Дом. Что такое дом для каждого, не знаю, а для меня и по сей день дом — это место, где тебя любят и ждут. Ехал я домой, а приехал в чужое место, где всем, оказалось, наплевать на меня. Каждый жил своей жизнью, в которой меня почему-то уже не было. Я вставал ночью от приступов голода и нападал на холодильник, набивая желудок всем, чем можно. Ел днем, вечером, ел на ночь и вместо нее. Вкусовые рецепторы куда-то делись, и я просто заглатывал, как удав, до ощущения тяжести в желудке, а сытость не приходила. Я ел как животное, набрасываясь на пищу половиной корпуса, прикрываясь локтем левой руки… Когда мне делали очередное замечание за столом, я исправлялся на некоторое время, держа себя под контролем. Но уже через минуту машинально начинал снова. Мозг понимал, что скоро все это закончится, и не будет этой еды очень долго. Отец вообще сажал меня отдельно от всех, потому что не хотел видеть, с какой скоростью я поглощаю «его продукты, за которые не заплатил». Об этом он мне и заявил с шокирующей меня прямотой…

Вот так и прошел мой первый зимний отпуск. Только отошел, оттаял, ощутил себя человеком — и еду назад. Снова желудок будет перестраиваться на помои, за которые придется, возможно, драться. Но в моральном плане чувствую себя немного спокойней. Я уже знаю, чего ожидать от этого места и людей, связанных с ним. Плюс под конец отпуска отец напился (это он любил) и сообщил, что с этого момента у меня НЕТ ДОМА. Погостить могу приезжать, а жить НЕТ (да и пошли вы на…). Особенно взбесило, что мы, мол, тебе больше ничего не должны. Сам со всем разбирайся. Мы тебе и так все предоставили для взрослой обеспеченной жизни. Трехразовое питание, одежда, обувь, карьера, образование. Даже квартиру на Новой Земле дадут. И заживешь припеваючи… Ты нам должен быть благодарен до конца дней своих.

Путевка в жизнь? Наверное. Только не хотел я такой жизни. Вот тогда я и понял, что мои жалобы, пожелания и предложения никого не волнуют. Теперь — совсем никого. Больше всего я был возмущен поведением матери, которая во всем поддакивала отцу (хоть слышит, что говорят родному четырнадцатилетнему сыну?) и несла какую-то чушь про то, как они с папой познакомились и он ей розы охапками дарил… Я смотрел на них, и с каждым словом мне становилось все грустнее. Слезы текли по щекам моим и моей сестры, которая стояла неподалеку и слушала речь, означающую изгнание (она на несколько лет меня младше, и ее будущее только что приоткрылось ей). Бред какой-то. Надеюсь, сумасшествие — незаразная болезнь…

Р.S. Поезд нес меня в Северную столицу, на душе было обидно, но спокойно…

Глава 7. САААЭЙ

Если уж по-хорошему, то про этого человека надо писать отдельную книгу под названием «Похождения САААВьА, или последствия родственных связей». Помню день, когда он со мной в первый раз заговорил (еще на КМБ). Я понял, что у АЧИЛАВЕКА редкий дар картавить, проглатывая половину алфавита, и нести полный бред, лишенный смысла, иногда по «мАсковски», акая. Первый монолог, который я услышал, звучал примерно так: «Пхи-е-т, я ис Сивиа-амосха. Пхиса-афъ-яишь, маи отители саапатили паатаЫ тыщи тоолаоф вфачу, штопы я ни каатавил (это он без даже тени улыбки). А ищо у миня пАсКасТопиЭ, фот». И показал на свои ноги сорок седьмого размера (слезы ортопеда): «Но отители саапатили ищо хому-то, и миня пиняли, фот» (я плакаю L и смеюся J).

Так и хотелось сказать: «И много вас здесь таких?» Эх… Оказалось, много…

Места в училище распределялись следующим образом (это выяснилось со временем).

Первое. 40 процентов — дети знакомых и за взятку. А иногда то и другое вместе (в случае, если кандидат не годится даже на роль одноразового сапера). Такие всегда заканчивают училище. Потому что Некто могущественный приезжает на помощь и разгребает их проблемы волосатыми руками, пока они сидят в училищном кафе и таскают козявки из носа. А потом идут в увольнение, а вместо них на выходные всегда ставят в наряд обычного человека. Так у начальства появляются машины и компьютеры (ни для кого ведь это не секрет, или секрет?).

Второе. 10 процентов — дети богатых. Их мало, и их фамилии знает каждый преподаватель и офицер в училище. Они здесь для эксперимента — жизнь посмотреть, почувствовать тяготы и лишения по желанию родителей. Сложно почувствовать жизнь, когда у подростка на неделю сумма карманных денег превышает среднемесячный доход россиянина. Вокруг этих личностей всегда присутствуют «как бы друзья», всегда готовые поймать на лету недоеденный кусок «как бы друга». От них постоянно слышишь о количестве денег, потраченных в клубе за одну ночь, и узнаешь последнюю стоимость путевки на Мальдивы. У них всегда есть первоклассные духи и сотовые телефоны (в 1998 году очень дорогая вещь). Эти тоже всегда оканчивают училище, если только родители не решают забрать ненаглядное «хлебнувшее жизни» дитятко домой.

Третье. 10 процентов — сироты. Дети, которым и так досталось по жизни и из-за этого воспринимавшие всегда все быстрее и агрессивней. Они надеялись только на себя и зачастую становились лидерами коллектива. Закончить учебу им помогало начальство. Следовательно, тоже почти все выпускались.

Четвертое. 40 процентов — обычные. К этой категории относился и я. Самая отчисляемая подгруппа на протяжении всей учебы. Остаются до выпуска немногие из-за своей социальной «обычности» (с них нечего взять, кроме анализов).

Причем, 80 процентов всех присутствующих имеют те и или иные физические и психические изъяны, с которыми по идее не принимают в училище (такие, например, как плоскостопие или задержка развития)…

…Вот, слушал я СААВЙА, и внимательно на него смотрел. Зря отменили физиогномику как науку. У него же на лице написано, что идиот. Большие, стеклянные, как у Гомера Симпсона, глаза, не выражающие ни одной мысли. Маленький узкий лоб и широкий, но плоский затылок (как оказалось позднее, издающий прикольный хлюпающий звук, когда хлопаешь по нему ладонью). Нос, обильно усыпанный угрями и немного веснушками, в форме картошки. Смешнее всего были его непропорционально огромные ноги. А его походка или бег, напоминающий грацию аквалангиста в ластах, доставляли еще больше положительных эмоций. Над ним издевались до самого выпуска. Хотя это было дико смешно, но и грустно одновременно. Каждый сознавал, что прояви он себя немного слабее на начальном этапе развития коллектива, то вполне мог оказаться на его месте. И я над ним тоже стебался (стеб — высмеивание оппонента в режиме comedy) жестко во всех отношениях. Но я не негодяй, просто правила таковы:

во-первых, не «крысь» и не «стучи» (не воруй и не закладывай обидчика начальству, решай проблему сам);

во-вторых, если не ты, то тебя;

в-третьих, не можешь противиться безобразию — возглавь его;

в четвертых, покажешь стае слабость — заплюют и растопчут, а может, загрызут.

Почему САААВЕЙ? Фамилия его была Соловко. Все его называли Сака — даун или просто Сака. И возможно, его бы меньше трогали, но САААВЬЮ постоянно мерещились собственная гениальность и хитрость. Он все время пытался обмануть хоть в какой-нибудь мелочи, окружающих его людей. Выглядело это как потуги ребенка объяснить родителям, что мороженое съела кошка, будучи по уши в нем. Дальше следовало короткое и громкое «САКА!» и звонкий хлопок по плоскому затылку, после которого звучали его возмутительные ругательства в стиле «Бйа! Сухи! Пииаасы!»

На построении его очень любили поджигать позади стоящие. Зажигалка подносилась к форме, и уже через 30 секунд пламя охватывало всю спину. Он еще не чувствовал жар огня, как его все дружно начинали тушить шлепками по спине и затылку (так, на всякий пожарный). Построение прерывалось, и под бурные овации и улюлюканье тушением занимался весь взвод. Это был святой долг каждого — спасти САААВЬЯ (на заднем фоне играет «Боже, Царя храни»). После этого он занимал свое место в строю и на инопланетном языке пояснял, что он обо всех нас думает.

— Ну, мы же тебя спасли от смерти, Сака-Бруно-Галлилей.

— Бъйать, если пы ни фы, йа пЫ ни сакоеся.

— Ну, прости нас. Мы как-то не учли. — В этот момент его начинали поглаживать по голове десятки рук, залепляющих его нос, рот и глаза, отчего он еще больше бесился. — Мы больше не будем. Честное слово. Ну, пожалуйста, не обижайся… И пока звучат эти слова, уже несколько зажигалок поднесены к его спине. А Сака писал в объяснительных, что у него редкое человеческое явление — самовоспламеняться при избытке статического напряжения…

Наверное, мы все сходили с ума, но это действительно было смешно. Вспоминаю, как СААВЕЙ проявил недюжинную смекалку и вышел из затруднительного положения в кафе при училище.

В каком бы кафе при училищах вы не оказались, называться оно будет «ЧПОК». Расшифровывалось это как Чрезвычайная Помощь Оголодавшему Курсанту. В нем можно было относительно недорого поесть — пирожков, колечек и сосисок в тесте. Конечно, тем, у кого есть деньги на приобретение данного вида товаров. Если уж быть до конца честным, цены в таких кафе превышали городские. Своего рода монополия на безвыходность военного. Хочешь? Покупай. Не хочешь? Иди в «самоход» и рискуй ради ценовой выгоды законопослушанием перед уставом.

При частом посещении заведения ты мог поесть в долг. Твое удостоверение осматривалось, и на фамилию записывалась сумма съеденного провианта. Так и делал одно время СААВЕЙ, но пришло время расплачиваться, а он ходил, как ни в чем ни бывало. Продавщица посмотрела в его стеклянные глазки подобно агенту ФСБ, и спросила: «Ты случайно не Соловко?» — и глазела на него так пристально, что любой другой уже бы признался во всем. Но… она не знала СААВЬЯ!!! В его мозгах копошилась изуродованная мозговая клетка. Представляю ее на костылях и в огромных очках, идущей к шкафчику с ответами. Вот она открывает дверцы, и на нее сыплется ворох покрытых пылью древних пергаментов. Она чихает и кашляет в этом облаке пыли, что-то бормочет, силясь прочесть манускрипты. Ее монолог: «Так, правила дорожного движения… пособие по чистке обуви… подробная инструкция гигиены рта… квитанция за коммунальные услуги… Что она здесь делает? Вот, нашла — правила вранья! Отлично, так, посмотрим, что написано…»

— Молодой человек, я к вам обращаюсь, — насквозь прокалывала его глазками огромная тетя. Времени не оставалось, мозговая клетка не успевала перелопатить справочник по вранью, вся надежда на себя. Вот хитрюга.

— Ни я, ио ощислили, а мая фамилия (здесь он делал гордый жест ладонью руки у груди, подобно вождю краснокожих или Гитлеру) СААВЕЙ!!!

Все, кто слышал этот диалог, прыснули так, что через носы потекли чаи и лимонады. Занавес…

После зимнего отпуска стали привозить хлеб, и порции помоев увеличились. Поэтому постепенно драки прекратились (всегда есть, с чем сравнить). По качеству это оставалось пищевыми отходами, но количество уже успокаивало нашу животную сущность и давало светлые надежды на будущее. Привычка есть со скоростью света и прикрывать рукой тарелку осталась почти до конца военных будней. Рацион составлялся явно гурманами и извращенцами.

Перловка, приготовленная десятками способов, оставалась перловкой. Ее в простонародье называли ЗУБАМИ и ПИЗ… (женскими половыми органами). Если всматриваться в ее формы, вы поймете…

Овес. Цельный, как лошадям, подавался с мутно-белой жидкостью, изображающей мутновато-белую жидкость. Парадоксы подавались с парадоксами. Начинаешь смотреть на еду как на что-то необходимое, но невкусное. Заглатываешь как топливо, необходимое для жизни, и перестаешь понимать своих школьных друзей, выковыривающих лук из жареного стейка.

Картошка. Она смотрит на тебя десятками злых глазков из кастрюли в канун поедания. Но картошка и есть картошка. Ничего про нее не скажешь. Только чистка четырех ванн картошки — действительно неописуемое занятие. Закидывают в ЦЕНТРИФУГУ огромное количество «патейтос» и крутят, пока не снимается слой кожуры. Поначалу ты сидишь и ковыряешь глазки вполне добросовестно. Но гигантское количество продукта морально размазывает тебя по кафельному полу, где уже течет крахмальная пена, смешанная с плевками и сигаретными бычками. И вот ты уже начинаешь кидать картошку в соседа, сосед в тебя, и получается полная неразбериха. В итоге на дне ванны покоится огромное количество «глазков», припорошенных белесо-чистыми овощами, ты с синяком от попадания картошки героически стоишь над этим озером безобразия и осознаешь, что это твое творение, плавно перетекающее в твой завтрашний обед…

Рис. Китайская прелюдия, превратившаяся в бесформенную кашицу, в которой кишели белесые черви с черными головками, называемые опарышами… Они умерли от температурных перепадов в кастрюле, но форму сохранили. И на вкус совершенно нормальны, но эстетика…

Макароны, серые и безжизненные, сопливыми сгустками собирающиеся в вашем рту, с такой же легкостью могли выскользнуть из вашего желудка обратно в тарелку из-за дохлой мыши, обнаруженной на ее дне…

Существует поверье, созданное умами военных, что за время службы солдат съедает столько овса, что начинает приставать к лошади. Так вот, я съел столько, что сам стал лошадью.

И снова к СААВЬЮ…

Есть такое наказание, как наряд на работу. Его можно получить за что угодно, от легкой небритости до музыкального испускания газов на построении. Когда склонившись над тобой и брызжа слюной, громко отдают распоряжение: «Я! Я приказываю вам не ПЕРДЕТЬ!!! Вы слышите?!!» А ты делаешь большие глаза и под хохот толпы являешь чудеса метеоризма. Дальше происходит примерно так:

— Нахимовец Попов!!! — в моем воображении этот голос звучит из американских фильмов про войну, прошедший через переводчика с прищепкой на носу.

— Я!!! — немножко фальцетом.

— Ху…я!!! — велик и могуч русский язык. — Выйти из строя!!! — тут я мысленно падаю плашмя на пол с грохотом и облаком пыли.

— Есть!!! SAR!!!

Показываешь чудеса хореографии «а-ля Буратино», и в двух шагах от остальных с замиранием сердца ждешь развития событий.

— За нарушение (как дяденька по телевизору с недельным запором громогласно вещает: «Говорит и показывает МОСКВА!») воинской дисциплины объявляю, — здесь следует пауза по Станиславскому, — один, нет, два наряда на работу.

Как это буднично… Надо сказать, что к выпуску из этого места у меня осталось 167 неотработанных нарядов. Мне просто не хватило дней, чтоб отработать.

Поскольку день военного расписан по графику, то отрабатывать это наказание необходимо после отбоя, когда все спать лягут. Если забыли — хорошо. Но большинство офицеров записывают все в блокнотики. Такие не забывают…

И вот в 22:00 ты стоишь в черных трусах и уставных ДЕРЬМОтиновых тапочках у тумбочки дневального в ожидании указаний того самого офицера. Сегодня предводитель «подполья» старший лейтенант Еременко. Белорус с украинской фамилией, пропиской в Питере и азербайджанской внешностью. Будучи сам выпускником этого училища, он знал некоторые хитрости обитателей этих стен. Поэтому «закосить» не удастся. Меня он невзлюбил с первого дня, после того как я даже не засмеялся, а заржал (все благодаря овсу) во время его автобиографического повествования. Стоило ему только произнести, что родился он в городе Бобруйске, я, глядя на его огромные, как в советском мультике «Щелкунчик», зубы, не смог удержаться и прокомментировал сквозь гогот, что, мол, вижу. Чуть позже он меня будет ненавидеть совсем люто и заговариваться от одного моего вида. Но это другая история, произошедшая немного позже…

Со мной из моего взвода в «Зонде Коммандер» (так назывались наши объединено-разгильдяйские силы) попали:

«Дурик»… (пусть как в кино, замершая фотография и закадровый голос, рассказывающий о характере и приметах человека). Настоящая фамилия Дураков. Питерский. Двухметрового роста. Худого телосложения. Длинный нос и маленькая голова делали их обладателя похожим на гигантского бескрылого комара. Ну а по мне — так скорее на макаронину. Относительно весел и общителен. Безответственен и корыстен. Расчетлив и остер на язык.

Ваш покорный слуга.

И СААВЕЙ, который в представлении не нуждается…

Мне и Дурику достался ротный коридор, покрытый мастикой. А ТЫЩ (сокращенно от «товарищ») СААВЕЙ был отправлен на трап. Четыре этажа сглаженных и истоптанных со временем ступенек, куда триста человек вместе со снегом нанесли море грязи. СААВЕЙ набрал воды в ведро и, взяв швабру, ушел на трап…

Набесившись вдоволь в коридоре, пытаясь изобразить конькобежцев со щетками на ногах, мы вполне равномерно распределили грязь по поверхности паркета. Дурик уже во всю занялся высмеиванием моего плоскостопия. На самом деле такие проблемы, как ни странно, были у всех представителей нашего класса. Но я забываю об этом, когда он облизывает ладони и с хлюпающим, как бы прилипающим звуком, делает маленькие шажки руками по стене, намекая, что и я, подобно «человеку-пауку», могу так. Я злюсь. Хочу ударить его, но длинные ноги оппонента лишают меня такой возможности. Устав от беготни, мы пошли «сдаваться» офицеру-воспитателю. Откуда эта дурацкая приставка к людям, не имеющим ни малейшего понятия о педагогике? В их представлении педагог — ругательное слово кавказских народов и произносится с акцентом на букву «и», которой там нет.

В ослепительно белой рубашке он смотрел телевизор и даже не повернул головы во время нашего рапорта в трусах и тапках об устранении массовых беспорядков бактерий в коридоре.

— А как там наш любимый СААВЕЙ?! — спросил пИдагог. Шепотом он говорить не умел, поэтому все, что произносил, смахивало на зов лося-самца в брачный период. За глаза я так его и называл: бобруйский лось. Его сросшиеся брови напоминали темно-волосатую чайку с картин Айвазовского, изображающих шторм.

— Да вроде нормально, — хором ответили мы, «двое из ларца, одинаковы с лица». И поняли, что тоже давно его не встречали.

— Если хреново убрались, будете пол драить до тех пор, пока отражаться в нем не будете. Понятно!?!?! — снова птица делает взмах крыльями на лице орущего, касаясь корпусом линии горизонта пересечения с глазами. А я подумал: шикарная анимация, как живая.

— Понятно, — опять хором прозвучал ответ.

В руках старший лейтенант всегда таскал связку ключей с длинной, толстой цепочкой. Он постоянно крутил ее, наматывая на средний и указательный пальцы. Причем делал это с видом человека, припарковавшего свой «Бугатти» где-то за углом. А еще эта цепочка служила для снятия накопившегося стресса и поднятия настроения посредством приложения ее к пятой точке особо его бесивших личностей. Последние должны смеяться и весело подпрыгивать, дабы осознавать всю силу и разносторонность юмора, заимствованного из немого кино. Что мы с Дуриком, соответственно, и делали, взвизгивая и подпрыгивая, продвигаясь к месту наших трудовых заслуг. Какое же у этого лося иногда пафосно-деловое лицо, словно у нефтяного магната на приеме английской королевы. Чтобы от собственной важности лейтенанта не разорвало, в такие моменты я представляю его на белом, в яблоках, пони с обвесами-баулами. На голове тюбетейка, а вместо белой рубашки — халат. Представил и посмеялся, увернулся от цепочки и гаркнул: «Никак нет!» Гаркнул так, на всякий случай. Но подействовало: лицо бобруйского дворянина вмиг подобрело и, с легким «гы» обнажив зубы, заявило: «Попов, ты дурак и идиот». После чего удовлетворенно поплыло к трапу, временному пристанищу всем известного «т-ща» СААВЬЯ. А там… там… там… ТАРАРАМ. Хитрюга, похоже, на верхнем этаже открыл гидрант. Видимо, одного ведра воды ему показалось мало для ускорения процесса уборки. И теперь всюду текла, капала, сочилась и хлюпала черная субстанция грязи. Постепенно собираясь в вытоптанное углубление внизу, она приобретала мощь и размах. Наверное, САКА не посмотрел на отсутствие дренажа для убывания воды в начале уборки. А потом было поздно.

— С-С-А-А-А-В-Е-ЕЙ!!! — хозяин злиться изволил. В ответ внизу, под лестницей, раздалось негромкое «Я!» в исполнении горе-уборщика, булькающее и непонятное. И некие причмокивающие звуки тоже, соответственно, раздались.

— Х…ня!!! — начал было дальше орать пИдагог, но осекся. Замерев, словно хищник, он принялся жадно втягивать носом воздух, в котором витал вкус табачного дыма. Курить курсантам строго запрещалось и серьезно каралось вплоть до отчисления из училища. Но тем слаще казались сигареты, как и положено всему запретному. В нашей «системе» шла масштабная игра, в которой присутствовали элементы пряток и поедания зубной пасты для перебивания запаха табака изо рта. Адреналин при мыслях о возможной поимке будоражил не только жертв, но и хищников. И вот сейчас ноздри лося раздувались, как у рысака после прыжков через барьеры.

— Ты что, куришь?!! — крикнул грозно обладатель густых бровей Винни-Пуха. Ничего не ответил САКА, только причмокивание участилось. Словно гончая, взявшая след, старший лейтенант засеменил ножками вниз по ступенькам, чтобы поймать за руку нарушителя внутреннего распорядка о запрете курения. На его лице читался охотничий азарт. Но… коварная, затаившаяся на лестнице и вступившая в преступный сговор со сглаженными временем ступеньками и вечными военными ботинками сила трения-скольжения начала активное взаимодействие с тапочками бегущего офицера, и он поехал.

Нелепо размахивая руками и свободной ногой, он отражал богатой мимикой гамму противоречивых чувств, которые явно испытывал, пытаясь сохранить равновесие на экстремальной поверхности. Его волосатая чайка ожила, часто замахав крыльями на блестящем от пота взволнованном лице и полетела. Вслед за ней под воздействием ньютоновских формул про яблоки полетел и Еременко. Его тело кубарем покатилось вниз по лестнице, набирая ускорение. Скорее всего, на его пути попалась целая ступенька, на которую волею судеб никто никогда не наступал. И, описав в воздухе высокую параболическую дугу, он плашмя рухнул в тот самый резервуар грязи с четким «шмяк!» Ножки еще семенили, потеряв где-то один тапок. Старший лейтенант еще приходил в себя, пытаясь вдохнуть воздух ушибленной грудью. А предательски белая рубашка, пуская пузыри в черной жиже, уже вовсю принялась впитывать ее самую.

Наступила тишина. Почти у самого лица бобруйского лося, в шоке, стоял замеревший на месте Соловко с тлеющей сигаретой, прилипшей к уголку рта. В его голове шла борьба разума и инстинктов. Разум был пиратской версией коллективного, и его было мало. Поэтому шепот рассудка о помощи пострадавшему не был услышан его владельцем. Повисла пауза. Все участники и свидетели, включая нас с Дуриком, замерли в ожидании чьих-либо активных действий. Наконец, зрачок раненого лося сфокусировался на гигантских ботинках нахимовца СААВЬА. Рот пИдагога приоткрылся и, со свистом выпустив воздух с пузырьками в жижу, прошипел: «Уф-ф-убью, с-с-с-у-к-а-а». При этом правая рука Еременко начала медленно-медленно тянуться в сторону тех самых ног не с добрыми намерениями. Сака стоял, как завороженный удавом кролик, и перед его глазами пробегала жизнь. Вот его уронили в родильном доме… Вот он подрос и проглотил отцовские командирские часы… Вот его лупят пластмассовыми совочками в детском саду… Вот над ним прикалываются в школе… Вот в училище… И вот он стоит здесь и смотрит в зрачок смерти. Инстинкты сработали, когда мы, сторонние наблюдатели, закричали ему: «Беги! САКА, беги!» И он побежал… Рука схватила пустоту того места, где секунду назад стояла вожделенная нога. Но она была уже в прыжке и пролетала над офицером, пытаясь перескочить опасность. Не рассчитав, оттолкнулась от ягодиц последнего, оставив рифленый след огромного размера и немного притопив корпус последнего в черной луже. Возглавляемый нейронными импульсами, Соловко унесся с немыслимой скоростью в роту…

— С-А-А-В-Е-Й!!! — разнеслось эхом по всему учебному корпусу.

После этого старший лейтенант с маскировкой на лице, в исключительно камуфляжной рубашке в стиле «коммандос» и в одном тапке долго носился в поисках виновника. Но тот искусно прятался и часто менял место дислокации. Вроде его все же нашли ближе ко второй половине ночи. Но я этого уже не видел, потому что, пулей раздевшись, делал вид, что сплю, чтобы мне не перепало клокочущей ярости. И так старался сделать вид, что и вправду заснул с улыбкой на лице…

А завтра будет новый день…

— Ухов, почему не стрижены?

— Стрижен. Просто у меня волосы густые и темные.

— Так сделайте, чтобы они стали светлыми и редкими…

Глава 8. Думаешь, что станет лучше?

Второй курс. Мир если и изменился, то ненамного. Определенно радовал один фактор: мы больше не были самыми младшими в этой дурацкой «вселенной». И за это нам полагались дурацкие привилегии. Например, в отсутствии пИдагогов и вышестоящего начальства носить пилотку на затылке или поперек всей головы, подобно Наполеону. Держать руки в карманах, когда холодно. Застегивать верхнюю пуговицу на одежде, чтобы ветер не выгонял нагретый воздух. Не затягиваться ремнем, словно уродец, так, что свободно не вздохнуть. Загибать кокарду. И вставлять утюг в бескозырку.

Бескозырка — самый бесполезный головной убор, наверное, созданный для унижения военных. Человек, надевший это чудо на макушку, становится похожим на гвоздь на ножках. Греть он не греет, продувается, на голову давит, оставляя красноватый след на лбу. На этом же лбу остаются прыщи от брезента по ободку, в котором иголки с нитками. Огромная парусность постоянно помогает ветру срывать ее с головы и катить по вечным питерским дождевым лужам. Зато! Вслушайтесь! Ленточки с якорьками красиво развиваются. Блин, как косички у первоклашки, все время норовят в рот залезть. Всем так и хочется их подергать. Бескозырка бывает черного и белого цвета. Белый — символ чистоты и добра. Я ненавидел его за то, что вся грязь мира проявлялась на чехле за пятнадцать минут до увольнения в город. Побелка, мел, канцелярский штрих помогали иногда закрасить грязь и ржавчину на чехле, но вскоре белый цвет превращался в серый с оттенками рыжего. Но самое дикое — это внешний вид при получении ее на складе. Она настолько мята и бесформенна, что в голову лезут мысли об игре ею в футбол. Именно это и помогает исправить «утюг». Он создается из внутреннего металлического обруча бескозырки и помогает держать форму и без того дизайнерской шляпы, похожую на рабочую поверхность утюга. Отсюда и название. В общем, выглядеть хоть с небольшой толикой достоинства и самоуважения тоже считалось привилегией, заработанной за один год мучений. Но у третьего курса, прошу заметить, бывшего второго, было свое мнение на этот счет. Об этом я узнал уже пятого сентября 1999 года…

— Стой! — раздалось мне в спину. — Стой, военный!!! Чо, глухой?!? — скользящий удар по спине заставил резко обернуться и увидеть Жабу. Толком даже не знаю, как его на самом деле звали, да и неважно это. Знаю только, что он ходил в компании двух человек. Чича и Бразер их клички. А вот и они в пятнадцати шагах стоят и смотрят на происходящее. Жаба был ниже меня и весил килограммов на двадцать меньше. Но этот факт не мешал ему наглеть. Второй взмах его руки должен был достигнуть пилотки на моей голове, но наткнулся на ладонь. Придя немного в замешательство от пусть небольшого, но все-таки сопротивления, он спросил: «Не боишься?» И скосил глаза на двоих сзади.

— А в чем, собственно, дело? Я уже на втором курсе, и считаю, что понты ваши вместе с комплексами самореализации должны быть направлены на первый, — адреналин начал бегать по моим венам, заставляя язык медленно шевелиться, а тело немного дрожать от внутреннего напряжения.

— Мы так не считаем, — улыбнулся Жаба. — Когда будете на третьем курсе, ходите как хотите. А сейчас затянись и распрями кокарду.

После этих слов он схватил меня за пряжку ремня и начал накручивать ее через ремень на поясе. Согласно правилам годковщины — сколько раз бляха провернется, столько ударов в грудь получишь. Я молчал и мысленно просчитывал варианты. Напряжен, как пружина. То, что он мне предлагал, меня точно не устраивало. Сдаться сейчас означало еще один год издевательств. Более мелких и редких, но все же. Правило коллектива — один раз опустишь руки, будут бить всегда. Уж я-то это точно знаю. Да и вообще меня все это достало, и эти уроды тоже. Ни шагу назад! Тело стало трясти сильней. Ноздри раздувались с удвоенной скоростью. Мозг лихорадило от просчета последующих действий. Мои мысли: так, примерно семь-десять секунд до меня тем двоим. Этого я вырублю с одного-двух ударов в подбородок. Из дуэта Чичу, он поменьше, займу разбитым носом, чтобы не мешался. И потом сцеплюсь с Бразером. Этот парень моей комплекции, может, и больше, поэтому кто кого? Не знаю, посмотрим. А может, ничего не получится. Ведь я не герой боевика и не супер-каратист. Я человек, который хочет, чтобы его не трогали и не донимали…

Дальше все происходило быстро, но для меня медленно-медленно. Ход мысли прервало движение руки Жабы, сорвавшей с моей головы пилотку и сбросившей ее на землю. Пружина разжалась — его пилотка упала в дорожную пыль рядом. Полезная штука «Ветхий завет», в котором описываются жизненные правила и приоритеты. Он гласил: «Око за око, зуб за зуб», и теперь я туда меленько приписал — «пилотку за пилотку». Дальнейшего не ожидал никто, даже я сам. Увернувшись от удара и зафиксировав руку противника своей, второй я схватил его за пряжку ремня и рывком поднял его над головой. Кто видел постановочные бои реслинга, тот понимает, как впечатляюще это выглядит для зрителей. Подержав Жабу в таком положении, я кинул его на землю спиной. Для верности припал на одно колено, одновременно ударив лежащего в солнечное сплетение. Жаба выпучил глаза и захрипел. Все четко и быстро. Поднимаюсь на ноги и оцениваю ситуацию — до сближения осталось три… две… Но тут неожиданно между нами возник гражданский человек с криками «Вы что творите? Друг друга зачем калечите?» и преградил нам путь сближения. Уф-ф-ф! Бог сегодня на моей стороне…

Конечно, потом ко мне приходили человек по пять-шесть из того взвода для выяснения отношений. Но это была моя первая победа над страхом проигрыша в заранее неравной битве. Конечно же, предстояло еще много сделать для полного утверждения своего статуса в стае. И я начал…

Что ценится в мужском коллективе, в подростковой среде? Отличная учеба? Знание этикета? Или общевойскового устава? Точно не это!

Первый пункт, заслуживающий уважения, — вредные привычки. Сколько и чего ты способен выпить, а после чего-нибудь натворить? Это прямо пропорционально твоему индексу уважения. Курение еще один пункт, приоткрывающий завесу огромной ячейки коллектива. Именно за курением обсуждались самые интересные темы в стиле «они были сиамскими близнецами, но нашу страсть это не остановило».

Второй пункт — чувство юмора и острота языка. Сможешь человека поднять на всеобщий пьедестал посмешища — считай, ты его сделал.

Третий — умение постоять за себя. Дело даже не в огромных кулаках, а во внутреннем стержне, в готовности ответить любому и любым на вызов.

И, наконец, четвертый — успех у женщин. Истории о количестве сорванных лепестков невинности могут превышать реальные показатели. Главное, чтоб спутницы часто менялись и были привлекательны.

Я взялся за последние три, и скоро заслужил негласное прозвище Бык-осеменитель. Самое интересное, что, знакомясь с девушками, я впадал в своеобразный транс, и язык выдавал нескончаемый поток информации и комплиментов. В один момент я осознал: чтобы не волноваться, нужно прикрыться личностью более сильной и обаятельной, чем я, но живущей в моем теле. Пусть будут Брэд Питт и Брюс Уиллис, добавим немного Джима Керри и Робби Уильямса (певца). Вот он, покоритель женских трус… хм… сердец. Поначалу класс, да и вся рота смеялся и подкалывал, глядя на количество посещающих меня девчонок. Но когда ко мне подошли несколько человек и попросили научить общению и раскованности с противоположным полом, даже за деньги, вот тогда я понял, что смеялись из зависти и слабости. А значит, в этом пункте цель достигнута. Денег я не взял, а просто присел вместе с ними в скверике недалеко от студенческого городка.

— Смотрите на девушку, с которой хотите познакомиться, и чувствуйте ее. Обращайте внимание на все мелочи, говорящие о настоящем настроении цели. После того, как убедились, что дама не спешит на встречу к очаровательному стокилограммовому боксеру, ждущему на другой стороне дороги, и не рассчитывает на листочке задачки по физике, обратите на себя внимание. При этом тычки и хлопанье по спине, а также вопрос: «Девушка, а можно с вами познакомиться?» использоваться не должны. Уходите всеми возможными способами от банальности. Включите воображение. Не стоит петь: «Надежда — мой компас земной», узнав, что прелестницу зовут Надя. Это ее взбесит, даю сто процентов. Просто представьте, что каждый желающий познакомиться проделывает то же самое — скука. Или девушка сообщает, что ее зовут Зоя. А вы тут же в лоб заявляете, что именно так зовут безобразную учительницу по математике. И вы будете посланы. А все потому, что в момент знакомства вы должны оставить только хорошие впечатления. Разговоры о футболе, бывших девушках соседа по кровати Васи Петрова и, не дай бог, службе только оттолкнут красавицу. Позвольте ей рассказать о себе. Слушайте, вправду слушайте и участвуйте в ее рассказе. Узнайте, что она любит и что ей нравится. Но первым делом улыбнитесь и не стесняйтесь. Помните, что вы красавец и достойны такой красивой девушки, но вслух об этом распространяться не стоит, может произвести эффект Петросяна, и она рассмеется вам в лицо. Даже не рассмеется, а прыснет в вашу прыщавую рожу. Для успокаивающей статистики сообщаю, что мужчин на двадцать процентов меньше, чем женщин. Вычтем из них геев, наркоманов и программистов. В итоге получим, что у нас больше шансов, чем кажется. К вашему сведению, с красавицами знакомятся в три раза реже. Их боятся. Мужчины боятся быть отвергнутыми. Им кажется, что особа уже занята другим счастливцем, причем обязательно богатым и красивым. Так что, дерзайте.

— А ты покажи, как это делается на примере.

— Легко. С какой хочешь, могу познакомиться. Ты только пальцем покажи.

— Вот, хотя бы во-о-он ту, блондинку с шикарным бюстом.

— Не вопрос, только пальцем больше не надо показывать.

И я им показал, как. Я ушел с этой девушкой под ручку, весело смеясь вместе с ней….

Умение постоять за себя тоже крепло и проявлялось по мере надобности. Были еще баталии, во время которых я превращался в нечто дикое и ужасное, но они не заслуживают внимания.

Я выпил свою первую бутылку водки и выкурил первую сигарету. И от того и другого заснул почти сразу же. Курение твердой привычкой закрепилось за мной.

Быть пай-мальчиком было некруто, а вот бунтарем-психопатом, с полным набором дурных привычек и отвязанным чувством юмора — наоборот.

Еще на втором курсе я начал активную общественную деятельность. Организовывал походы в молодежные организации, писал сценарии для КВН, в которых сам же и участвовал. Бальные танцы и армрестлинг разбавлялись греблей и чтением книг. Снимался в эпизодах и массовках в кино и безумно радовался, увидев себя в каких-нибудь сериалах.

Достичь совершенства в маскировке можно только тогда, когда на разгрузке овощей сможешь притвориться мешком картошки, одиноко лежащим в конце фуры. И спать до тех пор, пока тебя не потащат за ногу…

А. ПОПОВ

Глава 9. Экшн

В старину существовал целый культ, в котором люди годами, вплоть до самой смерти стояли на одном месте. Их ноги отекали и превращались в подобие столба. Легенды утверждали, что через эти физические страдания им открывались все тайны бытия и приобреталась способность общаться с духами. Люди шли к ним со всех концов земли за советом. Стоящих мудрецов называли Столпцами. Но это совсем не имеет ко мне никакого отношения, кроме того, что в данную секунду я стою на тумбочке дневального. И хоть тумбочка рядом, а не подо мной, но так принято здесь говорить. Стою и смотрю на матово-блестящий, надраенный ротный коридор спального корпуса, а тайны мира и бытия обходят меня сторонкой на цыпочках, чтобы не узрел. Основная масса людей уже ушли на занятия. Только остатки, что-то забывшие, лихорадочно покидают помещение, посматривая на часы. Все стараются аккуратно, по краю, пройти, знают, что мне потом придется убираться. А завтра, возможно, ему. На заднем плане старший лейтенант Еременко орет на запаздывающих нахимовцев. Все ждут комиссии.

Хочу немного рассказать о комиссиях. Явление это достаточно частое и ни к чему хорошему не ведущее. Помню, первую комиссию я ждал, чтобы ее члены пришли и увидели, чем нас кормят, и попробовали это ГОВНО. Когда они зашли к нам в столовую, все было более или менее сносно. Кто-то аккуратно разложил булочки и немного капнул сгущеночки в блюдца на наших обеденных столах. Мы сами аж рты пооткрывали. Когда подошел генерал, повелитель одной из множества стихий, включающих в себя стихию образования, и спросил голосом Дедушки Мороза: «Хо! Хо! Хо! Хо! Ну, как вас здесь кормят?», я посмотрел на него, затем на подмененную еду. Посмотрел на командира Летуна, который сверлил меня глазками, злобно так, мол, вякни — сгною. И подмигнул генералу, как его самый лучший друг, который со школы бил его портфелем по голове. Генерал был в солидном возрасте и, соответственно, подслеповат. Он не заметил мини-выходки. Зато командир побледнел и от волнения задержал дыхание. Уж он-то видел нормально. Не знаю, зачем я это сделал, но так захотелось, чтобы все понервничали возле моей особы. После этого я красиво сделал губками а-ля Джулия Робертс, с причмокиванием в сторону генерала. И у командира появился новый седой волосок.

Я уже хотел, было, кинуться на шею генералу с криками «Папа!!! За что?!», но тот пошел куда-то дальше, а Летун, напоследок прострелив меня глазками, задышал и пошел за ним следом. Это был обед. А на ужин давали снова помои и мало. Вот так это бывает. Зато после отъезда состоялся разбор полетов, а также наказание виновных, не очень и вообще не имеющих к этому никакого отношения личностей. Недели так на две головомойка устраивается, а потом вроде все успокаивается до следующей комиссии. К ее приезду можно было бесконечно готовиться и убираться, но адмирал обязательно сможет засунуть свою руку в какую-нибудь нереально маленькую щель. И с торжественным видом фокусника, доставшего кролика из шляпы, явить на свет бычок или, на крайний случай, пыль на указательном пальце. Наверное, этому приему их обучали в специальной академии штаба. Очень хотелось посмотреть на то, как рука одного из них застрянет в щели. Какую тираду выдаст? Хотя, скорее всего, будет похоже на возгласы Винни Пуха в норе у кролика голосом Леонова: «Ой-ой-ой-ой!!! Спасите!!! Помогите!!!» И тут возникает кролик и спрашивает: «Ну что, застрял?». И дальше разной направленности мысли о том, что с ним сделает кролик…

Но при мне ни разу не застревали, а жаль. В общем, свинья грязь везде найдет…

О! Еременко опять на кого-то орет. В моей голове закопошились интересные мысли: вот, сейчас все уйдут, и я останусь один, для торжественной встречи комиссии. А было бы неплохо в это время посередине блестящего коридора снять штаны и наложить хорошую огромную вонючую кучу. Придет адмирал со свитой и командиром роты Летуном. Это тот, у которого сверлящие глазки. И все они увидят вот ЭТО. Адмирал пусть будет похожим на Посейдона, с бородой, короной и трезубцем. Как военный до мозга костей, он ткнет пальцем на «очевидное-невероятное» и задаст дурацкий вопрос командиру роты:

— Что ЭТО? (как будто не видит, что!)

А Летун побледнеет, позеленеет, покраснеет и ответит:

— Не знаю, товарищ адмирал!

— Нет, спрашиваю, что это? — повелитель морей и океанов багровеет от неопределенности и неиндитификации всяких дефекаций. Тогда командир нагнется, понюхает, немного попробует и резво ответит, щелкая каблуками и приложив испачканную ладошку к срезу белой фуражки:

— Это ГОВНО, товарищ адмирал!

Посейдон на секунду успокоится и ответит (будто бы сам догадался):

— Вижу, что не танк. Танки я видел. Что оно здесь делает?! — и грозно так, как козу ребенку, в сторону докладчика трезубцем.

Блин, лежит, конечно, ведь бегать оно не может…

От этих мыслей я улыбнулся. А зря. Военным нельзя улыбаться. Для начальства это значит, что ты не чувствуешь все тяготы и лишения и, скорее всего, душой где-то далеко делаешь какие-нибудь веселые глупости. Старший лейтенант Еременко увидел мою улыбку и, открыв свою щелкуничью хлеборезку, снова стал орать, уже на меня.

— Попов, тебе весело?! Весело, да?! Пойдем, я покажу тебе веселье!!! Много веселья, и все для тебя!!! Пойдем-пойдем!!! — и чуть ли не за руку привел меня в ротный туалет, где то, что недавно присутствовало в моих мыслях, в больших количествах лезло через край.

Здесь я хочу немного рассказать о туалете и событиях, предшествующих всему этому. На территории училища находилось здание, в котором обучались дети послов и дипломатов иностранных государств. Отгородившись от нас забором и камерами наблюдения, они пили свою кока-колу и ели гамбургеры. Мы называли их американцами, так как они изъяснялись на английском языке. Изо дня в день проходя мимо, мы оставляли на их сервере записей наружного наблюдения неприличные жесты, а иногда и срамные части тела. В конце весны этого года в связи с тяжелым материальным положением (начальства, не иначе) училище отдало первый этаж нашего корпуса под игровое помещение американских детей. А поскольку все туалеты находились один над другим и имели общую фановую систему, то иностранцы сделали ремонт канализации. Вместо отечественных железных труб поставили металлопластиковые, похожие размерами на дождевые стоки трубищи. Сделали это для того, чтобы ничего не засорялось и не забивалось.

Но замысел не удался, раз у нас на втором этаже клокотало и норовило вылиться через край. Могучие и суровые военно-морские фекалии, сдобренные газетными вырезками и окурками, застревали на нашем уровне. А давление с верхних двух этажей напирало и подталкивало к срочным действиям.

— Чтоб через час, к приходу адмирала, все было в порядке!!! — опять прокричало бобруйское животное и, как эхо перекатами, ушло, оставив меня наедине со всем безобразием. Военный человек, отдающий распоряжение, почти всегда не интересуется, как оно будет выполнено и чем. Обычно произносится нецензурное выражение, несущее смысловую нагрузку: меня не волнует. Так и в моем случае. Описав напоследок красочные инквизиторские фантазии в случае невыполнения, Пидагог слинял. Никаких инструментов для прочистки труб, естественно, не нашлось. И я взял, то, что, по моему мнению, более для этого подходило — толстый черенок от лопаты. Для начала закатал брюки по щиколотку, а рукава по локти. Посмотрел на «разлив реки Тибр в сезон дождей» и вообще снял одежду, оставшись в трусах и ботинках. Борьба за живучесть началась. Возвратно-поступательными движениями вниз и вверх я пытался устранить затопление. Как гигантским вантузом, но без резиновой части. Но ОНО не отступало. Тогда я стал сильнее и резче двигать руками, вкладывая в процесс энтузиазм…

А в это время этажом ниже активно лысеющий дипломат американского посольства надел очки и, приспустив штаны, присел на финский унитаз в отдельной кабинке. Открыл свой «Нью-Йорк таймс» и, подобно Цезарю, приступил сразу к двум делам. Над его головой огромная труба пустила маленькую трещину в корпусе…

В это время на втором этаже я все сильнее и сильнее боролся с угрозой уже долгое время. Вниз. Вверх. Вниз. Вверх. Вниз. Вверх…

Маленькая коричневая вонючая капелька просочилась сквозь трещинку и, отделившись от трубы, понеслась навстречу розовеющей лысине иностранца…

Я уже был весь в этих дурнопахнущих брызгах и еле сдерживался, чтобы не отдать «ихтиандру» свой завтрак. Подташнивало, хоть я и старался дышать через рот. «Пожалуй, пора заканчивать», — подумалось мне, и я размахнулся так, будто у меня был меч, которым я со всей силы приканчивал врага, и опустил, вложившись в него всем весом…

…Иностранец схватился рукой за лысину и поднял глаза к небу. Наверное, в фантастических фильмах рождение космического чудовища выглядело примерно так, как эта труба, трескавшаяся над ним, покрытая инородной слизью. Бух! Крак! Труба разлетелась вдребезги, и мощь военных какашек с давлением в три этажа хлынула в проем. Американец зачем-то снял очки перед тем, как его смыло из кабинки на пол и стало покрывать «толстым слоем шоколада»…

…Уф-ф. Получилось. Теперь все ЭТО уходило и больше не сочилось ниоткуда. Оставалось еще минут десять до прихода комиссии, и я был спокоен. Неожиданно раздался душераздирающий вой: «А-а-а!!!» Казалось, все строение ожило и, ощутив свое несоответствие параметрам пригодного для жилья, заорало. Я замер. Крик стих и начался с новой силой: «А-а-а-а!!!» Ор, оказалось, несся снизу. Особенно четко он шел из того места, где стоял я с черенком лопаты, как друид среди леса в поисках целебных трав. Я наклонился к источнику крика и увидел огромную дыру, в которой с криками ползало нечто коричневое, лысое и с голой жопой. Неуклюже передвигаясь, как тюлень на берегу, в море мерзкой слизи, Нечто приблизилось. И глядя на меня через отверстие, замолкло. Две вселенные встретились взглядами. Но то существо было настолько мерзким и отвратительным, что я больше не мог удерживать рвотные позывы, и полупереваренный завтрак устремился вниз на голову чудовища.

«А-а-а-а!!!» — снова раздалось снизу. Но я уже не смотрел туда, а достав сигарету, нервно закурил, не выпуская инструмента из рук. Вдруг ОНО сейчас прибежит сюда и захочет меня убить? Тем более после такого потрясения. «Факин щит», — и далее проследовала тирада на языке, родном для параллельного мира ниже этажом, прерываемая плевками и воем. Я, конечно, хотел извиниться на английском языке. Ведь я изучаю его и твердую тройку заслужил. Но фразы «Айм соу сори» и «Май нэйм из Саша» вряд ли бы утешили пострадавшего. Стоило только мне выкинуть сигарету, как комиссия, которую я ждал, со старшим лейтенантом Еременко и командиром роты Летуном, во главе с Посейдоном и свитой из «капразов», явилась. Заполнив своим количеством туалет, они принялись орать на меня одновременно, вспоминая маму и изделие из резины, невовремя порвавшееся при получении удовольствия. Отдельные личности напрямую проводили аналогию между заштопанными контрацептивами одноразового пользования и мной. Они желали мне скорой и мучительной кончины от медицинского вмешательства для ликвидации гланд через задний проход.

Стоя перед ними в трусах, ботинках, веселых брызгах и с черенком в руках, я, видимо, выглядел нефотогенично и немного угрожающе. Поэтому никто из присутствующих меня бить не собирался. Хоть толпа и перекрывала английскую тираду снизу, крича о насильственном обрыве физического существования путем многократного проникновения половых органов в меня, я мысленно отдалился от них. В моей голове пестрели заголовки мировых изданий и выпуски каналов новостей: «Русские обосрали Америку», «Россия не соблюдают дипломатическую неприкосновенность», «Третья мировая война началась десять минут назад из-за какашек», «Александр Попов объявлен врагом Америки номер один», «Бен Ладен отступает на второй план», «Скандалы, интриги, расследования. Показать все, что скрыто. Последний выпуск перед апокалипсисом», «Тысячи ракет только что стартовали со своих секретных баз и подводных лодок. До встречи с целью пятнадцать минут. А пока звучит расслабляющая музыка»…

От этих мыслей я во все свои тридцать два зуба улыбнулся. Наверное, выглядело это незабываемо жутко, потому что все враз стихли. Посейдон показал на меня указательным пальцем и спросил:

— Может, он ненормальный?

— Наверное, — ответил кто-то из собравшихся…

Примерно через час я сидел у психологов и рассказывал произошедшее. Психологи смеялись и гыкали. Просили, если еще что вдруг интересное случится, обязательно заходить. После этого меня много раз водили к ним, а диагноз «дурак» не подтверждался. Вот так все и было. Скандалы, интриги, расследования…

(О — офицер, Д — Дамбетов, Я — я)

О: Нахимовец Дамбетов!

Д: Я!

О: Что такое Родина?

Д: Ну… леса, поля, озера…

О: Нет! Для вас это — мать. Понятно?

Д: Так точно!

О: Попов! Что смешного? Что ты понял?

Я: Что Родина — мать Дамбетова! Гы!

О: Идиот, Попов! Родина и твоя мать тоже! Понятно!

Я: Так точно!

О: Что именно?

Я: Что мы с Дамбетовым — братья. Гы.

Д: Спать ляжешь, я тебе по башке шваброй как дам…

(И дал).

Глава 10. Немного Джигурдинки в каждом из нас

Зима. Белый снег большими сугробами аккуратно уложен по периметру плаца, на котором проходит построение. Заступающий на следующие сутки наряд получает инструкции от дежурного по училищу. Первый ряд стоит с каменными лицами, как и положено уставом. Улыбка на ширину приклада, как реакция на уставные, несмешные шутки нашего командира Летуна. Вот, например, одна из них. Приходит курсант в столовую поесть, смотрит, а еды мало. Наложил себе полную тарелку, поел и ушел. Приходят второй и третий и поступают точно так же. А когда остальные заходят на обед, то есть уже и нечего. Хи-хи… Камеди-клаб, в общем, у него в голове. Байку расскажет и смеется, словно его изнутри в лобовую кость дятел бьет. А рота ему вторит, как на параде четко, громко и торжественно: «Ха! Ха! Ха!» Для тех, кто не понял — мы стебемся. А все, кто позади первого ряда, занимаются всякой ерундой. Кто переговаривается, рассказывая нормальные анекдоты, тихо прыская в нос смешки, которые от этого по звуку становятся похожими на фырканье лошади. Кто, закрыв глаза, дремлет. Кто, уставившись в точку на спине впереди стоящего товарища, уходит в астрал. Кто с открытым ртом, высунув язык, ловит им большие, на вид мягкие и пушистые снежинки. Монотонный инструктаж подходит, наконец, к концу.

«Юморист» командует: «Равняйсь! — все поворачивают подбородок вправо вверх. — Смирно! — теперь прямо вверх. — Дежурным по училищу заступил капитан третьего ранга… — здесь он начинает тянуть свою фамилию, как при объявлении боксера при выходе на ринг на бой за чемпионский титул, — …Ле-е-е-еет-тун!»

Нечто большое, желтоголовое, в форме пробежало на заднем плане и с криком «Хау мач оф зе фиш!» врезалось в снежную стену, причудливо растопырив ноги. Следом на плацу, не сбавляя темпа, появилась фигурка поменьше с головой, желтой наполовину. В попытке затормозить на раскатанном льду она выставила немного вперед конечности и, крича неопределенное, тоже влетела в стену. Все участники построения молча уставились на них. Те немного побарахтались в снегу и, заметив, что привлекли внимание, убежали, громко смеясь.

Большое желтоголовое — это я. А наполовину ядовито-окрашенный и поменьше в размерах — это КРЮЧА. Авантюрист-холерик небольшого роста с челкой, вечно стоящей под девяносто градусов относительно горизонта бровей, круглыми красными щечками и глазами навыкат. За что носил прозвище сперва Струкоза-Пупсик, а после, когда оказалось, что на украинском языке выражение звучит смешнее — Залупивка-Бэйби. Как нахохлившийся цыпленок, он налетал на обидчика, осыпая шквалом злых шуток, заставлявших всех окружающих смеяться, а потревожившую его персону краснеть и злиться. Потом наступал критический момент, и оппонент с криком «Убью!» кидался на розовощекого малыша с острым, как жало, языком. Но тот со скоростью, близкой к звуковому барьеру, прижав уши, как кот, отбегал на безопасное расстояние и начинал с удвоенной силой кричать обидно-смешные фразы.

Почему мы были желтыми? На самом деле мы хотели белые прически, как у солиста группы «Скутер», популярной в наше время. Поэтому купили упаковку хны — краски для волос, на которой была изображена девушка с пепельно-белыми кудрями, принесли в роту и вечером, перед отбоем, нанесли на небогатый волосяной покров своих голов. Я полностью, а КРЮЧА только челку, но немного увлекся и измазал почти до середины предоставленной природой площади. Прочитали инструкцию и стали ждать получения цвета. Щипало и жгло, но очень хотелось чего-то этакого. Прошло время, указанное на упаковке, но мы решили еще немного потерпеть для достижения лучших результатов. Потерпели и смыли щипавшую головы химию. Из зеркала на нас смотрели два огненно-рыжих чудака. Окрасились во второй раз и снова сели ждать в гладилке.

Само собой исторически сложилось, что гладилка стала культовым местом. Здесь происходило все, что запрещено и интересно. Именно здесь я был обучен курению табачных изделий. Здесь я распивал свою первую бутылку водки. Здесь мы фотографировались полуголыми. А после отправляли вместе со смешными письмами Василию Стрельникову на МТV образцы филейных частей тела. Программу транслировали в субботу утром во время первой пары занятий. Поэтому ярым поклонникам теле-шлака вроде меня приходилось на это время убегать с уроков и прятаться в помещениях с телевизорами, где мы могли тихо радоваться при зачитывании нашего бредового произведения. И сейчас именно в гладилке кто-то набивал себе кельтские узоры на ноге, кто-то прокалывал ухо. А мы сидели с щиплющими головами и ждали. За один час, предоставленный всем до отбоя, через это место прошла вся рота. Фразы, такие как «Слушай, можно возьму немного краски? Эй, я с вами покрашусь? Вам что, жалко?», повторялись сотни раз. Кто-то покрасил себе челку, кто-то сделал полоску на голове, кто-то даже рисунок по трафарету. В целом моя покраска не прошла незаметно… На следующий день командир смог полюбоваться ротой с искусственно осветленными волосами. Глядя на всех окрашенных, Летун заметил самого яркого и, скорее всего, обладателя краски — Попова, то есть меня.

— Почему у вас волосы желтые?!! Чтобы к обеду подстриглись!!!

Я возмущен:

— Ну почему Иванову, от природы рыжему, можно быть апельсинового цвета, а мне нет? И вообще, нигде в уставе и законодательстве не сказано о цвете волос. Следовательно, я ничего не нарушаю. Вот.

Летун побагровел и перешел на крик:

— Что?!! Самый умный?!! Так вот слушайте все! Все, кто покрасился вместе с этим умником! Либо перекрасятся! Либо их подстригут! Подстригу налысо лично. А начну с цыпленка-переростка Попова!

Я внутренне сгорал от несправедливости и уверенности в своей правоте. Зачем покрасил волосы? Во-первых, это протест против военной системы. Во-вторых, эксперимент, который очень хотелось сделать. А поскольку мне еще пятнадцать, то эта подростковая придурь нуждалась в реализации. Я решил, что в тридцать такие эксперименты будут восприняты неправильно и самое оптимальное время — сейчас.

— Итак! — снова заголосил командир. — После обеда весь взвод крашеных пидарасов с самым-самым умником из них, Поповым, пойдет со мной получать белье для нашей роты!!! Понятно?!!

Иванов, который рыжий от природы, возмутился:

— Товарищ командир, я не крашеный, можно не пойти?

Здесь военный офицер преподнесет вам несколько двустиший со столь режущим его ухо словом «МОЖНО». В список сочинений входили высоколитературные эпосы, такие как «МОЖНО Машку за ляжку», «МОЖНО телегу с разбегу», «МОЖНО козу на возу», «МОЖНО мишку за шишку» и так далее, но все они подводили к одному.

— Вы что, Иванов, не знаете, как положено обращаться к военным и старшим по званию?! Где слово «разрешите»?! Иванов, пойдете со всеми! Или вы не часть этого полоумнго коллектива?!

Иванов окинул взглядом наше воинственное стадо. Кто-то опять поджигал СААВЬЯ. Кто-то клеил объявления о сексуальных и ритуальных услугах на спину впереди стоящему товарищу. Кто-то тянул руку через несколько человек, чтобы шлепнуть по затылку другого одноклассника. Кто-то ковырялся в носу и вытирал палец о воротник соседу. Кто-то опять блуждал в астрале. Иванов вздохнул и ничего не сказал.

После обеда взвод пошел в другой корпус во главе с Летуном.

— Так, стойте здесь, я сейчас зайду и договорюсь о получении белья! Надеюсь, всем понятно?! — и, не дождавшись ответа, ушел в какую-то дверь. Двадцать шесть человек и СААВЕЙ остались наедине с коридором второго этажа. Наверное, долго его не было, раз коллективу надоело рассматривать причудливые мушиные каки на потолке, составлявшие почти мозаичные узоры арт-искусства и шлепать по затылку СААВЬЯ. Поэтому при более детальном изучении ландшафта был обнаружен одноместный туалет. Располагался он напротив двери, поглотившей командира.

Откуда берутся мысли? Кто знает? Древние греки считали, что любая мысль, пришедшая в голову, — божье наставление. И поэтому идея спрятаться в этих двух квадратных метрах всем скопом нашла отклики в сердцах нашего взвода. Что и было сделано с комментариями: «Вот здорово, он выйдет, а нас нет. Испарились? Похитили инопланетяне?» и так далее.

И вот мы стоим друг на дружке. Кого-то держат на руках, кто-то почти не дышит. Невозможно пошевелиться и вздохнуть. Но все поместились. Разве не чудо? АЛЛИЛУЯ!!! Двадцать шесть человек и СААВЕЙ на двух квадратных метрах. Никто не разговаривал громче журчащего унитаза с ломанным бачком. Все затаились и ждали, как охотники в засаде. Все вслушивались в звуки извне. Снаружи хлопнула дверь. Командир вышел и никого не обнаружил. Раздались шаги в одну сторону, в другую. Последовали громкие нецензурные высказывания в наш адрес. Мы стояли, прикрыв ладонями рот, прыскали и тихо смеялись. Забавно — целый взвод исчез. Но все испортил Граблев… Застывшее фото и закадровый голос. Клички: Горбатый — из-за сколиоза и сутулости, Бабка — из-за таланта своим басом заболтать до смерти любого. Родной и любимый город Кронштадт. Обладатель хорошей памяти, которую использует для записи всего, что идет по телевизору. Часто использует выражения «Бах! А тут он раз, такой! А там…» при пересказе увиденного кино. Добрый. Неконфликтный. Клептоман. Клептоманил любую мелочь: ручки, карандаши, ластики, лезвия. Поначалу на него злились, но прошло немного времени, и все извлекли из этого плюс. Если у тебя что-то пропадало из перечисленного списка, то всегда есть к кому обратиться. Тот краснел и, протягивая предмет, пояснял: «На полу нашел».

Так вот, этот самый БАБКА начал своей пятой точкой возмущаться вредной пищей военных, отравляя без того дефицитный кислород этой малой площади. Глаза заслезились. Многие уткнулись в плечи и спины соседей, чтобы не дышать этой гадостью. Все злобно зашипели: «Хватит…терпи… убьем, сука». Но он уже не мог остановиться. Вдохновение пришло к нему свыше или снизу. «Все, я больше не могу», — сказал Иванов и, открыв дверь, вывалился из туалета прямо в руки командира. Тот от счастья потерял дар речи, но вовремя собрался и закричал:

— Так уроды, выходи по одному! — достал блокнот и принялся записывать фамилии всех, кто выходил из невероятно маленького «кабинета раздумий». Его рука устала записывать на десятом человеке. Он понял, что мы — сумасшедший, но все же коллектив. И мы все в этом приняли участие, все до последнего. Летун со злостью порвал блокнот и принялся топтать его, сотрясая воздух криками, из которых стало ясно, что о городе мы можем забыть и не мечтать. Но коллектив, уже отстранившись, снова поджигал СААВЬЯ, который махал руками, словно ветряная мельница против влюбленного Дон Кихота. Кто-то клеил объявления. Кто-то шлепал по затылку соседа, стоящего через одного человека. Кто-то ковырял в носу, а кто-то снова ушел в астрал. Шел январь 2000 года, и нам всем было по пятнадцать в славном городе Санкт-Петербурге…

Р.S. Подстригли всех наголо, только я успел перекраситься в светло-русый оттенок, с желтоватым отливом…

Глава 11. Здравствуй дорогая моя столица!

Поезд «Санкт-Петербург — Москва». Два часа ночи.

Два силуэта тихонько передвигались короткими перебежками от спящего к спящему, прячась в темноте коридора плацкартного вагона. Задерживались у каждого, что-то к ним подносили и продолжали путь. Это снова я и Крюча. Взбудораженные посещением златоглавой, решили не спать. Для Крючи столица — родной город, в котором его родители с нетерпением ждали сына, надеясь забирать его на выходные или «как договоришься». О! Договариваться наши пИдагоги любили. Помню, как уродливо смотрелись их намеки на взятку за все что угодно, от выхода в город до отбытия в отпуск. Когда из другого города приехала моя мама без возможности финансовой поддержки начальствующих персон, меня несколько дней мурыжили непосредственные начальники, прежде чем я смог провести с ней несколько выходных. Каждый офицер мнил себя королем и упивался властью, когда я подходил за подписью в написанный мною рапорт. Мама ходила на КПП и просила встречи с командиром, но тому было некогда найти время между ковырянием носа и посещением туалета.

Согласно уставу, каждый документ должен быть одобрен всеми непосредственными начальниками начиная от командира отделения, старшины класса, комвзвода и заканчивая начальником училища. В итоге я плюнул на правила и подписал рапорт без согласования с вышеперечисленными особами у замначальника училища, у которого было больше человечности и понимания. Летун такого не прощает: «Как?! Без моего согласования?!! Да он меня ни во что не ставит!!! Я его в нарядах сгною! И в город никогда не пущу!!»

Зато когда приезжали родители блатные и богатые, командир пятки им лизал. А детки с хронической вседозволенностью уже через десять минут мчались в машинах к ресторанам, где их закармливали деликатесами. Возвращаясь в «систему», они красочно описывали яркие выходные и хвастались фирменными шмотками перед обыкновенными парнями, как я, которые за них стояли в нарядах. Моя беднота вызывала смех и шутки. Моя семья военнослужащих, живущая в гарнизоне, не могла мне помочь, она, как и страна, не оправилась от кризиса. Уроды знали, что я голодный, когда ели передо мной курицу-гриль, запах которой распространялся по воздуху, и смеялись.

— Бомж! — говорили они и шуршали у носа долларовыми сотенными купюрами. Я получал в то время один доллар в месяц и иногда позволял себе съесть батон с майонезом и лимонадом «Колокольчик».

— На что ты готов ради денег? — ржали они и предлагали унизительные варианты добычи оных. У таких, как они, всегда рядом куча прихлебателей — как-бы-друзей, которые продались и повелись на это. На возможность подъедать за «хозяином» и куролесить с ним где-нибудь в ночных клубах, курить вторым или третьим бычок из его рук, читать за ним глянцевые журналы и выполнять его поручения — как-бы-просьбы. Я ненавидел их всей душой. За то, что им на совершеннолетие дарят трехкомнатную квартиру в Питере. За то, что «Мазда» вручалась им как тренировочная машина на выпускной. За то, что им все сходило с рук. За то, что они еще палец о палец не ударили, а все имели для жизни. За то, что они издевались надо мной. Ну да ладно, бог с ними. Крюча, хоть и имел достаточно обеспеченных родителей, никогда не упивался наличием средних финансов в своих карманах. За это я считал его не другом, но товарищем, из-за его острого языка, который обращался иногда и в мою сторону.

До Москвы еще четыре часа, поэтому мы решили проверить, действует ли банка с теплой водой, в которую опущены пальцы спящего, на его мочевой пузырь. К сожалению, пока ничего не получалось.

— Наверное, на военных не действует, — предположил я.

— Наверное, — ответил розовощекий. — А давай над ухом журчать, переливая из банки в банку.

— Давай.

— А ты видел СААВЬЯ?

— Не-а. Сныкался куда-то.

— Вот животное, учуял засаду.

— Угу, — и двое снова пошли на «мокрый промысел», всматриваясь в лица товарищей, на которых застыло мимолетное чувство покоя. Пока журчит вода у уха одного из них для возможного выделения жидкостей из тела, хочу рассказать, зачем мы едем в столицу. Мы ехали на парад в честь 55-летия победы в Великой Отечественной войне. Еще с осени нас готовили к этому великому событию под незамысловатую барабанную дробь на набережной. Во время этих тренировок я вместе с Крюком получал почти всегда освобождение в санчасти и с более обширным интересом участвовал в оцеплении Петроградской набережной. Выглядело это так. На середину дороги выставляли грузовой «ВАЗ», в котором сидели такие же псевдобольные. В случае приближения машин один из нас (в основном я, потому что нравилось) вылезал из грузовика и сообщал автолюбителю о закрытии набережной для репетиции парада. Используя наглость, которая, как известно, второе счастье, я через несколько часов оцепления становился владельцем пачки сигарет красного LM, которую прятал, как и все окружающие, в трусы между «хозяйством» и попой. В этом месте никто из пИдагогов не шмонал, получался своеобразный кошелек для запретных сигарет, который вызывал ряд неудобств, делающих походку и постановку ног шире.

Как-то стоя в таком оцеплении, я решил поучиться вождению. Из доступных машин имелась только наша, поэтому после небольшого исследования замка зажигания было выяснено, что ключом зажигания может быть что угодно железное и плоское. Вставив нож для масла, я его повернул, и «ВАЗ» заурчал, зафыркал, выпуская через глушитель клубы выхлопных газов. А Дурик, сидевший на пассажирском кресле, начал первый урок вождения: «Нажми и медленно отпускай педаль. Вот-вот так. Медленно! Я сказал: медленно!»

Машина почему-то дернулась с места, как разъяренный зверь, визжа чем-то внутри, и устремилась в сторону Невы, к группке японских туристов, у которых от приближения монстра отечественного автомобилестроения глаза стали европейского размера. Я отчаянно жал педаль тормоза, но она не срабатывала, проваливаясь куда-то. Смерть японцев как месть за Цусиму представлялась мне не совсем актуальным объяснением перед законодательством нашей страны, и я, высунувшись в окно, закричал: «Харакири, япона-мать!!!» Те сразу поняли, что я хотел сказать и с природной грацией сдриснули из-под капота грузовика, щелкая затворами фотоаппаратов, словно ружьями. Дурик, поседевший от быстроты событий, сумел выйти из оцепенения и за три метра до гранитного заграждения повернул нож в замке зажигания в сторону выключения. Машина резко остановилась, кинув меня лицом в лобовое стекло, к которому я как муха припал конечностями.

— Уф-ф! — выдохнули мы в унисон, присев уже в нормальных позах в кабине и дружелюбно махая избежавшим смерти туристам. Представляю, какие заголовки газет выйдут у них в городах по приезде: «Не ходите, дети, в Питере гулять», «Культурная смерть в культурной столице», «Медведи не самое страшное, что гуляет по России»… Дурик отогнал назад машину, и больше я никогда не занимался вождением.

А потом наступило настоящее время. Нас построили, подравняли и запихали в вагоны. Проводница, большая слоноподобная тетя, крича, что раз белье не покупаем, матрасы трогать нельзя, вырвала их из рук. Никакого уважения к затюканным мальчикам в форме. После того, как весь вагон снял обувь, оставшись в носках, в глазах у тетки защипало, и смрад загнал ее в купе проводников. Там она, открыв окно, высунулась по пояс в бегущую мимо атмосферу и стала жадно поглощать кислород. Больше она не появлялась. Наверное, выпала. Мы же, привыкшие не к такому, расстелили матрасы и легли спать, не раздеваясь…

— Бъя! Пхитухки! — раздалось от следующей жертвы, оказавшейся СААВЬЕМ, которому не понравились звуки дождя и водопада у самого уха. Его гигантская нога-ласта согнулась в колене и резко, словно пружина, распрямилась в Крюка, который, обняв банку с водой, улетел в темноту. Настала тишина.

— Крюча, ты жив? — шепотом спросил я. Розовощекий, облитый водой из банки, он выполз на четвереньках в узкую полоску света в коридоре и злобно зашипел: «СААВЕЙ, тебе писец. Сака, ты сейчас все получиш-ш-ш…». Но Соловко уже спал крепким богатырско-мутантским сном. А зря. Неуловимый мститель с кодовым именем «Воробушек-Крюк» приступил к страшному суду над обидчиком как к блюду холодному, но с огоньком. Через некоторое время одежда на Саке затлела. И от тепла он проснулся, хлопая по своему телу с грацией русского народного танцора и непосредственностью исполнителя «танца маленьких утят». Помните: татата-рам-та-та-та, виляя попой нужно стучать ладошами по коленкам и затем по бокам, вроде макарены.

— Бъя, пиаасы, уоты, — причитала дымовая шашка, но недолго. Из темноты коридора с пятилитровым оцинкованным ведром, полным воды, выбежал Крюк с героически-злобным выражением лица. С криком «Спасем СААВЬЯ!!!» и упомянув Красную книгу, он вылил содержимое ведра на голову САКЕ. Оставив резервуар на макушке оппонента, он простучал мелодию из семи нот («Полет шмеля»?) по образовавшемуся шлему и, уворачиваясь от гигантских ног, убежал в темноту.

— Пиаасы!!! Упьу, пъитухки! — разносилось по вагону, который постепенно просыпался с фразами:

— Замолчи, СААВЕЙ!

— Что ты людям спать мешаешь?

— Ща как встану и убью тебя!

— Пипец, я уже встаю!

Соловей стих и, скинув мокрый матрас и одежду, заснул под стук колес. Поезд с каждой минутой приближался к столице нашей Родины. И больше ничто не нарушало ночной тишины. Заснули все, даже я. Мне снилось звездное небо…

Первопрестольная дружелюбно приняла нас ранним утром в колыбели столичных бомжей — Курском вокзале. Почти личный транспорт в виде «ПАЗиков» отвез нас на место дислокации неподалеку от станции «Сокольники». Как в Москве кормили? Это, пожалуй, самый главный вопрос. Как в ресторане средней руки. Нам, питерским обывателям в форме, такое и не снилось. Сгущенка лилась рекой, а мясо в гарнире присутствовало в равной пропорции с гарниром. Пирожки с разнообразными начинками пеклись специально для нас в булочной неподалеку и едва успевали остыть перед употреблением. Все было свежее и бесконечно вкусное. Мы были в шоке. И только однажды на ужин был дан несвежий творожок. Но нашему взводу он не достался по причине очевидного опоздания на трапезу. Ведь здесь все живут по принципу «в большой семье клювом не щелкай». Поэтому соседние столы перетянули себе тарелки с «вкусным творожком». Повозмущавшись на тему несправедливости жизни, мы скоро получили доказательства обратного. Этот продукт был скорбно отвергнут желудками потребителей во все возможные и невозможные сосуды туалета. Приятно было оказаться среди тех, у кого не болел живот, звавший на бесконечную войну с чистотой унитаза…

Обустроившись в воинской части морской пехоты, мы получили представление о примерном расписании жизни на следующий «месяц с небольшим». Каждое утро буднего дня масштабной колонной все тех же «ПАЗиков» нас везли на Тушинский аэродром, где шесть часов подряд длилось реалити-шоу «Я у мамы негнущийся идиот», во время которого под удары барабана мы, как оловянные солдатики, выращенные в балетной школе, тянули носочки и плашмя шлепали ступнями по асфальту. В коротких перерывах раздавали конфетки, словно детям. Хотя вызывали они у нас вполне взрослые ассоциации, мол, сосите-сосите, не отвлекайтесь.

Очень раздражали индивидуумы, постоянно путающие левую ногу с правой, и наоборот. У меня в голове такое уложиться не могло, поэтому очень хотелось стукнуть по их башке чем-то тяжелым, чтоб не «висли». Из-за них после ужина заставляли отрабатывать элементы строевой подготовки всех остальных, стоящих в «коробке» (это широкая колонна из военных, используется для организованных парадных шествий). После обеда всех везли обратно, еще на четыре часа. Вечером, уставшие от принудительных прогулок, а может от передозировки сосательных конфет, мы засыпали, едва коснувшись головой подушек. А в выходные нас ждал приятный сюрприз — пешие походы (слава богу, что не строевым шагом) по Москве. Хотя лично я всего несколько раз ходил в такие культурные походы, все равно впечатлений получил на месяц вперед. В основном они были положительными.

Молодежный театр поразил меня современной постановкой «Орфея и Эвридики». Все конечно же кончилось абсолютно плохо, и я, немного поглотав слезы, через минуту уже сидел в гримерке актрисы, игравшей главную роль…

Новый Арбат ослепил яркостью неоновых вывесок и люминесценцией. Дорогие машины отражали крашенный свет от полированных поверхностей и метали «зайчиков» нам в глаза. В воздухе витали ароматы разнообразных духов, будивших самые сокровенные желания. Мы шли по нему и (не поверите) фотографировались с дорогущими мотоциклами, осторожно прикасаясь к ним и поглядывая по сторонам в поисках возможного хозяина. Почему? — спросите вы. А больше в Москве фотографироваться не с чем и не с кем…

Старый Арбат показался заповедником торгашей, попрошаек, бродячих артистов и неформалов. Стена Цоя оказалась такой же банальной, как в большинстве питерских подъездов. И так же, как в подъездах, на ней красовались наскальные надписи, не содержащие больших смысловых нагрузок, адресованные покойнику. Этого мы и в Питере навидались…

Метро поразило живостью движенья. Похоже, час пик здесь никогда не кончался. Запомнилась одна девушка. Я остановился напротив открывающихся дверей поезда, за стеклом которых, опустив голову куда-то вниз, стояла эта белокурая бестия. Не с желтоватым оттенком, как у многих, а с цветом волос, словно белый, никем не тронутый курган снега на Северном полюсе. Прическа была как у героини фильма Люка Бессонна «Дансер»: африканские косички, напоминающие кудри «Хищника», только очень тонкие. Медуза Горгона, убившая качественной химией своих змей, одета была во все белое: брючный костюм, кожаные перчатки, туфли и кожаный плащ (крыльев не было, точно). Тон одежды выгодно подчеркивал ее искусственно созданный загар. Когда двери открылись, она подняла на меня глаза.

— У нее змеиные глаза! У нее змеиные глаза! — восторгаюсь я, осознавая, что это всего лишь линзы. Я восхищен исходящей от нее энергетикой и не замечаю, что чуть не кричу про форму зрачков. Она слышит, и рот ее искривляется в улыбке, обнажая верхний ряд белоснежных зубов с резко выделяющимися клыками, как у вампира. Улыбка предназначена не мне, а всем, кто обратил на нее внимание. Она довольна собой и своим эффектным появлением из «железного червя», привезшим ее на вечеринку. Не хотелось бы знать, что у нее в голове творится. Раньше мечтали быть героями космоса или войны, а теперь круто быть вампиром или бандитом. Про это и кино снимают постоянно.

— Тусовщица, — мелькнуло у меня в голове вслед девчонке…

— Дурак, — мелькнуло у нее…

Здесь скорость жизни была другая. Это ощущалось во всем. Здесь бежали не только вниз по эскалаторам, но и вверх. Все спешили, потому что и время спешило. Здесь людям некогда остановиться. Некогда болеть. Некогда нормально поесть. Некогда выспаться. Здесь все nonstop. Здесь люди готовы отдать все за то, чтобы в сутках было тридцать шесть часов, потому что двадцать четыре часа расписаны по минутам в их органайзерах. Здесь даже некогда поругаться на наступившего тебе на ногу, потому что через секунду он уже далеко (и это — за время поворота головы в его сторону)…

Человек с саксофоном остановился и, открыв на полу чемоданчик, заиграл. Словно в ускоренной съемке, в саквояж падали денежные знаки. Как осенние листья, они кружились в отпущенном им интервале, и уже через десять минут ворох купюр горой возвышался в резервуаре. Человек с саксофоном закрыл чемоданчик и ушел. Кто-то забыл выключить ускоренную перемотку…

Морская форма была окружающим в диковинку. А буква «Н» на погонах заставляла людей спрашивать: «А что означает эта буква?». Отвечать «Воспитанник Нахимовского военно-морского училища» показалось скучным и неоригинальным. Поэтому родился шквал новых вариаций на тему «кто мы», из которых были озвучены: «нейтронные войска», «водородные войска», «Николаевский полк», «партия любителей буквы Н», «необходимое подразделение», «нет детству», «НАТО не пройдет»… Наши утверждения воспринимались на «ура». Но в один из таких вечеров, после выпитого пива, на этот вопрос кто-то из взвода ответил (в шутку, конечно): «Мы из Чечни!» (шла вторая Чеченская кампания)… Сказанное больше имело целью отвязаться от расспросов и этого человека, чем задеть чьи-то чувства. Дальше все развивалось, как эпизод из фильмов Тарантино, нелепо и страшно.

Москвич, услышавший этот ответ, через миг материализовался возле сказавшего. На вид ему было лет сорок-сорок пять, немного выше меня, примерно метр восемьдесят пять, жилистый и с гусарскими усами. Резким, почти неуловимым движением, он схватил руку нахимовца двумя пальцами и немного нажал. Раздался хруст в образовавшейся тишине.

— А-а-а! — пропел пленник, немного привставая на цыпочки. Пленника звали Коля. Хоть его многие ненавидели за заносчивость и бахвальство большими деньгами, но сейчас перед внешней агрессией, все про это забыли и подались вперед с целью урезонить «Гусара». А тот посмотрел на нас и пригвоздил каждого к определенной точке в пространстве какой-то непонятной, сверхъестественной силой. В своей последующей жизни такое же ощущение я испытал от зияющей черной пустоты направленного на меня пистолета. Не спрятаться, не скрыться. Осознаешь, что пуля быстрей окажется в твоем теле, чем ты успеешь сказать: «Мама!» Хоть и далеко, но все равно пытаешься немного отклониться в сторону. Вот какой у него был взгляд, как у взведенного пистолета, пронзительный. Нас было двадцать два человека, СААВЕЙ и офицер с кафедры физкультуры, клявшийся, что даосские монахи передали ему многовековые знания по рукопашному бою — половым путем, что ли? Но никто не дернулся с места, чтобы не качеством, так количеством освободить из мертвой хватки «своего». От москвича пахло дорогой туалетной водой и чем-то, нам доселе неизвестным.

— Из Чечни, говорите…

— Мы пошутили, простите… — зашушукались «нейтронные войска».

— Я — командир подразделения «Альфа», — произнес он, холодно чеканя каждое слово. — Слышали про такое?

— Да. Да! Конечно! Да… — закивали все утвердительно головами.

В разговор, наконец, вмешался наш «даосский монах»:

— Поймите, они лишь дети…

Но Гусар его перебил:

— Дети, говоришь? Те, кто пачками гиб в этой войне, ненамного старше их. Многие только школу окончили. Многие в свои девятнадцать-двадцать стали инвалидами на всю жизнь! Многие вернулись параноиками, не приспособленными к обычной жизни. Многие вчера сидели за партами и дергали за косички одноклассниц, мечтая о карьере и семье! Многие ли из вас ходили под пулями, вжимаясь в каждый куст? Что вы знаете о том, о чем говорите?

— Но… — попытался, было, что-то вставить наш офицер.

— Никаких но! — снова перебил его Гусар. — За проявленную браваду и глупость нужно платить! Понятно?!

— Да-а-а! — хором вместе с «даоссом» пролепетали мы.

— Сейчас этот человек… — немного нагнувшись к пленнику, он спросил милым голосом, как Якубович в «Поле чудес». — Как вас зовут, любезный?

— Коля! — немного фальцетя от усилившейся хватки, ответил тот.

— Прекрасно! — улыбнулся Гусар. — Сейчас Олег будет нам читать стихи! Ваши подсказки приветствуются! Начнем?!

— А какие стихи? — промямлил пленник.

— Да какие хотите. А чтобы вы не сомневались в серьезности моих намерений, маленькая демонстрация! — с этими словами в его второй руке появилась шариковая ручка в толстом пластмассовом корпусе с металлической отделкой и ободком. Он приподнял ее немножко над собой, для лучшей видимости. Взял за середину, и сжал ее между указательным и большим пальцами. КРАК! Раздался треск, и как будто взрыв изнутри разделил ее на сотню осколков, которые разлетелись вокруг. Теперь я понял, чем пах этот человек, кроме дорогой туалетной дорогой воды. Этот запах назывался СИЛА. У него она шла изнутри, как в фильме про джедаев, где зеленый морщинистый человечек, замеченный также в рекламе PEPSI, объясняет Люку Скайвокеру, как ее в себе открыть и использовать. Похоже, что этот человек открыл ее в себе.

Мы начинаем читать стихи. Что может вспомнить с ходу подросток, заканчивающий школьную программу?

— Мой дядя самых честных правил,

Когда не в шутку занемог.

Он уважать себя заставил… и так далее.

Правильно. Александр Сергеевич Пушкин, быль! Возможно так бы и начал каждый из нас, не понимая всей серьезности ситуации. Но было не до шуток. Только ПАРАМОН (про него история позже) несколько раз толкнул с силой СААВЬЯ из общей массы, желая ему скорой «смерти храбрых», со словами:

— Давай, одноразовый сапер, разминируй хоть одну мину в своей жизни. Толку от тебя мало, зато дети твои смогут участвовать в тестировании новых лекарств, спасая животных. Давай дуй на передовую, спасешь всех картавым чтением классики. Обещаю не ржать на твоих похоронах и вознести в изголовье твои клоунские гигантские ботинки.

СААВЕЙ упирался и тихонько шипел: «Па-а-моннн, я тепя упьу, сука».

Стихи давались с трудом и только коллективно. Каждый вынимал по нескольку строчек из засоренной боевиками, уставом, эротическими журналами и подробностями личной жизни заокеанских кинозвезд головы. И в итоге все получилось. «Якубович» отпустил руку и, улыбнувшись, как порядочный семьянин, спросил:

— Откуда вы?

— Из Питера, — замямлили было мы, но увидев его хмурые брови, поправились. — Из Санкт-Петербурга, славного города на Неве, — чем вызвали на его лице новый приступ умиления, словно у милого папашки, узнавшего об отличной оценке своего сына в школе.

— А хотите, я сам прочитаю вам стихи? — и, не дождавшись ответа, выразительно, пропуская через себя каждое слово, прочитал. Это были, бесспорно, прекрасные стихи. В них говорилось о любви и смерти, о чести и долге, о предательстве и верности. Когда он закончил, все захлопали в ладоши (ПАРАМОН похлопал СААВЬЯ по затылку).

— А сколько вам лет? — с небольшим прищуром спросил этот человек.

— Шестнадцать, кое-кому семнадцать, — ответили мы.

— Надеюсь, товарищ капитан не будет противиться, если я устрою вам экскурсию по центру Москвы? — сказал он и посмотрел на нашего офицера.

— Но… понимаете…

— Понимаю, — прервал нечеткую речь Гусар. — Очень даже понимаю. Наверное, это вы не понимаете? Вот, смотрите, — с этими словами он развернул перед носом пИдагога удостоверение, в котором последний, порыскав глазами, судя по выражению лица, прочитал что-то очень важное.

— Но понимаете… они опаздывают… — снова начал оправдываться и мямлить капитан, но снова был прерван.

— Мое звание — полковник. И я приказываю вам, как младшему по званию и служебной лестнице, следовать за мной. Это не отнимет много времени.

— Но… — попытался робко вставить наш даосский монах.

— Если будут проблемы с опозданием, позвоните по этому номеру, — и протянул визитку…

В ту ночь он показал нам Златоглавую какой он видел ее. Лучше любого искусствоведа он рассказывал то об улице, то о квартале, то об интересных событиях, происходивших прямо здесь. Гусар ссылался на источники, даты, имена. Даже характеры участников он описывал в подробностях. Временами он упоминал о своей биографии. Оказалось, что он брал Дворец Амина и участвовал во многих операциях. Но он вовремя переключался на великолепие современной архитектуры. Наверное, информация была секретной. Я смотрел на него, и с каждой минутой мне все больше хотелось, чтобы это он был нашим офицером-воспитателем. Он сильно отличался от офицеров в моем заведении. Скорее он был похож на героя книг, чем на офицера нынешней армии. Что-то в нем было по-отечески заботливое. То, чего мне так сильно не хватало в моих родственных связях. Как ни грустно признавать, но мне не хватало такого ОТЦА. Я уже представлял его верхом на коне в гусарской тужурке, в дыму артиллерии, когда он остановился и, попрощавшись со всеми за руку, ушел. Мне хотелось его остановить, крикнуть вслед: «Стой! Возьми меня с собой! Я хочу каждый день видеть достойных людей, ради которых можно умереть! Будь наставником! Не оставляй меня снова с несоответствующими „офицерами“!» Но это было глупо… Поэтому, глубоко вздохнув, я вернулся к своей реальности, навсегда оставив в своей памяти след об этом человеке…

Длинный Р.S. Этой же ночью наши пьяные офицеры, нуждающиеся в самореализации, отбили мне почки. Просто затащили меня в туалет и принялись избивать, повалив на пол. Никаких требований. Никаких объяснений. Просто били ногами, дыша от усердия на меня кислым водочным перегаром. Втаптывали в кафель своими офицерскими туфлями. Потом на секунду они ослабили внимание, и я с треском рвущейся на мне тельняшки выскользнул в коридор, а оттуда семимильными шагами достиг своей кровати.

Слобоцкий (принципиальный парень из Сибири), увидев меня, спросил:

— Что случилось?

Но ответ пришел в виде двух сильношатающихся офицеров, выкрикивающих:

— Попов! Встать! Встать, Попов! Мы еще не закончили!

Две трети класса приподнялись в своих кроватях от шума.

— Что вам от него надо? — спокойно и четко произнес Слобоцкий. — Отстаньте, иначе вам хуже будет. Все встанем разом и поставим вам несколько синяков под глазами, а остальные, куда уж попадем.

— Что, крутой? — спросили мои преследователи.

— Не-а. Сирота, — ответил он. — Нас тут человек десять, все деремся нормально, так что валите.

Глядя на то, как по роте встают один за другим подростки, они немного пригрозили:

— Пиздец вам всем, особенно тебе, Попов, — и шатаясь, ушли к себе в каморку.

— На сегодня поменяемся местами, — сказал Слобоцкий. — Если что, я им ЧРЕСЛА поразбиваю.

Мы поменялись, и я заснул, мучаясь от боли в теле и симптомов всех сотрясений — тошноты. На мне были надеты трусы и тельняшка. Одежда черного и белого цвета — хроника с передовой моей жизни, где неприметные солдатики моей души занимались выживанием…

Р.Р.S. Следующие несколько дней я пИсал кровью, наслаждаясь оттенками розового в писсуаре, еле ходил, с трудом делая каждый шаг, и в свободное время прятался от тех самых офицеров, мечтающих продолжить расправу. В санчасть вслед за мной пришел мой командир и, пошептавшись с врачом, испепелил меня взглядом и ушел.

— И какие жалобы? — поинтересовался врач.

— Доктор, здесь сильно болит, ноет, и я писаю кровью…

— Не выдумывайте, Попов, — перебил он. — Вы, наверное, свеклу едите? Вот от этого и писаете розовым цветом.

— Простите, свеклу здесь не дают на камбузе, — попытался возразить я, но был снова нагло перебит:

— Вы, может, сами покупаете и едите? Кто знает? Вот тебе три таблетки анальгина и иди, занимайся своими обязанностями. Нечего тут косить!

Оставшийся месяц я только и делал, что ел этот анальгин…

Глава 12. «Наши отцы были для нас богами. Если они ошибались, то что уж тогда говорить о БОГЕ?» Чак Паланник, «Бойцовский клуб»

Вот и закончились, казалось, бесконечные дневные тренировки на Тушинском аэродроме, и начались ночные тренировки на Красной площади, оказавшейся более кривой и неровной, чем Дворцовая площадь в Питере. В ночных тренировках участвовали все, кто будет представлять свой вид войск или подразделений. На пятнадцатиминутный перерыв специально привезли и установили на окраине легендарной Red square четыре биотуалета. Раздалась команда: «Разойтись!» И мы все организовали рекордную очередь в желанное место. Не знаю, кто и по каким расчетам поставил именно четыре, а не, например, один нужник для нескольких тысяч человек. Ожидая и подпрыгивая в толпе, я размышлял обо всем этом так: генералы в гигантских фуражках, со всевозможным тюнингом и обвесами, склонившись над картой Красной площади, ведут серьезный разговор. В помещении плотно задернуты тяжелые бордовые шторы. Свет единственной лампочки над столом не достигает штор, и от этого они кажутся в темноте кровавыми. Тень от козырьков головных уборов ниспадает на верхнюю часть лиц присутствующих, и только по редкому блеску понятно, что у них есть глаза. Сигаретный дым выписывает причудливые завитки в свете лампы и замирает, пока следующая струя, выпущенная из чьих-то легких, не разрушает сизую картинку. Жуткая, в общем, картинка с оттенком таинственности. Генералы с отсутствием лицевой мимики и эмоций с помощью калькуляторов, деревянных счет и логарифмической линейки выясняли:

Первое. Какова площадь этого места. И не обращая внимания на уже известный всем результат, приравняли его к условному значению «А».

Второе. Какова сила атмосферного давления на тело военного.

И, не став заморачиваться по мелочам, разогнали тучи одним росчерком пера в каком-то документе, почему-то узрев здесь очевидную связь. Потом пытались вставить значения в какое-то уравнение, чтобы решить. Получилось: Толя должен половину яблока отдать Сереже из-за годовых процентов и роста инфляции (???). Затем генералы приступили к чаепитию с «печеньками» и булочками, совсем позабыв о причине собрания, вздыхая время от времени, вспоминая что-то из прошлого. Карта обогащалась колечками, оставленными днищами кружек. Толик дулся на Серегу из-за половины яблока. Кто-то дремал, приспустив козырек еще ниже и ворочаясь в кресле… Никто и не заметил, как пришел и ушел отдел безопасности, крестиками отметив места, где лучше всего было бы расположить ОМОН. Крестиков оказалось четыре. Попив чай, и снова зависнув над картой, они площадь «А», умножили на «Пи» и разделили на четыре тысячи участников. Извлекши квадратный корень из получившегося, генералы хотели уже перевести все в джоули, но ответ взялся сам собой, когда были замечены крестики…

Именно об этом я и думал, пританцовывая за сотню метров от желанного «био-парадиза», окруженного с другой стороны бравыми хлопцами с надписью «ОМОН» на лопатках. «До конца перерыва осталось пять минут!!!» — раздался громогласный бас в атмосфере, усиленный мегафоном. Точно не успеем! Эта мысль за секунду проскочила не только у меня одного в мозге. Решение пришло незамедлительно в наши коллективно-объединенные головы и хотевшие писать организмы. Как по команде, темная морская форма отделилась от зелено-серой толпы и, на ходу снимая белые, предательски выделяющиеся в темноте бескозырки, начала сближение с огромными воротами Кремля, на бегу расстегивая брюки. До Мавзолея, конечно же, было ближе, но там, как было известно со школы, живет Ленин. А магическую присказку «Ленин жил! Ленин жив! Ленин будет жить!» никто не забыл. Не стоит с ним связываться. Поэтому наши мощные морские струйки устремились на одни из ворот краснокирпичного исторического строения. Караул, стоявший неподалеку, даже не шелохнулся, делая вид, что пятьсот человек, оголившие свои пиписьки в сторону объекта государственной важности, всего лишь плод воображения. А может, посчитали количество патронов в их оружии и поняли, что не хватит? А может, они тут для красоты и не проинструктированы на случай подобных ЧП?

— Уф-ф-ф, — прямо сразу полегчало. Кайф-то какой. Генерал с мегафоном схватил бинокль и смотрел на толпу людей, простите, моряков, и почему-то крякал и икал в не выключенный «матюгальник», не зная, что сказать.

— Становись!!! — наконец раздалось в воздухе. И последний нахимовец, заботливо встряхнув своего дружка, устремился обратно в строй…

На следующий день по каналу «НТВ» показали все вот ЭТО. Смотрелось, как масштабное кино про бунт моряков на броненосце «Потемкин». Только вместо крови — военно-морская пена, похожая на пиво, оттенив здоровенные ворота Кремля, текла вниз, к Воробьевым горам, мимо памятника Минину и Пожарскому. И последний, маленького роста нахимовец с улыбкой голливудского актера в рекламе Гуччи крупным планом, застегивающий штаны…

А что поделать, Златоглавая? Морская стихия неподвластна пониманию и сдерживанию. Был бы генералом, я бы сказал: «Это вам не ТАМ!» И многозначительно бы поднял брови вверх…

Наконец, прошел парад Победы. Каждому на нем давали ампулы с нашатырем в каждую руку. Это на случай, если захочешь упасть в обморок от долгих речей верхушки государства. Давишь в ладошке ампулу и вдыхаешь запах бесплатного общественного туалета в конце дня, который возмутительно бодрит, аммиачным ядом обжигая слизистую. Прошли на нем, как говорится, на УРА. В отъезжающих на вокзал автобусах смотрели в вечернем небе столицы салют, крича при каждом залпе, как коты, которым наступили на причинное место. ВОСТОРГ…

Глава 13. Суеверным лучше не читать. Почему? Просто так. А. Попов

Сейчас идет САМПО. Расшифровывается: самостоятельная подготовка. Каждый будний день, по расписанию, после обеда мы делаем уроки. Как бы. Конечно, кто-то и вправду делает. Но если глазами пробежать по страницам учебников и конспектов, ну иногда задачки всякие решить, все равно времени для свободного полета мысли и действий остается немерено. Единственно, свобода мысли и действий ограничена квадратными метрами учебного помещения-класса. Даже в туалет можно только во время перерыва. Если офицер увидит тебя в коридоре во время САМПО, то после отбоя какашки месить будешь, что значит — убираться. Можно тихонько посмотреть телевизор. Да вот незадача, у нас его Летун забрал. Потому, видать, и забрал, что смотрели во время САМПО.

Можно вместо телевизора смотреть в окно. Правда, когда на улице пасмурная погода, людей нет, и скучно-серо. А когда погода «ЩИКАРНАЯ», невыносимо сидеть в помещении и смотреть на толпы красивых (издалека) девчонок, хихикающих над чем-то в атмосферных слоях. Чувствуешь себя хуже, чем когда такое же по телевизору видишь. Можно поспать на парте, уткнувшись в пилотку с иголками. Через час проснешься (если удастся заснуть) оттого, что обе ноги затекли, и их свело судорогой. А слюни из твоего рта, заполонив парту, начали стекать на пол. Отрыжка с яблочным привкусом вырывается из твоего распрямившегося желудка. И лицо с вмятинами и складками, как у шарпея, выдает тебя.

— Что, спал?! — вопрос дежурного офицера, растолкавшего тебя.

— Нет, учился, — лицо помято, держишься за парту двумя руками, иначе упадешь. Ног вообще не чувствуешь. Они как будто превратились в тонкие, холодные стальные иголки, по которым ползают стальные муравьи.

— М-м-да-а, вижу, заучился, — обычно еще все вокруг ржут и подзадоривают. — Одно неувольнение, Попов!

— Есть! — и садишься обратно спать, но уже не получается. Каждый в классе подбегает к тебе и норовит шлепнуть по спине посильнее, так, чтобы звонче получилось, чтобы прижгло. И все стараются спеть волшебную песню неувольнения. Исполняется коллективно до тех пор, пока не надоест. Во время вокальных потуг необходимо двигать бедрами и мельтешить руками перед лицом наказанного, иногда касаясь. Сто процентов бесит всех. СААВЬЮ вообще не повезло, его всегда так трогают и бесят. А поскольку он не перестает коротко картавить и дергать ногами-ластами в сторону обидчиков, то это, ясное дело, никому не надоедает, даже наоборот.

Текст песни такой:

Суббота-воскресенье! На-на-на-на!

Суббота-воскресенье! На-на-на-на!

СААВЕЙ (или другая клика) получил неувольнение! (быстро)

На-на-на-нара-ра-на-на!!!

Поскольку слова и отсутствие музыки принадлежали коллективу, то и песня получалась имбицильная. Зато веселая и задорная, подхватывают все хором и мельтешат руками как можно быстрее. Воистину, ничто не радует так, как неприятности товарища. Настроение у всего класса поднимается до небес. Смотришь на них, слушаешь их шуточки, и сначала злишься, а потом (лично я) громче их хохочешь. Все начинали завидовать моему веселью, и хотели столь же жизнерадостно кого-нибудь побесить. Тогда я садился, осматривался и начинал.

Раньше был вариант во время САМПО упасть в шкаф с продольной вешалкой для шинелей и бушлатов. Эти рундуки находятся позади всех парт и вмещают двух человек лежа. После того, как проживавшие ниже этажом плодовитые хомяки, перевыполнив план по демографии, умудрились как-то разбить аквариум (скорее всего, не без помощи курсантов) и расползтись по училищу, их приходилось стряхивать с себя после сна в этом «отеле». Милые на вид животные оставляли после себя шлейфы продуктов жизнедеятельности. Но, скорее всего, ввиду отсутствия ума или способствующих выживанию инстинктов, крысы съели их раньше, чем те смогли расплодиться сильнее. В общем, хорошее было место, но его рассекретил Летун, однажды с лицом фокусника, вытаскивающего белого кролика из своей шляпы, вытащил оттуда нечто большое и заспанное, то есть меня. Теперь там спали либо идиоты, либо те, кому было все равно. Поскольку я попадал в обе категории, то частенько исчезал в тени шинелей. Еременко и Летун, заходя в класс, сразу же кидались туда в поисках меня или еще кого-то. Я старался их не расстраивать, поэтому ДЕЖУРНОЕ ТЕЛО с крепко закрытыми глазами всегда бдело на страже самолюбия наших офицеров.

Когда ЭТО надоедало, приходило время стеба. Жесткого и веселого сразу. СААВЕЙ, конечно же, был неотразим со своим неповторимым «Бъйаа, пхиыиухки, саипаи!!!» Но однообразие приедается, поэтому список тех, над кем можно, а главное, хотелось подшучивать, существенно расширился. Естественно, это были те, кто очень болезненно воспринимал приколы такого рода (иначе было бы неинтересно). Чем больше человек злится и обижается, тем больше над ним будут стебаться. Таков закон коллектива. Именно в таких коллективах и зарождались будущие звезды «Камеди-клаб».

Иногда словесные перепалки-юморески становились похожими на дуэли острых языков. Мастерство оттачивалось и придавало участникам соревнований определенный моральный вес в обществе.

ЛОГОС. Он же ЛОГА. Он же КУРОПАТ. Он же мой лучший друг. Логос — с древнегреческого языка означает ученье, но сам хозяин клички забил на все такое подобное. Мы сидим с ним вместе за партой позади нашего общего любимого лысого неонациста, товарища Сереги Вишняка. Конечно же, просто сидеть — скучно. Мы уже насмотрелись в окно и в учебники. Серега обладал множеством смешных достоинств: небольшой рост, лысая голова, ушки, внешне похожие на пельмешки. Британская буква «Р» (получалось примерно — «Я — Ар-р-р-иец»), но это было прикрытие картавости. Очень любил вступать в спор на исторические темы, касающиеся разных национальных конфликтов. И любил «трэш-металл». Это такой вид ударов по кастрюлям, рычание голосом человека, страдающего запором, текстов про смерть, под бешеное лабание электрогитары. Когда он злился или думал, то подносил к ушкам-пельмешкам кулачки и щелкал пальцами, одновременно резко выдыхая воздух через ноздри и раскачиваясь из стороны в сторону: щелк-щелк-ПЫФ-Ф.

Я: Лога, хочешь прикол?

Л: Гы! Давай, валяй!

Я: Только, это… он… он про Вишняка. Ничего?

ВИШНЯ напрягся и начал вслушиваться в подробности своей биографии.

Л: Нет, ничего. А что? Он где-то рядом?

Изображая испуг на лице, Лога вытаращил глаза, как резиновая игрушка, на которую с силой нажали, и напел саундтрек из «Секретных материалов»: «Та-да-да-та…ту-ду-туду». Глаза во время исполнения рыщут по сторонам.

Я: Ты — ШПИОН-ЗАЛУПА? Типа Вишня где-то рядом? Чур, я Малдер!

Л: Да пошел ты!

Лога надулся, понимая, что оставшаяся главная роль — женская.

Я: Ладно тебе, не обижайся. Все равно все будет по сценарию. Они же за семь сезонов ни разу не переспали. Так что волноваться тебе не о чем.

Л: Все, теперь точно пошел на хрен, плоскостопный (из-за плоскостопия) ПОПС. Собрались Вишню стебать, а ты меня начал. Сейчас я как начну тебя тоже стебать, вот тогда и посмотрим, кто кого!

Я: Блин! Точно! Прости, что-то я увлекся. Но то, что я сейчас расскажу, чистейшая правда.

Некоторые в классе поудобней располагаются для дальнейшего прослушивания ПРАВДЫ.

Л: Гы-гы-гы-гы!

Смеется Лога в предвкушении захватывающего сюжета.

Я: Нет, я абсолютно серьезно. Эта история произошла во время эпидемии гриппа минувшей осенью. Огромное количество нахимовцев заболели. И были они положены в городские госпитали (голосом подражая активисту баптистской или протестантской церкви). И переполнились больницы всякие хворыми и убогими. И оставшиеся несли за них наряды, тайно сами желая легкой болезни. Но не ради температуры, а освобожденья ради!

Л (вознеся руки к небу): АЛЛИЛУЯ!!!

Я: А Вишняк оказался из числа последних. Но для осуществления внепланового отпуска ему необходимо было смекалку, так сказать, проявить.

Л (опять с бегающими глазами ШПИОНА-ЗАЛУПЫ): Та-да-дада!

Маленькое отступление для читателя. Каждый выпускник НВМУ может регулировать температуру своего тела от 0 до 49 градусов. Естественно, только на градуснике и незаметно для медсестры.

Я: Так вот! Пришел Вишня в первый раз к медсестре. И были у него подмышки вымазаны горчицей острой, да красным перцем присыпаны. Думал хитрец, что раз жжет, значит, и температуру тоже поднимает.

Класс: Гы-гы-гы!

Л: Неисповедимы пути Вишняка!

Я: Послали его за книгой обращения к врачу! Военная тупость. Если с утра не записался в нее, то врач тебя не будет осматривать. Даже если у тебя нос отвалился.

Я: И пришел он во второй раз. И терпел боль жгучую, в надежде на манипуляцию с градусником.

Л: Хитрец!

Класс: ГЫ!

Я: Но не получилось!

Л: А что же так?

Я: И ходил Вишня изо дня в день, пытая удачу и немногочисленные извилины! И однажды, придя вновь на примерку температуры, он отнял градусник у больного человека!

Л: Ах, подлец! У больного! У человека!

Визг, как у черного проповедника, когда он кричит: ИЗЫДЕ!

Я: С готовой шкалой 37 и 9 по Цельсию. Он справедливо обменял сей продукт на синяк под глазом владельца градусника.

Л: Равноценный обмен!

Класс: ГЫ!

Я: Уж очень хотелось ему отдохнуть и выспаться в госпитале, в окружении симпатичных медсестричек и телевизора по вечерам. Чтобы еда была вкусной. Чтобы отбросить все наносное и раствориться в бесконечном безделье с книжкой и тишиной.

Класс: Ну, и?

Я: У него получилось. Он уехал в госпиталь.

Все: А в чем прикол???

Я: Ну… через месяц я сам заболел и попал в тот госпиталь.

Все: Ну???

Я: И встретил там Вишню.

Л: КЛЕШНЮ?

Я: Нет, ВИШНЮ!

Л: ТУПНЮ?

Я: Не суть. Встретил Серегу-хитреца. Так вот, оказалось, что из-за эпидемии никакого комфорта нет и не было. Людей привозили так много, что их некуда было девать. Вишню положили в коридор инфекционного отделения. В этом отделении, как вы знаете, только вируса СПИДа не бывает. А так — полный набор. Как обычно, всем скучно и к свежепривезенному интерес возникает. Телевизора нет. Книжек тоже. Хоть поболтать немного, и то — развлечение. И получилось, что через неделю Вишня уже болел краснухой, которой не успел насладиться в раннем детстве. Еще через неделю подхватил ветрянку, которой тоже не переболел своевременно в детском садике. Еще через неделю к его радости присоединились чесотка и диарея. К моменту, когда я его увидел, он боялся всего. Боялся есть и пить. Боялся что-то трогать и с кем-то разговаривать. По его собственным вычислениям, он не переболел еще витавшей здесь желтухой, дизентерией и свинкой. Он со слезами на глазах умолял врача выписать его. «Жалоб нет», — говорил он главврачу, несмотря на прибавившуюся к лицу в зеленке и постоянному марафону до туалета стопроцентную ангину. Когда его наконец выписали, он с перекошенным от счастья лицом бегал по коридору и шептал проклятия. Вот такая история.

Л: Ибо грешен! ГЫ-ГЫ-ГЫ!!!

Класс: — ХА-ХА-ХА!!!

Спустя немного времени, когда класс успокоился, а нам снова надоело просто сидеть позади Вишни, мы продолжили разговор.

В нас гуляют без реализации недюжинные поэтические способности и потребности. Они распирают мозг, как дрожжевое тесто кастрюлю с накрытой крышкой. Крышка приподнимается — рот открывается. И мы на ходу сочиняем рифмы к фамилии Вишняк.

— ВИШНЯК!

Л: ТУПНЯК!

Так мы начали свой «ганстарэп».

Я: БЕДНЯК!

Л: ХУЙАК!

Я: ПИЗДНЯК!

Л: ПУСТЯК!

Я: НИШТЯК!

Л: ДУРШЛАК!

Я: НИПОТОПНЯК!

Каждое слово записывается на листке и громко озвучивается, как чудо воображения. Вишня начинает нервничать: щелкать пальцами у пельмешек и пыхтеть носом, как ежик над блюдцем с молоком. Но не поворачивается, делая вид, что не слышит. А мы смеемся и продолжаем.

Л: ЛУПНЯК!

Я: ДРУЖБАНЯК!

Л: ГРУСТНЯК!

Я: ДОЛГОПЯТНЯК!

Л: КОЛУПНЯК!

Я: Оказывается, дофига рифм на Серегину фамилию.

Л: Нужно будет поэму написать.

Я: Да! И назовем: «Ода Вишняку».

Л: Точно-точно! Кхе-кхе. Точно подметил, упырь!

Пародия на Бивиса и Батхеда проскакивает в нашем разговоре. Сопение Вишни учащается и становится громче. Лысина краснеет от прилива крови (сейчас кинется).

Я: СОПЛЯК!

Л: ТОЧНЯК!

Я: ВЕРНЯК!

Л: ЗАКАЗНЯК!

Я: ЖОПНЯК!

Л: ГОПОТНЯК!

Я: ДОЛБОЕБНЯК!

Рывок! Серега, перегнувшись через край парты, попытался схватить нас с Логой маленькими, но цепкими ручонками. Мы же, шутники-поэты, ждали нечто подобное, поэтому отогнулись резко назад и ладошки вспороли пустоту возле наших лиц. Громко и истерично ГЫКАЯ, мы шлепаем по красной лысине с пельмешками по бокам длинными пластиковыми линейками и отгибаемся дальше, постепенно сползая под парту. Лога продолжает злить противника, уже полностью погрузившись под парту: «Мы верим в ваше мировое господство и расовое превосходство, господин ГОВНЯК!»

Вишня злится сильнее и постепенно выползает из своей парты вслед за тянущимися ко мне руками. Сопенье. Шлепки. Гыкание. Линейки и руки, со свистом мельтешащие в воздухе. Все ЭТО смешалось в один звуковой комок. Адреналин и веселье прибывали. Действие учащалось вместе со звуками. Наступил момент, когда сползать мне становится некуда (позади Москва — надпись на спинке парты). Его ручонки все ближе и ближе. Надо было что-то делать, помимо того, чтобы гыкать и продолжать лупить линейкой по лысой башке. Весь остальной класс уже давно повернулся на звуки активной возни и делал ставки: «Дотянется или нет? Если дотянется, что сделает? Кто быстрее выдохнется? Вишняк-немец или нет?»

Я резко хватаю и зажимаю его маленький нос между указательным и средним пальцами руки, собранной в кулак. Для тех, кто не знает, этот прием называется «СЛИВА». Сопельки вытекают из него прямо мне в руку. Лицо владельца носа багровеет. Он пытается оторвать мою СЛИВУ от себя со звуком, напоминающим тихое рычание кошки в сезон спаривания. Вишняк зол. Очень зол. Очень-очень зол. Он уже забыл о ЛОГОСЕ и вписал в график убийств только мою фамилию. Личный враг Фюрера (зная его фашистские взгляды) — подумалось мне, и я, резко разжав захват, побежал в сторону выхода из класса. За моей спиной происходило нечто грандиозное и страшное. Используя воображение, навязанное телевидением, позади меня Кинг-Конг сорвал с себя оковы, и, судя по реву из его глотки, увидел во мне убегающую блондинистую подружку. Ревнивец!

Треск чего-то ломающегося заставил меня обернуться у самой двери, ведущей в ротный коридор (а оттуда уже по лестнице напротив на улицу выбежать можно). Лысый ВИШНЯ со звериным оскалом и синим носом, на кончике которого болтались склизлые сопельки, отрывал от железной парты часть деревянной конструкции, на которой обычно лежат учебники, тетради и локти. Его вечно депилированная голова блестела капельками пота, когда он поднял над собой этот здоровый прямоугольник из ДСП…

В это время в коридоре за дверью…

Командир ведет светскую беседу с одной из питерских мам. Он крякает при каждом шаге и озабоченно, словно голубь на карнизе у окна, трясет головой, выслушивая женщину. Родители «местных», изъявляющие беспокойство за ребенка, за своего ребенка, вызванное синяками и нарядами на выходные дни, стремились разузнать больше о своем чаде. И вот он, момент истины. Именно в этот момент выясняется, что ребенок-то непутевый и ему очень сложно будет окончить училище, если только он не исправит свое поведение на лучшее, а он, как талантливый руководитель, возможно, ему поможет. Дальше Летун делал лицо неаполитанской шестидесятилетней девственницы с золотыми зубами, означающим достоинство и молча вслушивался в последующие предложения, время от времени кривя губками.

Лично я никаких родственников и связей не имел, но к третьему курсу научился талантливо врать, не краснея. Я говорил: «Мой дядя (театрально выдержанная пауза) адмирал Попов — командующий Северным Краснознаменным флотом». И не краснел. Я говорил: «Я ЕГО племянник». Тыча куда-то пальцем вверх, закатывал глаза с томным видом, полным неопределенности и намеков. А в это время в моем воображении картинка: седовласый старик, сидящий на облаке говорит: «Не, честно, первый раз о таком слышу!» Помогало мало, но мне нравился сам процесс.

Она: Бла-бла-бла-бла (фальцетом).

Он: Бла-бла-бла-бла (басом).

В содержание вдаваться не буду, потому что не слышал.

Она: Бла-бла-бла-бла.

Он: Бла-бла-Мгх-Мгх-Мгх.

Вдруг резко распахивается дверь одного из классов. Происходит это на фразе: «Как видите, у нас здесь все спокойно и тихо» (это я слышал). На пороге из скопища громких звуков появляется усатый парень с вытаращенными глазами (я). С такой внешностью обычно изображали матросов-революционеров на картинах коммунистического прошлого. Парень явно напуган и пытается что-то вытереть с ладони о стену. Не успевает. Резко падает на пол и закрывает голову руками, как если бы при подготовке к взрыву рядом. В нескольких сантиметрах над его телом пролетает массивная столешница от парты и врезается в ротную огромную дверь. Удар такой силы, что защитные прутья гнутся и бьются стекла в рамках каркаса. Стекло звонко сыплется на паркетный пол. Дверь со звуком большой мухобойки плашмя падает рядом, поднимая облако пыли. Усатый курсант вскакивает и уносится в проем разбитой двери. Слышно, как стучат его ноги по лестнице, постепенно отдаляясь от места происшествия. Из класса высовывается с пиратской ухмылкой и синим кончиком носа лысая и потная голова. Голова увидела командира, состроила зверский оскал, резко выпустив через отдавленные ноздри воздух. При этом фыркнула, как горилла из передачи по каналу «Дискавери», и с силой захлопнула дверь.

Немая сцена. Теперь все действительно спокойно и тихо…

Р.S. Вот и попало нам потом!

Рядом с училищем располагался небольшой парк. Он относился к городской территории, ступив на которую, ты по идее числишься в самоволке. В то же время при утренней пробежке и сдаче кросса использовался именно он. Поэтому наказ не ходить ТАМ был воспринят нами абсолютно правильно. То есть НИКАК. Небольшая аллея, зажатая между набережной и «Адмиральским домом» с некогда белыми скамейками. Теперь скамейки грязные и обшарпанные, а на газоне в беспорядке лежат пивные бутылки, жестяные банки и окурки. Я всегда думаю: «И кто тот первый урод, который сел на скамейку, поставив свои грязные ноги на место для пятой точки? Зачем он это сделал? И когда закончится эта цепная реакция? Ведь теперь все садятся на скамейки, словно воробьи, и только спинка остается чистой. Из-за кого-то одного остальные поступают так же. Или носят с собой газеты, чтобы стелить перед тем, как сесть».

Осенью в этом мини-парке и впрямь красиво. Природа после теплых дней еще полна жизни, и солнце еще посылает тепло своими лучами. Листья, окрашенные в безумно насыщенные ядовито-желтый и густо-кровавый цвета, облетают с деревьев. Скользят, на мгновенье замирают и, кружась, продолжают свой путь к земле. А там лежат плотным ковром, источая запах сырости и тлена. Настоящей питерской осени. С серым угрюмым небом, холодным ветром рывками, беспокойством черных вод Невы, бесконечными дождями и такой же бесконечной депрессией. В те небольшие мгновения, мимолетные, как все в мире, во время которых я мог остаться один, я приходил сюда и молился, чтобы никого больше не было. Иногда так и получалось, и я сидел на грязной скамейке в грязной одежде и пускал облачка пара в грязно-серое питерское небо.

Вдоль гранитной набережной гуляли люди и мчались машины. Время от времени по реке проносился катер, поднимая черногрудых чаек, которые кричали, носясь над водой, планировали в воздушном потоке, словно «мистершмидты». А я собирал букеты из разноцветных листьев и кормил голубей и воробьев хлебными крошками — постоянным содержимым моих карманов, в которые я всегда клал кусок чего-то съедобного. Я все еще постоянно хотел есть… Здесь снисходило на меня краткое чувство покоя и умиротворения в этом мире, полном неопределенности.

А потом кто-нибудь приходил. Завидев его издали, я вставал и, потирая озябшие руки, уходил. Я не хотел ни с кем делиться своим маленьким мирком, который хрупок и способен разлететься от неосторожно оброненной пошлой фразы. Здесь нельзя делиться сокровенным или личным. Здесь все сказанное тобой становится публичным, перемешивается с плевками и долго пинается ногами. Отношения с девушкой, первая влюбленность, опыт первой любви и поцелуев — все это тоже хрупко и мне безумно не хотелось слышать кинутых в спину комментариев «Классная блядь. Твоя? А если расстанетесь, познакомишь?». Или «Да… трахнуть бы такую» и «Что ты, как девка, стихи пишешь?» Все святое и доброе считается здесь постыдным и слабостью. Чем агрессивней ты и твое поведение, тем ты более «крут». Быть злым — вот что круто. И всем приходится быть злыми…

Случай в этом же парке. Погожий солнечный день. Один из тех, когда хочется сделать что-нибудь ЭДАКОЕ. Или смеяться. Или просто быть счастливым. Нас шесть или семь человек. Так и хочется спросить, как в кино: «А сколько у нас мушкетов?» Вот блин, ни одного. Зато мы молоды, безумны и никому не нужны. Мы лежим на скамейке в неестественных позах вповалку, образуя гору. Кто вниз головой. Кто уткнулся в попу товарища. Кто свернулся калачиком. Самый маленький, словно Пятачок из мультика, расслабив безжизненные чресла и обмякнув, возлежит на вершине тел. А кто-то лежит в траве рядом, обняв тридцать пустых пивных бутылок. Все сопят: «А-а-п-ф-ф. А-а-п-ф-ф»… Один из нас смотрит по сторонам через приоткрытый глаз.

— Идут, — громким шепотом сообщает он.

— Кто идет? — таким же сиплым голосом интересуется куча. Дозорный уточняет:

— Девушки с колясками, молодые мамы. Три. И один хмырь.

Из кучи:

— Наверное, отец всех троих детей… А может, и ни одного.

— Приготовились! Спим крепко! — прерывает рассуждения все тот же дозорный. — Работаем по моему сигналу.

— А какой сигнал? — открывает глаза Пятачок (Крюк).

— Спи! Поймешь…

Все закрыли глаза и сопят: «А-П-Ф!! АПФ!! А-П-Ф!! АПФ!!». Грудные клетки, словно меха, наполняются и выдыхают со свистом воздух. От этого создается впечатление, что куча — единое целое и дышит одновременно: «А-П-Ф!! АПФ!! А-П-Ф!! АПФ!!»

Голоса девушек все ближе. Слышно, что они явно в замешательстве от лицезрения нас.

— Мням-м-м-ням-мням! — мнякнул громко дозорный, что и послужило сигналом. Куча ожила, заговорила и в сто раз сильнее засопела-захрапела.

— Ну, мама, можно я не пойду в школу? Ну, ПА-ЖА-ЛАЙСТА, — ворочается как бы во сне один.

— А-а-а! Детка. Вот так, детка. Тебе нравится? Да, моя хорошая! — трется другой о ногу товарища тазом, изображая половой акт, как маленькие собачки с ногами хозяев.

— Как вкусно! — слышится сквозь храп и сопение чей-то голос. И мамы видят, как кто-то из нас смачно кусает пятую точку рядом лежащего. Тот вздрагивает и просыпается на секунду, приподнимая голову, чтобы визгливо сообщить: «Я описался!» И засыпает снова, безжизненно расслабив мышцы шеи. Возле скамейки, делая вид, что плывет, уткнувшись лбом в газон, лежит мальчик, и при каждом движении со звоном задевает бутылки вокруг себя. Он тоже это вяло делает, потому что спит. Мы все спим. И тут Пятачок громко пукает на верхушке горы мяса и, сползая, падает на землю. Храп. Сопенье. Пердеж. Возня тел. Звон бутылок. Сонные речи. И неопрятный вид. Все это привело молодых мамаш в состояние шока.

Все, больше разыгрывать их мы не в силах. Мы смеемся, катаясь по земле, траве и скамейке, держась за животы. Мамаши тоже смеются. И хмырь с ними гыкает. Дети в колясках что-то гукают. Всем дико весело.

Одна из мам, сквозь смех: «Никогда в военное училище своих детей не отдам».

Так мы развлекались в этот погожий денек в нашем небольшом парке. Потом нас приметил какой-то бывший адмирал и заложил нас дежурному по училищу.

Глава 14. Парамон

Если бы Остап Бендер надел форму и поступил в Нахимовское, то он бы плакал, познакомившись с Парамоном. Благодаря живости и изворотливости ума и умению вешать лапшу на уши любых калибров, он оставил бы Остапа без законной добычи, а может и без штанов. Он где-то в свои годы познал сладости и радости жизни, и всячески к ним стремился. Своим актерским мастерством, силой убеждения и чувством юмора Парамон оставлял кого-либо без матценностей и денег весело и непринужденно. Его маленький треугольный нос, на вид острый, как жало, имел одну незаменимую функцию — «нюх на лохов». Он чуял их за километры. Он читал в их глазах надежду на какое-нибудь чудо, которое его неожиданно обогатит. И, не обладая мозгами, лохи влегкую инвестировали ПП (Проекты Парамона) тем, чем обладали, то есть деньгами или провизией. И то, и другое Парамон очень любил. Что вполне отразилось на его облике в виде отсутствием талии и упитанного холеного тела.

Спорт он не любил и считал это дело неблагодарным занятием, забирающим кровь от его гениального мозга.

— Разве важно, сколько раз я подтянусь на перекладине? — он закатывал глаза, затягиваясь дорогой сигаретой. — Это неважно, потому что время австралопитеков проходит. Они — недоразвитое пушечное мясо. Расходный материал. Нет, конечно, они тоже нужны, но управлять ими будут такие, как я! Умные утонченные натуры.

Я переспрашиваю его с издевкой: «Какие-какие?»

Учитывая округлую форму и стокилограммовый вес, намек понятен, и Парамон злится:

— Пошел ты в жопу, ПОПСА тупая!!! Утонченные натуры! — и задирает треугольный нос вверх, выдыхая из него клубы сизого дыма. Он всегда так делает, когда сердится или заливисто смеется: нос к небу, и вперед.

— Ладно, не злись, — говорю я. — Давай лучше мечтать о том, как если бы у нас был миллион долларов.

— Давай.

И вот мы сидим в раздевалке, в классе, в кубрике и мечтаем, вздыхая от удовольствия. Нам нравится представлять себя в дорогих авто, с болтающимися на руке часами, усыпанными бриллиантами, и свой успешный процветающий бизнес. Мы даже иногда ругались из-за разных позиций и взглядов на правильное капиталовложение. Но вовремя спохватывались, и дело до драки не доходило. Ну разве что иногда.

— А что это вы тут делаете? — просовывалась чья-нибудь постная морда и мешала нам делить иллюзорное богатство. В морду в тот же миг летели тапки и ботинки, сопровождаемые криками: «Пшел, вон! Что, не видишь?!! Реальные пацаны сделку крутую обдумывают!!!» Постная морда исчезала, и мы продолжали мечтать.

Выходя за территорию училища, Парамон одевался с особенным шармом питерских бандитов, под копирку перенятым из сериалов «Бандитский Петербург» и «Бригада». Парамон проводил параллели с самим Антибиотиком, но не забывал и про щеки Крестного отца в исполнении Марлона Брандо. Последнее ему удавалось легко. Благо, не нужно было подкладывать орехи в и без того смахивающую по размерам на передок малолитражки «будку». Кожаный плащ, хорошая обувь, шелковые рубашки в тон брюк и хорошие часы. Предпочтение отдавалось темным тонам. Может, это все и было подделкой, но на первый взгляд человек внушал доверие. Курил он только «Парламент» и общался с действительно полукриминальной публикой. Находил он ее в игральных домах, которые появлялись повсюду, как грибы после дождя.

Игра — вот что было настоящей страстью Парамона. Все остальное в этом мире отступало на второй план, когда в его глазах загорались бесы азарта. Он неоднократно брал меня с собой в эти злачные места, чтобы я помогал ему остановиться. Останавливался Парамон только при помощи физической силы. Поскольку он был просто одержим (я это видел), и так как все-таки приходился мне не совсем чужим человеком, то эти походы давались мне морально тяжело. После того, как Парамон изрядно спускал денег, я вытаскивал его на улицу, отволакивал подальше, отвешивая пощечины «АЗАРТНОМУ ПАРАМОШЕ». Но когда все успокаивались, обиды отступали на второй план, к нему возвращался холодный рассудок, он подходил и говорил: «Спасибо».

Иногда новоиспеченные друзья-товарищи подбрасывали его до парадного входа училища на крутых машинах. «Мэрины», «Бэхи» и «Бэнтли» давали пищу для обсуждения о безграничных связях Парамона во влиятельных кругах. А тот, в свою очередь, пускал информационные утки и россказни о своей персоне. Как сказал один мыслитель: «Хвалите вслух себя чаще. Источник забудется, а эффект останется». Так и получилось в случае с ним. Испорченный телефон искажал до неузнаваемости россказни, пущенные им же самим. Преумноженные факты достигали, пройдя несколько кругов эволюции, нужной жертвы, и та заглатывала наживку. Загадочное лицо Парамона, словно обколотое ботоксом, ну а по мне так заплывшее жирком, проплывало в этом океане «черни», сохраняя таинственность и не снабжая комментариями подробности его историй, что вызывало еще большие россказни и преувеличения.

Он, конечно, обладал какими-то связями, раз, не посещая физкультуру, всегда имел четкий зачет по этому предмету. И выпустился благополучно, сдав все экзамены, хотя очень любил шутить над преподавателями, доводя их до полной невменяемости. Но дезинформация, словно снежный ком, набирала обороты, обрастая новыми подробностями быстрее, чем сводки с «Фабрики звезд» в газете «Жизнь». «Великий комбинатор» всегда старательно душился дорогой туалетной водой и загадочно закатывал глаза. На все вопросы касаемо своей персоны отвечал непонятно: «Вы обо мне еще услышите!» Что означала эта фраза? Для многих оставалось загадкой. Слабые умом люди при ее произношении пугались и раболепно пытались задобрить «дона Корлеоне» всякими вкусностями и полезностями. Слабые умом, для тех, кто не понял, это и есть ЛОХИ. Сказать правду? Их было много. Некоторые были сильны, имели толстую лобовую кость и сложно проникались идеями мирового господства, которые красочно описывались Ваней как дальнейшая жизненная перспектива.

— Это мое последнее тебе серьезное предложение, раз ты не осознаешь всю масштабность происходящего! — заявлял Парамон колебавшемуся в принятии своего решения. После этого многие сразу соглашались с перспективностью дела. Потом они очень хотели побить «комбинатора», но боялись. Ореол таинственности и дымка темных делишек вместе с финансовыми долгами настолько густо овивали Парамона, что ему приходилось все время «держать марку» и передвигаться с невозмутимым лицом чикагского гангстера в период сухого закона.

Долги всегда преследовали Ваню из-за желания жить на широкую ногу. Но его философия была такова: «Если мне не хватает денег на дорогой коньяк, хорошие сигареты и приличную одежду, значит, я не так живу и нужно что-то менять».

Он — «Картман» (мульт-герой сериала «Сауз Парк») своего поколения с неплохой жизненной и реалистичной позицией. Единственное, что мне не нравилось в этой философии, — принцип «все средства хороши».

Вот такой он в моих воспоминаниях, ПАРАМОН.

Волею судеб в мое время идиоты попадали в систему военного образования довольно часто и не менее часто выпускались офицерами и получали в свое распоряжение многое. Начиная от жизней десятков людей и заканчивая ядерным щитом нашей страны. Иногда ужас охватывает меня по ночам, когда осознаю, что сейчас они где-то охраняют меня вместе с Родиной. Где-то они уткнулись своими лбами в пульты запусков и мирно посапывают, пуская струйки слюнок на чуткие микросхемы высоких технологий. Где-то они могут ОГО-ГО-ГО чего натворить. Особенно в период полнолуний, весной и осенью. А в целом спать можно спокойно. Так врачи говорят.

Именно таким был капитан Коля Маслопупов. Его папа был контр-адмиралом и по совместительству большим начальником где-то при штабе. Сразу после выпуска из Высшего военно-морского заведения имени кого-то новоиспеченный лейтенант Маслопупов с ярко выраженными чертами аутизма, был распределен куда-то на флот, на управляющую должность. На флоте долго искали применение человеку, который путает «право» с «лево», и застревает руками в промежутках между кроватями при застилании последних. Командной жилки у Коли тоже не оказалось, ее, наверное, удалили при рождении. Его команды игнорировались даже «молодыми», а «деды» так и вообще пугали его скорой расправой.

На флоте всегда всем ищут и находят применение. Также стараются терпеть неординарную личность. Особенно если у личности родственник, имеющий знакомых в Генштабе в Москве. Прошло время. Коля стал старлеем. И все вроде было хорошо. Сидел себе в рубке, через нос мозг указательным пальцем чесал и ничего не трогал. За этим следили все сослуживцы и не подпускали на пушечный выстрел к ответственным кнопкам и тумблерам. А у того руки чесались до одури, и поэтому он все время что-нибудь теребил. Не будем вдаваться в подробности, но что-то теребил. Даже девушка у Коли появилась. Беременная сразу. Но это старлея не смутило, ведь что-то о непорочных зачатиях ему уже приходилось слышать (крупным планом: волхвы с подарками в сенях). Терпение начальства лопнуло, когда Коля решил квартиру старпома ограбить. И почти сделал это. Но, выбираясь на морозную улицу через форточку, от усердия высунул язык и больно прилип к большой железной ручке оконного проема. Мешок с награбленным барахлом вместе с рукой уже был на улице и тянул вниз, к сугробам. Второе плечо плотно уткнулось в раму и не давало шелохнуться. Коля застрял и примерз одновременно. Пришедший домой старпом был взбешен, рад и удивлен одновременно. Основательно отлупив мягкое место пленника, он его отогрел, снова побил и сдал в милицию. Тогда Москва пришла к выводу, что «своего» человека пора забирать и отправлять под домашний арест ближе к папе. Так Коля оказался у нас в училище. Создавалось впечатление, что в нашем заведении очень многие оказались подобным образом: кто за пьянство, кто за неуставные отношения… Как в ссылку — нам пример подавать.

Ему почти сразу присвоили капитан-лейтенанта и дали взвод. После того, как дети-курсанты с ним поиграли, связав и закопав в снежный сугроб с кляпом во рту, где на него помочились дворовые собачки, от этой затеи отказались. Взвод забрали, а взамен дали какую-то должность, специально для него придуманную. Звучала она красиво и лаконично: «Посейдон — повелитель морей и океанов». Ну, или что-то в этом духе. Расшифровывалась она так: «Ответственный специалист по ничегонеделанью и лафыгонству». Фактически на нем ни материальной, ни какой другой ответственности не было. И, дабы занимать его хоть чем-нибудь для видимости, заступал Коля только в одно дежурство. Заступал на сутки раз в неделю на КПП, где заикающимся судорожным голосом отвечал на телефонные звонки. Приезжала вечно беременная жена. Удостоверившись, что пистолет Николаю не выдали, засовывала бутерброд в его розовую ротовую полость и исчезала.

Здесь Коля занимался любимым делом — охранял Родину. С рыбьим выражением лица качался на стуле, иногда падая, чем приводил в неописуемый восторг остальных членов наряда (третий курс). Ковырялся в недрах носа в поисках козявок, которых обтирал об обивку стула и косяк двери либо плотоядно слизывал. Все, кто находился рядом, при этом громко ржали и отворачивались. Звонил куда-то по телефону и, заикаясь, спрашивал: «А в-в-во что ты с-с-сейчас о-о-одета? О, с-с-серьезно. А т-т-тебе не х-х-холодно?»

Потом, когда пришел счет за оказание интимных телефонных услуг, многое прояснилось. Но это было немного позже. А пока он усердно выполнял свой долг перед Отчизной, уткнувшись лбом в оргстекло, пачкая его ротовыми выделениями. С завтрака ждал обеда. С обеда ждал ужина. С ужина снова ждал завтрака. Чесал голову и некогда справедливо выпоротую пятую точку. Жевал спички, гоняя их из одного уголка рта в другой. Своеобразный символ крутизны со времен сталонновской «Кобры».

Еще Коля, в перерывах между защитой Родины любил жаловаться. Ему казалось, что судьба несправедливо отнеслась к нему, сделав его военным. А ведь могла бы сделать нефтяным магнатом или, на крайний случай, средненьким европейским миллионером. Он очень хотел (цитирую) «всяческих богачеств и крутизны, так, чтобы — БАХ — и респект, и уважуха, ВОТ». В общем, канал MTV окончательно растлил Николая и размыл его понятия о реальной жизни. Однажды отец подарил ему хорошую машину и права (лучше бы пистолет). Но кто-то другой, буквально через месяц, ее угнал. И тут в жизнь молодого перспективного офицера ворвался, словно ураган, Парамон.

С томным выражением лица он сидел в рубке Коли и быстро уничтожал запасы провизии последнего. Последний пытался было возразить и отнять пакет печенья, но получил по рукам проворной пухлой ладошкой. Затем Парамон с удивленным видом ткнул пальцем в китель старлея и с набитым ртом, приподнимая брови, произнес: «Что это у тебя?» Коля опустил голову вниз и был схвачен за нос. Мгновенно открыв рот и, гнусаво загундев, как пожарная сирена: «А-А-У-А-У-А-УА!» — он попытался вырваться из захвата. Но, поскольку качался на стуле, то, немного помельтешив конечностями, грохнулся вместе с ним на спину, как только Парамон отпустил его нос. А КОМБИНАТОР, жуя, невозмутимо продолжил переговоры: «Кроме, шуток. Я… хрум-хрум-хрум… знаю… хрум-хрум-ням-мням-хрум… о вашем горе… хрум-хрум-хрум».

— Откуда? — поинтересовался, приподнимаясь с пола и потирая нос, Николай.

— Это неважно! Хрум-хрум-хрум. У нас и так мало… хрум-хрум… мало времени. Буквально каждая секунда на счету… хрум-хрум-хрум, — говорил Парамон, нашаривая рукой очередной пакет с печеньями, одновременно гипнотизируя рыбьи глаза собеседника таинственным прищуром.

Коля опять попытался отнять рывком следующий исчезающий в необъятном Парамоне пакет с выпечкой, но промазал и, так до конца и не поднявшись, снова упал, но уже куда-то под стол.

— Я могу… хрум-хрум-хрум… помочь… мням-мням-ням, — с интересом наблюдая неуклюжие манипуляции капитана, сказал Парамон, пытаясь сохранить серьезное лицо и не подавиться печеньем.

— Ну понятно, что не бесплатно… хрум-хрум-хрум… Вашу машину смогут вернуть уже… хрум-хрум… через неделю.

Николай, наконец, смирившись с потерей провианта, сел на стул и начал снова на нем раскачиваться, балансируя на задних ножках. Он спросил:

— Сколько?

— Пять тысяч долларов… хрум-хрум-хрум, — ответил Ваня.

— Много! — решил проявить экономическую осведомленность собеседник.

— Как знаете, — спокойно произнес Комбинатор, выкинув пустой пакет в мусорное ведро, и направился к выходу. Почти у двери он, как бы невзначай, обронил:

— Мое дело было предложить помощь. Сколько стоит новый джип? Сорок или пятьдесят тысяч долларов? Жалко просто, совсем новая была машина.

Коля качался на стуле, обдумывая и вычисляя выгодность сделки. Наконец, он спросил у как бы случайно замешкавшегося на выходе Парамона:

— А как ты это сделаешь?

Парамон, поглядывая по сторонам, приблизился к уху капитана и шепотом ответил:

— У меня все друзья бандиты. Только тихо.

Глаза Коли загорелись:

— Как бригада?! Настоящие? А можно к ним присоединиться?

— Да тихо ты! — закрыл Комбинатор рукой рот восторженного Николы.

Все. Мышеловка захлопнулась. Рыбка проглотила наживку вместе с крючком. Парамона понесло. Он целый час живописно рассказывал о драках, погонях, хождениях на дело, больших деньгах, горах кокаина и золота, красивых дорогих путанах-моделях и бриллиантах. Лапша слой за слоем покрывала Колю, пока не похоронила его под толщей романтической чепухи «парней с большой дороги». Как окончание вышеперечисленного было дано обещание взять его на серьезное дело.

Когда Парамон ушел, капитан, в очередной раз свалившись со стула, принялся обзванивать знакомых с целью занять денег…

Через неделю Комбинатор попросил еще полторы тысячи. Потом еще пятьсот долларов. Каждый раз он называл выдуманные адреса, где стоит машина. Когда Коля не находил ее на месте, Парамон ссылался на несогласованность бандитских группировок и на их плохое знание местности.

— Пойми, многие из Подмосковья приехали. Запутались в питерских дворах-колодцах. Понимаешь, да? Не дрейфь, все будет тип-топ…

Примерно через месяц Коля что-то начал подозревать и захотел деньги вернуть. На что КОМБИНАТОР прямо заявил:

— Братан, какие деньги? Все было потрачено на утряски по поводу твоей машины. Или ты думаешь, что я эти деньги себе забрал? Да как ты смеешь?! Я же не виноват, что человека, с которым я сотрудничал и отдал деньги, убили в перестрелке? Форс-мажор, понимаешь? Если хочешь, могу дать тебе адрес, куда прийти можно на сходку авторитетов. Но тебя только из подозрения, что ты мент-информатор, попытают и убьют. Или сделают вид, что не понимают, о чем ты говоришь. Я не собираюсь рисковать собой ради твоей личной выгоды. Пойми, друг, нас всех подвела судьба… — и так далее.

Вот такой был наш КОМБИНАТОР Бендер, или Остап Парамонович.

Но я хочу рассказать о том, как мы с ним ходили на балет.

Тихо падал снег. Оставалось две недели до Нового года и чуть меньше до нашего отпуска. Все были охвачены предновогодним настроением. Вся страна. И мы не были исключением. В нашей стране такой масштабный праздник, как встреча нового календарного года, подобен стихийному бедствию, о котором люди заранее знают и готовятся. Люди за несколько месяцев до «конца света» начинают все планировать и расписывать на время «Ч». А в последний месяц лихорадочно скупать продукты, чтобы хватило пережить катастрофу под названием «ПРАЗДНИК». В последний месяц, декабрь, многие, чуть тронувшись умом от обилия других праздников, таких как 12 декабря, Ханука, Рамазан и католическое Рождество, начинают пить из солидарности со всем миром. Не выпивать, а именно пить. Безудержное веселье, взрывы петард, драки, масштабные корпоративы, люди, лежащие лицом в сугробах, шатающиеся и еле стоящие на ногах пешеходы, удушливый перегар в вагонах метрополитена по утрам и вечерам, обблеванные подъезды, обоссанные парадные, отравленные некачественным алкоголем люди с желтым оттенком лица. Все это напоминало одну бесконечную пятницу и вносило в и без того экстремальную жизнь адреналин.

Нам очень хотелось куда-нибудь свалить из «системы». И о, чудо! Получилось. У меня и Парамона на руках оказались билеты во «Дворец», на премьеру балетной постановки. Ни во «Дворце», ни в балете мы ни разу не были, и было очень интересно. Придя в сам «Дворец» и сняв шинели, мы принялись осматриваться. Комбинатор сразу заметил большие плитки шоколада в буфете и, радуясь их дешевизне, принялся запасаться, готовясь к просмотру зрелища. Я же свой взор метал по холлу в поисках интересной особи женского пола. И уже начал вести с кем-то светскую беседу, как зазвенели звонки. Пора найти свои места, что мы и сделали. Парамон с охапкой шоколада сел рядом со мной, на галерке, и, не дожидаясь начала выступления, принялся улепетывать сладкое, активно шурша фольгой. Если и существовал прототип знаменитого Карлсона, то он сидел рядом, перепачканный «глазурью».

— Чего? — спрашивает он, ловя мой недовольный взгляд на себе. — Хочешь кусочек?

Я отрицательно качаю головой.

— Ну и правильно, я бы все равно тебе его не дал, — облизывая пальцы, говорит «шоколадный магнат».

В зале погас свет и под увертюру «Лебединого озера» на сцене появились девушки в белых балетных пачках и один мужик в такого же цвета лосинах. В тишине зрительного зала, набитого эстетами под завязку, раздался голос Парамона, забравшего уже у какого-то иностранца бинокль и всмотревшегося в происходящее на сцене более детально: «Мужик-то в колготках! Гей, что ли? Представляешь, видно очертания его „инструмента“!» Возможно, говорил он это достаточно негромко. Но почему-то его слова, попадая в тишину между тактами, услышали все, сидящие в радиусе тридцати-сорока человек от нас. Я видел, как они стихийно оборачивались и смотрели на нас, как на инопланетян. Я с силой вжался в кресло, пытаясь скатиться ниже, но коленки уперлись в спинку впереди стоящего сиденья.

Иностранец, лишившийся по своей наивности бинокля, в это время тщетно пытался отнять его у Парамона. Поначалу его попытки были относительно аккуратны и культурны, но постепенно они стали более настойчивы и грубы. Парамоха, несмотря на свою комплекцию, юрко уворачивался от рук зарубежного гостя, ерзая в ограниченном пространстве кресла, и возмущался:

— Что за отсутствие терпения? Что, подождать не можешь?

А когда тот все-таки вырвал бинокуляры из цепких ручонок Карлсона, громко заявил:

— Хам ты трамвайный!

Все снова повернулись и посмотрели на нас.

— Ш-ш-ш, — зашипели они нам. Но Парамон, поднеся палец к своим губам, зашипел, наклоняясь ко мне. Будто это я шумлю. Шипевшая окружающая реальность на миг замешкалась и с удвоенной силой зашипела теперь на меня одного. ОНИ ВСЕ ПОДУМАЛИ, ЧТО ЭТО Я.

— Ах ты сволочь, — сквозь зубы заявил я ПОДСТАВЕ и стукнул по ноге толстяка кулаком. Но тот тихо засмеялся и, прислушиваясь к звукам на сцене, принялся есть следующую шоколадку, пытаясь шелестеть фольгой под такты музыки. Но получалось в два раза громче прежнего, чем когда он не пытался делать это. Вся галерка смотрела уже не на сцену, а на нас. Мне начинало казаться, что я сейчас расплавлюсь, как шоколад на лице Парамона, и стеку на пол, как по его подбородку.

Этому же экземпляру находчивости не занимать. В доли секунды сообразив, что на нас снова смотрят, он громко сказал, кинув мне в руки недоеденную шоколадку в фольге, которая зашелестела и покатилась по мне на пол:

— Саша! Что ты как свинья какая-то?! С тобой всегда одни проблемы! Пора научиться себя сдерживать!

Блин, этот урод меня снова подставил. Да так, что все снова смотрят на меня. Мысленно я скинул его вниз с нашего балкона. А в жизни схватил его ладошку и, заломив кисть, вывел его за собой из зрительного зала. Идти пришлось долго, так как у нас были центральные места. Испепеляющие взгляды обжигали и без того залитое краской мое лицо. Парамон специально умудрялся наступать всем в ряду на ноги, некоторым на обе и по нескольку раз. К некоторым он наклонялся и просил позвонить в службу спасения. Рядом с некоторыми он пукал или рыгал. А я хотел уже плакать и убить его на месте. Шлейф вони только достиг носов сидящих, и те принялись недоверчиво смотреть друг на друга. Но я-то знал, что это Парамоха. Да и глядя на масштабы поражения газами со стороны, было понятно, что только идущий вдоль всех этих теперь мучающихся людей мог сделать это. То есть либо он, либо я.

— Саша, хватит пердеть! Говорил тебе, что нельзя тебе лимонаду! — Ваня рассеял все сомнения сидящих, вновь «элегантно» подставив меня под всеобщее внимание. Почему-то в коридоре, куда я его вытащил и стукнул в область солнечного сплетения, рядом оказалась какая-то старушка «божий одуванчик». Она четко заявила: «Сейчас вызову патруль и милицию, если не прекратите». Мы с «Картманом» сделали вид, что все в порядке, и под бдительным надзором пошли в курилку. Когда надзор исчез, я почему-то уже успокоился. Прошел этот первоначальный душевный порыв убивать, а раззадоривать себя не хотелось. Парамон, почувствовавший перемену в моем настроении в сторону улучшения, предложил:

— Ерунда этот балет, давай пойдем в буфет!

На что я резонно заметил:

— Но, Парамон, ведь денег нет!

Ваня продолжил:

— Тогда найдем лоха, который все оплатит и грамм по двести с тобой накатит.

— Тьфу! Уже стихами заговорили, — спохватился я. И тут вышли покурить три девушки. На их лицах читались несвойственное русскому человеку умиление и наивность. При ближайшем рассмотрении и знакомстве мы выяснили, что они приехали из Америки. Поскольку английским владел сносно из нас двоих только я, то должность переводчика с первых минут общения сама собой была присвоена мне.

Через час мы были пьяны и сыты. Вся группа подростков-иностранцев после первого антракта перекочевала к нам в полном составе. Теперь нас было чуть больше двадцати. Наши крепкие организмы держались нормально, а вот заграничная сборка начинали давать сбои в навигации и бортовой системе управления. Их штормило и весело шатало. Стеклянные глазки и хрюкающий смех говорили, что американским девчонкам и мальчонкам уже хватит. Но они продолжали пить «рашн водка» и «кусшадь красный икра». Того и другого в буфете, как ни странно, оказалось достаточно. Вооружившись несвязной речью и энтузиазмом, они обучались русскому языку. Как думаете, какие слова интересно узнать подросткам с другого континента? Правильно! Ругательные, матерные и обозначающие первичные половые признаки обоих полов. Для того, чтобы иметь возможность послать своего товарища в многострадальные и заезженные места на незнакомом языке. Это и называется у поколения MTV «проявить эрудицию». Чтобы товарищ после такого еще просил разъяснений: «А что это значит?» А он типа такой: «Йо! Ты типа, чо? Это же рашн слэнг». И чтобы не попадать в такую неловкую ситуацию, они очень старались. Они говорили с акцентом: «ЗЖОПА!» А мы смеялись. Было весело, как на уроках труда в школе, когда трудовик засыпал от излишка выпитого в подсобке с инструментами, а мы, предоставленные сами себе, играли в догонялки по всему зданию, закрыв учителя в его «спальне». Много, в общем, слов было разучено и еще больше выпито, пока не пришла все та же бабушка «смотрящая по Дворцу» (Парамон ее так назвал) и не разогнала интер-посиделки, направленные на улучшение мировой обстановки. Пришлось вернуться в зал к просмотру танцев. Наши иностранные гости расположились на своих местах в боковой лоджии и были нам хорошо видны. В зале было очень душно. На Парамона под половецкие пляски напала икота, и он, набирая полные легкие и щеки воздуха, задерживал дыхание. Глядя на него, я чуть со смеху не помер. Все опять шикали, но уже меньше, наверное, привыкли. Пляски на сцене вместе с музыкой ускорялись. Становилось жарче. Пьяные американцы тоже начали вести себя неадекватно. По-моему, их начало мутить от русского сорокаградусного напитка.

— Парамон, гляди на америкосов, — шепчу я ему в ухо, — что-то будет. Нужно сваливать, а то «смотрящая» заложит, что мы их так накачали. Парамоха с ходу в шутку предлагает вариант убить свидетеля: «Замочим и концы в воду». Но уже через мгновение, вновь ступая по ногам шикающих на нас зрителей, мы движемся к выходу. Выбравшись из западни тесного прохода, мы выслушали последние «культурные» ругательства со стороны «клана эстетов», на что икающий Парамон швырнул на звук свернутый большой шарик фольги от шоколадок. Сделал он это по параболаидальной дуге со словами: «Кому бог пошлет». Затаившись в тени занавесок у самой двери, мы решили досмотреть, что же все-таки будет дальше. Чутье подсказывало: что-то по-любому будет. И оно не подвело…

Атмосфера накалялась. Музыка ускорялась. Танцоры прыгали по сцене все активней. Парамон икал все чаще. А иностранным подросткам неожиданно стало плохо на ряды, находящиеся ниже. Кое-кто попытался выбежать в проход, но поскользнулся на чьей-то мерзкой жиже и упал. Местами раздавались крики «ЗЖОПА!» со знакомым акцентом. Некий защитник культурного наследия, явно выходец из интеллигенции, сидевшей в тех самых нижних рядах, метко и интеллигентно заехал в глаз подрастающему американскому империалисту, изрыгающему на него непереваренные красные икринки. Словосочетания «Фак ю» и «Оу, май гад» тоже мелькали в нарастающем гвалте вперемежку с русскими крепкими словечками.

Танцоры на сцене закончили свои па, опустился занавес и включился свет. Далее смотреть потасовку мы не могли и, добежав до гардероба, исчезли в темноте питерских подворотен. Немного переведя дыхание и удалившись от места действия, Парамон сказал:

— Что за свиньи эти америкосы? Совсем отдыхать не умеют.

— М-ммда-а, — промычал я в ответ и легонько стукнул Парамона в живот. — Это тебе за начало представленья «Подстава».

Мы засмеялись и пошли обратно в свой мир — свою систему. Больше в балет мы не ходили. Больно народец там агрессивный и шикающий…

Глава 15. Корабельная практика

Песенка СМИРНЫЧА:

У меня на жопе миллион прыщей.

Говорят — неправильный обмен вещей.

Хоть и мою с мылом попу я.

Все равно прыщей на жопе до х…я.

Мне снится, что я дома, и на груди спит, тихо мурлыча, кошка, своим весом немного затрудняя дыхание. Это вносит уют в мой сон, который в этот раз без убийств и кровавых разборок над обидчиками по жизни. Наверное, каждому в этой жизни приходилось осуществлять тайное желание убить врага, превосходящего тебя физически, в своем сне. А может, только меня посещают такие мысли? А остальные, скорей всего, по воде ходят, пока я сплю. Стоп! Какая кошка? Я же ведь сейчас в Кронштадте, на корабле «Перекоп». Медленно, ожидая подвоха, открываю глаз. И тут же закрываю. Потому что вижу на груди здоровенную крысу. Эти животные стали неотъемлемой частью почти всех воинских частей еще с начала времен. Уверен, когда армия римлян шагала по мостовым, выступая против войск галлов, у них под ногами мельтешили эти хищные зверьки. И когда Давид убил Голиафа, они щекотали пятки зевакам. И когда Ноев ковчег отходил от пристани, они уже были на борту.

«Пусть мне это снится», — думаю я и снова открываю глаз. Крыса не исчезает. Это не сон. Она настолько близко, что может впиться в лицо без всяких усилий. Я уже достаточно хорошо узнал этих бестий. Жрут все, начиная от изоляции и бетона и заканчивая пятками спящих людей. В их слюне содержится какой-то анальгетик, позволяющий жертве не чувствовать боль до момента, пока они не закончат свою трапезу. А еще ни для кого не секрет, что они разносят немерено болезней, многие из которых смертельны. Скажете, ерунда? Расскажите это Европе, которая во времена святой инквизиции истребила почти всех кошек из-за причастности к силам зла, и крысы начали беспрепятственно хозяйничать по всей территории, разнося чуму. Да, антисанитарное было времечко. Но если задуматься, мало что изменилось. Просто днем крысы стараются не показываться из подвалов и щелей. Зато если пройтись по ночному Петербургу с фонариком, то увидите тысячи отблесков глаз, следящих за каждым вашим движением. Но я, наверное, как и все люди, задумываюсь об этом только тогда, когда на мне сидит эта жирная бестия. Если бы однажды крыса оказалась верхом на губернаторе или депутате каком-нибудь, то за эту проблему взялись бы ретиво и быстро. Где-то я прочел, что на каждую увиденную нами крысу приходится три десятка ее родственников, которые вам не видны.

В гарнизоне в детстве рассказывали пугалку. Разнополая пара крыс забежала на новую подводную лодку перед самым отходом из гавани в поход. Самку убили и думали, что решили проблему. Но позже поймали вторую крысу, самца, который приобрел половые признаки самки и, оплодотворив себя, разродился целым выводком. Дальше, как лавина, они заполонили лодку, ставшую для них домом, и съели людей. Сюжет фильма ужасов, но вдумайтесь, насколько крыса более приспособлена к выживанию в любых условиях!

Открыл глаза — сидит, сука, и смотрит глазами-бусинками. Понимает, что боюсь ее. Так, главное — медленно-медленно и не торопясь. Иначе резкое движение может вызвать панику в крысе размером с откормленную кошку, и тогда хрен знает, что будет. Сначала одна моя рука берется за край одеяла, натянутого по горло, затем другая. Возможно, мне кажется, но я вижу, как крыса смеется, оголяя остренькие зубки. Хотя скорей всего это просто оскал. Щелкунчик, где ты? Только не Боря Моисеев, лучше уж крыса. А теперь нужно резко, как при ударе, вскинуть руки с зажатым одеялом, чтобы выкинуть это животное подальше. Глаза в глаза. Ее бусинки утопали в моих широких от адреналина зрачках. Взмах. Гигантская крыса взмыла в воздух, визжа от страха полета в ограниченном пространстве кубрика. И вразнобой шевеля лапками, будто колибри во время сбора нектара, приземлилась на кровать соседа напротив. От удара тот проснулся и, увидев на животе гигантскую крысу, повторил этот трюк. С писком грызун упал на живот следующему. Тот проделал то же самое. Около двадцати взмахов пришлось пережить животному, прежде чем оно приземлилось на полу. Осмотрев почти весь наш разбуженный взвод, сидя на задних лапах, подобно суслику, «Бэтмен» шмыгнул под кровать и исчез в гниющих переборках «Перекопа». Остаток ночи решили не спать, но спустя уже пятнадцать минут все вырубились, посапывая на кислых от пота постелях. Просто подумали, что сегодня посещений уже не будет. Да и скорей всего напугалась она больше нашего…

«Перекоп» был реально учебным кораблем. Потому что выйти в море ему не позволял затопленный до второй палубы нос, на котором располагался камбуз. Это я выяснил, открыв люк посередине столовой и увидев переливающуюся мазутной пленкой морскую воду, до которой можно было дотянуться рукой. В ней принимали ванну все как одна громадные, с кошку, крысы. На корабле прием пищи приобрел новую для нас традицию, кроме вечернего чая. Каждому из нас на обед, ужин и завтрак выдавались сухари, внутри которых, помимо изюма (а может это и не изюм вовсе), копошились жучки и червячки, скорее всего, и сделавшие пористые ходы в высушенном монолитном хлебе. Ведь «все дело в волшебных пузырьках»! И перед тем как проглотить этот «мясной пирожок», двести человек стучали ими по столу, стараясь вытрясти из них всю живность. Помнится, был такой клип Майкла Джексона, где он выплясывает на столе тюрьмы во время обеда. А заключенные все вместе лупят по столам тарелками, ложками и кулаками со страшной силой, аж камера трясется, как бы бунтуя против беззакония. Так вот, это ерунда по сравнению с тем грохотом, который получался у нас. Казалось, что сошлись две конные дивизии в узком ущелье биться насмерть, стуча копытами по мощеной не к месту дороге, и эхо разносит звук по пространству, придавая оглушительный рев действу. А потом, если не было рядом офицеров, чувствуя, что коллективный мозг приобретает синхронность и единогласие с каждым ударом о стол, я вскакивал на свою привинченную к полу скамейку и подобно «Михаилу Дженькину», хватался за причинное место, голосил, что было сил. И весь народ подвывал мне, безумцу, усатому нахимовцу. Некоторые крутили пальцем у виска, говоря: «Что взять с Попова, кроме анализов?» После этого я спрыгивал на свое место и в образовавшейся тишине хрустел личинками с сушеным хлебом в унисон с коллективом.

В этом месте ничего такого не происходило. Казалось, жизнь тут идет гораздо медленней и размеренней, чем в городе. Каждый занимался своим делом. Одни драили палубу. Другие натирали до блеска медные пороги и барашки иллюминаторов. Третьи убирались в туалетах. Четвертые, свисая в специальных люльках, мыли корпус корабля. Офицеры пили. А клопы кусали Вишняка. Никого не кусали, кроме него. Вишне было от этого обидно. И все ему сочувствовали и пытались хоть чем-нибудь помочь. Клопы водятся в белье? Поменяли белье. Клопы водятся в матрасе? Поменяли матрас. Может, они в обивке кровати водятся? Переложили Вишняка на другую. Но клопы всегда находили его и кусали, а Вишня чесался и мазался йодом. «Это любовь», — подумали мы и оставили их отношения в покое. Сами разберутся.

Однажды СААВЕЙ хотел выкинуться в иллюминатор, пытаясь свести счеты с жизнью и заодно спасти свои носки, улетевшие в море. Но его поймали в последний момент за огромные ступни-ласты, дали несколько затрещин. И уже сами хотели выкинуть САКУ в порыве переживаний за его судьбу, но либо СААВЕЙ передумал, упираясь во внутренний борт корабля, либо мы не смогли скоординировать свои действия и попасть в малое пространство «окошка» извивающимся червяком СААВЬОМ. Больше всего помогал, руководя проектом, Парамон. У них там тоже своя любовь.

Еще на корабле не было вентиляции. В целях экономии энергии, которую отключали командиры сей случайно не затонувшей калоши. Поэтому тем, кому «повезло» жить ниже ватерлинии (например, мне), в помещениях без иллюминаторов, приходилось дышать в основном углекислым газом, выдохнутым несколько дней назад. При желании пукнуть обитатель нашей норы всегда выходил на трап, осознавая всю масштабность поражения и самоубийственность поступка в случае исполнения на месте. Казалось, воздух столь влажен и плотен, что из него можно скомкать невидимый снежок и запустить в товарища. Горячий комок чувствуется при попадании, как материальный предмет и обтекает, обжигая твое тело. Спать в этих условиях оказалось невыносимо. Мы мочили простыни ледяной водой и накрывались ими, пытаясь уснуть. Через час снова вставали, умывались и мочили постель. Еще через час повторяли процедуру. И так всю ночь.

Один раз, устав от подобных гонок за Оле Лукойе (сказочным персонажем, дарящим сны), я вышел ночью на палубу. Корабль казался безлюдным. Я стоял, завернутый в простыню, и вдыхал безумно сладкий воздух, от которого приятно кружилась голова. Как, оказывается, приятно дышать полной грудью морской свежестью, после стольких часов заточения без кислорода. Ветер раздувал простыню, которую я держал обеими руками на шее, и превращал ее в плащ супер-героя, несущегося сквозь тернии к звездам. В свинцово-черном небе сквозь тучи били молнии, похожие на огромные перевернутые ветвистые деревья. Гром раскатами с треском рвал незримую оболочку нашего мира. Чайки плавали на поднимающихся волнах, крича о потерянном покое, словно дети, у которых отобрали любимую игрушку. Их похожий на плач гогот нагнетал растущую в воздухе тревогу. Белые гребешки волн вздымались над толщей морской воды, покрытой рябью-чешуей от порывистого, шквального ветра. В мире носился запах незримого апокалипсиса. А я стоял на носу корабля, дышал и почему-то плакал. Может это оттого, что, оставшись наедине с прекрасной стихией, из-за излишней романтики, с которой я сейчас оказался здесь, я на секунду стал самим собой. Почему? Почему многое в жизни не так, как хотелось бы? Может, пришел мой черед задавать такие вопросы этой жизни и искать самому на них ответы?

Р.S. — Ветер, забери мои слезы… Волны, размойте мою тоску… Заберите меня к себе…

Глава 16. На природе

Под мотив песни Леонида Агутина «Босоногий мальчик», отрывок: «…Только ластоногий САКА ТАРАНТЕЛЛУ танцевал. Тра-та-та!» (аплодисменты и наступание на гигантские ботинки СААВЬА).

Говорят, учиться лучше на ошибках других. Для этого мы с младших классов изучаем историю. Читаем познавательную литературу. Анализируем происходящее. Ругаем правителей и царей. Ругаем ошибки других людей. Ругаем целые народы, обвиняя их в наших несчастьях. Ругаем Гидрометцентр. Но давайте смотреть на мир реально. Человечество существует давно и так ничему не научилось. Мы изобрели машины и компьютеры. Научились пересекать огромные расстояния за считанные часы. Лезем в космос, потому что одной Земли нам уже мало. Казни на центральной площади по праздникам поменяли на передачи по телевизору как более гуманные (хотя это еще вопрос). Боремся со смертностью и голодом, противясь законам природы. Истребляем целые виды животных по своей прихоти. Вырубаем вековые деревья, чтобы проложить очередную магистраль. Снова ругаем кого-то еще, хотя уже не замечаем, что этот кто-то давно стал нами. Мы так и остались изощренными и жестокими обезьянами-убийцами, которые слезли с дерева и убили другую мартышку размером меньше себя из-за банана палкой, валявшейся неподалеку. А потом археологи найдут сей «артефакт» и обзовут его первым орудием труда. Вдумайтесь, первый труд был направлен на уничтожение себе подобных существ. И неважно, что хвоста у нас давно нет. Все в этом мире осталось по-прежнему…

На протяжении всей учебы я наблюдал метаморфозы, происходившие почти с каждым. Ненависть и злоба, поселившаяся в груди людей на первом курсе от издевательств и унижения, давшие ростки еще тогда, сейчас, на третьем, полностью оплетала телесную оболочку, делая из них таких же чудовищ, которые начинали поступать точно так же, как поступали с ними. Маленькая власть и такой же маленький пьедестал в море негатива вкупе с преимуществом в физическом развитии порождали семнадцатилетних уродов в глазах нового первого курса. И снова били «лосей». И снова «пробивали фанеру». И снова отбирали деньги и продукты. Не знаю точно, но сугубо по моему мнению, мне досталось больше всех их в двухгодичном прошлом, и поэтому я помнил.

Я четко помнил госпиталь, набитый ранеными солдатами из Чечни с пустыми, ничего не выражающими глазами. Они осознавали, что теперь стали инвалидами. Тяжело стать инвалидом в восемнадцать или девятнадцать, когда вся жизнь впереди. Переработанный материал, протухшее пушечное мясо — вот как они называли себя, понимая, что их пособие на остаток жизни будет меньше прожиточной нормы обычного человека. Будто чиновники, высчитывающие размер пособий, считали, что если человек лишается обеих ног, то и есть он будет меньше здорового. Они били меня, а я их ненавидел. Они, напившиеся растворителя стекла «Снежинка», еще сильней били меня, а я еще сильней их ненавидел (тогда).

Но могу рассказать вам интересную историю об одной девушке. Она росла обычной девчонкой. Ходила в школу, общалась с друзьями. Постепенно взрослела. Пришло время, и она влюбилась. Немного погодя, она вышла замуж. Все было хорошо, они были молоды и счастливы. Каждый клялся в любви друг другу в горе и в радости. Они ждали второго ребенка, его повысили на работе, все родственники не могли нарадоваться, глядя на счастье обоих… При родах из-за врачебной ошибки у нее отнялись ноги. Навсегда. Ей было двадцать два, когда она, не бывая на войне, стала инвалидом. Муж запил, жалея себя, и ушел от нее. Навсегда. И казалось бы, ей нужно было сдаться и понять, как несправедлива жизнь. Или всю жизнь обвинять мир в его несовершенстве и завидовать здоровым людям. Но она собралась и начала новую жизнь, полную любви и счастья, которые она дарила детям и близким ей людям. Представляете, человек, которому каждый день нужно сражаться с обстоятельствами, являющимися для других обычными вещами, счастлив больше, чем любой здоровый человек. Элементарные для любого из нас вещи были для нее очередной вершиной, которую приходилось покорять изо дня в день… Сейчас у нее взрослые хорошие дети, и она вышла замуж за достойного человека, занимается прыжками с парашютом и стрельбой. Возможно, вы скажете: «Неправда! Такого не бывает!» Нет, все это правда. Это моя крестная мама, и зовут ее Наташа. И она самый добрый человек на свете.

Именно тогда, когда я валялся на полу той больничной палаты, ко мне пришло просветленье. Если, конечно, хорошую мысль, пришедшую в голову, можно назвать именно так. Я решил сделать правильные выводы или, по крайней мере, попытаться. Я хотел остаться человеком…

Это был последний наш лагерь. Это все то же место, где проходил мой первый в жизни КМБ, но враждебности и неизвестности от него, как раньше, я не испытывал. Я знал, где, что и как. Пребывание в нем приравнивалось к общевойсковой подготовке, часы которой проставляли нам в табель успеваемости и аттестате о среднем образовании. Смешно и нелепо смотрится эта графа, не дающая никаких привилегий в последующей жизни, записанная наравне с обычными школьными предметами: география — три, русский язык — три, ОВП — пять! В любой институт сразу возьмут, как только увидят эту графу. Только спросят: «А что она значит?»

Помимо нас, числившихся уже третьим курсом, в этом же лагере присутствовали те, кто числился вторым. Своеобразный пограничный момент, когда один год закончился, а второй еще не начался, но все уже числили себя только следующим. С этими ребятами младше нас на год мы маршировали на Красной площади в Москве плечом к плечу. Хотя это обстоятельство не мешало моим сверстникам показывать свое физическое превосходство над ними, глумясь и отдавая нелепые и унизительные приказы.

Я наслаждался тем, что нет больше в училище курсов старше, чем мой. А это значило — довольствоваться свободой передвижения и действий, касающихся своей персоны. Я писал стихи, напевал себе песенки, любовался природой и размышлял о жизни, стараясь не обращать на все это внимания. Но что-то начинало коробить изнутри, когда я видел очередной удар в голову младших. Я видел, что это была нешуточная оплеуха. Я видел, сколько в нее вкладывалось ненависти…

— Зачем вы это делаете? — спрашивал я моих сверстников.

— Да ладно тебе. Ведь с нами поступали и похуже, — отвечали они. — Или не помнишь?

Но нет, я все помнил.

— Неужели вы считаете ВСЕ ЭТО нормальным? Неужели не видите ответственности за ваши поступки? Разве непонятно, что в наших силах попробовать прекратить этот замкнутый круг. Только вдумайтесь: те, кто бил нас, ведь их тоже кто-то бил. Они просто не знают, как себя по-другому вести. В их головах, которые вы так старательно встряхиваете ударами, отложится только такой тип поведения с младшим курсом, и он принесет свои плоды через год.

Кто-то соглашался и переставал заниматься насильственной самодеятельностью. Но многие, жалеющие себя в недалеком прошлом, не соглашались и продолжали клонировать уродов, себе подобных. Самым удивительным открытием во всем этом для меня стало следующее: сильные люди, хлебнувшие по жизни сполна, не занимаются подобной ерундой. Ею занимаются люди с ограниченным интеллектом и закомплексованные, не имеющие возможности реализовать себя в другом плане.

Безделье, жара и ожидание летнего отпуска плавили наши мозги и подталкивали к поиску занятий. Вот немногие из них.

Внутренняя телефонная связь в нашем далеком от городской жизни тихом месте была сложной системой протянутых проводов, ведущих в «штаб». В «штабе», небольшом домике, набитом комарами со всего леса, сидела вахта телефонистов, работающих по принципу полевых телефонов военного времени («алло, Кремль?»). Аппараты, кстати, тоже с маркировкой «38-й год изготовления», с «неубиенным» толстостенным пластмассовым корпусом и катушкой индуктивности внутри. Допустим, вы находитесь на КПП-2, и вам нужно позвонить в ротное помещение и сообщить, что СИДОРОВ — КАЗЕЛ. Крутите ручку, вращая тем самым катушку и вырабатывая токи малой величины, которые бегут по проводу в «штаб» и заставляют небольшой звоночек еле слышно звенеть (всем смотреть «Ночной дозор», начало фильма). Точнее, металлическая крышечка, закрывающая данный разъем с надписью «КПП-2», отпадает и начинает дребезжать, постукивая о корпус «пульта управления полетами». Ваш телефон, ручку которого вы крутите, гудит как сломанная кофемолка, а в «штабе» звук такой, словно чай тихонько помешивают в железной кружке. Если вахтенный телефонист услышал этот звук, это значит, что он либо не спит, либо спит чутко, и СИДОРОВ сегодня все же сможет узнать о себе много нового. Он снимает трубку и представляется: «Дежурный телефонист Петренко слушает».

На что обычно говорится: «Ха! Спишь, собака, морда твоя украинская? Или сало точишь? В одну харю?» И так далее. Завязывается «светская беседа», во время которой обсуждаются насущные половые проблемы участвующих и слышатся угрозы в адрес любопытствующих с последующим посыланием на Х, в П и Ж. И как бы между делом просят соединить с 5 ротой. Соединяют, засунув штекер в разъем с определенной надписью и покрутив еще немного «шарманку». Вот, в принципе, и все. Сидоров получил свою долю радости в три ночи и звонит обратно в «штаб» и интересуется: «Какая сволочь звонила?» Петренко соединяет с КПП и т. д. Какая радость во всем этом? А вот какая. Если телефонист спал крепко, то лазутчики, из числа заступившей вахты, прокрадывались тихонько в «штаб» и разукрашивали спящих зеленкой. Или забрасывали шишками, прячась в темноте ночи, прижимаясь к стволам деревьев, как ниндзя.

Если заступал СААВЕЙ, то игра в партизанов становилась намного интересней. Его брали в плен и пытали. Привязывали к дереву и, крутя ручку на телефонном аппарате, щекотали его живот искрами и небольшими ударами тока. Но САКА ничего, кроме «Бьиать, пыиухи и пиаасы!» сказать не мог, потому что ничего не знал. Вскоре игра называлась «ЭЭМБО», по почти одноименному фильму «РЭМБО». Момент, когда пленного героя пытают пиявками в выгребной яме, реконструировать не удалось из-за отсутствия пиявок. Выгребная яма имелась, но зачем было просто сбрасывать СААВЬЯ в какашки, не один год пролежавшие на дне «туалета» и покрытые свежими фекалиями через дыру в деревянном полу? Чтобы он потом ходил и вонял неделю по всему лагерю? Мы что, изверги какие-то? Спать-то он придет все равно в наше помещение, так что дышать говном придется не только ему. Хотя Крюк из-за того, что САКА попытался кинуть его на сигареты, хаотично предпринял такую попытку.

СААВЕЙ в это время справлял, сидя орлом, свою нужду, поэтому только пятой точкой и провалился по самые подмышки, оставив торчать ноги (от колена) и растопыренные руки, когда КРЮЧА, словно боевой воробушек, запрыгнул ему на плечи и принялся стучать по лбу ладошкой, приговаривая: «Вот тебе! Вот тебе, САКАСОИД-ГУМАНОИД! Думал обмануть? Получай!»

Изрядно перемазавшись вторичным экологически чистым продуктом, щедро посеянным по полу, САКА сильно вонял, придя на построение. Слобоцкий, командир отделения, отвечавший за внешний вид всех своих подчиненных, потянув носом воздух, сразу определил источник «аромата». И заорал, грозясь свернуть всем челюсти:

— Придурки! Что я на построении командиру скажу?! Смешно?! Как я объясню, что САКА говном воняет?! Крюк, ты, небось?! Твой подчерк, тоси-барбоси!! Я тебе всю твою челку повыщипываю, словно перышки!!! ПАРАМОН, тебе смешно?!! Конечно, смешно!!! Тебе ведь невозможно провалиться в такую большую дырень, ты же жирный. Твоя жопа такая огромная, что можно будет спрятаться под ней, если дождь пойдет!! Ты, наверное, срать в лес ходишь?! Боишься, что доски не выдержат? А Летун думает, что медведь недалеко бродит! Попов, хватит ржать, как лошадь! У тебя тоже фантазии море на подобные творческие зарисовки! Китель, ПИСЯ сраная с ямочкой на подбородке! Дитя ортодоксальных евреев, занесенное к нам в училище! Я тебя сам пометом закидаю! Пойми, это не израильская армия, вали к себе в Тюмень или откуда ты там! О, ГОРОБЕЦ-ПИЗДЕЦ, тоже в юмористы подался? Петросяна пересмотрел? Я быстро тебе башку поправлю в нужное русло! САКА, скажешь, что поскользнулся, упал и перепачкался, понятно?!! А потом пойдешь стираться и мыться!!!

САКА, думая, что теперь за его спиной нехилая протекция, начинал «выеживаться» и задирать остальных, забывая свое место в стае. Ведь Слобоцкий обладал непревзойденным талантом драться. Но через час после этого его успокаивали, запихнув в тумбочку, забив ее гвоздями, и ставили ее рядом с выездом из лагеря, где прыгающая и голосящая тумба никому не мешала. Как он туда помещался? Понятия не имею. Но горе-Коперфильд выбирался из западни и уже присмиревший появлялся в роте спустя час.

Огромные, больно кусающие мухи, называемые слепнями, ловились и приручались как тамагочи (японская карманная игрушка-брелок, внутри которой живет виртуальное домашнее животное). На них накидывались поводки из ниток, а потом их выгуливали, как собачек очень карликовой породы с крылышками. Ночью они спали в коробке в нагрудном кармане нашей одежды. Но они быстро умирали, потому что не хотели есть перловую кашу (через хоботок не пролезала). Некоторых слепней просто ловили и крепили к ним развевающиеся плакаты с обидными высказываниями в адрес пьяных «от свежего воздуха природы» училищных офицеров. И были причины так делать.

Например, Яблоков, капитан третьего ранга (майор) очень любил прогуляться по владениям в бессознательном состоянии. Разок мы так сидели, когда его нечеткое, оплывшее жиром тело, с треском раздвинув пузом кусты, пересекло аллейку и, шатаясь, скрылось в чаще леса. Через несколько минут тело, видимо, справившись с управлением, попыталось снова появиться на дорожке, но, похоже, снова было занесено в сторону, обратную предыдущей, и, с треском ломая сучья, исчезло в лесополосе. Если бы не кремовая рубашка, блекло отдававшая поносным отблеском в ночи, мы бы подумали, что это медведь. А так сидели и ждали, когда дежурный по лагерю все-таки дойдет до нас, и повторяли про себя доклад о том, что происшествий не случилось.

Вывалившись из очередного «терновника», Яблоков предстал перед нами, опухший от плохой работы печени, не справляющейся с количеством спиртного, и от укусов комаров, облаком витавшими над Его Высочеством. Пендаль, заступивший вместе со мной в этот наряд, уже, было, попытался открыть рот, чтобы озвучить доклад, как резко получил удар в челюсть и покатился по земле. Быстро для своей тучной комплекции Яблоков выкинул вперед ногу, целясь в меня. Но я увернулся, а его ботинок улетел в ближайшую березку, слетев с ноги владельца и оголив дырявый носок с белеющим большим пальцем, торчащим в направлении звездного неба. Третий наш товарищ не стал испытывать судьбу и сделал несколько шагов назад, исключая возможность контакта с конечностями представителя местной радикально настроенной оппозиции. Набрав полные легкие воздуха, пИдагог попытался нам что-то сказать: «Мнехзжпрве…хм-мм…щлооирххфкмд…эхх».

В моей голове возник перевод: парле ву франсе, месье? (вы говорите по-французски, месье?) Все к этому времени поднялись и заняли более удобную оборонительную позицию. Яблоков, видно осознав, что по-французски никто не «монплизир», быстро нагнулся к нашему костру и схватил самую большую горящую ветку. Теперь он, как воинственный джедай с лазерным мечом, рассекал темноту ночи, пытаясь дотянуться до нас своим оружием. Гигантская панда танцевала танец огня, припрыгивая и поджимая ногу без обуви. Но воин средневековья быстро выдохся, пытаясь поразить «клан ниндзя», укрывшийся за деревьями и кинувший в ответ ботинок, принадлежавший джедаю-панде. Ботинок при приближении был рассмотрен как угроза и мастерски отбит, как в бейсболе, осыпав себя искрами. Проследив стеклянными глазами траекторию полета ботинка, Яблоков, качаясь, направился в ту сторону. За это он на следующее утро был обмотан туалетной бумагой (его же), словно мумия, а его машина была оттолкана подальше в лес, где он ее долго искал. Теперь представьте, какие у пИдагогов становились лица, когда с отчетливым «з-з-з» на построении всех рот пролетал плакат, на котром красовался один из множества возможных лозунгов: «Летун — ПИДОРАЗ» (все почему-то пишут «З» на конце, наверное, для усиления смысла), «Яблоков — МУДАК», «ВСЯ ВЛАСТЬ СОВЕТАМ» и другие подобного содержанию…

Однажды наш взвод заступил в наряд по камбузу, который, словно проклятый особняк из голливудского кино, находился на возвышении и обшарпанной краской встречал своих гостей. Каждому раздаются обязанности на следующие сутки. А меня, помимо этого, камбузный мичман (повелитель картофелечистки) как особо не любимую падчерицу направил на прочистку неостывшего дымохода. Глядя на свои плечи и габариты в зеркале, я не представлял, по каким критериям он меня отобрал из трех дюжин остальных, многие из которых были меньше размерами. Наверное, и вправду, не очень меня любили все эти Командиры авторучек и Генералы бумажек.

Я весь день лазил в печном проходе, как глист в заднем. Туда-сюда. Выгребал ведра золы, которой дышал, потея в горячих узких застенках. Сюда-туда. Мичман пообещал мне потом, возможно, душ, и я старался. А когда закончил, он развел руками: мол, где я тебе вечером горячий душ достану? И пошел я в сумерках к озеру мыться. Себя со стороны не видел, но подозревал, что выгляжу достаточно жутко для впечатлительных особ. Такая и встретилась в зарослях камыша в виде нашей учительницы по русскому языку и литературе. Она сидела в шлюпке вместе с каким-то офицером, источающим флюиды любви под кваканье лягушек.

Сгущались сумерки, граничащие с ночной темнотой, в которой кажется, что за каждым деревом таится призрак. Казалось, что каждый шорох и шелест ветки — это чье-то неосторожное движение. Казалось, что нечто страшное и загадочное затаилось в темноте леса. И вот, представьте, что это «страшное и загадочное», чтобы никого не смущать, отошло подальше от проторенных троп, чтобы ополоснуться водой и смыть щипавшую маску со своего лица. И попало в неудобную ситуацию. Незаметно уйти? Или деликатно кашлянуть, обнаружить себя и извиниться, а после удалиться? Не знаю, почему остановился на втором варианте. Я закашлял: «Кхе-кхе». Но из-за забившихся в дыхательные пути пепла и золы, это получилось очень сухо и сипло, как стон неприкаянного духа. Каркнув, я попытался сплюнуть черную слюну из древесного угля, скрипевшего у меня на зубах, но та повисла у меня на подбородке, тягуче растягиваясь к земле. Влюбленные обернулись на страшный звук и увидели (их описание) нечто серое (пепел и зола) с черными глазницами (тер возле глаз кулаками) и с кровью, текущей изо рта (неудавшийся плевок), стоящее в темноте у самого края озера.

— А! А! А! А! — закричала моя учительница, зачем-то закрывая лицо руками.

А офицер, схватив весло, начал им размахивать с криками:

— Не подходи, сука, убью!!!

Между нами было с десяток метров, и ждать более храбрых поступков я не решился, тихонечко развернулся и ушел в темноту леса. Как снежный человек на редких кадрах любительского видео.

Начиналась буря. Резко поднявшийся ветер нагнал черные тучи и бесновался в верхушках деревьев, заставляя шептать и шипеть весь лес: Ш! Ш! Ш! Несколько раз сверкнула молния, и вместе с громом забарабанили по земле и по мне первые капли, постепенно учащаясь и становясь настоящим ливнем. Будто открытый душ, набирающий обороты дождь поливал меня, заставляя мокнуть сверху вниз, постепенно отягощая одежду водой.

В это время, не сговариваясь со мной, на камбузе, где из-за шторма выключился свет, уже шла игра в безумные прятки-страшилки. Задача игры: не только спрятаться, но и напугать «ведущего» в абсолютной темноте до максимально возможного обморочного состояния. В качестве одного из вариантов «пугалки» был применен наш черный, как венозная кровь, чай с бромом. Этот напиток особо творческие личности, каких в нашем 54-ом классе было достаточно много, набирали в рот и, выпадая из ниш, бились в конвульсиях, выплескивая его на себя или на пол. Смотрелось все это жутко и правдоподобно, будто кровь сгустками вырывалась из организма, унося из тела жизнь. Обшарпанный дизайн деревянного здания, молнии, бившие за окном с порывистым ветром, гнущим деревья и обрывающим листву, создавали неповторимые впечатления в этой игре.

Я шел на камбуз, размышляя о своем устрашающем виде, и решил напугать товарищей… В это же время еще один участник событий, ГОРОБЕЦ со специфическим чувством юмора, не разделяющий нашего, спешил на камбуз в попытке «сожрать чего-нибудь, если осталось». Его никто не предупреждал о возможных ролевых играх во Фредди Крюгера…

Я нашел во внутреннем дворике огромный топор с приваренной длинной железной ручкой и, приготовившись, ударом ноги открыл дверь… ГОРОБЕЦ, осторожно пробираясь в темноте помещения и выставив перед собой руку, тихонечко спросил: «Эй, есть кто-нибудь?» Немного осмелев, он громче повторил свой вопрос: «Есть кто?!» В ответ в темноте раздалась какая-то возня и железная кружка без ручки, загремев, выкатилась в узкую полоску еле видного света у окна и уткнулась ему в ботинок.

— Ребята, хватит прикалываться! — громко произнес он, стараясь не показывать в интонациях нарастающий страх. Потоптавшись немного у окна, ГОРОБЕЦ направился маленькими шажочками в темноту в надежде, что это все простой розыгрыш, или смена уже ушла в роту. Тихонечко крадясь, он вслушивался в окружавшие его звуки, выставив кулаки перед собой на случай нападения. Какие-то приглушенные звуки все-таки он слышал, и они напоминали ему тихий шорох одежды.

Почему же они молчат? Может, связаны, и у них во рту кляп? Воображение работало в сторону знакомых эпизодов из западных фильмов ужасов и рисовало жуткие картинки лежащих на полу товарищей, которые не могут предупредить его о таящейся опасности.

Было ли вам страшно в темноте большого загородного дома? Предположим, вам кажется, что кто-то забрался в ваш дом. Вы напряжены, адреналин гоняет сердце с удвоенной скоростью, и его шум гулким эхом отдается в ваших ушах. Но вы продолжаете идти вперед, твердя себе под нос, что это всего лишь показалось и страшно только потому, что темно. Если да, то вам понятен страх нахимовца, которому всего семнадцать.

— Мне не страшно. Мне не страшно, — твердил он себе мысленно. В свете сверкнувшей молнии по левую сторону от него мелькнуло и исчезло в непосредственной близости в темноте чье-то лицо. Напряженный, как пружина, отметив это боковым зрением, он выкинул в том направлении руку, собранную в кулак. Раздался треск и звуки сыплющегося стекла.

«Блин! Совсем забыл, что там зеркало! — подумалось ГОРОБЦУ. — Теперь вот руку порезал».

Бах! Раздался неожиданный и громкий хлопок входной двери, ударившейся о стену. На пороге возник черный силуэт крупного телосложения, держащий в левой руке топор. Еще одна молния вспышкой осветила небольшие подробности неизвестного, такие как отблеск металла топора и текущая с пришельца дождевая вода.

ГОРОБЕЦ затих и, ожидая продолжения действий, все еще надеясь на то, что это недоразумение, не стал двигаться ни в какую сторону. Гром, догнавший скорость света, раскатом разнесся по улице за спиной силуэта и заставил дрожать стекла в окнах. Неизвестный, припадая на одну ногу и подтягивая другую, неестественно и безжизненно опустив голову, начал движение в его сторону. Топорище волоклось следом по полу и глухо дребезжало, немного вибрируя на неровностях поверхности. Медленно-медленно он молча шел по центральному коридору камбуза, приближаясь к ГОРОБЦУ. Вдруг из темноты кухни, откуда раньше выкатилась кружка, вывалился на пол Крюк с вытаращенными глазами. Его тело виднелось только наполовину, низ туловища скрывал мрак. Он захрипел и забулькал, пытаясь дотянуться рукой до ГОРОБЦА. Но не успел, из его рта полилась черная «кровь», и он бессильно затих на полу с вытянутой рукой. Нечто, затаившееся в темноте, схватило его и утащило во мрак, оставляя «кровавый» след.

ГОРОБЕЦ попятился к противоположным дверям, выкрикивая: «Что ВАМ нужно?!! Чего вы хотите?!!» Но никто не ответил на его вопросы, только царапающий дребезг топора стал громче, а незнакомец ближе. Горобченко не в силах противиться инстинкту самосохранения, побежал к спасительной двери. Подергал ручку — закрыто. Конечно же, ее всегда закрывают после ужина. Звон лезвия топора, скребущегося по полу, становился громче и ближе, казалось, что незнакомец прибавил шагу. Отойдя назад на несколько шагов, он с разбегу плечом ударил дверь. Сверху посыпались щепки. Дверь задребезжала, но устояла. Запаниковав, Горобченко принялся учащенно биться в нее плечом. Отталкивался и, держась за дверную ручку порезанной и скользкой от крови рукой, с силой притягивал свое тело, как таран. Словно ночной мотылек, стучащий о лампочку, бился он о преграду на его пути. Дверь постепенно приоткрывалась, выворачивая наизнанку замок вместе со щепками. Щель стала достаточно большой, чтобы при огромном желании жить можно было в нее протиснуться. Выдохнув из себя воздух, он боком полез на свободу через образовавшийся проем. Незнакомец был очень близко, он это чувствовал всем телом и торопился, как мог. Уже почти высунув на улицу тело, ГОРОБЕЦ почувствовал, что его ногу схватили за штанину и принялись затаскивать обратно.

«Топор! У него же топор! Он сейчас отрубит мне ногу!» — пронеслось в его голове. Закричав, он изо всех сил оттолкнулся второй ногой от двери и покатился вниз по мокрому от дождевой воды травянистому склону. Неизвестный, судя по звуку, принялся ломать дверь…

Как позже стало известно, ГОРОБЕЦ, взлохмаченный, испуганный и с порезанной рукой поднял такой переполох во всем лагере, что через десять минут вся санчасть и дежурные офицеры примчались к нам на камбуз для оказания первой медицинской помощи пострадавшим от рук маньяка. И тогда уже нам, шутникам, стало не до смеха. Капитан первого ранга Дельфинин, заместитель начальника училища, случайно оказавшийся в наших краях с проверкой, прохаживаясь мимо наших построенных тел, кричал:

— Что это такое?!! Что вы себе позволяете!! Это вам не там!! Попов!!! Ну, конечно же, куда без такой известной личности! Что с вами?!! Что за маскарадный костюм?!! Что?!! Говорите громче!!! Что вы чистили? Дымоход?!! А почему до сих пор грязный?!! Что, почиститься нельзя было?!!

И так на нас кричали до тех пор, пока не выдохлись совсем. В отпуск нас отпустили на неделю позже остальных. Может, некоторые и были недовольны этим, но, по мне, так: хоть есть что вспомнить у нашего 54-го класса, в отличие от остальных взводов. Училищные психологи говорили, что это из-за большого количества «воздушных» знаков в коллективе. Может, и так.

В лагере проходили шлюпочные соревнования и практика по парусному вождению. Чтобы допуститься к последнему, сдавался ряд экзаменов по мореходному терминологическому словарю. Наш взвод, прославившийся оригинальными выходками, никак не мог выучить все значения плакатных издержек и сдать этот экзамен. Мы дружно приходили по десять человек. Дружно проваливали экзамен. И дружно приходили на следующий день снова, и все повторялось. Хождение каждый день к этому месту стало нашим своеобразным ритуалом. Как говорится, не мытьем, так катаньем. Но однажды… Мичман, считавший себя морским волком и часто пользующийся выражениями командира пиратского судна в стиле «Якорь мне в задницу! Мне чайки на грудь срали! У меня вся жопа в ракушках и водорослях!», пришел без журнала, в котором значились все наши неудачные попытки. И, посмотрев на нас с проницательностью разбойника, спросил:

— Сдали устный экзамен?

— Да! — ответили без тени сомнения мы. Главное, уверенно отвечать на все вопросы. Иногда мне кажется, что военные не улавливают суть ответа и ориентируются только по интонациям. Если ответил бодро, значит, все отлично. Ответил вяло, значит, все плохо и ты весь в сомнениях.

Мичман приказал: «Седлать коней!», и вот мы вышли на середину озера и подняли парус. Дальше все развивалось как в кино… Камера! Мотор! Дубль 7, эпизод № 2! Хлоп!

Необходимо добавить: при парусной ходьбе существует опасность быть перевернутым, если вовремя не сориентироваться в направлении и порывах ветра и не произвести нужные манипуляции. До середины озера мы шли на веслах и не испытывали опасений. Сильный боковой ветер начал опасно наклонять нашу «яхту», и мичман принялся отдавать приказы и распоряжения типа «Чайки на грудь мне срали!!!» с последующим перечислением морских терминов.

Камера крупным планом берет наши лица, всматривающиеся в глубокую глотку капитана. И таким же крупным планом — огромные глаза десяти Бивисов и Батхедов, кряхтящих и булькающе смеющихся при каждом незнакомом им слове. Никто не шелохнулся, все смотрели на гланды мичмана, выпучив глаза. Наконец, морской волк начал подозревать нашу некомпетентность в делах морских и заговорил на доступном для нас языке. Ведь через несколько «чудных» мгновений он и еще десять имбицилов окажутся в воде. И не факт, что до берега доплывут все. В озере достаточно холодных родников, да и до берега почти километр. Сведет кому-нибудь ногу и все, поминай, как звали. А ему отвечать? Ну уж нет!

— Так!!! Эту ХУЙНЮ схватил быстро!!! Да, ты!! Так, а ты эту ПОЕБЕНЬ натяни на себя!!! Левый борт, табань!!! ПИДАРАС, веревку перекинь!!! А ты, УРОД! Да, ты!! Натяни на себя эту ХУЕВИНУ!!! — речь была понята нами вмиг, и каждый выполнял правильные действия, необходимые для удачного завершения маневра… Мы не перевернулись под парусом. Никто не утонул. Все вернулись на берег живые и здоровые, где разгневанный мичман поставил нам всем зачет, даже тем, кого не было.

— Чтобы ноги вашей здесь больше не видел, понятно!!! — содрогал он воздух звуковыми волнами, пущенными голосовыми связками. А нам только это и нужно было. И мы теперь приходили сюда только купаться, да и то по вечерам и украдкой. Так кончился наш последний лагерь в НВМУ.

Глава 17. Промежуточная

Отпуск пролетел быстро и незаметно. Поскольку мои родители переехали жить в Санкт-Петербург и еще не нашли работу, то на работу устроился я. Кем могут взять несовершеннолетнего парня крепкого сложения? Правильно, грузчиком. Работа начиналась в девять утра и заканчивалась в девять вечера. Оплата: 70 рублей и один обед, включающий кусок мяса. Магазинчик, в котором я трудился по двенадцать часов в день шесть дней в неделю, находился в центре города, поэтому приходил я домой поздно и, выслушив пьяные речи отца, отставного офицера, ложился спать. Точнее, вырубался под монотонные крики папаши о том, какое я ничтожество и нежелательный в квартире элемент. Что лучше всего мне убираться подальше от его собственности. Что он ждет, когда мне исполнится восемнадцать и закон не сможет заставить его выполнять родительский долг. Что я много ем. Что я только потребляю. Что прописывать он меня не собирается, что мне лучше всего сдохнуть…

А я думал: «Надо же, какой козел! Перед людьми — сама любезность. А его настоящее лицо, лицо морального урода, говорящего своему сыну гадости, открыто только его семье. А ведь мне каждый говорит: какой у тебя замечательный отец, надеюсь, ты будешь на него похожим. Тьфу! Надеюсь, что никогда не буду таким».

По утрам я вставал и шел на работу, где чужие люди относились ко мне лучше родных. Поэтому с удовольствием на ней задерживался и не хотел идти домой. Шел медленно, вдыхая ночной воздух и гадая: пьяный сегодня или нет мой «нервотреп»? Если он уже спал, то я, стараясь не шуметь, ел свои макароны с майонезом и сосиской и ложился спать. А если нет, то засыпал под его мерзкие изречения, которые вместе с кислым перегаром кидались мне в лицо.

Я много думал про все это и пришел к выводу: каждый военный начальник может наорать или как-нибудь еще сорвать свою злобу на своих подчиненных. Когда он перестает быть военным, то принимается орать на своих домашних. Наверное так? Ведь многие семьи распались на моих глазах после ухода в запас доблестных защитников отечества. Такой своеобразный синдром человека, потерявшего власть над другими. Конечно, ведь там, в казарме он полубог, неприкасаемый. Он может приказать матросу все, что придет в его голову, сжатую короной. Сделать со своим подчиненным все, что захочет. Матросу не положено жаловаться. Если матрос кому-то пожалуется, все будет отрицаться и в конце концов замнется. Спишут на несчастный случай его травму или смерть. Вы понимаете, о чем я? Надеюсь, что да. А здесь, на «гражданке», за такие дела можно и по «шапке» получить. И их биение пяткой в грудь возле пивного ларька на тему доблестной обороны Родины будет воспринято как исповедь очередного пьяницы. Я не имею в виду всех офицеров, но подавляющее большинство из тех примеров, которыми снабдила меня судьба, такие. Хотите правды? Спросите их жен.

Так и не отдохнув, в конце августа я пришел в свое училище, в уже опостылевшей мне форме и бескозырке. До моего выпуска оставалось десять месяцев. Ура, товарищи! УРА!!!

Глава 18. Как про меня кино документальное снимали

В октябре я зашел случайно в актовый зал, где раньше занимался бальными танцами. Достигнув в этом виде спорта только пятого места по училищу, бросил. Ну не мое это, при моем-то телосложении и весе. Мне было не угнаться за тощими и проворными соперниками. Были смешные воспоминания о выездных выступлениях, во время которых существовала традиция напиваться в дым. Но эти смешные казусы и возникали только из-за выпитого спиртного, поэтому и рассказывать о них не буду. Девчонки, посещавшие этот кружок, лично для меня были обладательницами обыкновенной внешности, но с огромной короной на голове. Они-то понимали нашу ограниченность в выборе девушек и ходили гоголем, нахохлившись. К такой на гнилой козе не подъедешь. Она капризничала и меняла партнеров, когда хотела. Прямо как «В мире животных», самка принимает ухаживания готовых к спариванию самцов. Уподобляться животным мне не хотелось, и поэтому знаков внимания им я не проявлял. Женщины вообще народ странный, так что мои флюиды равнодушия были восприняты агрессивно. Да и шут с ними.

Веду я к другому событию, поставившему на уши все училище. В зале сидели какие-то незнакомые мне люди с большими сумками. Уж поверьте, за три года нахождения в этих стенах я мог с точностью с ходу определить всех, кто имеет причастность к обеспечивающим службам. Эти явно были не из «нашего огорода». При более близком знакомстве (а с людьми я находил общий язык достаточно легко) выяснилось, что они являются съемочной бригадой канала Рен-ТВ. Они собирались снять репортаж, называющийся «Один день из жизни нахимовца».

«ООО!!! Это час истины, — подумал я. — Все им расскажу. Пусть люди знают правду, какая ждет их детей в этом заведении».

Но рассказал им не об этом, а о своей активно-политической жизни общественного деятеля. О том, как снимался в эпизодических ролях в кино плечом к плечу с мэтрами синематографа. Среди них были перечислены: Пореченков, Краско, Гальцев, Скляр и другие. Все это была истинная правда, потому что все свое свободное время я посвящал будущей карьере киноактера и искал всевозможные способы достижения своей цели. При указании фамилии актера я описывал конкретную серию и эпизод, так что при желании проверить истинность информации было можно.

Мое желание поступить в училище «на Моховой» было так велико, что я признался в этом родителям, на что был дан отрицательный ответ в резкой форме. Но запретить мне мечтать они не могли, поэтому я взахлеб описывал своим слушателям смешные истории со съемочных площадок. О! Они были поражены и повержены моей неуемной энергетикой и раскованностью. Эта работа, приуроченная к 23 февраля, могла стать для них интересной и занимательной в моем лице. Напоследок я оставил им свои училищные координаты и ФИО. И проследил, чтобы все было записано правильно в их блокнотики. Я уже видел блеск в их глазах, когда меня под бурные аплодисменты душещипательных снобов-нахимовцев-танцоров выперли из актового зала. После этого, набравшись терпения, я ждал…

Прошел октябрь… ноябрь… декабрь… январь, но никто не приглашал меня никуда. Я совсем уже отчаялся «засветиться» крупным планом и потому забыл обо всем этом.

Бегущая строка с печатающим звуком: «Тч-ч-ч-тч-тч-ч-ч-чтч-ч-тч — 7 февраля 2001 года от рождества Христова, день».

Сижу себе на уроке геометрии и вслушиваюсь в сотый раз в теорему Пифагора. После того, как нам поставили вместо нашего учителя этого усатого, похожего на моржа «капраза» Черенкова, больше мы ничего другого не слышали, кроме как «Пифагоровы штаны во все стороны равны». Скорее всего, это было обусловлено отсутствием знаний и навыка работы со справочной литературой. А поскольку этот МОРЖ еще и был непосредственно причастен к моему избиению в Москве, то и отношения у нас складывались молчаливо-холодные. Он «валил» меня, как мог, ставя двойки в классный журнал за все, что хотел. Буркая сквозь усы свои уставные «юморески», он впадал в нервный тик, глядя на меня, и начинал заикаться. Я серьезно задался вопросом о своей дальнейшей учебе. Но кому идти жаловаться? Справедливости мало в этом мире, а в этих застенках и того меньше. Никому нет дела до меня, ни родным, ни чужим.

Урок состоял из двух частей. После окончания первой части и перерыва СААВЕЙ предстал перед МОРЖОМ в связанном виде, со спущенными штанами и кляпом во рту. А ведь его не было всего несколько минут.

— СААВЕЙ!!! Что с вами? — задал грозно вопрос Черенков.

— М-м-м-м, — промычал тот сквозь кляп.

Тогда Чернышев нагнулся и вытащил кляп.

— Я сам, — ответил СААВЕЙ, поглядывая на класс и понимая, что никого сдавать нельзя. МОРЖ окинул взглядом связанные за спиной морским узлом руки, затем посмотрел на колышущиеся на голой попе волосики, вставил кляп обратно и, не поднимая САКУ с пола, продолжил урок. Во время урока СААВЕЙ с голой попой на заднем фоне сокращал свои мышцы, словно червяк, в попытках развязаться, приводя остальных в неописуемый восторг. Наше занятие прервал дневальный, просунувшийся в класс и после ритуальных извинений заявивший: «Попова вызывают к заместителю начальника училища!»

Я похолодел внутри. Конечно же, я общался со всеми начальниками в этом заведении, но меня в первый раз вызвали посреди урока. А это означало, что дело очень важное и не терпит отлагательств. В моей голове судорожно проносились поступки за последний месяц, возможно ставшие причиной столь неожиданного и срочного вызова. А таких, даже при приблизительном подсчете, набиралось предостаточно. В некотором ступоре я вышел из класса и побежал в спальный корпус бриться и гладиться, чтобы перед начальством выглядеть достаточно сносно…

ТУК-ТУК.

— Войдите! — раздалось за гигантской дверью, и я вошел. Багровое лицо замначальника училища сразу бросилось мне в глаза. Затем я заметил какую-то женщину, активно жестикулирующую и пытавшуюся что-то доказать моему начальнику. Я еще больше похолодел и принялся перебирать возможные варианты событий, которые могли меня скомпрометировать вместе с этой особой. Развернувшись, она замолчала и уставилась на меня.

— Это он?!! — спросил капитан первого ранга, кивнув в мою сторону подбородком. Она присмотрелась и сказала:

— ОН!!!

«Я? Что — я???» — пронеслось в моей голове. Мне становилось дурно, я бессильно обмяк, ощутив слабость в коленках. Так, ей примерно пятьдесят. Не помню, не видел. Главное, все отрицать. Скорее всего, меня перепутали и скоро это прояснится. Вряд ли между нами что-то было. Что ей надо? Что это за опознание?

Ее голос перебил мои мысли:

— Ты что, не помнишь? Тогда, на танцах?

О, Боже! Какие танцы? Неужели, я настолько напился, что ничего не помню? Ранее за собой такого не замечал. Я почти весь месяц сидел здесь безвылазно и забавлялся с эротическими журналами.

— Нет, не помню, — а в мыслях: «Что они на меня вешают? Разбой? Никогда не занимался такими вещами. Изнасилование? Если меня на ней силой женят, то я убью ее в первую же ночь. Идиоты, она же не в моем вкусе. Хамство? Скорее всего. Но почему же я ничего не помню? Может, у меня амнезия?»

Но голос этой женщины снова вывел меня из размышлений:

— Саша, ты что? Мы же ведь с тобой виделись в октябре и говорили о съемках репортажа о нахимовцах. Не помнишь? Канал Рен-ТВ?

Блин! Какое облегченье! Конечно же, я сразу все вспомнил.

Начальник улыбнулся и сказал:

— Они едут к тебе на эти выходные. Надеюсь, понятно?

— Э-э-э. Но у меня в эти выходные день рожденья…

Мой день рожденья приходился на 11 февраля. Поступив в это училище, я выяснил, что этот день негласно признан Днем РЫБЫ. Для тех, кому это непонятно, поясняю: в этот день третий курс бил второй и первый, рвал на них одежду и вымогал деньги на подписание ПРИКАЗОВ. Приказы рисовались заранее и в них указывались фамилии желающих присоединиться к званию ПИТОНА. Сумма оговаривалась заранее, давалось время на ее накопление, но в целом была, например, для меня неподъемной. Кроме того, ты был обязан (если ты первый курс) «проставиться» (алкогольно-пищевые инвестиции) своему ПИТОНУ. У каждого в классе изначально есть личный номер по списку, состоящий из четырех цифр. Например, мой номер 54–26 — пятая рота, четвертый взвод, двадцать шестой в первоначальном списке. Мой ПИТОН из четвертого взвода нечетной роты третьего курса с таким же номером в списке. А второй курс, наверное, машинально бил первого уже на следующий день. Такие вот традиции. Я же хотел первый раз за несколько лет хоть как-то отметить день рождения, а теперь все отменяется…

— Ну и прекрасно! — радостно отозвалась женщина-репортер. Я подумал: «Ничего прекрасного». А вслух сказал с элементами восторга:

— Конечно же, прекрасно!!!

Она ушла, оставив наедине меня и заместителя начальника училища. Дальше опишу примерно, что он мне на все это сказал.

— Если ты…(глубокий вздох) Если ты…(еще вздох) Если ты чего-нибудь ляпнешь, сам понимаешь чего… Так вот, не видать тебе выпускного из этого училища, как своих ушей… (набирает полную грудь воздуха)… ты никогда не закончишь этого училища!! Понял?!! Ты знаешь, что они всем здесь плешь проели, пока тебя искали. Им предлагают отличников здешних, а они ни в какую. Говорят, давайте нам Попова из пятьдесят четвертого класса. И все. Что тут поделать? Дали. Но ты все-таки запомни, что я тебе сказал. Хочешь закончить? Думай что говоришь!

После этого разговора в моей голове появились два антипода. Один из них хотел рассказать о наболевшем. Чтобы предупредить людей о предстоящем испытании. А второй, неожиданно для меня, захотел окончить это училище. Ведь до выпуска каких-то три месяца. Столько вытерпеть, чтобы за шаг до финишной черты все бросить? Как это ни грустно, победил второй.

Тууу-тууу-тууу — это я звоню отцу.

— Алло! — его голос всегда заставлял меня вздрогнуть, тем более сейчас. Я поведал ему о предстоящем посещении нашей квартиры репортерами.

— Ты АХУЕЛ!!! — заорал папа в трубку с продолжением гневной тирады. Но ничего не поделаешь. В субботу я под прицелами камер, пересек наш город и оказался дома. Папа надел одну из многих масок праведного ангела и хлопотал по дому, пытаясь поставить чайник и всех угостить «утопленничками» (чайными пакетиками). И пошло-поехало. То кино, в котором я без сучка и задоринки, словно робот, утверждаю о высококультурном существовании воспитанника НВМУ. Я ненавидел себя в эти секунды. Я, возможно, сделал первый шаг к такому же притворному существованию, как мой отец. Но страшнее для меня была сама мысль жить с ним в одной квартире, где он мог ногой открыть любую дверь, заявляя: ЗДЕСЬ ВСЕ МОЕ!!! Он приходил домой словно король, садился в зале в кресло и ждал, пока ему разогреют и принесут еду на подносе. Если он был в плохом настроении, то мог запустить в тебя этой едой или облить молоком (чаем или кофе). А потом мог хлопнуть дверью и пойти «нажраться» до невменяемого состояния дешевого пива и начать буйные разборки. Для этого он переодевался в свою офицерскую форму и, бренча медалями, кричал, распуская руки: «Ты — матрос! А я офицер! Ты никто! А я белая кость!»

…Я стоял перед камерой и внутренне переживал, что не могу сказать правды…

…Выпуск прошел 15 июня 2001 года. На празднование я не пошел с одноклассниками. Мне единственному родители не дали денег (три тысячи рублей), потому что посчитали, что не заслужил. Но мне было стыдно в этом признаться, и поэтому я заявил, что не желаю участвовать в очередной пьянке. Я никого не хотел видеть. Получив отпускные за три года, я пошел и потратил их на «Апрашке», купив футболку и джинсы. Только на это и хватило. За все то время, которое я провел в училище, мне не было куплено ни одной вещи. Конечно, зачем? Ведь я же на полном ГОСОБЕСПЕЧЕНИИ. Отец вновь наорал на меня, заявив, что я растратчик и транжира. Я, придя домой, выпил бокал шампанского в компании ненавистного мне отца и лег спать. Ночью он меня разбудил, чтобы прочитать очередную ПЬЯНУЮ лекцию, о том, какая я неблагодарная свинья.

Так кончились мои нахимовские будни…

Р.S. Через тридцать дней я должен буду продолжить обучение в числе курсантов ВМИИ им. Крылова, бывшем им. Дзержинского. Куда и явлюсь в указанный срок.

Глава 19/1 (Низино)

Когда в жизни происходит что-то интересное и стоящее, то хочется этот момент схватить, поймать, запомнить все: запах, вкус, ощущение, место, обстановку, свет. Чтобы при желании мысленно перенестись туда и пережить все заново. Но именно когда ты переживаешь все это, в ту самую секунду, очень сложно записать ЭТО на бумагу. Не хочется тратить время на занесение фактов своей жизни, как будто ЭТО — документ, подтверждающий твое существование. Считаю данное поведение кощунственным и оскорбляющим саму суть и яркость жизненного момента. И только спустя время, когда события наложились одно на другое, и выстроились все ваши линии судьбы, тогда и можно попытаться выстроить все в сюжетную линию, понятную вам самим и окружающим.

А. ПОПОВ.

Если кто не знает (я, например не знал), НИЗИНО — это поселок городского типа под Петергофом. Воинская часть, в которой мы служили-учились, казалась необъятной. Забор местами подчеркивал границы, но в целом только лес знал, где она заканчивается. До самого Низино километра три, не меньше — и пустота. Вы спросите, что я там делал и как там оказался? Тогда вы, наверное, пролистнули книжку, и сразу окрыли ее на этом моменте. Но вкратце: я окончил Нахимовское военно-морское училище и попал в это училище-институт. Там случилась путаница с кадрами и с факультетами.

Сначала я попал на «дизельный». Каждый факультет — это мирок, в котором есть свой царь (начальник факультета) и все остальные: крепостные, бояре, свита. Так вот, в царстве пятого — «дизельного» факультета образ здоровой жизни переваливал за все среднестатистические рамки, потому что «ЦАРЕМ» оказался бывший спортсмен, занимавшийся то ли одним, то ли сразу несколькими видами спорта. «На картошку» он курсантов выгонял точными попаданиями из пневматического ружья. Вы, наверняка, не раз пользовались такими в тирах, но вряд ли знаете, как неприятно выковыривать металлические пули из тела (синяки потом размером со спелое яблоко). В общем, спортсмен-охотник. Наверное, это похоже на ваш мир? Президент увлекается теннисом — все за ракетки, дзюдо — все на татами. Жду не дождусь, когда президент будет заниматься тантрическим сексом, даже на выборы пойду. Интересно просто, что же тогда будет?..

Так вот, курс молодого бойца (КМБ), для меня уже не первый, пришелся на период выхода популярного фильма «Солдат Джейн». Если кто не помнит: в этом фильме девушка проходит специальную подготовку для «наикрутейшего» подразделения морских котиков. Их тренировка делилась на три этапа (по моим лично представлениям и понятиям). Этап первый: растаптывание личности и определение психологического и физического пределов. Неприспособленные выбывают. Этап второй: перемешивание в коллективе. Личные неприязни должны быть устранены. Выполняется это только путем внедрения принципа «один за всех и все за одного». Вовремя подтянутые к героям внешние трудности объединяют их в единое целое. Этап третий: возвращение новой и более сильной личности. Олицетворение смерти и перерождения. Скажем так, большинство в этом фильме увидело только первый пункт. Их привлекли власть над людьми и сам факт унижений этих людей. В их головах отложилась схема: мученье — крутизна. Поэтому и получилось: готовили как спецназ, а в итоге — стадо дебилов с таким же пониманием реальности. А проблема в том, что нет объективного понимания происходящего.

В общем, к концу КМБ я снова хотел есть и спать. Жира в теле совсем не осталось. Но в этот раз не из-за того, что еды не было. А из-за того, что старшины, копируя поведение из фильма, не давали времени поесть.

— Встать! Сесть! Встать! Сесть! — приседали мы так почти весь обед или ужин. Или забегали по лестнице вверх и вниз.

— Все, ваше время приема пищи закончилось! — говорили они, и мы бежали очередной кросс, по кругу, пока они загорали в центре стадиона. Бежали и выблевывали то, что было с таким трудом помещено в наши желудки. В общем, все нормально. Это не будущие офицеры, а тренеры по фитнесу, обреченные вести группки для лысеющих геев-меценатов (О как!). Я надеюсь на это.

Примерно в таком состоянии меня застал конец августа. Последние теплые деньки. Потому что дальше может быть или сразу зима, или лондонские дожди. Наступило время «Ч». «Ч» ерезвычайного произвола по сбору картошки, по другому не назовешь. Одетые в грязные, рваные робы, подстриженные наголо, мы напоминали свежепривезенных узников концлагеря (кости еще не торчат). Мы стояли на плацу в субботу в десять утра, и мне безумно хотелось быть чистокровным евреем именно по субботам, чтобы ничего не делать. Хотя по пятницам я бы с удовольствием становился мусульманином — с той же целью. Ну, а по воскресеньям, само собой, хотелось предаваться лени под православными флагами (вы уж все не серчайте, правда, очень хотелось).

Погрузка в автомобили закончилась быстро. Хотя автомобилями это было трудно назвать. Какой-то антикварный выкидыш для перевозки скота. Громко пердя и кашляя, «говновозки» помчались в синюю даль (о, как поэтично!). Кабриолеты 37 года выпуска имели странную конструкцию, благодаря которой путешествовать в них представлялось возможным, устроившись подальше от бортов. Иначе они могут открыться, и ты вывалишься в дорожную пыль. И на корточках, потому что если ГАИ увидит, «пешком пойдете!» В такие моменты кажется, что все это кино. Что сверху летит кукурузник, в котором звучит «Полет валькирии», и внутри сидит боевой генерал. Там, с высоты мы ему кажемся боевой колонной, готовой бросаться на танки и погибать один за другим, пока не кончится горючее у вражеских машин. Он уже с умилением представляет, как будет говорить пламенную речь на братском захоронении и пускать прощальную слезу. Вот камера опускается ниже, задерживается у перепачканных лиц сидящих на дне кузова героев. В их лицах читаются отрешенность и обреченность. Они все понимают, что впереди их ждет КАРТОШКА. Она — страдалица земли. Ее столько раз проклинали поколения военнослужащих, что пора бы ей стать размером с арбуз и расти на поверхности, для удобства. Думаю, что скоро так и будет, раз начали гены камбалы добавлять. Мутантами скоро все будем, как и картошка.

Машина подъезжает к полю и останавливается. Ветерок, обдувающий нас, исчез, и теперь я чувствую запах, который издает наш «камуфляж». Ха! Я понял! Нас так одели, чтобы картошка за своих принимала. Ну, или чтобы сама вылезала, корчась от вони и смеха, глядя на нас. А что? Тот парень со звучной фамилией Кулибин в углу автомобиля очень даже похож на картошку, только фамилия не та. Но пахнет точно так же. Старшины в кабинах сидят все в чистом, как надсмотрщики. Хотя, если вдуматься, они таковые и есть, сейчас выгонять из машин будут.

Четыре футбольных поля с бороздками для «археологического» копания в поисках «Петра творенья». И копаешься. На коленях — холодно. На корточках — ноги быстро затекают. Руки черные, как и лица. Из носа сопли вперемежку с черноземом капают. Потом усы гуще растут, проверено. Собрал мешок — закинул в машину. Еще один собрал — туда же. А солнце еще высоко. Пробовали есть картошку сырой? Не пробовали? Ну и не надо. Гадость еще та. Хрустящий крахмал с комьями земли, скрипящими на зубах. Есть так хочется, что аж в сон клонит. Почти не осталось сил на эту монотонную и скучную работу.

Картофелина взмывает в воздух. Летит по дуге к цели. Снижается и с хлопком приземляется кому-то на пятую оттопыренную точку. Сам за время полета присаживаешься, смотришь боковым зрением на поражение цели и тихонечко радуешься, как идиот. Через минуту и в тебя прилетит клубень, огреет по спине и разлетится на составляющие по полю. Веселье прекращается, когда сзади подлетает старшина и прикладывается «кнутом» (ремнем с железной бляхой) по телу. Поморщишься, сжимая зубы, и молчишь. Один раз, конечно, закидали картошкой старшин-уродов, так потом всю ночь кросс сдавали в противогазах. Больше не хотелось подобного, поэтому просто плевал им в еду при «заступлении на камбуз». Росла тихая ненависть, и притуплялись все ощущения. К обеду ты уже робот. Обед был вкусным, но маленьким. Пирожок и вода с молоком. Полчаса перерыв и потом снова за работу. Получив свою порцию, я отошел в самый конец поля, туда, где заканчивались «траншеи», и увидел овраг. В нем, глубоком «окопе», росли какие-то кусты, прикрывающие со стороны поля густыми листьями.

— Пихта! — подумал я.

— Да ладно? — подумала «пихта».

Здесь я прилег на землю и увидел над собой небо. Почему люди его обычно не замечают? Все время под ноги себе смотрят и не видят его, почему? Ведь оно такое красивое! Небо над «Аустерлицем» прижало меня к земле своей красотищей и заодно веки закрыло. Полчаса. Всего полчаса подремлю и встану…

Гул приближался ко мне и постепенно нарастал.

— Что за гул? Блин! Сколько же сейчас времени? — я открыл глаза и увидел низко летящий самолет, от которого и исходил шум. Небо становилось темнее со скоростью выключаемого монитора. Поднявшись из оврага, я обнаружил, что остался один. Только пустые полиэтеленновые мешки для сбора картошки, словно перекати-полеиз фильмов про ковбоев, шелестя, проносятся по земле, подскакивая и переворачиваясь. Жуть, в общем. (И мертвые с косами стоят, и тишина).

Первая мысль: Во БЛЯЯЯ!!!

Вторая мысль: Как добираться-то до казарм?

Третья мысль: Сколько сейчас времени? Небось уже записали как дезертира?

Четвертая мысль: Смотри мысль первую.

Добирался долго, хорошо хоть запомнил направление, откуда нас привезли. Больше всего порадовали глаза одиноких в это время суток на проселочных дорогах автомобилистов, когда я пытался «голосовать» на обочине. Я представляю, что они видели в свете своих фар. Из темноты на обочину выходит человек в грязных оборванных лохмотьях, на которых местами темные сырые подтеки сырой земли, похожие на впитавшуюся кровь. Весь по макушку в земле, с вытаращенными глазами и вытянутой рукой. Меня явно принимали за маньяка или, на крайний случай, за прокаженного сумасшедшего, который мнит себя в полнолуние земляным червем. Машины объезжали меня стороной, резко дергаясь в сторону, как при испуге. А я брел в своих тяжелых «говнодавах» в сторону казармы, и думал только о том, что все, наверное, с ног сбились, разыскивая меня по периметру. Оказалось, что об этом думал лишь я один. Поздно ночью я завалился в роту и начал раздеваться, стряхивая с себя комки земли. Никто не искал меня. Все, кроме дневальных, мирно спали в своих кроватях.

А я умылся холодной водой, размазывая по лицу чернозем и, ложась спать, еще раз подумал: «Во БЛЯЯЯ…».

Глава 19/2. Всякое бывает

— Сви-и-и-инн! Св-и-и-н! Свин! Твою мать! — это я ему кричу.

СВИН — это мой одноклассник. Попадая в военную систему, ты теряешь свое имя вместе с волосами. Волосы отрастают, а имя не появляется больше в этих стенах. Если тебя назвали по имени, будь осторожен — от тебя что-то хотят, возможно, отпечатки пальцев.

Твое имя коверкают, спрягают с фамилией, сокращают, переводят на другие языки. Или находят внешние сходства с представителями флоры, фауны или звезд телевидения. А СВИН сразу сказал коротко и ясно: мол, так и так, я — СВИН! И хрюкнул. Все засмеялись и стали его называть только так. Двухметровый, худой и с бегающими свинячьими глазками (крупным планом бегающие глазки), он был хулиганом и попирателем морали. В общем, он мне очень понравился в плане чувства юмора. С ним было здорово бесить командира. СТОП! (Крупным планом командир). Теперь подробнее о командире…

Однажды его привели и сказали: «Дети, это — ваш „Папа“, капитан третьего ранга АГЕИЧ. Прошу любить и жаловать». Так вот, этот день я не запомнил, только мысль, что не родня он мне, пробежала в голове, споткнулась, упала и затихла.

Ростом метр девяносто, худой, как подросток, употребляющий амфетамин каждый день и скачущий под любые содрогания в атмосфере звуковыми волнами. С огромным, похожим на флюгер носом, из которого торчали амазонские дебри волос. Может, там и жил кто-нибудь. Например, маленькие-маленькие народы, которые вели бесконечную войну в его черепной коробке за право обладания сопливыми ресурсами (крупным планом: карлик, раздвигающий руками высокие заросли тростника, он оглядывается по сторонам и исчезает в густых растениях). Внешне он был похож на эволюционировавшее насекомое, скорее всего, на богомола с глазами. Даже не с глазами, а глазками (крупным планом: таракан с шевелящимися усиками, спрятанными под толщей хитинового покрова). Поначалу они ошибочно были восприняты как хитрые. Но это только поначалу. А в глаза они превращались каждый раз, когда он видел меня.

И в одежде у АГЕИЧА был свой неповторимый и индивидуальный вкус. Он даже военную форму умудрялся, хотя это кажется невозможным, сделать еще более непривлекательной. Кремовая рубашка на каждый день с серым от грязи воротником. Засаленные до блеска штаны и китель (пиджак) с погонами капитана третьего ранга. С одного постоянно вываливается звездочка, потому что держится на одном усике вместо положенных двух. А теперь, ВНИМАНИЕ, фуражка! Чудо асимметрии на его голове. Козырек на тридцать градусов смотрел вправо, кокарда на тридцать градусов влево. И все это относительно его носа. Двуглавый орел сильно выпирал вперед, видно, пытаясь улететь. То, что она была засаленной и грязной, не буду лишний раз упоминать. Галстук сам принимал решение, с кем быть сегодня солидарным. С кокардой? Или с козырьком?

Еще он очень любил чай. Безумно любил. Ночью, в тишине он заваривал большую банку чая и пил его максимально громко: «Усп-п-сп-пмням-мня-я-ям-мняммням-мням!» И крякал в конце этого длинного сигнала, причмокивая, как доктор Зольдберг: «Ак-х-х-хк-х-с-с-кха-а-ааа!» Поведение его было, мягко говоря, неадекватным. Поэтому существовало несколько легенд его появления в наших рядах.

Легенда первая, криминальная.

Наш настоящий командир ехал из города Владивостока две недели в поезде с посторонним сумасшедшим бомжем в одном купе. Уже сойти с ума можно, только от количества времени проведенного в дороге. И вот, в одну из ночей, под мерный шум колес бомж придушил его и выкинул в окно. Завладев документами и одеждой, он побрился и прибыл в Петербург. Где его и приняли служить, не проверяя документов (из-за нехватки кадров).

Легенда вторая, банальная (основана на реальном анекдоте).

Резвые сперматозоиды мчались по трубам матки к яйцеклетке, чтобы оплодотворить ее. За толпой белых головастиков, стараясь изо всех сил, ковылял хромой и убогий. Но он не поспевал за соперниками. И тогда он пошел на хитрость, единственную в своей жизни. Он закричал: «Эй, парни, вы не в ту сторону плывете! На развилке надо было свернуть налево, а мы помчались направо!» Сперматозоиды остановились в нерешительности и задумались. Один из толпы крикнул: «Я первый!» — и помчался назад. Остальные, не желая отдавать первенство выскочке, помчались за ним. А хромой и убогий, приговаривая: «Хотите сильного и здорового ребенка? Щас! Что получится — то получится!» — не торопясь, добрался до пункта назначения. «Через пять месяцев день рожденья, — кряхтел он, впиваясь в яйцеклетку, — жаль, мамаша не знает…»

Через семнадцать лет во врачебном кабинете: «Простите, но ваш ребенок не способен учиться в институте, — и чтобы утешить мамашу, доктор продолжает, — ему лучше попробовать себя в военном деле». В мыслях врача: крупным планом взрыв и дымящиеся сапоги. КОНЕЦ. В кадр попадает худой подросток, пытающийся сфокусировать солнечные лучи у себя на руке. Когда получается, то от руки идет дым и пахнет палеными волосами. Парень с флюгерообразным носом морщится и отдергивает руку. Через секунду все повторяется. Врач на заднем плане громко вздыхает.

Легенда третья, фантастическая.

Инопланетяне внедрились в ряды военных, надев на своего шпиона человеческую кожу, как в фильме «Люди в черном». Зловеще, правда? Представляю, как ночью он снимал с себя кожу, закрывающую лицо, и шевелил щупальцами, моча их в сладком чае, причмокивая. Фу, мерзко!

Вот, примерно, и все легенды.

Голос его был очень тихим и, еле вываливаясь из непропорционально большой головы во время командования, переходил на писклявый фальцет. Когда ОН пытался кричать, то голос становился похожим на возгласы резиновой уточки, которую запускают в ванну детям. Поэтому «Равняйсь!» и «Смирно!» вызывали дикий хохот всего батальона, не только нашей роты. Звали его не помню как, но откликался он почему-то на «ЭЙ, Игорек!» А мы его как только не называли. Самое безобидное прозвище было Игорек-чаек (от слова чай)! И пришедшее вместе с выпускниками НВМУ, но твердо закрепившееся на практике ЛЕТУН.

В общем, он был «фантастически одаренным». Даже финансовая жилка в нем имелась. А вот и история, которая это вам докажет.

Наше новое для меня пособие-стипендия на военной учебе составляло 120 рублей. Еще одна интересная сумма, на которую военнослужащий должен подстричься, купить носовой платок, расческу, иголки, нитки, сигареты, мыло. Хотя сигареты и мыло выдавались. Но, пролежав на складах более чем четверть века, «ПРИМА» по крепости и вкусовым качествам напоминала лавровый лист. А мыло, имевшее звучное название «СЛОНЕНОК», отражающее ранимые души военных, отказывалось мылиться под холодной водой, которая только, как уже стало традицией, и шла из наших отечественных атрибутов сантехники. Стрижка в парикмахерской стоила от 60 до 100 рублей. Все зависело от выбора прически. Если ты простой брутальный парень, то налысо — 60 рублей. Если хочешь единственную модную стрижку во всей армии под названием «ЛОБОК» (это когда из головы на лоб пробивается чубчик, похожий на сорняк, а вокруг все так же лысо-коротко) — 100 рублей.

Поэтому эта смехотворная сумма использовалась в основном на стрижку. Но! У гения финансовых операций на это было свое мнение.

Собрав с роты (125 человек) по 120 рублей, он честно приобрел на всю сумму… туалетную бумагу. Учитывая, что рулон, носящий название «54 МЕТРА», стоил 5 рублей, это много, очень много. Кому и вправду интересно точное количество, может взять в руки калькулятор. Вы, наверное, засомневались в правдивости этих фактов, но я уверяю, что мы и сами смеялись, не останавливаясь, 24 часа в сутки 7 дней в неделю 365 дней в году. Иначе бы сошли с ума.

Его канцелярия оказалась забита купленным до самого верха, и в ней стало невыносимо тесно. Но он еще умудрялся находить место для складирования журналов эротического содержания. Не знаю почему, но он вдруг решил, что ОНИ под запретом и разлагают стройные ряды сексуально-активных военных. То есть служить можно, а на девушек смотреть нельзя.

— БРОМ? — спросите вы. А что бром? Скорее всего (спрашивать неудобно) он действует не на всех. Мне так лично кажется, что молодой организм, жаждущий эротических приключений, ничто не остановит.

Так вот, наш командир неожиданно подходил со спины и, как коршун, резким выпадом, с кряканьем выхватывал костлявыми руками журнал у витающего в эротических фантазиях паренька. И хихикал очень зло и тонко: «ХИ-ХИ!» Сопротивление оказывать нельзя — нарушение устава, да никто и не успевал.

Как-то раз «коршун» опустился с неба и на мой журнал. Две «стихии» сцепились не на жизнь, а насмерть. Своего я отдавать не собирался, но он, похоже, уже считал, что журнал принадлежит ему, и усердствовал не меньше моего. Одна часть журнала была крепко схвачена его цепкими потными ручонками. А вторая часть была в надежных руках вашего покорного слуги, не ослабляющего внимания за своими вещами. Такого поворота событий ОНО не ожидало. Но, закусив губу гниленькими крысиными зубками, пыхтя и краснея, тянуло в свою сторону полиграфическое издание «Для детей от 18 лет». Я, в свою очередь, тянул на себя. Вот так кино! Камера! Мотор! Крупным планом мои глаза, затем его. Мое готовое разразиться хохотом каменное лицо, затем его раздувающиеся ноздри с черными колосками-щупальцами, которые отвратительно завораживают.

— Отпусти! — пискнул он.

— Нет! — прыснул я.

Весь взвод, сидевший в это время за партами, молча наблюдал за процессом, водя головами из стороны в сторону, как на просмотре теннисного матча с боковой трибуны. Волна сдавленного смеха начинала нарастать. Я почувствовал себя снова в детском саду, где делил игрушку с «врагом детства» Вовкой, и мне снова четыре года. Я засмеялся, не пытаясь более сдерживаться. Эта мышиная возня (по-другому не назовешь) забавляла меня. Зато инопланетное существо, принявшее облик человека, всерьез пыхтело, подергивая сухожилиями и стуча по полу ножками.

ВНИМАНИЕ! Запрещенный прием! Перестав смотреть в его глазки, я немного присел и устремил свой взгляд на «Аншенвальский дремучий лес» в его носу. Спустя десять секунд он перестал подергивать журнал и попытался зрачками проследить траекторию моего взгляда, скашивая глаза. Спроецировать взгляд не удалось из-за длинного носа, и оно пропищало: «Чо?» А я в ответ сострил, не отрываясь от «зачарованного леса» и не выпуская из рук журнала: «Я знаю одного хорошего парикмахера…»

Класс взорвался хохотом, а АГЕИЧ, скривив губки в обиде, принялся с удвоенной силой бороться за обладание антиобщественной литературой. Но поскольку она являлась для меня единственной утехой в личной жизни, протекающей где-то в лесу, то позволить завладеть ею я не мог. Класс вовсю ржал и скандировал мое второе имя: «ПОПСА! ПОПСА! ПОПСА!»

И все было бы, наверное, по-другому, если бы кто-то в шутку не крикнул: «ИгорЕК, ЖГИ!» ИгорЕК собрал остатки своих сил и дернул эротику на себя. С треском двухмерный бюст Памелы Андерсен отделился от тела, оставив в моих руках филейную часть, и по инерции влепился в сосредоточенное лицо командира. Половины журнала оказалось достаточно для придания приличного ускорения, и ОНО улетело в открытую дверь, кувыркнувшись через голову.

Мои юношеские ассоциации сошлись на том, что этот момент более всего похож на финальную часть известного фильма «Чужие-2». Тот, в котором главная героиня выкидывает страшную галактическую «ЗЮКУ» в открытый космос…

Глава 20. Мистическая

Можете, конечно, не верить, но в моей жизни происходили странные, жуткие и необъяснимые события, каждое из которых оставило отпечаток в моей душе. Предупреждая ваш сарказм, хочу сказать, что до этих случаев я был ярым атеистом. Но некоторые необъяснимые судьбоносные обстоятельства изменили мою точку зрения относительно религии. Об одном из таких событий я и хочу рассказать…

В нашем батальоне в Низино было одно очень, не побоюсь этого слова, зловещее место — старый учебный корпус (УК). Бывало ли у вас так, что чувствуешь чей-то взгляд, который пронизывает тебя насквозь, заставляя резко обернуться? Бывало ли так, поворачиваешься — никого? Бывало, что ты все равно чувствуешь взгляд, даже примерно можешь определить, откуда он исходит, но там никого не видно? А у меня такое чувство слежки возникало постоянно при приближении к этому зданию. Даже днем, проходя мимо него, чувствовался жуткий холод, обжигающим вас ледяным и липким потом. Возникало чувство беззащитности и слабости, переходившее в дикую головную боль с необъяснимым чувством страха. Но кто в этом признается в мужском коллективе? Правильно, никто. Все будут громко смеяться и рассказывать пошлые анекдоты, отгоняя свой страх. Или пытаться все время находиться рядом с кем-нибудь из друзей. Ведь вдвоем (втроем, вчетвером) не так страшно.

Так вот, этот УК давно сгорел и зиял выгоревшими глазницами оконных проемов в три ряда трех этажей, обдавая днем холодом, а ночью страхом. Если бы была возможность его обойти, я бы непременно так и делал. Но таковой не имелось по простой причине. Он был соединен небольшим туннелем на уровне третьего этажа с нашим действующим учебным корпусом. УК стоял именно так, что его можно было увидеть практически отовсюду, как напоминание о непонятной слежке. Он виднелся между деревьями, когда я стоял на плацу. Он смотрел на меня, когда я бегал по стадиону. Он чернел издали при входе на КПП. Он дышал холодом, когда я возвращался с занятий. В его стены никто не входил, ну или старался не входить.

Однажды наш комбат, полковник морской пехоты рассказал историю, связанную с этим местом. Нет, он не посадил меня к себе на колени и не поведал об этой истории только мне. Нет. Он заметно волновался, когда всему нашему построенному на плацу «войску» (более 600 человек) зачем-то поведал вот о чем. Поскольку его слова передавать буду я, то и делать это буду от первого лица.

Давным-давно, когда сникерсы еще были редкостью, а жвачка заменялась детьми гудроном и древесной смолой, на этом месте стояла воинская часть каких-то сухопутных войск. И как из этого следует, был личный состав из срочнослужащих в количестве нескольких взводов, охранявших здешние склады. Дело было сразу после развала Союза. Шло активное разоружение и сокращение военных. Оставшиеся в должностях разворовывали склады, время от времени поджигая для устранения улик, ангары. А солдаты, предоставленные сами себе, пили самогон и шатались без дела и контроля. В одну из декабрьских ночей, с пятницы на субботу, во время сильной вьюги, несколько «срочников» горячих южных кровей, гогоча на своем языке, сверкая золотыми зубами и дыша перегаром, затащили в это здание девушку из соседнего поселка. Вдоволь над ней поиздевавшись и надругавшись, они убили ее. Ее нашли только весной, когда сугробы растаяли на заднем дворе, где всю зиму не убирали снег.

Никто тогда не понес наказания. Из-за недостаточности улик, некомпетенции деревенских «сыщиков», а может, из-за того, что звери, совершившие это, демобилизовались и уехали в свой аул, где их никогда бы не выдали местные власти, побратимые узами крови и времени (этого комбат не уточнил). После этого большинство военных вывезли, оставили только взвод под командованием старшего лейтенанта для охраны складов от полного разграбнения населением.

Спустя год этот офицер выпустил два магазина из своего табельного пистолета и два магазина из «калаша» в стены своего кабинета, находившегося в этом УК, и, полив все бензином, поджег. Выбежав из горящего здания, он продолжал стрелять в окна второго-третьего этажей, пока магазин не опустел. После этого вытащил пистолет и застрелился. Здание старого УК выгорело, но огонь не перекинулся на новую пристройку — наш учебный корпус, соединенную коридором на уровне третьего этажа, благодаря прибывшим на место пожарным.

Этот случай охарактеризовали как затянувшуюся депрессию молодого офицера с последующим помешательством и суицидом. Кто-то говорил, что он был не в себе и странно себя вел. Другие — что сильно пил. Кто-то считал его замешанным в преступные разборки бандитских группировок. В общем, как всегда, когда кто-то умирает, остальные пытаются все на него свалить. С мертвого не спросят. На всякий случай это подразделение расформировали и перевезли имущество в другое место. Несколько лет батальон пустовал.

Но пришло время, и начались ремонтные работы. Сгоревшее здание не стали трогать, все остальное покрасили, помыли, застеклили и разместили там первый курс курсантов училища им. Дзержинского и Пушкинского ВМИИ.

Есть такой пост — дневальный внешней охраны, сокращенно ДВО. У тебя есть напарник, с которым ты ходишь по определенному маршруту ночью на территории батальона. Ваше оружие — самый тупой (затачивать не дают) в мире предмет после кирпича, штык-нож. Он рассчитан на запугивание «малявок-школьников» — поклонников фильма «Рембо», но для того чтобы им поранить себя или кого-то, необходимо на него упасть или попасть им прямо в глаз. На моей памяти такого не случалось, поэтому и считаю такой вид оружия бесперспективным и менее опасным, чем отвертка. Но это все детали, для того чтобы поведать о случившемся…

Из записи дежурного по части:

02:32 — на КПП прибежал постовой ДВО и сообщил о том, что какие-то женские крики привлекли их внимание. Напарник послал его за помощью, а сам забежал в заброшенный учебный корпус.

02:37 — по тревоге построено все подразделение ДВО и направлено в это место для возможной помощи.

03:00 — в здании никого не обнаружено. Поиски продолжаются. Напарник утверждает, что видел своего товарища, входившего внутрь на призывы о помощи какой-то девушки.

04:00 — лично еще раз обследовал все здание и, уже собираясь уходить, заметил парня. Он сидел в углу на корточках, одетый в брюки и тельняшку. На вопросы о том, что произошло, и куда делась остальная одежда, молчал. Вся его голова была усеяна седыми волосами. Он раскачивался из стороны в сторону, глядя куда-то вбок и вверх. И, взглянув в мои глаза только раз, сказал: «Если бы вы увидели то, что видел я, вы сошли бы с ума». После этого его затрясло, и он упал в приступе, похожем на эпилептический припадок. Он умер через месяц, так и не выходя из комы…

Вот такую вот историю рассказал нам комбат. Конечно же, как и многие слушатели, как и вы, я не сильно-то поверил этому, посчитав, что комбату нужно зачем-то отогнать нас от той части батальона. Мы посмеялись и забыли об этой истории.

Однажды я, СВИН и товарищ по фамилии Малютин (эпизодический товарищ) решили «откосить» урок и спрятаться в старом здании. Мы забрались на второй этаж и, присев, начали рассказывать забавные истории из жизни. Смеясь и покуривая сигареты, иногда затихали, чтобы не пропустить тот момент, когда нас услышат и попытаются поймать офицеры. Все было спокойно, а наше местоположение и особенности здания позволяли даже в случае обнаружения скрыться от преследователя. Коридор тянулся на всю длину покрытых сажей стен и боковых перегородок, ответвлений в бывшие отдельные кабинеты, что открывало нам вид на противоположную сторону. Рядом с нами находился лестничный проем (такой же на другой стороне), а мы хоронились у перегородки рядом.

— На второй этаж еще подняться нужно, — размышляли мы и продолжали приятное времяпрепровождение (на третий этаж нам не хотелось подниматься из-за странного чувства дискомфорта). Вдруг СВИН напрягся и сказал: — Слышите?

Мы затихли и прислушались. С противоположной стороны здания, по коридору кто-то приближался к нам, неторопливо стуча каблуками. Цок-цок, цок-цок, цок-цок, — приближался звук, похожий на стук девичьих туфель. И чем ближе и громче он становился, тем быстрее начинали стучать чьи-то ноги, приближая их владельца к нам. Набойки из металла многие ставили себе на подошву для меньшего износа обуви, поэтому это мог быть кто угодно. Цок-цок, цок-цок, цок-цок, — засеменили чьи-то ноги, переходя на бег и со звоном разнося по стенам приближающееся эхо. Мы не выдержали и высунулись из-за своего небольшого кирпичного застенка. НИЧЕГО. Звук исчез. Спрятаться негде, все как на ладони.

Наша компания немного успокоилась и принялась снова рассказывать истории. Показалось — подумали мы. Но уже через несколько минут тишину снова нарушил этот звук приближающегося человека, переходящий на бег: цок-цок, цок-цок, цок-цок. Что-то приближалось, и на этот раз громче и быстрее. Оно неслось со всех ног к нам. В этот раз, когда мы выглянули из-за перегородки, звук не стих и, став еще громче, шел на сближение. Но визуально никого не было. Перепугавшись, мы выбежали на улицу и больше туда не входили. На третьем этаже, на черной от сажи двери, ведущей к новому корпусу, мы тогда нашли надпись, сделанную чьим-то пальцем: «Это вход в АД». Возможно, вы скажете, что это плод богатого воображения. Мы тоже об этом подумали. И чем больше времени с этого момента проходило, тем больше мы в этом себя убеждали. Но потом подобное произошло с целым взводом. Этих ребят отправили на уборку окрестной территории, и когда пошел дождь, они спрятались на втором этаже. Чьи-то подобные шаги, переходящие на бег, были приняты за шаги командира, и все высыпали на улицу в объятья другого проверяющего офицера.

— А кто же тогда там? — задавались мы вопросом и снова убеждали себя, что все показалось. Но уже, например, у нашей троицы не так убедительно это получалось…

Был такой наряд в той стороне, в действующем учебном корпусе, почему-то соединенном с проклятым зданием. Вахта заключалась в протирании штанов на первом этаже за столом у окна с 21:00 до 09:00, когда приходят преподаватели и сам комбат. Байки про эту вахту ходили всякие (про шумы странные, про чей-то плач). Но я посмеивался над рассказчиками, правда, после звука тех шагов не так сильно. Все мое нутро чувствовало что-то необъяснимое в этом месте, но рассудок успокаивал железной логикой, объясняя все банальным воображением.

Моя вахта пришлась на одну из декабрьских ночей с пятницы на субботу. Конечно же, мы несли вахту вдвоем с товарищем, деля ночь пополам. Но, как это обычно бывает, я должен был ему одну вахту и предложил отстоять в данном случае один. Рассуждал я так: возьму с собой журналов, почитаю, а когда надоест, подремлю. Еще возьму хлеба, перекушу перед сном. Кому я нужен? Никто не придет и не проверит, ведь пятница — почти вся страна к десяти вечера уже пьяная. Так что, думаю, к полуночи все спать будут.

Товарищ в итоге согласился, и я пришел служить свою вахту один. Несколько эротических журналов, утаенных от моего придурковатого командира. Пара кусков хлеба, которые немного подсохли и обветрились. Неплохое лакомство, снаружи как сухарик, а внутри еще мягкий хлеб. Застревает крошками в зубах и продолжает послевкусие, когда пытаешься извлечь кусочки языком. А если прижать сверху раскаленным утюгом и подержать, то получается обалденный горячий тост. Соскребываешь его и ешь, пока не остыл.

Вот я сижу за похожей на стойку ресепшен тумбой. Позади окно. Передо мной лестница, ведущая на следующие этажи. Справа входная дверь, которую я запираю до утра на замок и щеколду. Если выйти из-за «стойки» и пройти несколько шагов вперед, то окажешься в коридоре с двумя окнами по концам, одно из которых выходит на сгоревший УК. По этому же коридору можно пройти в туалет…

Погода портилась, явно решив сегодня занести нас снегом. С утра моему взводу, ответственному на этой территории, придется много снега «вертолетами» и лопатами убирать. «Вертолетами» мы называем гигантские железные совки с ручками, с которыми могли управиться только двое или один с хорошими физическими данными. Ложишься грудью на поперечную ручку так, что она упирается в подмышки и «вперед с песнями» играешь в бобслей, воображая себя бульдозером. С каждым шагом в твой скребок попадает все больше снега, и постепенно становится все тяжелей двигаться. Тогда переворачиваешь всю эту массу снега вместе со скребком на бок и продолжаешь. Позади «вертолета» остальные с лопатами закидывают остатки на образовавшиеся «правильные и уставные» сугробы периметра. Когда скребок врезается во что-то невидимое (камень, яма, выступ) под снегом, больно бьешься грудью о железо, как «при аварийной посадке», и материшься, потирая ушибленное место. Наверное, поэтому и назвали вертолетом…

Поднимут, наверное, пораньше, чтоб к завтраку все чисто было. Да и ладно, неважно. Я походил по этажу, подергал двери за ручки, проверил их недоступность. Сходил в туалет. Позвонил в роту, узнал, что нового произошло — ничего. Позевал. Покачался на стуле. И принялся читать журналы, уже открытые на самых пикантных страничках, где «самое интересное» заретушировано квадратиками и черными прямоугольниками. Чем хороши эти издания — их можно откуда угодно начинать читать, и все сразу понятно: «Его напряженный и могучий розовеющий ствол резко вошел в нее, и она застонала от сладости момента…» И кончается всегда все хорошо: «Судорога прошла через их взмыленные от пота тела, и они обмякли, растворившись в объятьях друг друга». Самый что ни на есть «хэпиэнд», лучше не придумаешь. Блин, так же хочу. И почему в самый разгар гормональной феерии, граничащей со сперматоксикозом моего молодого организма, я должен быть лишен плотских утех с представительницами противоположного пола и вместо этого «охранять» Родину? Единственное, что утешает — что в царской России срочная служба длилась 25 лет. С ума сойти можно! А у нас пока два года, да и то пытаются сократить из-за избытка «кришнаитов» и «вечных студентов»…

Прошло несколько часов. Погода не на шутку разбушевалась. Буран в темноте ночи нес полчища снежинок и раскачивал подвешенный к ветке дерева фонарь. Тот с жалобным скрипом метался из стороны в сторону и иногда гас от плохого контакта в проводах: скрип-скрип, скрип-скрип, скрип-скрип…

Наступила полночь. Ничего не произошло. Но в ту ночь я кое-что понял — мистика происходит позже совмещения больших и малых стрелок часов на цифре 12… В два часа одну минуту (помню, как смотрел на часы) зазвенел, разрывая тишину, дребезжащим звуком телефон. Я подумал, что звонит дежурный по части, и поднял трубку. Ту-у-у-у, — раздался длинный гудок в глубине трубки. Странно. Но звук телефона продолжал разноситься эхом по этажу. Звук исходил от старого, в массивном пластмассовом корпусе желтого цвета телефона, висевшего на стене в нескольких шагах. Его не использовали уже очень давно из-за неисправности (при мне он точно не работал), но его почему-то не убирали отсюда. Трубка подпрыгивала, дребезжа на рожке, и приземлялась на место.

Дилинь-дилинь… Дилинь-дилинь… В человеке есть две силы, толкающие его вперед. Первая — страх, а вторая — любопытство. И эти две силы толкали меня в спину одновременно… Ладони взмокли, спина покрылась потом, дыхание участилось, сердце стучало, как после двух километров кросса. Я подошел, потрогал оборванный провод, торчащий из аппарата в никуда, и снял трубку. Наступила тишина… Стих звон… Я медленно, как будто оттягивая момент, поднес ее к своему уху. И услышал механический треск, как от помех приемника, когда ловишь волну, а ее в этом диапазоне нет. Сквозь этот шум раздавались непонятные всхлипывания и причитания. Кто-то плакал и просил тихо, словно шепотом, чтобы кто-нибудь рядом стоящий не услышал: «Помогите… кто-нибудь… помогите… меня убьют…» И снова — хнык-хнык (звук, похожий на всхлипывания).

Я стоял у нерабочего телефона, одной рукой крутил торчащие из него оборванные провода и съеживался от холода, проникающего глубоко ко мне в душу и тело. Казалось, я сейчас не смогу вздохнуть от ледяного комка, застрявшего в моей груди. Усилием воли я отдернул ухо от трубки и повесил ее на место. В моей голове быстро-быстро пробежала мысль: «Есть люди, которые от испуга бледнеют. Их кровь оттекает от головы, и они входят в ступор. А есть такие, которые краснеют. Их лица наливаются кровью, и они начинают молниеносно действовать. Я холодный, потому что такой, как первые?» Я посмотрел на свои бледные руки с синими прожилками и выдохнул из себя ледяного «ежа», колющего мое горло. Было ощущение, словно меня легонько ударили в кадык.

Телефон продолжал дребезжать, подбрасывая трубку на рычажке. Меня начинало трясти. Нет, не мелкой дрожью, а телепать, словно от лихорадки. Я пятился от телефона к себе за стойку, когда сквозь звон услышал знакомый шум. Шум шагов на каблуках. Тот самый, что разносился в заброшенном здании. Теперь он отчетливо раздавался где-то на третьем этаже, где располагался вход, с обратной стороны которого на закопченном от сажи дверном косяке кто-то пальцем вывел «Вход в ад». Каблуки стучали по каменному полу то в одну сторону, то в другую, и сопровождались душераздирающим плачем, переходящим в истерический вой и прерываемый всхлипываниями. У-у-ы-ы-у-у-а-а-а-у-у-м-м-м-и-и-у-у-м… — громкий выдох и снова плач. Плач бьющейся в истерике девушки. Вот тогда я и вспомнил историю, рассказанную комбатом. Страх пригвоздил меня к месту. Я бессильно осел на свой стул, словно из меня выкачали все силы. Поднял трубку своего телефона, чтобы позвонить дежурному, чтобы прислали кого-нибудь, неважно зачем. Скажу, что кто-то пробрался в здание, что нужна помощь.

Я уже снял трубку, чтобы набрать короткий внутренний номер, но тут же отдернул ухо, уронив трубку на пол. Она, касаясь одним концом пола и, повиснув на витом проводе, закрутилась. Из нее тоже разносились всхлипы и причитания… Дверь! Дверь! Я вскочил и подергал массивный железный засов, но он не поддавался ни на один миллиметр. Словно кто-то сильный и невидимый держал его, не давая открыть. Засов обжег диким холодом мне руки и я, вскрикнув от резкой боли, отпустил его.

Дилинь-дилинь! Дилинь-дилинь…! — звенел на стене неисправный телефон с вырванными проводами. У-у-ы-ы-у-у-а-а-а-у-у-у-м-м-м-и-и-у-у-м!.. — разносился женский плач по зданию. Цок-цок-цок-цок…! — стучали каблуки. Окно! Точно, разобью окно и убегу. Но еще за мгновение до того, как я приблизился к деревянной раме, в окне погас фонарь и чьи-то ладони, прибивая снежинки к стеклу, забарабанили по стеклу, сотрясая его. Я снова вскрикнул, уже от резкого испуга и отпрянул от окна. Я сел, прижавшись к стене, так чтобы никто не смог подкрасться сзади и смотрел то на лестницу, то на окно. Я не мог не смотреть…

Звуки цокающих каблуков и плач постепенно стали приближаться. Понемногу, но они становились громче и отчетливей. О, Боже! Она спускается вниз! Бежать некуда! Шаги все ближе и ближе… Всхлипы все громче и громче… Телефон дребезжал все звонче и звонче… В окно уже стучала как будто сотня ладоней, сотрясая стекло… Из телефонной трубки, висевшей у пола, всхлипы перешли на крик…

Я закрыл глаза и зажал ладонями уши. Досчитал до десяти. Открыл глаза и уши. Ничего не исчезло. Все оставалось по-прежнему. Я ущипнул себя за руку. Ничего. Я укусил себя, впив в свою плоть зубы так, что боль вспышкой ослепила меня. НИЧЕГО НЕ ИСЧЕЗЛО! Я от отчаяния начал тихонько биться затылком о стену. Глухая боль в затылке напоминала мне, что это не сон. Но разум не понимал происходящего, потому что не было возможности логично объяснить происходящее вокруг. Не зная, что мне делать, я сидел и смотрел на лестничный проем, освещенный лунным светом через толстые стекла-кирпичи «морозко». Она спускалась, хотя я беззвучно шептал: «Только бы не спустилась, только бы не спустилась, только бы не спустилась…» Но она с каждым своим «цок-цок» на шаг становилась ближе… Силуэт ног на каблуках-шпильках показался на лестнице. Цок! — шагнула она, опустившись на одну ступеньку. Цок! — опустилась еще на одну… Она шла ко мне. Я уже мог отчетливо разглядеть темные и гнилые трупные пятна и многочисленные ожоги от сигаретных бычков в отвисших лоскутах кожи, местами отставшей и оголившей темное мясо, в котором копошились белесые черви-опарыши. Во рту пересохло так сильно, что я уже и вскрикнуть не мог. Прикусив потрескавшуюся губу до крови, я глотал соленую и теплую кровь и смотрел, как завороженный. Как загипнотизированный. Не в силах оторвать взгляд от происходящего. Я страстно желал, чтобы всего этого не было. Чтобы это исчезло. Но это не исчезало. Я уже мог видеть след от веревки на ее шее и разорванную в мясо грудь, виднеющуюся из-под остатков одежды.

Цок-цок… Цок-цок… Цок-цок… Цок-цок. Она спускалась, телефон звонил все громче, в окно стучало все больше ладоней, а леденящий нутро плач эхом носился по коридорам здания, застревая в моих ушах. Мои глаза открыты, и из них, затуманив мокрой пеленой, покатились по щекам слезы. Они собирались на подбородке и капали на штаны. Резкость от слез пропала, и я был освобожден от лицезрения деталей, когда она медленно-медленно потянулась ко мне рукой, перегнувшись через край «стойки»…

Дилинь-дилинь (телефон)… Бум-бум-тук-тук (ладони на стекле)… У-у-ы-ы-ы-у-у-а-а-а-а (плачет призрак)… Ее рука в сантиметре от моего лица и приближается, я чувствую движение воздуха и вижу ее размытый силуэт…

И вдруг везде в здании погас свет. Все стихло. Тишина резала уши и пронизывала тело. Может, она рядом? Может, издевается перед тем, как впиться ногтями мне в лицо? Но лампы дневного света неожиданно загудели и замигали, как при включении. Гул нарастал, пока, не защелкав, они не включились окончательно. Свет и тишина. Ничего и никого. На улице стих ветер, и первые проблески серого зимнего солнечного света, похожего на сумерки, озаряли снег. Фонарь нормально работал. Было видно первых уборщиков снега, издалека двигавшихся в мою сторону организованной толпой с лопатами и скребками. Все спокойно…

На часах было шесть утра. Я не шевелился, боясь вспугнуть это утро, и плакал, держась за голову. «Как хорошо, что меня никто не видит таким», — подумалось мне.

Р.S. Первый раз в своей жизни я столкнулся с необъяснимым и страшным. Время той ночи пролетело, как пятнадцать минут. Никому из товарищей я не рассказал о произошедшем. Да и кто поверит? Всеми правдами и неправдами избегал этого наряда, и лишний раз в той стороне не появлялся. Я чувствовал ее. И она это знала…

Глава 21. Приятного мало

СОН. Сон всегда являлся для меня перезагрузкой. Я как бы умирал и очищался за часы, отпущенные на него. Уходили тревога, обида и злость, оставаясь во вчерашнем дне. Сон — своеобразная черта. День не считался завершенным, если я не касался головой подушки и не отключал мозг, проваливаясь в тепло своего дыхания под одеялом. Неважно, во сколько это происходит — день не окончен, пока не поспишь.

Иногда сны были яркими и красочными. Иногда страшными и кошмарно реалистичными. А иногда, стоило только закрыть глаза и провалиться во тьму, как тут же чей-нибудь голос кричит: «Подъем!!!» И это означает, что твой сон кончился. После этого согретое постелью тело, еле одетое, вываливается из утробы здания в холод утра. Его заставляют бегать, прыгать и подтягиваться. Физические нагрузки с утра отнимали у меня столько сил, что остаток дня я ходил разбитый и слабый (наверное, это особенность некоторых людей — я мог выкладываться по спортивным нормативам только после десяти утра). А немного позже я заболевал простудами и ангинами. Здоровье не в порядке? Спасибо зарядке!

В Низино я вообще не слышал никаких дневальных криков и крепко спал до самых занятий или завтрака. Это пришло со временем — я имею в виду наглость и наплевательство. Поначалу я выбегал вместе со всеми, но недолго. Позже стал прятаться в учебных помещениях вместе с единомышленниками. Брал с собой одеяло и, словно паранджу накинув его на голову, ложился на одну из парт запертого изнутри класса. Если меня находил командир, я говорил: «Я ГРИБ!»

Прошло еще немного времени, и я просто падал на пол и закатывался под кровать. Там меня и находили уже во время приборки, по храпу. Потом я совсем перестал вставать с кровати. Будить меня побаивались после нескольких несчастных случаев. Я очень пугливый человек, и если меня попытаться резко и громко разбудить, могу перепугаться и случайно, спросонья, стукнуть.

В общем, как-то ко мне попривыкли, и мое тело в койке во время уборки и зарядки всех успокаивало. Дежурные по части заходили в роту, писали мою фамилию к себе в блокнотик и со спокойной душой уходили на КПП. Своеобразный обмен: я давал им возможность себя записать, они давали мне поспать.

— Если Попов на месте — значит, все в порядке. Значит, все идет своим чередом, — говорили «проверяющие», знавшие мою фамилию уже наизусть. И очень переживали, если меня не было «на месте».

Как меня могли наказать? Дать наряд на работу, на службу. Или объявить неувольнение. Наряды я и так нес исправно, одним меньше — какая мне разница? А увольнение, которого они меня лишали, — вообще издевательство. Хочешь в город? Хочешь увидеть своих родных и близких или свою (пока еще, наверное) девушку? А может, мечтаешь посмотреть на достопримечательности Санкт-Петербурга? Отлично! Вы — наш клиент! Тогда осталось ВСЕГО НИЧЕГО! Неделю тебе необходимо быть ИДЕАЛЬНЫМ парнем с картинки в мозгу всех твоих начальников. Таким своеобразным собирательным образом из воображаемого УСТАВНОГО мира. Быть отглаженным, чистым, бритым, стриженым (причем, для кого-нибудь ты все равно окажешься нестриженым), получать только хорошие оценки. Помимо этого, не попадаться на глаза начальству и не выделяться из толпы. Ведь и до столба докопаются, если плохое настроение или маленький член.

Очень сложно оставаться чистым и аккуратным, если ты возишься в грязи и дерьме, как помойная крыса. Всего один мешок с гнилой картошкой на твоем плече, и ты уже можешь быть наказан за неопрятный вид. Начнешь оправдываться — еще больше вкатают за пререкания. Никому не интересны твои суждения о том, что ты только что прополз на брюхе сто метров и окапывался в лесу на практических занятиях по морской пехоте. Всем плевать. Здесь, в военном мире, почти каждый занят воспеванием своего ЭГО, а все остальное — лишь средство этого. Я — средство. Но я умное и бунтарски настроенное средство, которое отказывается от подобных переживаний. Поэтому я просто отрицаю их правила и живу по своим внутренним законам. МНЕ не нужны доказательства того, что я человек. Это ИМ нужно подчеркнуть свою значимость в этом мире. Каждый, кто строит из себя гениального индивидуума, по сути, является НИЧЕМ. Индивидууму не нужно доказательств, что он такой. Осознание себя и отсутствие необходимости самоутверждаться за счет других — и есть индивидуальность.

Ну, допустим, прошла неделя и наступила долгожданная суббота. Накануне ты звонил своей девушке и захлебывался слюнями от одного ее голоса. Ты отстоял ночью очередь в гладилку и отпарил парадную форму, засыпая при каждом движении утюга. Ты заискивал перед всевозможным начальством и преподавателями. Стирал тельняшку в холодной воде и носил ее сырой, потому что за ночь она не успевает высохнуть, а другая — летняя майка (тонкий полосатый кусочек ткани на туловище). Хорошо! Допустим, все удачно сложилось, и ты не заступил в наряд в этот день, переходящий в следующий вечер (наряд заступается в 16:00 и сменяется в 17:00 следующего дня). Ну, тогда осталось совсем немного до твоей заветной цели.

С 15:00 до 17:00 — большая уборка с проверкой объектов на исполнение. И еще немного.

В 17:15 — построение «достойных» с противогазами и рюкзаками. Теперь все, кто хотят оказаться в городе, должны пробежать пять километров в боевой выкладке (но без автоматов) и уложиться в нормативы. Зачет по последнему. Это значит, что стрелка секундомера остановится только тогда, когда последний человек из твоего взвода «увольняемых» пересечет финишную прямую. То есть на этом этапе конкурса можно обломаться не по своей вине, а за компанию, коллективно.

Ну да ладно, допустим и здесь все хорошо, и вы укладываетесь в норматив. Пробегаешь дистанцию, отплевываясь от скопления «ПРИМЫ» в легких коричневыми сгустками. Потный и вонючий, стоишь в строю, ждешь, пока объявят результаты. В стылом воздухе от нас идет пар. Пот льется по спине и подмышками. Воняет, как от стада баранов, пасущихся у берегов сточных вод. Вот сдаем номерки, которые цепляли себе на спину и грудь для лучшего учета результатов. И теперь кажется, что все позади и город рядом, а не только в твоей голове.

Через пятнадцать минут в тех же тельняшках — построение в парадной форме одежды для осмотра дежурным по батальону на предмет чистоты и красоты (крЫсоты). За это время все стараются успеть (и ТЫ — СЧАСТЛИВЧИК) просунуться к раковине. Провести по волосатой потной подмышке куском мыла «слоненок», которое кусочками прилипает к телу и волоскам и не желает растворяться и смываться холодной водой. Одеваем форму для выхода, которая частично состоит из повседневной, и выбегаем строиться на плац. После таких косметических манипуляций с телом на темно-синей парадно-выходной фланке остаются под мышками светлые соляно-мыльные разводы, которые не исчезают никогда. Выглядит это безумно уродливо.

Строились, строились и, наконец, построились. На часах уже 18:00. Офицер с раздутым ЭГО начинает самоутверждение:

— Так! Слушай мою команду! (Да уже давно слушаем). Первая шеренга, шаг вперед! На один шаг! ШАГОМ марш! Так-так-так. Ты не стрижен (в их понятии это значит НЕ ЛЫСЫЙ)! Твои брюки не глажены! Твои бакенбарды не по уставу! (Для них бакенбарды — это все, что растет по бокам головы ниже уровня глаз, возможно, даже уши). У тебя нет платка (расчески)! У тебя есть, но грязный! У тебя обувь не чищена! Погоны грязные! Тельняшка серая! Вы, товарищ курсант, вообще УЕБИЩЕ!!! (ЭГО радуется)

Наше «войско» редеет с каждой секундой. Много расстроенных лиц покидает нас. Всем дается час на устранение замечаний. Для них построение в 19:00 (но это уже неважно, потом поймете почему).

УФ-Ф-Ф! Повезло! Ты попал в число ИЗБРАННЫХ. Ты целую неделю провел, вздрагивая от каждой мелочи, заглядывая в рот каждому, кто мог тебя лишить этого дня. Получил только положительные оценки. Не заступил на вахту. Уложился в норматив и прошел последнюю стадию — дежурного по училищу. И ЧТО ДАЛЬШЕ? Строем триста (оставшихся из шестисот!) человек ведут за ворота КПП. Все — СВОБОДА! Ты свободен!!! Но и это еще не конец твоему приключению. Подходит один автобус. А нас, как спартанцев, 300. Забились под завязку. И еще немного сверх возможного ресурса транспорта. Но обычно автобус, при виде такого количества курсантов, проезжает мимо и не останавливается. Нас здесь не любят. Мы чужие в этой местности. Интересно, а где нас любят?

Некоторые из «непоместившихся» садятся в маршрутки. Но, честно, и тех, и других очень мало в этой области: автобус — один штука (ходит раз в час), маршрутка — две штуки (раз в полчаса). Если нет денег и не поместился в автобус, то не беда. Ведь до железнодорожной станции идти всего-то каких-то полтора часа быстрым шагом. Все просто: поместился — едешь, нет — идешь.

Ну, допустим, ты все же доехал-дошел до ж/д станции. А электричка ушла несколько минут назад. Следующий поезд прибудет через сорок минут. Это если по расписанию, а по жизни и по рельсам, так через час с небольшим. Дождался! Ура! Ну, ты и молодец! Еще прикол хочешь? ЭЛЕКТРИЧКА ПЛАТНАЯ. Для военного, который получает-то всего ничего 120 рублей — ПЛАТНАЯ! Но мы все равно не платим. Очень сложно заставить платить десяток-другой военных, одичавших от людской жизни, за проезд нескольким кондукторам. Страшно им становится что-нибудь сказать, когда смотрят в наши безумные глаза. Зато могут силой высадить, если ты один едешь. Как бы в отместку за всех. Ну, ВЕЗУНЧИК, как настроение? Еще не в конец испортилось? Тогда продолжаем путешествие. Только уже от первого лица, то есть от моего.

20:45. Я в ПИТЕРЕ, на Балтийском вокзале. Еду в метро. Вокруг много (по сравнению с казармой) красивых (проклятый спермотоксикоз) девчонок и обычных людей. Я чувствую, как от меня воняет потом, «слоненком» и затхлостью. Люди тоже чувствуют и отходят. Я даже хуже бомжа, потому что Я — как раб. Я всегда должен и обязан. Мне же никто ничего не должен. Я сгораю от стыда и осознания свого социального ничтожества.

21:45 (примерно час по Питеру добираться до пункта назначения). Я — дома (у родственников, у девушки). И что? Еще прикол — увольнение заканчивается в 23:45. Так, я выехал в 18:30 (примерно). Чтобы не опоздать, остается 20–30 минут. Я моюсь, смываю с себя этот мерзкий запах, но тут же надеваю свою одежду и снова воняю. Ем впрок. Закидываю все, что возможно переварить. У меня после 1998 года в НВМУ голод не проходит никогда. Меня постоянно терзает мысль, что подобное может повториться. Но я внутренне готов к этому. Готов драться за еду-помои.

Мой отец во время трапезы успевает напомнить о моей ничтожности и никчемности:

— Ты еще ни копейки не принес! (Я же позапрошлое лето все работал и деньги приносил?!!) А ведь прибежал и ЖРЕШЬ мои продукты! Моешься моей водой, за которую заплатил я! Вода-то не бесплатная! Тапочки мои одел (своих у меня в этом доме нет)! Ты — ГОВНО! Лучше бы я лишний раз подрочил, чтобы тебя не было!

И так далее… Он, возможно, хотел перебить мне аппетит, но это не получится ни у кого на этом свете после того, что я уже съел в этой жизни! Мама пытается сгладить сказанное отцом, пока тот уходит курить на балкон:

— Папа любит тебя. Он переживает за тебя…

Я негодую и говорю:

— Мама, ты курица! И мозги у тебя куриные! Я уйду, а он будет вас и дальше тиранить. Я всего лишь предлог, для его ЭГО. Он же придурок, отставной военный. Как напьется, так в форму наряжается. В трусах и кителе по квартире ходит, орет да медалями звенит. Медали-то за что? За 10 и 15 лет безупречной службы, из которых пять лет училищных. Так по этой логике, можно и тебе медаль давать за то, что на работу ходишь уже 15 лет. Я же ведь был на его службе так называемой. Бумажки пишет, и все. Строчит доклады и донесения. И наши офицеры, тех, кого я вижу, тоже бумажки клепают. Сотни деревьев валят и срубают, чтобы такие, как они, в случае войны бумажками врага закидали. Чтобы чернилами, поверх бумажного завала, свои подписи ставили. Чтобы потом, когда напивались, они стучали кулаком в грудь и кричали, что они герои. Хотя, если вдуматься, то это их выбор жизненного пути. И никто не виноват в их выборе. Никто не должен чувствовать себя виноватым перед ними. Перед такими офицерами-героями. А они сидят в кабинетах и «писюльки» рисуют, с перерывами на чай-кофе. Они этого добра выпивают немерено, во время работы-службы. И не оттого, что им это помогает сосредоточиться. А потому, что им делать нечего. А после 18:00 пьяные шатаются. Животы смотри какие. Отчего? А жопы в форме кресел? Они подтянуться-то хоть раз смогут? Они студень на ножках, стыдно смотреть. А если подтянутое тело — значит, спортсмен-отморозок, со всеми вытекающими последствиями для личного состава. Значит, руки распускает, чтобы почувствовать и показать свою силу. Я не имею в виду всех офицеров нашей страны. Нет. Потому что, если вера в настоящих людей у меня пропадет, то и я пропаду. Понимаешь? Нет? Отец никого не любит, кроме себя!

Папа выходит с балкона и продолжает свою тираду, а мама обижается и говорит, что я такой же козел, как и папин отец. Папа соглашается и говорит: «Ублюдок, проваливай отсюда к себе в казарму». А я вежливо отвечаю с набитым гречкой ртом, но внятно и четко: «И вам не хворать!» А после этого улыбаюсь «гречневой» улыбкой, ошметки которой падают обратно в тарелку, и встаю из-за стола.

Быстрым шагом выскакиваю из дома и еду обратно. Пытаюсь не опоздать. Но все равно опаздываю. Слишком много завязок на транспорт. Те, кто опоздал, после полуночи драят унитазы красным кирпичом. И теперь, драя унитаз в час ночи, думаю: «НА КОЙ ХРЕН мне такое увольнение? Сплошные нервы. Дома меня не ждут. Единственная, кого я рад видеть, это сестренка. А так я никому не нужен. А если мне будет все равно? Если будет наплевать на это увольнение, тогда меня никто и огорчить не сможет. Если у меня ничего нет, значит и отнять нечего. Больше никто из этих скотов-офицеров не получит удовлетворения от ощущения власти надо мной. Пиши-пиши в свой блокнот, мудак херов. Моей жизни не хватит все это отработать. Отстоять все наряды, которые ты плюсуешь в столбик. А потому — ПЛЕВАТЬ!»

В этот же промежуток своей жизни я сделал наколку. Я наколол лицо своего второго Я на правое плечо. Его звали «S-а». Это череп с выпирающими клыками и хищным оскалом. Позади него колыхающийся огонь, получившийся немного похожим на ирокез. Он по книге означал «Ангел АДА» — была такая банда байкеров в Америке. Мои мысли: байк — это мотоцикл. Мотоцикл — это свобода. Свобода — это счастье. Я — внутренне свободный и счастливый.

Пока мне кололи ее несколько часов самодельной машинкой в гладилке, я прокусил от боли две пилотки. Машинка состояла из моторчика от электробритвы, резинок и заточенной гитарной струны. Поскольку длина струны была не отрегулирована, то она врезалась под кожу гораздо глубже необходимого, в самую мякоть мышцы. Поэтому и было больно. Но я считал, что боль при подобных ритуалах дает больше смысла и энергетики этому символу. Она олицетворяла независимость, агрессивность. Она придавала сил моему духу и телу. Я был первым в своей роте, кто сделал себе тату. И, по моему, единственным, кто вдумался в силу и энергетику рисунка, навсегда ставшему частью меня. Остальные рисовали волнистые переплетающиеся линии, носящие название «кельтские узоры». Они стали модными после показа фильма «От заката до рассвета», в котором герой до самого края лица был украшен таким черным графическим огнем, выступающим из-под кожи.

Я же просто подчеркивал свою отрешенность от всех правил. Я был отречен от своей семьи. От нормальной жизни. Я не познал школьного выпускного. Я не могу, закрывая глаза в сладком прищуре, вспоминать школьную любовь, потому что ее не было. Я был нещадно кинут в струю жизни. Жестко. Больно. Холодно. Никакой любви. Потому что на нее у тебя не остается времени. У тебя есть время только на секс. Но если быть до конца откровенным, то курсантам достаются в основном очень страшные и очень глупые девушки. Они наливают курсантам водку с пивом. Кормят их пирожками. Позволяют почувствовать себя человеком в их обществе, терпя от них грубость и лелея их пока еще мелкое ЭГО. Но это лишь то, чему их научили мамы, которые свою жизнь прожили вот так, как и моя мать, терпя всякую херню от мужа и считая, что так и должно быть. Жертвенная любовь, любовь из жалости — ненастоящая любовь.

А курсанты не имели возможностей (финансовых, социальных, временных) на полноценный выбор партнерш (были, по-моему, и вправду настоящие чувства, но я говорю о большинстве случаев). Курсанты, которые моются раз в неделю и таскают уставные черные трусы. Которые начинают понимать обреченность и катастрофичность ситуации. Ведь вся ловушка в том, что за тебя на службе все время кто-нибудь решает. Все время кто-то говорит, что тебе делать и как. Твоя инициатива наказывается начальством. Постепенно мозг атрофируется за ненадобностью, и курсант начинает мыслить инстинктивно. Хочу есть. Хочу пить. Хочу спать. Хочу секса… (Это же будущие офицеры).

И вот теперь, эта девушка (некрасивая до приема алкоголя) говорит, что ты лучший и самый красивый. И что она таких умных парней еще не встречала. Что ты просто Брэд Питт и предел ее мечтаний… 80 процентов военных повелось на это. Я пытался. Нет, правда, пытался переспать вот так, как большинство. Проблемы с девичьим вниманием я начал испытывать только благодаря изоляции от мира. То есть видел только местных, деревенских девушек. Я помню, как сидел ночью на оградке газона, и на моем колене расположилась девушка по имени Люда. Я знал, что она тащится от военных и постоянно с кем-нибудь да спит в казармах, иногда с несколькими. Она относилась к числу фанаток, постоянно тусящих возле училищ и воинских частей. Ее не нужно было разводить на секс, она сама готова предложить себя прямо сейчас где угодно. Она умеет закидывать ноги за голову, как йог и кричит во время секса, как теннисистка (и таких, как она, достаточно много). Что еще мне надо? Не знаю. Сама мысль прикасаться к ней, как к месту общественного пользования, вызывала у меня отвращение. Она уже пьяная и глазки строит, намекает на сношение. Нет. Не хочу вот так. Точнее, я хочу близости, но не такой. Я не хочу изваляться в грязи. Я и так в ней живу. Я отодвигаюсь от нее в сторону и тихонько, ничего не объясняя, пытаюсь уйти. Она как раз смотрит куда-то в сторону и не видит, как я ухожу. Она думает, что я рядом и облокачивается на мое ушедшее тело.

Бух! — проваливается в воздух и спиной гулко плюхается на газон, как водолаз с баллонами при перевороте за борт судна (крупным планом водолаз, проделывающий такой кульбит). А я ухожу быстро и бесшумно, как белорусский партизан, пока она не очнулась. Уж лучше онанизм, который почему-то не приветствуется. Хотя это и есть почти вся наша половая курсантская жизнь.

Лет в четырнадцать отец заговорил со мной об онанизме. Он считал себя продвинутым психологом с красным дипломом и хотел откровенничать со мной, как со своими клиентами-матросами. Клиентов оказалось мало в гарнизоне, и он переключился на семью. Он говорил, что это нормально, что это делают все. И вообще, это даже полезно, если не увлекаться. А когда станешь офицером и начнешь ходить в «автономки» по полгода, так и вовсе это станет твоей личной жизнью. Блин! Я был обескуражен таким разговором и подумал вот о чем. О тех порнокассетах, просмотренных мною с десятилетнего возраста, когда обнаружил у себя в штанах эрекцию. Я подумал, что поздновато он как-то с такими лекциями подкатил, что пора бы уже о контрацепции разговор вести. Нет, правда, так и подумал. Ну а внешне соглашался с отцом, который выпил для храбрости и немного увлекся, поэтому часто терял нить разговора и повторялся в высказываниях, дыша на меня сигаретным дымом и перегаром.

Так вот, забил я на все это. На гражданскую жизнь. На секс по любви. Вообще на секс. Больше шестисот курсантов со спермотоксикозом, а рядом маленькая деревня, где даже восьмиклассница считается почти зрелой женщиной. НЕ ХОЧУ! Это не та жизнь, о которой писали Дюма и Пушкин. Это не та жизнь, в которой упоминаются НАСТОЯЩИЕ люди, ценящие и вершащие свои и чужие судьбы. ВСЕ ЭТО — ВЫГРЕБНАЯ ЯМА. В этой яме, в куче говна барахтаются люди. И у них есть свои приоритеты. Приоритет — находиться сверху. Но запах ведь тот же! Все, что я сейчас рассказал, являлось описанием моего душевного состояния и внешнего общества. А подводил я вот к чему.

Спал я, спал, и вот в один непрекрасный день, а точнее, в непрекрасное утро, командир решил проявить храбрость перед самим собой и разбудить мое бренное тело почти после подъема. Он принялся меня трясти за плечо. А я спросонья лопотал:

— У-у-у! Мама, можно я не пойду в школу. Ну, пожалуйста…

АГЕИЧ, почувствовав себя хозяином положения, пропищал величественно:

— НЕТ! — и стукнул меня рукояткой металлического фонаря по лицу. В итоге я встал и уставился на командира-насекомое, прикидывая, сколько он выпил, чтобы решиться на такой поступок. Как-то ночью он попытался показать преимущество своей власти (начал бить меня по лицу) и уже один раз получил в темноте по «чайнику» спросонья.

Я тогда сказал, поднимая его с пола: «Я думал, что это ГОМОСЕКИ напали. Обычно они приходят по средам и нападают. Но и по четвергам тоже захаживают. И вообще заявляются без расписания когда хотят. Они ведь ГОМОСЕКИ».

Выслушав мое откровение, он перестал захаживать ко мне по ночам. Наверное, боялся ГОМОСЕКОВ. Он позволял себе только издали, стоя на середине кубрика, словно одинокий маяк среди океана, светить мне в лицо фонарем и что-то передавать по азбуке Морзе, мигая светом. Псих, одним словом.

Надо сказать, что военные спят на двухъярусных кроватях и по команде «ПОДЪЕМ» откидывают на высокие спинки-дужки одеяло с простыней. Получившийся прямоугольный треугольник из железной спинки и материи называют «откидкой».

— Почему вы спите? — задало вопрос чудовище, и в его ноздрях заколосились поля черного пшена, колеблясь при каждом выдыхаемом слове. При этом его кадык ездил от засаленной желто-кремовой рубашки до упрямо растущей, местами желтой как бы с подпалинами, щетины и обратно.

Я вздохнул и заговорил:

— Если это философский вопрос, то у меня множество ответов. Если воспринимать сон как возможность восстановиться физически, это одно. А еще можно воспринимать сон, подобно инкам или ацтекам, как основу жизни. Вы же, наверное, знаете, что эти развитые племена со своей огромной культурой считали сон единственно реальной жизнью? Они приходили в эту жизнь, чтобы спать. Возможно, это звучит странно, но это не более удивительный факт, чем бесследное исчезновение одного из племен. Они оставили после себя постройки и жилища, золото и оружие. Но не оставили ни единого фрагмента останков тел. Точнее, их не нашли. Они будто перенеслись в другой мир…

— М-м-м, — мычит насекомое, шевеля волосками-щупальцами. Кажется, что они схватят меня и порвут на части, как в кино. А на уровне его головы находится «откидка», о которой я говорил ранее. Во время моего трактата по философии жизни и сна из нее медленно-медленно появляется нога. Командир ее не видит, он слишком занят мычанием в ответ на мою дискуссию.

Курсант СВИН как-то поместился в этом пространстве второго яруса под откидкой, несмотря на двухметровый рост. И теперь высовывал свою мозолистую пятку с нанесенной на нее грязевой картой мира возле головы ИГОРЬКА.

Возможно, кто-нибудь из вас помнит «Очень страшное кино», первую часть. В этом фильме есть фрагмент, где один из героев в туалете прислоняет ухо к отверстию соседней кабинки. А оттуда со смешным звуком «У-и-и-ы-ы-и!» появляется эрегированный мужской половой орган и исчезает. А потом протыкает насквозь голову. Смешно до одури.

Такой же звук, только тише, издавал СВИН, контролируя приближение ноги к уху НАШЕГО ГЕРОЯ. Нога медленно-медленно, сантиметр за сантиметром приближалась.

— У-и-и-ы-ы-и! — уже можно было увидеть комочки грязи между пальцев ног. В этих черных катышках, впитавших в себя ароматы плесневелых швейцарских сыров, сконцентрировалась смертельная гремучая смесь нестиранных носков и немытых ног.

— У-и-и-ы-ы-и! — исполнял саундтрэк СВИН, напрягая единственного зрителя — меня. Я стоял, и время от времени прикусывал с силой нижнюю губу, чтобы не взорваться смехом и не выдать ПАРТИЗАНА. Нога появлялась и исчезала, имитируя половой акт. Напоследок стряхнув несколько катышков на засаленные погоны командира, она поклонилась и исчезла в темноте «откидки».

Не в силах больше сдерживаться, я взорвался диким хохотом, брызнув на АГЕИЧА искренними, жизнерадостными слюнками. Мое тело согнуло пополам и бросило на пол в конвульсиях истерики. Постепенно, под свой гогот, как телефон на виброзвонке, я уполз под соседние кровати, притворившись комочком (точнее КОМИЩЕМ) пыли.

Его ботинки с кончиками засаленных и помятых брюк процокали рядом и остановились. Наверное, вам кажется, что слово «засаленный» слишком часто упоминается в моем описании данного существа. Но клянусь, это чистая правда. Его одежда не познала радости стирального порошка и почти никогда не снималась с тела «насекомого». Даже примета в нашей роте была: «Увидеть командира голым — быть беде».

В общем, ОНО встало на четвереньки и, протянув руку, попыталось схватить мою лодыжку. Я отполз еще дальше, под другую пару кроватей и оглянулся. ОНО лезло за мной, как пришелец из кокона. Сначала обе руки. Пауза — фуражка не пролезла и покатилась по полу, оголив коротко стриженую голову. Затем пол-туловища. И наконец, тело полностью расположилось со мной в одной плоскости. Показывая чудеса скоростного передвижения по-пластунски, АГЕИЧ рывком преодолел разделяющее нас расстояние и схватил меня за ногу в тапке. Не знаю почему, но я сделал одновременно несколько вещей. Закричал, откровенно испугавшись неожиданного рывка и захвата. Резко выдернул ногу, оставив в руке «насекомого» тапок со своей фамилией. Пукнул (тоже для себя неожиданно и, скорее всего, от резкого сокращения всего моего тела).

Затем я устремился, крича, вглубь подкроватных пространств в надежде спастись. ОНО откинуло тапок в сторону и, произведя звук, похожий на скрип пенопласта по стеклу, ринулось в погоню. Видно, мой крик воодушевил преследователя, который, перебирая всеми конечностями, словно ИГУАНА с канала ДИСКАВЕРИ (крупным планом бегущая рептилия), быстро пошел на сближение со мной. Метраж панцирных джунглей заканчивался, впереди виднелась стена, а ЧУДОВИЩЕ не отставало. Мое воображение рисовало красочные картины, как его гигантские щупальца, вьющиеся из носа, тянутся ко мне, в надежде полакомиться моей плотью. Адреналин толкал меня вперед сквозь комки пыли.

Другая сторона кубрика таила в себе спасительную возможность уйти от преследования, но для этого предстояло пересечь коридор шириной около пяти метров. Здесь ОНО могло пойти наперехват, срезая дистанцию, и поймать меня. Но другого варианта не оставалось, и я свернул в проход между кроватями, ведущий к коридору. Мы оба уже изрядно собрали на себя пыли, поцарапали головы о торчащие местами пружины и начали задыхаться…

В это время рота прибежала с улицы и, увидев бледного от неясных звуков и грохота дневального, стояла, не решаясь пройти в помещение. И вдруг, чихая и кашляя, при этом громко стуча коленями и локтями, в трусах и единичном экземпляре тапка из-под одной части кубрика выполз «s — а» и, доковыляв до середины коридора, на секунду замер, увидев глядевших на него людей. Этой секунды хватает, чтобы худосочное, пыльное НЕЧТО в погонах капитана третьего ранга, догнало его и вцепилось в трусы. С криком «Помогите, насилуют!» «s — а» ныряет под спасительную тень кроватей, оставив в руках пыльного ИГОРЬКА уставные черные трусы, словно ящерица хвост. А ИГОРЕК во время короткой борьбы получает ногой в сандалии в лоб и, потеряв ориентацию в пространстве, растягивается на полу в легком нокауте, глядя вслед удаляющейся очаровательной волосатой заднице Попова, исчезающей в темноте коек. Рота некоторое время стояла молча, а потом взорвалась неуемным смехом. АГЕИЧ еще немного попытался проползти вперед, но передумал и, встав на ноги, убежал к себе в кабинет, сжимая в руках мои трусы. Он так их и не отдал.

Спустя примерно час… Построение на подъем флага. Ритуал, когда-то что-то значащий во всей этой военной дребедени. Сейчас для меня и моих сверстников флаг — это тряпка. Тонкая, синтетическая, местами взлохмаченная и грязная (в этих же местах подпаленная зажигалкой) тряпка. Тряпка, купленная в сувенирном ларьке за тысячу рублей. Тряпка, на которой изображен синим на белом Андреевский флаг. Интересно, много здесь людей, кроме меня, знают легенду появления этой символики? Вряд ли. Я повторяю этот ритуал уже не первый год (в НВМУ, правда, только иногда). Каждое утро. После завтрака. Сотни людей в форме собираются в определенном месте и стоят. Сначала просто стоят и переговариваются на морозе(холоде, жаре, сырости, дожде). Затем появляются начальники. Этих много, и всяких. «Маленькие» появляются первыми — и все начинают шептаться вполголоса. «Средние» — все губами изъясняются и строят рожи. И только потом, заставив всех постоять и подождать, появляется, как в компьютерной игре «БОСС», «Большой начальник». Обычно он один такой. И поэтому, чтобы не развеивать миф о его божественном происхождении, безграничной власти и сверхвозможностях, мы затихаем. Первый ряд замирает и выпучивает глаза. Чем больше глаза выпучены, тем более преданным считается человек. Поэтому впереди стоят высокие и пучеглазые. Дальше идет средняя прослойка, как в пироге начинка. Эти хотят, чтобы их не заметили. Если высокие, то горбатятся, если низкие, то тянутся. А в конце, замыкая строй, стоят представители маленького роста, которых можно увидеть, если обойти с другой стороны. Иногда кто-нибудь стоит сзади и «палит» карапузов. Лично я горбачусь и пускаю комочки пара в середке.

Наступает тишина, и дежурный по батальону командует: «Равняйсь!» По этой команде все, как один, должны резко повернуть головы вправо и вздернуть подбородки вверх.

В моем воображении сумасшедшего возникает картинка. Сумасшедшего, которому нечего терять, кроме 21 грамма своей души. Кроме сырых носков. Кроме бесконечных мозолей на руках и ногах. Кроме непрекращающегося авитаминоза, из-за которого стала слезать лоскутами кожа с пальцев рук. Кроме повседневной вони капусты или другого дерьма на завтрак, обед и ужин. Кроме чая с бромом или брома с чаем. Кроме пожелания моих родителей, чтобы я до конца своих дней жил вот так… В этой воображаемой картинке я хочу, чтобы сейчас вся рота и весь батальон резко повернули головы вправо и вверх, чтобы в нависшей тишине над этим прямоугольно правильным местом раздался и пронесся оглушительным эхом треск свернутых шейных позвонков. Чтобы все перестарались, и в секунду, по команде, свернули свои шеи. Секунда — и шестьсот человек отдали свои жизни бездушной тряпке. Они на секунду замерли и рухнули одновременно, повалившись на асфальт, сохраняя порядок. И только такие распиздяи, как я, его нарушат, уронив свое мертвое тело куда-нибудь в сторонку ото всех. Хотя я, скорее всего, останусь в живых, потому что не собираюсь дергать челюстью, как припадочный фанат. Еще в живых останется комбат, которому не позволит проделать такое второй подбородок. И мичманы склада, которым помешает проделать это третий. К ним в придачу останется два курсантика. Один с горном. Второй с флагом, прикрепленным к флагштоку. Первый, пуская слюни внутрь дуделки и прилипая губами (из-за мороза) к основанию инструмента, будет от шока пучить глаза, играть «Как „охренительны“ в России вечера». А второй под эту ахинею, с жутким скрипом (скрип-скрип) несмазанного ролика флагштока будет торжественно поднимать эту тряпку. В конце процедуры, насладившись вволю нашими конвульсиями, комбат скажет: «Вольно!» Он приложит руку к срезу козырька фуражки, отдавая воинское приветствие в атмосферу. Но это образно — «приложит». На самом деле, он себя и не коснется. Его ладонь согнута в локте руки где-то ниже плеча. Чем больше звание, тем дальше ладонь. Его красное большое лицо будет олицетворять радость шамана, вступившего в контакт с духами пра-праотцов после принесения жертвы. Ноздри раздуются и фыркнут, как у скаковой лошади после забега. Его экстаз будет не сравним ни с каким оргазмом. И вдруг с неба огромная рука, собранная в кулак с вытянутым указательным пальцем, опускается на его тело. Как на муху или таракана. Хруст его костей подобен хрусту раздавленного насекомого. Брызги крови во все стороны. Немного поводя кончиком пальца по асфальту и вытирая останки СВЕРХЧЕЛОВЕКА о наждачную поверхность плаца, рука вновь исчезает в небе. Мальчик с горном от пережитого писает в штаны и просто пищит в медную дуделку, забитую под завязку слюнями. Мальчик с флагом седеет. А я ухожу в никуда. Буду жить в лесу. Построю себе землянку и буду отшельничать…

— Смирно! — раздается с середины плаца голос, вырывая меня из фантазий.

— Флаг поднять!!!

Скрипит механизм: скрип! скрип! скрип! скрип!

— Давай быстрей! Жопа мерзнет! — шепотом проносится гул в рядах. СВИН, пользуясь случаем, писает в сугроб, отвернувшись в другую сторону. Все в тишине слышат, помимо скрипа, журчание мочи СВИНА. Но поворачиваться нельзя. Нужно смотреть на флаг и думать о ВЕЧНОМ. Я знаю, что это он. Никто не докажет, что это он, но многие знают — это СВИН. Наш командир стоит, приложив руку то ли к носу, то ли к глазу, то ли к уху. Волоски его носа стремятся в небо, облагораживаясь сосульками на морозе. Грязная шея вытянута из-под грязного воротника, являющегося началом его грязной рубашки. Козырек ЕГО фуражки смотрит влево. Кокарда смотрит вправо. Глаза смотрят влево. Рот улыбается вправо. Кадык выпирает влево. Туловище наклонено вправо… Кажется, что это чудо асимметрии является творением из пластилина трехгодовалого ребенка в детском саду. Внутренне я зло смеюсь над ним и его миром, над нашим миром. Тут его зрачок, словно у хамелеона, западает в дальний уголок глаза и начинает свербить меня.

— Вольно! — раздается из центра нашего мирка — рта «сверхчеловека». Обычно здесь следуют объявления и наставления, но не сегодня.

— От батальона нужно четыре человека. Возможны добровольцы или курсанты, имеющие неотработанные наряды! — комбат так гремит голосовыми связками, сотрясая морозный воздух, что в моем воображении он рвет толстые резиновые грелки на части своими легкими, выдыхая на счет «три». Шуршит батальон — совещается. Выходят первый, второй и третий «ЧЕЛОВЕКИ». Кто же четвертый? Неожиданно в мою спину кто-то упирается и начинает толкать вперед. Я качусь по льду, упираясь в поверхность прямыми ногами. Со стороны смотрится, как будто катят огромный саквояж на колесиках. Я и вправду напрягся от такой наглости. Я слышу смех сначала своей роты, а после и всего батальона. Передо мной приближающиеся комбат и его заместители тоже ржут от чего-то пыхтящего за моей спиной и толкающего мое тело навстречу неизвестности. Я уперся в брюшко комбата и, наконец, смог вывернуться из-под действия кинетической энергии, равномерно на меня действующей. То, что толкало всем весом, потеряв опору в виде меня, пыхтя и сопя от усердия и выставив вперед руки и наклонившись к земле под крутым градусом, словно маленький ребенок, с пробуксовкой и ускорением утонуло в животике полковника. Полковник выставил вперед руку и ладонью уперся в лоб нашего «дохлого» командира, отодвинув его в сторону и стараясь перестать смеяться, спросил: «Попов? А за что Попова?»

Здесь хочу немного отвлечься и поведать об относительно нормальных нейтральных моих отношениях с «верхушкой» батальона. Поскольку во мне, помимо бунтаря жила еще и творческая личность, искавшая пути самореализации, то я брался за всю творческую самодеятельность в радиусе своего действия. Как ни странно, это приветствовалось полковником и замами. Я танцевал на культурных мероприятиях, обучая деревенскую девичью часть основам танца. А они ставили куда-то галочки и докладывали о проведении культурного воспитания. Режиссировал, писал сценарии и играл в КВНах. В одном из таких КВНов, показывая фокусы, я попросил для трюка часы с руки комбата. Часы я обернул платком и под таинственную музыку расколошматил их молотком. Я видел замеревшие лица курсантов-зрителей, осознававших, что Попову теперь точно ПИЗДЕЦ. Боковым зрением я смотрел на наливающееся кровью лицо полковника, от которого исходили флюиды смерти. Но меня такие мелочи не смутили и, произнеся тарабарское заклинание, раскрыл платок, держа на весу руку. Шестеренки вместе с медным циферблатом и раздробленным стеклом в гробовой тишине посыпались на пол, отбивая четкие ритмы. Это почти как засунуть голову в пасть тигра на арене цирка, только быстрой смертью здесь не обойдешься. Все засмеялись. Все, кроме комбата. Комбат готов был разодрать меня в клочья, но его дети и родственники, которых он пригласил на КВН, не поняли бы его. Они тоже смеялись над неудавшимися фокусами сумасшедшего Коперфильда, секунду назад с выдиранием волос из своего носа плоскогубцами проводившим интервью с пародийными персонажами — Дедом Морозом, Борисом Дребенщиковым и ПеЧичереНегренной. После всего этого я танцевал в балетной пачке и колготах с еще двумя безумцами «Лебединое озеро». В конце постановки меня забили охотники прикладами АКМов прямо на сцене. Для реалистичности битье было в полсилы, но правдивое. Поэтому и получилось смешно. Только чужая боль большинству приносит здоровый смех. После выступления я отдал ловко подмененные целые часы комбату. И он запомнил меня, поместив в блок памяти между перловкой и определением слова «строй» из устава.

Еще я нарисовал на воротах нашего батальона двуглавую курицу-мутанта (герб), опираясь на основы творчества раннего Пикассо. Меня спрашивали друзья: «А зачем это тебе?» Я пожимал плечами и отвечал: «Как еще можно нарисовать что-то на заборе, чтобы это не попытались стереть ацетоном на следующий день?»

Поэтому комбат немного был удивлен, что моя кандидатура была очень настойчиво предложена АГЕИЧЕМ. Командир похлопал глазками, как девочка-первоклашка с колокольчиком в руке, сидящая на плече выпускника школы во время последнего звонка, и ответил: «Спит в неположенное время, товарищ полковник!»

Полковник посмотрел на меня и хотел было отпустить, как деятеля культуры, но загалдели другие командиры рот, заступавшие время от времени дежурными по части: «Да, спит! Постоянно захожу, а он спит!» Комбат насупился, изображая грозный вид, и произнес: «Спишь, Попов?» С этим про метафизику сна не порассуждаешь.

Я молчу. Я не знаю, что сказать про ВСЕ ЭТО. Моя душа умирает быстрее тела, и это печалит больше, чем все остальное в мире, проносящееся мимо меня. Образы. Сплошные образы. Что я хочу в этой жизни? Сейчас спросите меня и после убейте, потому что у вас этого нет. А я отвечу: «Я хочу любви. Хочу, чтобы меня любили. Просто так. Просто так в меня верили. Просто так хвалили. Жаль, что это не мои родные по крови люди. Нет, правда, жаль. А еще я хочу любить. Любить без остатка. Чувствовать запах и тепло ее тела. Смотреть в ее глаза и жмуриться от света, искрящегося в них. Просыпаться по ночам и плакать от счастья. Я видел ее во сне…»

— Ладно, — смеется комбат, — Попов так Попов!

Мой командир мерзко потирает ладошки, словно муха, севшая на свежие и теплые фекалии. Времени одеться теплее нам не дают и просто загоняют в военный грузовик. Теплого белья на нас нет. Куда едем — не знаем. Сидим на деревянных скамейках внутри этого кита на колесах, где железные дуги-прутья — ребра, а брезент — кожа гигантского организма. Мы, четверо «проглоченных» с силой прижимаем попы к деревянным скамейкам руками, чтобы совсем не отбить, и смотрим. Сперва друг на друга. Потом на проносящуюся вселенную за задним бортом автомобиля. Заснеженное захолустье с клубами выхлопных газов нашего «Урала», словно бесконечный одинаковый пейзаж, только с изредка возникающими людьми или постройками, но они, как неудачный мазок кисти, уже в следующее мгновение стираются рукой невидимого художника. Нам всем по семнадцать лет. Кому-то, может быть, восемнадцать, но не мне. У меня день рождения и совершеннолетие через полтора месяца.

Пытаюсь приободрить попутчиков и кричу сквозь рев двигателя анекдоты. Они смеются, но все равно мы все напряжены. Такое в первый раз, везут и не говорят, куда и зачем. Обычно всегда знаешь, зачем понадобились твои руки и ноги.

Холодно. Необычно сильный мороз для области Питера, примерно около двадцати пяти градусов. При такой влажности очень-очень холодно. Наши обледенелые задницы бьются по ровным, отшлифованным чужими попами скамейкам с хлопками закрывающихся чемоданов. Квартет саквояжников с застежками. Кто-то дома в тепле пердит под одеялом, а мы отбиваем рок-н-ролльные ритмы попами из-за неровностей дороги. Дороги как таковой нет — здесь не ездят большие начальники и главы мэрии. Как это ни банально, но область живет в прошлом веке. Это, конечно, не касается больших музейных экспонатов-поселков. Зато при удалении от главных магистралей можно всякое увидеть. Света нет. Дрова и уголь — топливо. Самогон — лекарство. Одинокие покосившиеся деревянные домишки и пожилые бабушки, обреченные вести нищенское существование и борьбу за выживание. Их всех забыли, оставили здесь, не захватив в двадцать первый век, да и в двадцатый тоже. Их бросили умирать, а они не делают этого.

Наконец, нас привезли куда-то. Велели сидеть. Сидим. Замерзли, как цуцики. Какая-то больница. А может, тюрьма. В нашей стране много построек-шлагбаумов. Они являются пограничными. Границей между миром свободных и подневольных. Границей между миром живых и мертвых.

— А пописать можно? — спрашиваем водителя.

— Можно, но возвращайтесь сюда же (как будто убежим).

— А где туалет?

— А где найдете…

Атос, Портос, Арамис и Д`Артаньян спрыгнули с «кита» и, разминая затекшие и замерзшие тела, принялись искать туалет.

Штукатурки на здании почти не осталось. Красный кирпич местами вывалился. Внутри все окрашено в цвет детских какашек. Нечто среднее между светло-коричневым, апельсиново-лимонным и грязно-желчным цветом гепатитного больного. Военные психологи придумали его для успокоения психики людей, помещенных в пространство этого цветового спектра. По мне, так помести меня на год в этот цвет вместе с другими людьми и закрой — и я спокойно уже через месяц словно по велению этого цвета буду раскрашивать стены сгустками свернувшейся крови убитых соседей: от черного до светло-розового кровяного матового отблеска живого цвета. Ах, да, я же и так в нем существую! Я не желаю жить в отблесках мерзкой и неживой палитры. А у военных почти все окрашено в этот морковно-отрыжечный цвет, как бы способствующий успокоению души. На самом деле он настолько раздражающий, что дальше некуда. «Кремовые» офицерские рубашки впитали в себя этот цвет кошачьей утренней мочи. Приборные панели. Бесконечные коридоры и переборки. Все, что не черное, темно-синее или зеленое, обязательно должно быть такого — «пущенного на опилки Буратино и добавленной капельки ванили» цвета.

Мы нашли туалет. По запаху. По запаху же мне стало ясно, что это больница. В воздухе витали запахи хлорки, пенициллина, аммиака и кварцевания. Люди, сидящие в коридорах, кашляли и чихали. Интересно, а что мы здесь делаем? Чего ждем?

Закончив свои неотложные дела, я отделяюсь от остальных, воодушевившихся идеей «где бы пожрать», и возвращаюсь к машине. На улице, по-моему, стало еще холодней, чем было с утра. Я залезаю в нагретую кабину грузовика.

Обычно чтобы узнать неприятную правду, нужно наступить на нее. В кабине нет водителя. Наверное, ушел куда-то… Зато сидит какая-то дама лет шестидесяти с опухшими и покрасневшими от слез глазами. Слезы и сейчас струятся по ее лицу, но она не издает ни звука. Она не всхлипывает, не вздыхает, не стонет. Она даже не шевелится, только смотрит вдаль сквозь пелену слез.

Я некоторое время наблюдаю краем глаза за ней и начинаю впадать в сладкое марево сна. Тепло печки начинает согревать тело. Я расслабился. Мне хорошо. Дыхание становится глубоким и ровным. Голова клонится к боковому стеклу и упирается в него. Глаза закрываются. Неожиданно она рывком притягивает меня за ворот шинели к себе и шипит осипшим голосом:

— Он приходит ко мне по ночам и стучит в дверь. Стучит в дверь своим кулаком. Он уже две недели приходит и стучит. А еще он воет, когда стучит. Он воет и рассказывает о том, как его били…

Ее глаза — словно блюдца, а зрачки — будто огромные сливы. Из ее рта пахнет спиртным. Она продолжает, постепенно ускоряясь:

— Он рассказывает. Каждую ночь. Рассказывает, как они били его. Сначала били ногами, валяя по земле. Потом били железными арматурными прутами и смеялись. Они били его и смеялись, как гиены над каждой его сломанной костью. И чем громче он кричал от боли, тем громче они смеялись. Он каждую ночь приходит и рассказывает. И каждое его слово — словно капля крови. Я уже выкинула все зеркала. Но он все равно приходит. Каждую ночь. Иногда он склоняется надо мной и кричит. Он начинает стучать по стене и кричать, как кричал тогда. Я сильно любила его. Зачем он приходит? Зачем? Зачем?!! Его нашли только на десятый день после случившегося. Он лежал, присыпанный снегом за гаражами. Самое ужасное, что он со всеми переломами, сотрясениями и кровоизлияниями умер только через двенадцать часов, от переохлаждения. Я даже проходила рядом, когда искала его. Возможно, он даже видел меня. Может, поэтому и приходит. Возможно, он пытался позвать на помощь. Но только бульканье крови пузырями выходило изо рта. Ломаные ребра впивались ему в легкие и не давали дышать. И теперь он приходит ко мне каждую ночь…

Я холоднее снега и тону в ее глазах. Я чувствую, что все это — правда. Мне становится трудно дышать. Наверное, недавно пережитое мистическое происшествие должно было сделать меня менее чувствительным к подобного рода вещам. Но получилось наоборот. Я стал побаиваться всего, что связано с мертвецами. А мы приехали определенно за трупом. Вырвавшись из вдовьих объятий, я поведал цель нашей поездки спутникам путешествия.

— Я никогда такого не делал. Никогда не трогал мертвого человека, — сказал один.

— Я боюсь, — кратко сказал второй. Третий промолчал. Во мне проснулась какая-то ответственность за этих парней. И помимо прочего я же «Питон». Я уже прошел какую-то жизненную школу, пока они за косички девчонок в школе дергали. Мне стыдней всего будет сказать, что на самом деле мне страшно не меньше, чем им. Поэтому роль уверенного в себе человека, которого не страшат такие «обыденные» для меня вещи, как трупы, пришлось принять именно мне.

Нас позвали через час, который мы прождали в холодном кузове автомобиля. Мы шли следом за работником морга, который по пути рассказывал о нашем грузе.

— Он пролежал достаточно долго и поэтому распух. Мы, конечно, старались сохранить его надлежащим образом, но поймите, тело после насильственной смерти — это не самое лучшее, на что стоит смотреть…

Все, я уже не слышал его. Я уже зашел внутрь морга. Оказывается, только в кино все трупы помещены в выдвижные настенные полки-шкафы. Дизайнеры моргов этих фильмов словно подрабатывают дизайнерами мебели от «Икеа». Их лозунг звучит примерно так: «Больше свободного места!»

«Вот!» — наконец, заткнулся экскурсовод, окинув рукою свои владения. И помявшись немного, добавил: «Здесь я работаю!»

Несколько трупов, накрытых простынями на кроватях-каталках, отошли на второй план, когда в глубине комнаты мы увидели кучу тел, лежавших на кафельном полу. Еще недавно они приходили домой и радовались мелочам этой жизни. А может, мечтали о смерти после литра водки и просмотра выпуска новостей. Никто уже не узнает этого. Работник приседает на корточки и просматривает бирки на ногах мертвецов. «Вот ваш, — заявляет он. — Самый нижний».

Двоих из нас рвет на кафельный пол непереваренной капустой. Работник морга словно не видит этого и что-то насвистывает себе под нос. Он хватает одной рукой стакан, лежавший на этом же полу. Протирает его дно двумя пальцами руки, засунув в него ладонь, которой только что касался тел, и наливает себе какого-то мутного самогона. Выпив залпом спиртосодержащую жидкость, он с кряком роется в карманах халата, извлекает конфету «барбариску». Неудачно разворачивает, и она, уже без упаковки, падает на пол. С невозмутимым видом он поднимает ее и, подув, кладет себе в рот. Немного помурлыкав с полузакрытыми глазами, возвращается мыслями к нам и говорит: «Чего ждете? Он сам же не вылезет из-под своих мертвых товарищей. Доставайте и берите».

Тех двоих опять рвет, и они выбегают на свежий воздух. А я и еще один бледный парень с четвертого факультета остаемся снимать верхние тела, чтобы добраться до нижнего. Никаких перчаток. Он за руки. Я за ноги. Иногда наоборот. И кто сказал, что после смерти человек становится легче на двадцать один грамм? По-моему, даже на вид щуплый мертвый парень весит как пьяный тяжелоатлет в пятничный вечер после посещения десяти злачных мест.

Запах стоит ужасный. Похоже на забродившую дыню, перемешанную с гнилой капустой. Чувствуется, что он едкими частичками оседает сладковатым привкусом разложения на языке. Ноги. Руки. Руки. Ноги. Каждое тело холодное. Я иногда блюю. Скоро запас пищи кончается, остается только желчь. Блевать нечем. Я робот. Я гружу и смотрю. Я вижу, что их глаза не закрыты. Многие «стеклянные» глаза налиты кровью от лопнувших сосудов и внутренних кровоизлияний. Я вижу нормальные лица. Изуродованные лица. Опухшие лица. Черные от гематом лица. Желтые лица. Лица без глаз. Лица без кожи. Лица без носа. Лица без челюсти. Лица, сплюснутые от ударов твердого предмета…

Мой напарник тоже блюет, но постепенно перестает. Ему тоже нечем. А вот, наконец, и наш, самый нижний. Оказывается, я его видел несколько раз в нашем батальоне. По-моему, он кем-то работал при части. Жаль, не могу вспомнить кем. Нет, не жаль. Почему-то стыдно, что не могу вспомнить. Наш изуродованный и изувеченный труп. Пока я добрался до него, уже говорю, что НАШ. Он уже как родной мне. Он стучится в моей голове в блок памяти своим изувеченным и распухшим телом, пролежавшим везде слишком много. Везде. Какие же уроды те, кто сделал это.

Кладем его на каталку и везем в другое помещение. Затем кладем в цинковый гроб с бархатной обивкой. Словно кроватка куклы Барби, он темно-бордового цвета. Работник помогает засунуть окоченевшее тело в этот «спичечный коробок». Как похороны таракана на заднем дворе в далеком детстве.

Чтоб тело поместилось, работник скальпелем делает надрезы на сухожилиях. Одна нога не хочет расслабляться, и он словно доску ставит ее наискосок и прыгает, ломая весом своего тела. ХРУМ! Как куриная шея…

Детские воспоминания. Мне шесть лет. Студент из ПТУ, где преподает моя бабушка, рубит топором куриные головы. Их тела бегают кругами, брызгая кровью, до тех пор, пока давление кровавого фонтанчика из обрубка шеи не снижается. А в это время их отрубленная голова лежит на «плахе» и видит тело. Она моргает и открывает клюв, как выброшенная на сушу рыба. Страшно, наверное, видеть со стороны свое безголовое тело, мечущееся из стороны в сторону, и сознавать, что секунду назад ты с ним был единым целым. Смех. Он смеялся. Этот студент смеялся над происходящим. Ему было смешно. Я тоже смеялся, но и плакал. Смех был истерикой. Я остолбенел от страха. Дольше всех бегал петух, который не раз гонял меня по бабушкиной даче. Мне было жалко его. Даже без головы он пытался спасти своих возлюбленных. Он бегал, пока его куриная любовь давала ему сил. А его голова лежала на пне и смотрела на страдания своего тела. Это была моя первая встреча со смертью. Смех этого ПЭТЭУШНИКА навсегда засел в моей голове. Такие воспоминания как радиация разъедают душу, словно она — тело. Со временем тяжелых воспоминаний становится больше. Каждое из них становится тяжелей и приобретает глубокий оттенок. Чем старше, тем ядовитее среда. Тем больше яда в каждом вздохе твоей памяти. Наверное, так надо, чтобы среди яда прочувствовать сладкий момент счастья в своей жизни…

Я сижу молча в брезентовом кузове автомобиля. Замерз, как бревно. Ноги ледяные. Иногда достаю их из ботинок и пытаюсь согреть посиневшие кончики пальцев. Руки и голова тоже замерзли. Холод пробрался глубоко, почти к самому сердцу, которое стучит, как часы. Тик-так… тик-так…

Гроб стоит ровно посередине, накрытый крышкой. Едем куда-то снова. Куда — не знаем. Зачем нам что-то знать? Сиди и молчи. Справа от меня снежная пустынная дорога с проносящимися остовами деревьев. Они будто умерли, вознося руки-ветки к солнцу и небу. Замерли их сухие кости, так и не достав до синевы, не потрогав солнца. Так и не поцеловав звезды. Многие из них весной проснутся и будут снова жить, до следующей зимы. А тело в гробу уже никогда не проснется. Оно будет съедено червями и растаскано по кусочкам мышами-полевками. Я представляю, как черви будут копошиться своими белесыми телами сплошным живым ковром, и мне снова становится дурно. Я думаю, что когда придет мой черед умереть, то лучше быть кремированным. Ведь настоящие воины в древности предавались огню, а их пепел подхватывал ветер и нес по миру, давая возможность попрощаться с ним. В этом есть что-то благородное и очищающее.

Слева от меня сидит тот паренек, который со мной таскал трупы в морге, а напротив сидят те, кто вовремя смылся. Этих двоих распирает любопытство. Им явно интересно: а какой он? Тот человек, который в гробу? Один из них встает и поднимает крышку гроба прежде, чем я успеваю что-либо сделать, чтобы остановить его. Одновременно с этим наша машина попадает в абсолютное бездорожье. Если бы это был самолет, то это назвали бы вхождением в зону повышенной турбулентности. Самолет бы трясло, а пассажиры визжали от страха. Им бы очень хотелось в эту секунду жить. И неважно, что вся их жизнь — это стремление к безграничному потреблению и возможности оставить свою копию, на 50 процентов совпадающую с оригиналом. Когда человек живет? Когда ходит в детский сад и выполняет указания родителей и педагогов? Когда ходит в школу и делает бесконечные и однообразные домашние задания, убивающие чувство индивидуальности? Когда служит в армии? Когда устраивается на престижную работу? Когда стоит в пробке? Когда прижимается к чужим людям в метро? Когда спит? Когда ест? Когда? Когда? Когда? Эти мысли крутятся в моей голове в то время, как наши земные дорожные ямы начинают подбрасывать содержимое кузова вверх, словно мы мыши в банке. На доли секунды, наверное, мы попадаем в состояние невесомости. Крышка гроба сползла рядом с любопытным, который упал от тряски на пол. От толчков мертвец стал выбираться из «домика Барби». Его левое веко, налитое запекшейся кровью, почти закрывает глаз, но все равно виден зрачок, смотрящий в никуда.

Смотрели фильм «Уик-энд у Берни — 2»? В этой черной комедии труп начинал пускаться в пляс при звучании мотивов латиноамериканских танцев, что в принципе забавляло. Но нашего-то «плясуна» лучше хоронить в закрытом гробу, настолько он страшно выглядел.

Надрезанные сухожилия и поломанные кости дергались конечностями, как у тряпичной куклы, которая вылезала из цинковой коробки. Руки и ноги как плети молотили воздух и попадали по курсанту, открывшему гроб. Покойник будто сердился за потревоженный покой. Курсант визжал, закрыв лицо руками. Остальные тоже забились в углы и орали. Нужно было их успокоить. Кто-то должен быть сильным. Сегодня это я… Вскакиваю и, пытаясь сохранить равновесие, начинаю ногами запихивать труп обратно. Когда получается, закрываю его крышкой и подаю руку упавшему. Тот хватается за нее и встает. Я ору сквозь рев автомобиля: «Деньги есть?» Все молча кивают. Я снова ору: «Давайте!» Курсанты отдают мне купюры. «Сейчас поедим и выпьем, чтоб согреться», — говорю я. Начинаю со всей дури барабанить по водительской кабине кулаками, пока водитель не тормозит.

— Командир, остановишь возле ларька? Уже три часа — жрать хочется, да и замерзли мы, согреться надо, — делаю жест пальцем у горла, означающий выпивку.

— Вам же нельзя… — пытается перебить меня водитель. Но я ему говорю:

— А с трупами возиться можно? Иди-ка ты на хер. Не остановишься — я тебе стекло лобовое разобью, чтобы наравне путешествовали. А то, понимаешь, сидишь себе в нагретой кабине и размышляешь, что нам можно, а что нельзя…

Мы остановились у ларька, и я через несколько минут залез в кузов с несколькими бутылками водки и пакетиками сухариков — на большее не хватило средств. С хрустом откупорил крышку литровой бутылки и приложился к горлышку. Шумно дыша через нос, я выпил ее, не останавливаясь, до дна. Остальные пустили другую бутылку по кругу и отпивали небольшие глотки. Они уставились на пустую бутылку в моих руках и на меня, но, видя, что я в норме, продолжили свою процедуру. Я даже не согрелся, а голова ясная-ясная. Не действует. Жалко. Только пищевод жжет от этой сорокаградусной гадости.

И вот мы на кладбище. Гроб аккуратно спущен с автомобиля и отнесен в палатку, похожую на летнюю резиденцию пивных алкашей. Длинноволосый священник с бородкой спрашивает у вдовы: «Он у вас не самоубийца?» По-моему, дурацкий вопрос, если посмотреть на труп. Или поп думает, что покойник сам себя вот так поломал? Суть вопроса такова: по нашей религии, говорящей о всепрощающей любви, если скажешь ДА, то хрен тебе, а не отпевание души…

Священник машет кадилом и нараспев читает речитатив-молитву за упокой души.

Что есть наша религия? Страх? Скорее всего, он, потому что многие руководствуются только им. Что говорит наше Писание? Не укради. Не убей. Не возжелай. Не радуйся. Не любуйся в зеркале. Не ешь вкусно. Все это звучит как теоретическая инструкция к фантастической жизни. И тогда, наверное, после смерти попадешь в рай, где вдоволь наешься и отдохнешь. А если этого там нет? Что дальше? Что если дальше будет еще одна жизнь в другом теле? Проживешь так же бездарно? Но о таком, по нашей религии, думать нельзя. Нельзя сомневаться в написанном две тысячи лет назад. Не надо мыслей, просто верь и попадешь в рай. Все это похоже на правило: чем тупее человек, тем легче им управлять. Вся эта белиберда про поочередное подставление щек для точных ударов, похожа на прививание рабских идеалов. Эдакая религия работников низких сословий и менеджеров среднего звена. Это выгодно тем, кто живет на верхушке пирамиды нашего мира. Им нужно, чтобы ты не злился на них, потому что они будут наказаны после смерти и попадут в ад. Пожалейте кто-нибудь дяденьку на «Роллс-Ройсе»…

Так, похоже, алкоголь все-таки начал действовать…

— Аминь! Бла-бла-бла! Аминь! Бла-бла-бла! — по традиции, в этот момент бородатый поп должен закрыть глаза мертвого своей рукой. Он проводит ею над разлагающимся лицом покойного, и глаза, почти закрывшись, открываются, словно от пружины.

— Аминь! — прозвучало вхолостую, потому что глаза открыты.

— Бла-бла-бла! Аминь! — снова поп пытается пальцами закрыть глаза изувеченного и гниющего покойного. Но те, как у куклы-пупса, которую надо крутить в руках, открываются.

Блин, по сценарию глаза закроются, и все, конец. Все плачут и крестятся. Но сейчас они откроются снова. А потом еще. И еще. Тело настолько задеревенело, что нет конца процедуре упокоения. Святой отец с жиденькой бородкой понимает это. И в очередной раз, протягивая пальцы к глазницам трупа, он с силой нажимает на них. Белки глаз лопнули и потекли по углам остатками мутной жидкости, освободив веки от напряжения и, наконец, закрыв глаза.

— Аминь! — совпало с тихим хрустом лопнувших белков. Да уж, действительно аминь.

Я не хочу доставать оставшиеся на морозе воспоминания об этом трупе, но такое не забывается. Дальше были завывания вдовы и холод. Скребки лопат, закидывающих комки мерзлой земли с глухими ударами на крышку гроба. И снова холод.

Машина заурчала и увезла нас от кладбища и трупа. Ехали молча. Каждый сам переваривал произошедшее и переживал боль обмороженной на морозе кожи.

Дальше вспышка памяти уже дома у вдовы. Салатики. Картошка. Селедка. И водка.

— Водку нельзя! — вопят нам уже пьяные водитель и вдова. Парней тоже стало развозить от прежде выпитого, как только попали в тепло. Один я — трезвый как стекло. Что-то беру и ем. Никакого вкуса, все как бумага. Не могу есть. Внутри меня что-то клокочет, и снова начинает подташнивать. Резко хватаю со стола бутылку водки и осушаю прежде, чем мне что-либо успевают сказать. НИЧЕГО! Как вода. Я не могу напиться. Почему?

— На, закуси, — тычет мне под нос вдова колечко лука на вилке, с которого растительное масло капает мне на брюки…

Вот я сижу в деревянном кресле комнаты отдыха своей роты и смотрю дурацкий MTV. Транслируется клип группы «РАМШТАЙН», что в переводе означает каменоломня. В этом видео парни с ирокезами на головах захватывают банк. Держат ружья и взрывчатку наготове, чтобы убить себя и всех.

— Чего ты хочешь? — поют они на немецком языке. И я смотрю на них и понимаю, что ничего не хочу. Хочу только, чтобы меня никто не трогал и не разговаривал со мной.

Рядом со мной еще один друг-питон ЕФТЕЙ. У него на одной руке четыре пальца из-за врачебной ошибки в санчасти. Поранился тогда вроде не сильно, поэтому был отослан, а точнее послан. Полили зеленкой и все. А впоследствии воспаление тканей распространилось, и заболел палец.

— Не выдумывай! — как обычно, кричали врачи на него в санчасти, пока совсем плох не стал его палец. И только тогда его повезли в госпиталь, где и отхватили часть конечности хирурги. А кому пожалуешься? Он был из такой же простой семьи, как и я. Мать у него была одна, отец бросил их еще в детстве. Жила в далеком гарнизоне и болела сильно. Чем она поможет? Только зря нервы ей теребить. Поэтому ничего не сказал ЕФТЕЙ (это настоящее его имя), а только стал подгибать обрубок среднего пальца под кусок хлеба во время трапезы, как будто все в порядке и палец на месте. ЕФТЕЙ понимал меня, наверное, даже чувствовал, поэтому просто сидел рядом и молчал, не доставая вопросами.

Заходит мой командир-насекомое. Он подходит ко мне вплотную, загораживая собой телевизор. Он чувствует мою внутреннюю слабость. А я смотрю сквозь него, пытаясь осознать смысл этой жизни. Смысл этой смерти. Смысл мой.

— Что ты хочешь? — поют господа арийцы с ирокезами.

— Был приказ выйти на ужин! — кричит на меня насекомое. Мой обед, завтрак и ужин уже несколько месяцев — это бигус с кислой капустой. Вся трапеза пахнет так же, как тот труп. Гнилью. Я сижу в прострации, набираясь теплом помещения. Мне необходимы сейчас отдых и покой. Не надо меня трогать.

— Ты что, не понял?! — кулак командира врезался мне в подбородок, возвращая к реальности.

ЕФТЕЙ знает мое сумасшедшее Я и поэтому зло улыбается командиру перед тем, как уйти за дверь, оставив нас наедине. Знаете, почему офицер может ударить курсанта или солдата? А что он офицеру сделает? И что докажет? Правила таковы, что если это случится наоборот, то тебя посадят в дисциплинарный батальон. «Дисбат» — это ад на земле, после которого тюрьма покажется курортом. Там за несколько месяцев пребывания здоровья вытягивают, как за полжизни. Оттуда возвращаются с пустыми глазами и печатью молчания. Офицеру даже перечить нельзя — это тоже статья, по которой туда можно попасть. Но сейчас мы одни, без свидетелей, хотя по большому счету, никто из роты не стал бы на меня доносы писать, так что можно было ЕФТЕЮ и не уходить.

Я уставился на АГЕИЧА, которого распирало изнутри героизмом. Я ждал еще одного удара, для очищения моей совести. И дождался его. От него мою голову мотнуло в сторону, и клацнули зубы. Я встал и коротким ударом в солнечное сплетение изменил выражение лица офицера от самодовольного до испуганного. Хватая ртом воздух, под припев немецкой группы, ОНО осело по стеночке на пол. Взяв его чуть пониже кадыка двумя руками, я принялся сдавливать его горло, заставляя менять цвет лица. Когда оно стало темно-бордового цвета с оттенком фиолетового, я разжал ладони, и АГЕИЧ закашлялся, жадно задышав. Я бы еще разок повторил это, но тогда бы я стал ничем не лучше всех тех уродов, которые попадались мне по жизни, бренча передо мной медальками и тыча меня носом в свои погоны, как в последний довод своей правоты. Я встаю и ухожу в кубрик, где в полутьме заваливаюсь на «шконку», обтянутую синим вонючим одеялом с тремя белыми полосками снизу. Мне не у кого спросить совета. Что, так и должно быть? Разве такая она — жизнь? В детстве мне читали детское Евангелие, где добро побеждает зло наивным игнорированием последнего. Зачем? Ведь это же неправда! Добро без кулаков — растерзанный труп. Правда в том, что нужен баланс между темным и светлым внутри каждого.

Вот о чем я думал, когда АГЕИЧ выскочил из роты и принялся звонить с КПП всем подряд.

— Алло, мама? Я не переживу этого. Меня хотят убить. Да, мама, Попов.

— Алло, дежурный по ЛенВМБ? Меня хотят убить. Фамилия — Попов. Да. Да. Да.

— Алло, президент? Как, не туда попали? Как, пошел на хрен? А Попов?

Глава 22/1. Ненависть

Начиная с первых минут пребывания в темно-синей форме у индивидуумов возникает агрессия и ненависть ко многим вещам.

Гражданских ненавидели за их возможность вдыхать запах девичьих волос и не ценить этого. Гулять вечером по городу и не обращать на это внимания. Есть приличную еду и выковыривать оттуда чего-нибудь, что ты не ешь. За возможность спать в нормальной кровати одному, а не в стае таких же волчат. Иметь свои вещи и не бояться, что их украдут или, если ты слаб, отберут. Мы не могли гражданским простить себя в прошлом. Ведь мы так же безалаберно и с недовольством когда-то вкушали радости жизни. А теперь, глядя назад, понимаем, как это все было прекрасно. Прекрасна была та свобода, с которой можно было дышать. Теперь ее нет. А у них она есть.

Суворовцев и других сухопутных сверстников, если разобраться, мы не очень-то и ненавидели. Но будучи в большинстве своем детьми флотских офицеров, с самого детства привыкли слышать о «тупых САПОГАХ». Ненависть наших предков наложилась на неокрепшие подростковые разумы. Мы бились. Жестко. Толпа на толпу. Сверкали бляхи в отраженных солнечных лучах станции метро «Горьковская», рассекая со свистом воздух. Зеленое дралось против черного, окрашивая все в красное. В ход шли бутылки и доски, некоторые имели вентиля пожарных гидрантов, используемые как кастеты. Так что травмы получали обе стороны приличные. Имелись поломанные конечности вперемежку с рассеченными головами и обломанными зубами. Чем взрослей мы становились, тем эта ненависть становилась меньше. Мы начинали понимать ее необоснованность и примитивность. Они ведь такие же, как мы, несчастные дети.

Наверное, личные пережитые негативные эмоции всегда будут казаться горче, чем чьи-то чужие.

Здесь, в Низино, без этого не обошлось. Без ненависти. С нами в коллективе учились люди, прошедшие огонь войны, и здесь они тоже его искали. Одного из таких людей звали Андрей Соболев.

Однажды ночью я проснулся от привычных мне криков: «Наших бьют!!!»

Одеваясь, как по тревоге, на ходу, я ударом ноги оторвал от разборной кровати дужку спинки, которая сгодится для ударов наотмашь, как дубиной, и побежал на улицу. Обычно подробности выясняются на ходу и по ходу. Так и сейчас, информация поступала урывками и частями, но суть становилась ясна: кто-то из местных повздорил с «нашими», находящимися в самоволке, и избил их. Те, в свою очередь, вернулись в большем количестве и избили первых. Детский сад, в общем, если не считать, что это давно уже не игры в крутых мальчиков, и мозги можно по-настоящему вышибить из головы. И в тюрьме тоже можно сидеть по-настоящему. Местные принялись преследовать курсантов с серьезными намерениями, когда те перелезли за забор и позвали нас на подмогу. Несколько аборигенов в азарте преследования перелезли через забор вслед за курсантами. Теперь они пытались подняться на ноги в розовеющих от их крови сугробах. Мы все остановились и затихли.

Соболев поочередно подходил то к одному, то к другому гражданскому и размеренно и монотонно лупил заточенной по краям бляхой на конце кожаного ремня, целясь в голову. Те, привставая на четвереньки с кровавыми месивами вместо лиц, пытались закрыться разорванными до мяса от ударов бляхой ладонями. Но та с хлюпающим звуком врезалась в их голову, заставляя дергаться, как у тряпичной куклы. Хлюп! — очередной удар попал в скулу гражданскому, и тот завыл, пуская алые пузыри с осколками зубов. Но самое страшное, что мы все видели — это улыбка Андрея. Он получал от этого удовольствие, это и было самым страшным, что пришлось видеть этой ночью. Так бы, наверное, и продолжалось, но раздались выстрелы и звук бьющегося стекла на КПП. Это местные приехали выручать двух «пленных» (в области почти у каждой семьи есть ствол, это своеобразная дань беспредельным годам нашей истории). Этих двух оттащили на КПП и увезли на машинах в больницу, сыпля в нашу сторону угрозами. Все происходило под уговоры местного участкового «не проливать больше кровь». После этого курсантов стали отлавливать и избивать, когда те в малых количествах появлялись на «их территории». Кто виноват? Кто прав? Я не знаю.

Нам предстояло еще многое узнать о ненависти, которая ожидала нас за поворотами жизни.

Глава 22/2. Промежуточная

Я стою у метро «Елизаровская» и курю каждые двадцать минут. Мой организм уже не хочет курить, точнее, ему плохо от переизбытка никотина, но я все равно вдыхаю ядовитый дым. Сегодня как-то получилось, что кто-то из дежурных офицеров ошибся и внес мою фамилию в списки увольняемых на воскресенье, когда после обеда можно уйти в город. Я не знал об этом и поэтому шарахался по казарме от телевизора к кровати, в попытке определиться, чего мне больше хочется: спать или смотреть кино? Но потом кто-то прибежал и сказал, что дежурный на КПП не отпустит всех в увольнение, пока списки не будут соответствовать действительности. В общем, для действительности им не хватало меня. Учитывая тот факт, что, избежав пробежки-марафона и проверки на внешний вид, меня силой выгоняют в город, я поспешил согласиться.

ЕЕ зовут Маша. Я жду эту девушку уже целый час. Она опаздывает на час. Она считает, что может себе это позволить, потому что у нее грудь четвертого размера. Она же и придумала (а может, вычитала в журнале), что я обязан быть без ума от огромной груди. Дура, если бы я захотел побарахтаться на чем-то мягком, то купил бы водяной матрас. Ах, да, не купил бы — у меня денег нет ни на что. Плевать мне на грудь. Мне больше нравится ее с хрипотцой голос, когда она читает стихи. Недавно она готовилась поступать в театральный университет и с актерским талантом и выражением декламировала мне стихи Гумилева и Блока о неразделенной любви. Иногда лично, но чаще, конечно, по телефону. До мурашек меня изводила своей чувственностью, учащенно дыша в трубку. А еще у нее волосы и глаза цвета красного дерева и губы оттенка молочного шоколада.

Но я бешусь, когда кто-нибудь опаздывает и заставляет меня ждать. Я нервно смотрю на часы и прикидываю, сколько остается времени на общение, пока я не понесусь, сломя голову, в казармы. Иногда деньги многое решают, поэтому за небольшое финансовое подношение можно оказаться в городе и посередине недели, что изредка я и делаю с фальшивой ксерокопией увольнительной записки на руках, в которой СВИН расписывается от лица нашего насекомого-командира. Мол, повелеваю всем тварям божьим не мешать передвижению данного тела в пространстве, и ниже неразборчивая подпись: капитан третьего ранга СВИН. Патрули, которые меня останавливали, смотрели на меня, на фамилию командира, на мои усы и писали себе в блокнотик какие-то замечания. Номер войсковой части данным господам я сообщал всегда вымышленный, если это не указывалось на моей одежде в виде шеврона с названием училища. А поскольку я на рукав пришивал обычный «Андреевский флаг», то многие дежурные по другим училищам получали забавные сводки, касающиеся внешнего вида и усов из комендатуры города относительно подчиненного капитана третьего ранга СВИНА, некоего Попова А.А.

Как заработать денег в системе? Например, можно стоять в нарядах на выходные за тех, у кого они есть. Одна смена — это почти триста рублей, на которые можно было купить сигарет на половину недели и немного настоящего чая. Хорошую еду и сладости я умудрялся есть только благодаря своей наглости, налетая на кафешку, находящуюся на территории части. Те, к кому приезжали родители и те, у кого были финансы, в это время находились за столиками и мерно поедали свои пряники и вафли, когда я, словно ураган, врывался в помещение и начинал набивать рот всем понемногу с каждого стола, прежде чем кто-нибудь умудрялся что-нибудь сказать или спрятать еду. И так же мгновенно исчезал из кафе. К этому тоже все привыкли, с пониманием относясь ко мне, как голодному, но безобидному психопату.

Кто-то из курсантов занимался грабежом, вечерами накидываясь на прохожих и избивая их до тех пор, пока не захрипят. После этого снимали с них все, что можно продать или использовать, прихватывая кошелек. Кто-то воровал или сбывал фальшивые купюры, пользуясь тем, что человек в форме располагает к доверию больше, чем человек в кожаной куртке. Кто-то обчищал квартиры или машины. Кто-то работал стриптизером в ночных клубах, постоянно держа себя в хорошей физической форме. Но работать, в основном негласно, разрешалось только с третьего курса, отдавая половину командиру, да и то не столь неадекватному, как наш. Поэтому варианты с трудоустройством откладывались в долгий ящик и рассматривались только в перспективе. Зато «старшеков», работающих в подобных заведениях, все знали в лицо. Все хотели быть похожи на них и получать такие большие, по нашим меркам, деньги.

Жизнь задавала нам другие ритмы. Нет идеологии. У большинства из нас нет человеческого отношения к себе подобным. Нет ничего святого. Наши кумиры — Данила Багров и Саша Белый. Наши книги называются «Я — вор в законе — 3» и «Татуированная кожа — 6». Наши передачи — «Криминальная Россия» и «Особо опасен». Наш курсантский мир «ботает по фене», это значит, что слова, произносимые нами, как последствия наших мыслей, являются тюремным жаргоном.

ЕЕ ЗОВУТ МАША, И ОНА ОПАЗДЫВАЕТ!!! Я бешусь от этого!

Я нервный парень, одетый в черную форму с металлическими якорьками на погонах. Ко мне подходит человек с бутылкой дешевого пива и дышит на меня сивушными маслами. Он хочет поговорить. И поскольку на вид ему около сорока лет, то разговор будет о его любимом чаде. Он не первый, кто начинает либо откровенничать, либо ругать, либо читать мораль.

Помню, однажды ехал в метро в пустом вагоне, и до меня «докопался» примерно такой же мужик.

— Как вам не стыдно? — начал свой разговор он, тыча в меня деревянной клюкой. Тоже, наверное, отставной военный, оставшийся без возможности самореализации ЭГО.

— Стыдно? — удивился я, уворачиваясь от палки. — А за что мне должно быть стыдно? — и перешел в другой пустой вагон, надеясь уйти от конфликта, но мужик, хромая, настиг меня и в нем, и опять заладил про стыд, толком не указывая на какой именно.

Возможно, вам покажется нелепым, что пожилой человек настолько неадекватно и энергично преследует молодого парня. Но представьте себе, у меня есть бабушка, которая из принципа в свои восемьдесят лет за ночь закидывает лопатой траншею, выкопанную экскаватором за день, только потому, что это не совпадает с ее внутренними представлениями о магистрали газа, которая должна пройти, задевая краешком двор ее шестиподъездного дома. Все предоставленные ей сопровождающие документы она разорвала. Этот экземпляр оказался настолько же крепок в своих внутренних убеждениях. Пробежав таким образом несколько вагонов от неуемного старика с палкой и просмотрев на себе все срамные места, которые могли оголиться (коих не оказалось), я легонько прижал его к сиденью и спросил: «Что вы от меня хотели?»

В ответ на это старик плюнул мне в лицо и заявил: «Ничего тебе не скажу, сволочь фашистская!» В общем, и так мы тоже общаемся с народонаселением…

Этот полный мужчина напротив меня делает глоток из темного стеклянного сосуда с надписью, выступающей из-под большого пальца-сардельки. Надпись — фамилия преступника Разина, прославленного в свое время в песне, в которой выкинул за борт девушку. Он выбрал свою банду. Своих подельников. По-пацански. Так и хочется сказать голосом сериального актера: «Бри-га-да!!!» И в голове играют рингтоны сотовых телефонов: «Ту-ду-туду-туду! Тара-там-тадам-тадам! Тарара-тара-рара!»

Вот он делает глоток самого дешевого пива и обращается ко мне: «У меня есть сын (я угадал). Он подрастает. Скоро в старшие классы пойдет. Первые дев… — он делает очередной глоток дешевого пойла, — …чонки». Вытирает тыльной стороной ладони остатки пива с уголков губ. И отрыгивает.

Животное, у которого есть сын. Чтобы сделать ребенка, не нужно иметь высшее образование или пытаться думать. Достаточно иметь соответствующий набор хромосом соответствующей человеческой особи. И не использовать презерватив. Все просто — раз и все! Для мужчины. А женщины потом мучаются, пытаясь в одиночку воспитать из ребенка порядочного человека. Ребенок смотрит на пьяные дебоши отца и превосходство его силы. На образ жизни и примитивность мышления. И нехотя отчасти впитывает в себя эту ролевую модель поведения в семье. А потом он вырастает и обзаводится своей семьей. Замкнутый круг.

Он продолжает: «Понимаешь, я хочу, чтобы он рос в правильной среде, стал правильным ПАЦАНОМ». Опять глотает, и отрыжка теперь выходит через нос. Ноздри раздуваются.

Я стою и слушаю его монолог, как психотерапевт своего клиента, и время от времени киваю. Я уличный «чернокожий» проповедник, которому нечем заняться, кроме как выслушивать исповеди пьяного незнакомца, пока жду свою (в чем сомневаюсь) девушку. В большом городе каждому хочется высказаться. Потому что только в огромном скоплении народа можно почувствовать настоящее одиночество. Во всем этом техногенном шуме, искусственном свете, громкой музыке, льющейся из наушников и других передатчиков. В рекламе, бесконечно впивающейся в мозг ядовитыми цветами. Красный. Ярко-желтый. Режущий глаза салатно-зеленый. Каждый третий мнит себя знатоком человеческих душ, прочитав несколько книг. В кого ни плюнь — психолог-управленец. Заходишь в метро в час пик, и тебя поток людей тащит почти на себе, а репродуктор хрипит через каждые двадцать секунд: «Побыстрее, пожалуйста, на входе и выходе!» Как будто война началась, и нас предупреждают об артобстреле. Бибикание клаксонов в пробке. Вой электропоездов. Гудение высоковольтных проводов. Ремонт чего-либо. Постройка чего-либо. Шум везде. Люди ходят на дискотеки, чтобы отдохнуть и под рев музыки кричат до хрипоты, надрывая связки.

— Приве-е-е-ет!!! Меня зо-о-ову-ут!

— Чего?!!

— Я говорю, ПРИВЕТ!!!

— Чего?!!

Здесь люди не слышат друг друга. Они не хотят слышать. Можно упасть на пол в переходе и умереть, и через тебя брезгливо будут переступать, приговаривая что-нибудь на счет перебора алкоголя. Можно потерять сознание в давке метро и упасть на рельсы между вагонами, и никто не кинется с криками останавливать поезд. Все погружены в себя и свои эгоистичные животные мысли.

А после работы включают телевизоры, которые говорят им, что они должны думать и чувствовать одновременно с миллионами других, с разницей от одного до двенадцати часовых поясов. А их близкие люди сидят рядом и отдаляются с каждым днем друг от друга. Если бы существовали волны (а они существуют), управляющие людским поведением, то их бы пропускали через телевизоры (скорей всего, уже пропускают). Управление сознанием происходит в игровой ненавязчивой форме жвачки для мозгов. И вот вам уже ничего не хочется, кроме как смотреть телевизор.

Щелк!

— Проголодался? Разыгрался аппетит? (все остальные мысли вытесняются и появляются мысли о еде)

Щелк!

— Кто-то убил его! — не в меру проницательный мускулистый детектив склоняется над трупом, из которого торчат два копья.

Щелк!

— Погибло десять тысяч человек! (Пойду чайник поставлю).

Щелк!

— Вы сможете стать свидетелем реконструкции событий из жизни известного серийного маньяка-психопата. Оставайтесь с нами, подробней — после короткой рекламы.

Щелк!

— Го-о-ол!!! — ревут трибуны.

— Щелк!

— Картман, ты жирная сволочь!

Щелк!

— Купи настоящий пылесос с системой активного всасывания (неужели до этого пылесосы были пассивны?)!

Щелк!

— Наш одеколон для настоящих мужчин (и мужеподобных женщин?).

Щелк!

— Надень! (Надеваю уставные черные трусы).

Щелк!

— Попробуй! (Пробую перловку с «таком»).

Щелк!

— Голосуй! (Голосую).

Щелк!

— Низкие цены только у нас! (Этих тоже немереное количество развелось, и каждые твердят, что у них дешевле, надо бы их познакомить всех друг с другом).

Щелк!

Выключают его уже за полночь, когда глаза закрываются и понимаешь, что завтра на работу. Но ничего, наступят выходные, и тогда можно посмотреть много телепередач. Телевизор вытягивает эмоции, мысли и желания, насаждая чьи-то другие. Мы все постепенно разучиваемся думать…

Все, больше не хочу слушать и нюхать этого толстяка. Я отодвигаю его в сторону и иду в метро. Я зол. Она не пришла. Это потому что я — военный, без денег, без одежды, без времени и моюсь раз в неделю. Мне тоже нужно кому-нибудь высказаться…

Глава 23. Агеич форевэ

Бывает такое, что мудрость не приходит с возрастом. Возраст приходит один. Только так и можно сказать про моего командира ВИТЬКА. Хоть я про него уже упоминал в предыдущих главах, этого оказалось мало, чтобы до конца прочувствовать сию нестандартную личность. Поэтому вернемся к нему, насекомому-воину.

Он сейчас ковыряется в распределительном щитке на нашем этаже в роте. С какой целью, точно не знаю. Похоже, он тоже не знает. В это время я в сторонке наблюдаю за ним и комментирую пародийным «дроздовским» голосом каждое его движение и изменение мимики на лице. Представление наблюдает только один дневальный, который сдерживает смех и немного улыбается.

— В эфире передача «Эти забавные животные». Сегодня мы расскажем об открытом недавно подвиде мышиных из семейства тараканьих. Вас не должно смущать, что они похожи на хорьков. На тощих, вонючих хорьков с маленькими крысиными зубками. Вот сейчас вы видите, как один из них обустраивает свою норку, пытаясь ее электрифицировать. Вонючий хорек даже не знает, что мы за ним следим. Камеру мы спрятали глубоко в его голове, поместив ее туда через задний проход. Это было необходимо, чтобы не задеть особо чувствительные гланды зверька. Давайте за ним понаблюдаем.

Командир почесал пятерней через засаленные брюки свою попу, вжимая в промежность между полушариями материю и привставая на цыпочки с четким «СКЫР-СКЫР-СКЫР». При этом лицо его выглядело, словно он что-то забыл и, щурясь одним глазом, вспоминал. В моей голове родился новый монолог, но командир повернулся ко мне на цыпочках, продолжая чесать в недрах, и сказал:

— Встань в угол!

— ???

— Это приказ!

Я не сразу понял его, но он закивал своим длинным носом в сторону ближайшего угла.

Здесь нужно сказать немного про углы простым и доступным языком. В строениях, пригодных для жилья, они бывают двух видов: выпуклые и впуклые. Если помните детство, то часы, проведенные в последних, отражались на состоянии домашних обоев и богатом воображении ребенка-страдальца. Без воображения, скажу я вам, в углу было бы совсем скучно. Помню, как я в своем углу, словно граф Монте-Кристо, копал туннель к соседям. Точнее не копал, а ковырял бетон сомнительного качества, крошившийся под мощью моего указательного пальчика. Да, славные были деньки. Я бы и проковырял этот туннель, но длина рабочего инструмента ограничивала глубину бурильных работ. А отец, заставший меня за увлекательным занятием, стал склоняться к другим воспитательным мерам, таким как порка. И вот теперь, спустя десяток (или около того) лет, меня оправляют в схожую ссылку, в угол. Мое Я воспротивилось возвращению в такие отдаленные времена и решило пойти непроторенным путем. Так я оказался прислоненным лбом к выпуклому углу.

Дневальный истерично хмыкнул, сдерживая смешок. А командир, почесав диэлектрической индикаторной отверткой у себя в голове, удивился моему решению. С таким он еще не сталкивался. Придраться не к чему. Приказ вроде выполнил, но все равно что-то не то. Что-то настораживало его, и тогда он отдал следующее распоряжение: «Встань в другой угол!!»

Согласно внутреннему уставу Вооруженных сил Российской Федерации, военнослужащий, получивший приказ, должен громко и четко сказать «ЕСТЬ!!!» и беспрекословно выполнить его. Исключения составляют случаи, противоречащие закону РФ. Выполняется приказ точно и в срок. По выполнению приказа необходимо рапортовать начальнику.

Что я и сделал. Крикнул: «ЕСТЬ!!!» И встал в другой, такой же выпуклый угол на противоположной стороне. И оттуда доложил, мол, так и так, ваше приказание выполнено, товарищ Синьор!

Дневальный снова еле сдержался от гогота, прыснув в ладоши. ВИТЕК еще раз почесал острием отвертки свою черепную коробку и задумался. Под толщей его сморщенного лба шла напряженная мыслительная деятельность. И он, наконец, выдавил из себя, начиная заводиться:

— Нет, Попов, в другой угол!! Встань в другой угол!!!

Я повернулся и пошел вглубь кубрика.

— Попов, ты куда?!! — крикнул он мне вслед, замерев в недоумении.

— Я ухожу на поиски таинственного угла, который бы устроил вас из всего множества тактико-технических характеристик. Кто ж знал, что вы такой привереда, и вам так сложно будет угодить в таком простом желании, как лицезреть меня в соединении двух бетонных плит. Когда мы встретились, то я подумал, что все у нас наладится, и мы будем счастливы.

— ??? — еще большее недоумение проткнуло маленький мозг моего командира. Дневальный уже тихо ноет, все еще сдерживая смех. А я продолжаю, с видом ревнивого мужа, постепенно повышая тон.

— Я ухожу от той несправедливости, которую терпел от вас! И когда поймете, что меня рядом нет! Точнее, почувствуете пустоту в своей душе и начнете меня искать, то зададитесь вопросом: «А где он?» А я скажу где! В углу! В самом совершенном из человеческих творений. И это будет не просто угол, а место, где нам будет хорошо вдвоем! (БОЖЕ, ЧТО Я ТАКОЕ НЕСУ?)

Дневальный смеется. А командир, постояв в нерешительности и замешательстве, семенящим шагом догоняет меня и хватает за воротник, как паршивого котенка. Он с серьезным лицом шестилетнего ребенка тянет меня обратно, к распределительному щитку и хихикающему дневальному. Витьку тяжеловато это делать. Как-никак восемьдесят килограммов. И поэтому я поддаюсь, давая возможность почувствовать ему свою власть. Пусть хоть на секунду будет счастлив. Он притащил меня в стандартный, впуклый угол для таких экзекуций, как стояние. Оставив меня, он с довольным видом полез обратно в щиток. На его лице читалось умиление в стиле: «А?! Видали?! Как я его? А?! Видела бы меня моя мама, она гордилась бы мной. Ведь большим человеком стал. Надо будет ей рассказать».

Хочу немного повествовать о нашем с АГЕИЧЕМ противостоянии. Это была война. Насыщенная юмором и нестандартными ситуациями, но настоящая война.

Каждое утро перед своим кабинетом он находил баночки с апельсинового цвета жидкостями (ясно, с чем), на которых красовалась надпись «анализы». СВИН не гнушался и спичечные коробки оставлять.

Это работало наше подполье, одним из лидеров которого являлся я. Подполье с каждым днем все больше набирало обороты и придумывало новые акции устрашения.

Идя на камбуз, чтобы покушать, ВИТЕК оставлял на вешалке свою засаленную шинель, карманы которой за несколько минут наполнялись кислыми яблоками или тухлыми яйцами, которые каждый день выдавались в поддержку растущим организмам. Пожертвовать витаминами ради того, чтобы увидеть лицо командира, когда он наденет ее и станет похожим на полный мешок картошки? Легко!

СВИН отвечал за пищевой терроризм и, поэтому скоро АГЕИЧ перестал есть в нашей столовой, обнаружив несколько раз подозрительный кучерявый волосок в своей еде. Те, кто смотрел «Бойцовский клуб» и «Большую жратву» понимает, о чем я говорю. В офицерской еде постоянно обнаруживались нестандартные ингредиенты. Метод получил распространение и на других факультетах.

По выходным, когда в свободное время разрешалось поспать, подполье наносило удар по его самолюбию, поджигая в руках крепко спящих сигареты «Прима». Сырые сигареты тлели очень медленно, наполняя едким дымом весь кубрик. Командир видел это и спрашивал:

— А почему они спят с зажженными сигаретами?

— Это все злоупотребление алкоголем, товарищ капитан первого ранга, — отвечал я. — Нажрались в КАКАШКУ и спят, товарищ командир.

И ВИТЕК бегал, поднимал всех спящих с сигаретами и нюхал их рты на наличие спиртового содержания. А их рты пахли, как и положено пахнуть ртам после сна. Понятное дело, не ромашками. Надышавшись зловониями и отняв у меня очередной порножурнал, он убегал на КПП и звонил маме. Там он долго жаловался в трубку на тяжелую судьбину, а вахтенные сидели и ржали от услышанного. Так весь батальон узнавал о героизме наших партизан и слагал легенды о главных героях.

По ночам командир, словно тень отца Гамлета, перемещался по темному кубрику, скрипя половицами, подсвечивая фонариком лица спящих подчиненных. Он мстил, как и положено призраку. Кого-нибудь стукнет украдкой. Кому-нибудь в лицо мигает фонариком. У кого-нибудь укладку скинет и потопчет, словно петушок курочку.

Укладка — это аккуратно сложенная рабочая одежда с ремнем сверху. За правильность ее сборки мне все мозги выели за годы в военной системе. В таком состоянии тугого свертка одежда не сохнет и к утру остается сырой, как и была вечером. Поэтому я комкаю ее и закидываю в тумбочку. А АГЕИЧ приходит, словно тень, скидывает на пол и топчет одежду моего соседа сверху Штортуна. Тот все время думает, что это я, и злится.

На зачетах и экзаменах ВИТЕК жестит. Он забегает в класс и трясет все бумажки в поисках шпаргалки. А когда находит маленькие клочки исписанного «папируса», как ребенок, начинает прыгать с ноги на ногу с возгласами: «А Попов списывал со шпаргалки!!! Бла-бла-бла!!!» Сволочь, одним словом.

Зато когда его величество шло в туалет, жестить начинал я. Хлюпкие щеколды не могли спасти его в кабинке за закрытой дверью. Я впрыгивал в его кабинку с криками «Вам на какой этаж?» или «Кто последний?» и нажимал на дверце незримые кнопки. Или резко открывал дверцу туалета и при лицезрении раскорячившегося ВИТЬКА закрывал глаза с криком «О Боже, зачем я это видел?!» с криком «Больше не могу терпеть!» начинал быстро заходить в эту же кабинку с уже спущенными штанами и присаживаться на сидевшего там в низкой фронтальной боевой стойке командира, «несущего яйца», но перестал, когда тот укусил меня за ягодицу (зверь да и только!).

Или вот случай был. Перед очередным зачетом или экзаменом нам разрешили ночью в классе (они у нас в ротном помещении) поучить уроки и подготовиться к завтрашнему дню. Но АГЕИЧ ворвался в класс и выгнал меня спать в надежде, что я так и поступлю. Через пятнадцать минут зашел снова, чтобы проверить правильность выполнения приказа, потому что в кровати меня не обнаружил.

— Попова не видели? — обратился он к сидевшему классу и, увидев, как те начали загадочно улыбаться, начал мои поиски. Он смотрел под партами, под скамейками, под накинутыми шинелями, пока не вышла из-за туч луна на небосклоне и, просвечивая своим светом через окно и штору, выявила силуэт стоящего на подоконнике меня. Силуэт не двигался.

АГЕИЧ стервятником метнулся к окну, перескочив через ряд парт и, зацепившись за одну из них, рухнул. Но быстро вскочил и, вплотную встав у окна, резко отдернул занавеску. На уровне его глаз гордо торчал мой не вовремя набухший от долгого воздержания детородный орган. В этот момент я закричал, как человек, к которому ворвались в примерочную кабинку и начал бедрами поступательные движения, как будто сейчас упаду с подоконника на командира и проткну насквозь. Командир прищурился, будто увидел яркое солнце, открыв широко рот, тоже заорал, вторя каждому моему движению, и принялся отступать назад. Через мгновение он запутался в своих ногах и упал на спину, продолжая орать.

Класс смеется, а я убегаю и прыгаю в чью-то пустующую кровать. Погоня. Какое кино обходится без погони? Но вот наше обойдется, потому что АГЕИЧ, подняв с пола остатки своего достоинства (а было ли?), с фонариком принялся механически, не спеша, искать мое голое тело. Словно киборг из футуристического фильма, он лучом света блуждал в темноте из угла в угол, но я вовремя менял позиции, поэтому у него ничего не получилось.

Иногда он останавливал меня чарующе тупым вопросом «Что вы здесь делаете?» Этот нелепый вопрос задается в соответствующей нелепой обстановке. Например, по дороге в туалет или на улице, или в любом другом месте земли, где он меня встречал. Поначалу, первые несколько раз, я тушевался, не зная, что ответить. Но затем смекнул, что нужно говорить правду, поэтому отвечал: «Я стою. Я иду. Я дышу. Я чешусь. Я зеваю. Я сейчас вас укушу». Вариации того, что я ему говорил, появлялись в зависимости от ситуации, в которой он меня застал. После этого я старался уйти от него подальше и быстрее. АГЕИЧ понял, что короткими вопросиками меня не взять, и тогда стал добивать меня тупостью на построениях, от которых мне никуда не деться. Он нависал надо мной и просил точнее высказываться о том, что я делаю (как будто не видно, что). И тогда я впадал в припадочные ступоры, с серьезным лицом раскачиваясь и повествуя всякую ересь, что приводило всю роту в состояние полного прыскающего веселья. Например:

— Они зеленые… Они зеленые… — раскачиваясь и глядя в потолок, бормочу я (еле сдерживаюсь, чтобы не засмеяться самому).

— Кто? — заинтересованно приближается ко мне командир ухом.

— Они летают… Они летают… — продолжаю я.

— Кто? Инопланетяне? — озабоченно предполагает Витек.

— Нет! Елки! — поясняю я.

— Какие елки?

— Говорю же, зеленые!

— А почему летают?

— Это ваши елки не летают, а мои могут, когда захотят!

— Отставить!

— Поздно… Слишком поздно… Они улетели…

— ???

— Но обещали вернуться.

Или приказывал написать объяснительную записку по какому-то из перечисленных поводов. На что я твердо заявлял: «Мне папа запретил писать и подписывать какие-либо документы!» И ему приходилось довольствоваться тем, что он главный герой наших будничных розыгрышей, без письменного освидетельствования.

Однажды моя сестренка и мама приехали поговорить с ним. Я давно не был дома, и они соскучились. Как им казалось, разговор по душам с командиром поможет тому, чтобы меня отпустили на денек домой. Я уже внутренне смеялся и пытался подготовить родственников к встрече с загадочным «мистером Х».

— Он неадекватный, мама. Точнее сказать, абсолютно ненормальный.

— Сынок, сделай серьезное лицо. Мы сейчас зайдем и спросим его, как человека. То, что ты говоришь, не может быть правдой.

— Мам, ты знаешь язык суахили?

— Грузинский, что ли?

— Ладно, проехали, — говорю я и пытаюсь сделать жалобно-плаксивое лицо попрошайки, тыча себя пальцем в глаз.

Мы заходим. ОНО сидит в затхлости комнатушки-канцелярии посреди огромной кучи рулонов туалетной бумаги и пьет чай из трехлитровой банки, громко чмокая тонкими губками. Его непоколебимый взгляд устремлен в стенку. В моей голове проносится мысль: «Интересно, что там сейчас показывают?» Его отрешенность продолжается и после того, как моя мама начинает говорить:

— Здравствуйте, я мама курсанта Попова. Я хотела бы узнать, как он здесь поживает? Ну и поговорить немного с вами о перспективности моего сына (Еле сдерживаюсь, чтобы не рассмеяться, но все еще стою с грустным лицом). А могли бы вы его отпустить на один денек домой? К нам родственники издалека приехали, и Саша давно их не видел…

Он и дальше увлеченно смотрит в стенку, попивая чаек. Ноль внимания. Полное неуважение, граничащее с хамством. Сестренка уже сама еле сдерживается, чтобы не рассмеяться от осознания интеллекта данной сущности, у которой в подчинении более ста двадцати человек. Она старается не встретиться со мной взглядом, иначе, зная меня, увидит смешную состроенную рожицу, и тогда мы оба упадем на пол и будем до слез смеяться.

В это время мама, пытаясь хоть как-то привлечь внимание этого странного существа, произносит:

— Тепло у вас тут. Наверное, топят хорошо?

И тут человек, до этого смотревший трансляцию прямого эфира реалити-шоу «СТЕНА», зашевелился. Произношение мамой этих ключевых слов что-то включило в механизме киборга, потому что зашевелился — это слабо сказано. Он глубоко задышал, как будто только что задерживал на время дыхание. Захлопал ресницами. Привстал. Затем снова сел. И снова привстал. Походил по комнате туда-сюда с лицом пророка. Снова присел. Отхлебнул чай. Почмокал тоненькими губками. Снова привстал и, глядя на нас, изрек с видом передовика коммунистического труда, который гордится своими заслугами:

— ДА! (пауза) И трубы у НАС! (пауза) ШИРОКИЕ!!!

И, выкатив наружу свои малюсенькие глазки, убежал из каморки. Я начал гоготать, схватившись за живот:

— Мама оставь меня с ним. Ты же видишь, как нам тут весело.

Сестра тоже заливисто смеется.

— М-м-да-а-а, — говорит она сквозь слезы, стараясь не размазывать потекшую тушь для ресниц. — Не представляла я, что все так плохо. Что все так запущенно…

Но вернемся ко мне настоящему, в углу.

По моим наблюдениям, обоев в углу не оказалось, а бетон был скрыт деревянной обивкой. Поэтому мне скоро наскучило такое однообразное существование, и я предпринял ряд решительных действий. Напевая громко заглавную музыкальную тему из кинофильма «Миссия невыполнима», я со шпионским видом, плотно прислоняясь к стене, аккуратно начал двигаться вдоль нее, словно по узкому карнизу высотного здания. Каждое движение выверено и четко, будто мне грозит опасность упасть с огромной высоты. Похожее я видел в фильме «Эйс Вентура», с Джимом Керри в главной роли. Помню, смеялся до слез, примерно так же, как сейчас дневальный при виде моих «джеймсбондовских выходок».

Командир как загипнотизированный кролик смотрел на это действо под музыкальное сопровождение с явно фальшивыми нотками. Побыв некоторое время в таком оцепенении, АГЕИЧ резко дернулся в мою сторону и навис надо мной, словно стервятник в нескольких сантиметрах от моего лица, обдавая зловонным дыханием. Я закрыл глаза и с силой вжался в стенку. Мне почему-то подумалось: «Либо поцелует, либо укусит».

— Курсант Попов! — запищала резиновая уточка в легких ВИТЬКА, — встаньте на место, обратно в угол!

Изнутри меня безумно распирает заржать ему в лицо, но я сдержался и, не открывая глаз, произнес фразу, которая стала после этого крылатой: «Как вы меня видите, если я вас не вижу?»

— Наверное, все дело в одежде? — предположил я, снял ее всю, по-быстрому кинув на пол, и убежал. В прыжке, перевернувшись через левое плечо и сверкнув голым задом, я упал плашмя и уполз куда-то в сторону. Командир в шоке пронесся мимо и через минуту вернулся к своему щитку и плачуще-смеющемуся дневальному с соплями на подбородке и красным от сведенной улыбки лицом.

Я лежу на кровати и держусь за решетку спинки панцирной лежанки. Наполовину просунув натянутое и от этого азиатское лицо с узким разрезом глаз через прутья, я смотрю на АГЕИЧА, ковыряющегося в электрооборудовании и декламирую громко Лермонтова с китайским акцентом «русского» жителя приморского края, той части, что ближе к границе с Поднебесной.

— Моя сидеть за решеткой! (Пауза)

— В темница сырой! (Пауза)

— Вскормленный в неволе! (Пауза)

— Орел молодой! БАНЗАЙ! АСИСЯЙ!

Прокашлялся и продолжил:

— Пусть всегда будет солнце!!

— Пусть всегда будет небо!!

— Пусть всегда будет ВИТЬКА!!

— Пусть всегда буду я!!

Яркая вспышка прервала мои бунтарские изречения из глубокого подкроватного подполья. Раздался громкий хлопок, ВИТЕК отлетел на несколько метров и приземлился на спину, сжимая в ладони остатки оплавившегося инструмента. Скрещенные ноги, поджатые к груди и полусогнутые руки, не шевелились, застыв, как у таракана, умершего от передозировки дихлофоса. От тела шел дымок, будто от ТЕРМИНАТОРА, прошедшего временной барьер в предутреннем стылом воздухе.

— Умер, — подумалось мне.

— Жаль, — подумалось снова.

— Вру, — опять подумалось. — Не жаль.

В воздухе запахло паленым волосом. Из щитка с треском посыпались искры, и погас свет — по возгласам с других этажей стало понятно, что везде.

Силуэт АГЕИЧА в зимних сумерках закашлялся и зашевелился. Оглушенный дневальный так и остался стоять как вкопанный. А я выбрался из своего укрытия и медленно, под шумок, слился из роты.

Свет починили только на следующий день после обеда. А за это время, пока властвовала тьма, случились следующие события.

Посадить в кромешной тьме всех за уроки не получалось — слишком много желающих было играть в прятки и дебоширить. Ориентируясь только на звук, подполье в шарфах, намотанных вокруг головы наподобие маски ОМОНовца, первым делом уничтожило такое остаточное явление света, как фонарики. Остался только один источник света, с которым не желал расставаться командир. Кое-как дожив до семи вечера, он решил, что лучше этот зоопарк покормить и громогласно пропищал: «Выходи строиться на ужин!»

После этих слов большинство убежало на плац. Кроме самых заядлых активистов подполья, которые затаились в темноте кубрика, в засаде, вооруженные до зубов тапками и «прогарами». Тапки на зашифрованном языке назывались «ЭС-200». «Прогары», принимая во внимание их вес, убойную силу и широкую область поражения — «ЭС-300».

Какой-то шорох привлек внимание АГЕИЧА. Стоя в коридоре, он посветил фонариком в одну из сторон, заставленную кроватями. Те стояли непросветным частоколом, словно лесная чаща.

— Кто здесь? — спросил обладатель фонарика.

ПУФ! — стукнулся о его голову тапок, прилетевший с противоположной темной стороны кубрика, так же часто усеянной панцирными лежанками. Фонарик в руке киборга по дуге развернулся и осветил предполагаемое место затаившегося противника, вооруженного «тапкометом».

— Была команда выйти построиться!!! — возмутился в темноту АГЕИЧ.

ПУФ! — прилетел еще один тапок на всю ту же многострадальную голову, но уже с другой, сейчас темной стороны.

Фонарик снова по дуге осветил сторону атаки. Во время поворота осветительного прибора по уже знакомой противоположной траектории знакомый предмет поразил знакомое место со знакомым «ПУФ». Нужно было брать ситуацию под контроль, и тогда Витек грозно-грозно, настолько грозно, насколько он мог, пропищал: «Я (пауза) командир одиннадцатой роты (пауза) капитан третьего ранга!» Сделал он это с видом парня, убившего минотавра пять минут назад. По его плану это должно было произвести впечатление и деморализовать замаскированного противника. А там уж и до капитуляции было недалеко. Но все получилось с точностью до наоборот, и в ВИТЬКА полетели один за другим с двух сторон снаряды «ЭС-200» и «ЭС-300». Словно рахитный Арнольд Шварцнегер, переболевший в детстве ветрянкой и никогда не посещавший спортивного зала, с одетым на хилое тело бронежилетом, он крякал при каждом попадании и отступал на один шаг назад, погашая убойную силу каждого залпа. Фонарик вывалился из его руки и погас. Потеряв «подарок мастера Йоды», он спешно ретировался и быстро покинул пределы поля боя. В темноте раздался гогот…

Лишившись осветительного прибора, АГЕИЧ упустил возможность опознавать лица зачинщиков и активистов сопротивления. Выполнив этот пункт атаки, подполье получило свободу передвижения и перешло к более решительным действиям. Ровно в полночь под дверь его канцелярии были подброшены две дымовые шашки собственного изготовления.

Не знаю, как сейчас, а в наше время их делали из поломанных пластмассовых офицерских линеек, завернутых в тлеющую бумагу.

Едкий белый дым заполнил помещение. Послышался кашель и щелчки механизма замка его двери.

— Идет… Идет… Он идет, — шепот пронесся по кубрику. Словно бесшумные ниндзя, вернулись двое из разведывательного отряда, доставлявшие эти едкие «посылки» по адресу, и упали на шконки. Наступила тишина. Еще минуту назад бесновавшаяся рота орала и требовала командира выйти к ним, а теперь, вслушиваясь в его шаги, затихла.

Было оговорено начинать атаку по свистку Штортуна, моего соседа с верхней койки. Тот пытался объяснить, что совершенно не умеет свистеть, но не получилось. До момента вступления в бой оставалось меньше десяти секунд, и он замолчал.

…Девять… Восемь… Семь… Шесть… Пять…

АГЕИЧ вышел ровно на середину коридора и прокашлялся в кулачок.

…Четыре… Три… Два… Один… Ноль.

Штортун? Почему молчит? Все же ждут сигнала. Сейчас самое удобное месторасположение цели, угол прострела триста шестьдесят градусов.

— Пацаны, я свистеть не умею!!! — проорал Штортун, что и было сочтено за сигнал к действию. Сто двадцать пар обуви одновременно понеслись навстречу цели. Тапочки, ботинки и валенки одновременно врезались в ВИТЬКА, сбив его с ног и оглушив. Второй и третий залпы похоронили АГЕИЧА под толщей военной обуви. Около трех сотен шестидесяти пар вышеперечисленных снарядов образовали огромный курган на том месте, где раньше стоял командир.

Аплодисменты, общие поздравления и хохот разносились по кубрику, словно мы спасли мир от нашествия Годзиллы. Нашей радости не было предела! Но во всем этом праздничном шуме раздался громкий писк, словно пенопластом провели по стеклу, и из холма обуви показалась ЕГО рука. Она тянулась вверх, ловя воздух скрюченными пальцами.

«По-моему, что-то подобное мне приходилось видеть в фильмах ужасов», — подумалось мне. Думаю, что если бы я был режиссером, то эту главу закончил бы крупным планом этой скрюченной руки. Ну, понятное дело, смысл в том, что будет вторая часть. Что Годзилла жив, веселье скоро закончится, и скоро все мы горько поплачем.

Глава 24. Царство боли

Чем больше меня бьют или делают мне больно, тем больше я смеюсь. В «Держинке» я громко смеялся каждый день, иногда совсем не останавливаясь.

А. ПОПОВ

Пришло время, и нашу роту перекинули в центр города, в здание Адмиралтейства…

Чтобы остаться человеком, я научился бывать в тех местах, где хотелось оказаться. Силой мысли мне удавалось переноситься во времени и пространстве и оказываться на ночном побережье Черного моря, где можно сидеть, вытянув ноги в теплое море и запрокинув голову, всматриваться в мерцание звезд, слушая неповторимый шум волн и втягивая запах водорослей. Или в параллельном мире, где неожиданно выигрываю миллион долларов и с наслаждением трачу. Или ухожу в горы и нахожу покой от людей, получая взамен единение с природой.

Во время таких скачков моего разума тело как бы выполняет все функции, которые необходимы для осуществления нужных манипуляций, но тебя рядом нет. Выполняя монотонную работу (например, мытье посуды) можно отречься от этого мира и уйти в свой. От такого путешествия тебя могут оторвать только другие люди, с огромным желанием нагрузить твой мозг своими проблемами или полнейшим бредом. Вот и сейчас то же самое.

Надо мной нависла огромная тетя в грязно-белом фартуке, потерявшемся в ложбине между ее отвисших грудей. Фартук пахнет затхлостью и рвотными массами. Изо рта тети вываливаются со скоростью пулеметнойочереди предложения шизофренического характера. Почему вываливаются, а не вылетают? Потому что ее речь проглатывается обильными слюнными выделениями, часть которых скапливается белой пенкой в уголках рта, а остальная масса, придавая увесистость каждому слову брызгами, оседает на мне и кафельном потрескавшемся полу.

— Да, да, да, — многозначительно поднимая косые глаза к «шарпейским» мохнатым складкам, называемым бровями. — Я училась с самим Путиным!!! (О Боже, еще весна не пришла, а уже обострение.) Хоть на мои письма он не отвечает и на встречи не приходит, но я его запомнила вот таким (показывает на уровне гениталий) милым мальчиком.

Ох уж эти сумасшедшие! А Джон Леннон был ее соседом? А Альфред Хичкок мужем? И в ванной ее под резвые удары скрипкой: так, так!!! (и следует отрывок знаменитого фильма)

Я снова отдаляюсь от ее голоса, воспринимая его как монотонное громыхание холодильника, и смотрю на вразнобой торчащие из ее рта океанские рифы, потемневшие от никотина с застрявшими местами кусками пищи.

— С самим Путиным, представляешь!!! — с каждым словом меня обдает отвратительным запахом.

Я держу в руках лоток с кирпичами хлеба, из которого время от времени выпадают крысята. А эта тетя сноровисто и быстро кладет хлеб в автомат для порционной нарезки, в котором лопасть лезвия рубит кирпичики на куски.

Когда привозят хлеб и он еще теплый, крысы выедают мякиш внутри и рожают целый выводок в образовавшейся пещере. А иногда просто насытятся и там засыпают.

— Кихь-пи-пи-хрясь! — раздается иногда из хлеборезки, на лезвии которой появляется кровь грызуна, не успевшего выскочить и нарубленного на куски. Кровь постепенно вытирается о другие куски хлеба. Мерзко.

Я стою в этом наряде по камбузу, не сменяясь, уже пятнадцатые сутки. Знаю, что не положено, но в этих застенках все сумасшедшие. Здесь почти ничего не бывает по уставу. Сумасшедшие либо тихие, либо громкие, и не знаешь что страшней. Лично я стал громким.

После окончания Нахимовского училища казалось, что я готов ко всему. Да, готов, но внутренне надеялся, что пронесет, и меня ждет более гуманное продолжение военной карьеры. Но не случилось…

Сразу после переезда роты в эти стены, где уже несколько лет не бывал первый курс, и приходилось за все отдуваться второму, начальник нашего факультета капитан первого ранга Шаповалов построил выпускников НВМУ рядом со своим кабинетом и принялся орать:

— Вы уроды! Гондоны!!! Я вас ненавижу!!! Вы у меня все здесь подохнете!!! (Что мы ему сделали?)

Он напоминал лоснившуюся от жира гигантскую свинью с зачатками бармалейской бороды на лице. Он был огромным и круглым, словно профессионально занимался СУМО — спортом, где потребление еды шесть раз в день считается неотъемлемой тренировкой. Капитошка в погонах капраза. Горилла, напялившая форму и упавшая в ведро с кокаином, была бы куда скромней и менее агрессивней, чем этот представитель «белой кости», размахивающий руками.

— Уничтожу!!! Ни один из вас не доживет до выпуска!!! Думаете перевестись?!! Хуй вам! Отчислю всех к ебаной матери!!!

У выпускника НВМУ на превышение определенных звуковых барьеров, измеряющихся в децибелах, срабатывает несколько вариантов поведения. Либо он будет летать в облаках, стараясь не смотреть в глаза и напевать про себя дурацкую песенку, стараясь себя успокоить. Либо разразится истерическим смехом. Либо с по-собачьи преданным выражением лица хлопать ресницами и «взлетать» (что я и делаю). Когда кричат, выделяется огромное количество адреналина (говорю за себя). Дыхание учащается. Зрачки расширяются. Появляется огромное желание кинуться на орущего и перегрызть ему глотку. Немного потряхивает все тело.

— Товарищ капитан первого ран… — не успел выговорить один из наших и упал на пол, судорожно ловя ртом воздух и прижимая к груди колени.

— Я разрешал тебе обратиться?!! Я разрешал тебе говорить?!! — принялся вновь орать жирный урод, тряся большой нижней губой, как будто накачанной силиконом. Я для себя отметил: удар, видно сразу, боксерский.

Старшина нашей роты, четверокурсник, стоял позади Бармалея и ухмылялся, как бы говоря: «То ли еще будет».

Шаповалов пнул несколько раз ногой лежавшего на полу парня, повернулся к старшине и отчетливо произнес:

— Сгноить всех!

— Есть!..

С этой секунды как по взмаху волшебной палочки вся наша рота превратилась в рабов. А мы, ПИТОНЫ, в рабов, которых еще и ненавидят. Если ты не на вахте, то встаешь в пять утра и едешь по приказу того же самого Шаповалова на работы в самые отдаленные места города. Труд обычно тяжелый, физический. Таскать рельсы. Убирать огромные листы железа. Грузить. Разгружать. Загружать. Выгружать. Повторить. И все сначала. Самое легкое, что выпадало из работ, — это сбор мусора вдоль многокилометровой железной дороги. Иногда нас кормили.

Те люди, которые проверяли нас по количеству и заставляли работать, относились к нам, как к живому товару, взятому напрокат, из которого нужно выжать все по максимуму. Деньги уплачены, поэтому работать, негры!

Откажешься и уйдешь? Тогда они звонят прекрасному таежному принцу Шаповалову и все рассказывают. И тогда может быть все, что угодно. Самое безобидное из того, что могли с тобой сделать старшины, — это порка. Меня, как впрочем, и других, не раз растягивали, привязывали к панцирным кроватям и лупили по спине бляхами с патриотическими якорьками. Якорьки отпечатываются четкими лиловыми рисунками только на мясистых местах, например, на ягодицах. А так получаются какие-то сиреневые и темно-синие с желтоватыми оттенками ромбики и уголки по всей коже, которая местами лопается и течет свежая кровь. Во рту у меня моя грязная пилотка, исполняющая роль кляпа. Она глушит крики и дает волю зубам впиваться в засаленную материю. Если бить по спине относительно быстро, то боль переходит в тупую и однообразную. И не так чувствуется уже после пятого удара. Но мои «инквизиторы» старшины знают это, поэтому бьют с оттяжкой и долгим интервалом между ударами, громко считая.

РАЗ! — моя кожа словно в огне и начинает пульсировать, вторя ударам сердца. Приглушенно кричишь сквозь кляп. Говоришь сам себе: «Никогда не плачь! Боль постепенно начинает проходить, оставляя жжение и несколько капель крови на рассеченном месте. Это не со мной. Это не со мной. Это не со мной. Это не со мной. Нет слез обиды».

ДВА! — тело напрягается, предчувствуя удар. Отступившая боль врезается в тело с новой силой. В глазах темнеет. «Это не со мной. Это не со мной».

ТРИ! — мой крик такой, будто со всей силы кричишь, мыча в подушку. «Это не со мной».

ЧЕТЫРЕ! — слюни текут по подбородку. Кляп не дает их глотать. «Не со мной».

ПЯТЬ! — бляха попала в кость, адская боль. Каждый раз, как только боль становится не столь острой, они выжидают, давая плоти успокоиться, чтобы я мог до конца прочувствовать следующий удар. Они знают, каково ЭТО и все равно продолжают. Они всего лишь копии тех людей, которые делали то же и с ними. «Они ненастоящие, и это не со мной. Не со мной».

ШЕСТЬ! — … и так может продолжаться достаточно долго, пока им не надоест.

— Ну, теперь ты понял? — говорит человек, которого нет, после процедуры воспитания. Нет, они серьезно это так называют — «процедура воспитания». Будто эти раскачавшиеся отморозки, родившиеся на четыре или пять лет раньше меня, воображают себя в эти мгновения любящими родителями, не жалеющими розг своих. Меня тоже на самом деле нет. Это не мой мир. Я не могу жить именно так. И именно здесь. За что? А Бог видит это? Или нет? Почему все так? Мои мысли саднили мою голову не меньше моего потрепанного тела. А после этого я снова шел заступать в наряд.

Нашу проклятую команду ставили в основном на камбуз, накрывальщиками на старшие курсы. Это считалось самым страшным, что можно придумать. И вот почему. В шестидесяти процентах из ста из этого наряда люди попадали с травмами различной степени тяжести в госпиталь и лазарет. Большинство из «старшеков» раскачены до одури и напоминают гигантские горы мяса, без отчетливой рельефности. Все они жрали анаболики и кололи себе гормон роста, который давали свиньям. При этом успевали напиваться и расшатывать и без этого травмированную психику наркотой. Они хотели есть, всегда и много. Их маленькие головы были созданы только для того, чтобы жевать и глотать все, что возможно переварить. (У динозавров тоже был мозг с грецкий орех). У каждого из них была своя тарелка, вилка, чашка, половник, ножик. Со своим неповторимым узором. (И где они их доставали?) Если ты перепутал местами вилки или ложки, или поставил не тому чашку с бабочкой на боку, ТЫ БУДЕШЬ ИЗБИТ!

КРАК! — разбивается тарелка о твою голову, но не плашмя, а ребром, чтобы рассечь. Чтобы увидеть твою кровь, стекающую со лба на подбородок. Чтобы показать тебе, что ты расходный материал. Ты — никто! И до третьего курса будешь никем!

Если на тарелке, стакане, вилке, ложке разводы или засохшие капельки воды, ТЫ БУДЕШЬ ИЗБИТ!

— АЙ! — произносишь ты и смотришь, как вилка или заточенный ножик торчат из твоей ноги, как будто там были всегда. Ощущение боли будет бежать к твоему мозгу еще секунд пятнадцать. Мозг еще не понял, что телу больно.

Если кому-то не хватит еды, потому что его товарищ, пришедший раньше, съел что-то лишнее, или кто-нибудь захочет еще чего-нибудь, и ты не сможешь это достать, ТЫ БУДЕШЬ ИЗБИТ!

БАЦ! ХРУМ! — дернув головой от удара, падаешь на битое стекло на полу, стараясь не наткнуться на него руками.

Если ты не принесешь после отбоя на всех, кто «попросил», картошки, масла и хлеба, ТЫ БУДЕШЬ ИЗБИТ!!!

Стук! Стук! — глухо отзывается твоя голова, которую бьют о кафельный пол гальюна, и ты видишь, как твоя кровь липкой жижей течет в дренаж. После этого тебя обольют водой и кинут тебе пузырек йода, а могут и обоссать, если не встанешь с пола.

Они ведь должны поесть после отбоя. И тащишь к ним после полуночи, когда заканчиваешь мыть и убирать, добытые правдами и неправдами мешки с провизией. Сам не жрешь, все им тащишь. А ведь кому-то из них, как всегда, не хватит. Там можно остаться на всю ночь, и тебя никто не хватится. Всем наплевать. Можно вместо сна чистить картошку, гладить им форму, чистить их сортир…

Тебя могут «поставить на бабки». Прийти и сказать:

— Давай пятьсот рублей.

— У меня нет, — говоришь ты.

А сто пятьдесят килограммов мяса, жира и костей отвечают:

— А меня это не ебет. Чтобы к полуночи были. Что хочешь, делай. Хочешь, грабь. Хочешь, кради. Но деньги мне найди.

Если ты не находишь, у тебя начинают тикать проценты. Тик-так. Тик-так. С каждым ударом часов ты должен все больше и больше, а они приходят, избивают тебя и «вежливо просят» их поскорее отдать. Как будто я у них эти деньги занял и не отдаю.

Я уже пятнадцатый день в этом долбаном наряде. Все, сегодня я больше не выдержу. Как только кто-нибудь из этих примитивных дебильных организмов захочет меня ударить, я убью кого-нибудь из них. Или покалечу. Ну и меня, скорее всего, убьют, а потом скажут, что я упал на пол и ударился затылком. Сильно-сильно упал и сильно-сильно ударился. И не будет других свидетелей, кроме этих. В этой системе, в организме Чебурашки, не найти правды никому. Их больше и их много. Но мне все равно. Меня ведь нет…

— С Путиным! — я опять слышу ее…

…Я открываю глаза. Веки тяжелые, как будто превратились в крышки железных мусорных бачков, только не скрипят. Где я? Капельница в руке, значит, в больнице. Чуть-чуть вспоминаю. Я не стал отступать от задуманного. Я слишком устал от всего этого. Я бил со всей своей силы, а затем впился кому-то из них в горло обеими руками и наслаждался тем, что чувствовал, как жизнь выходит из этого морального урода через вздувшиеся жилы и синеющее лицо. А потом все. Меня сзади ударили толстостенным железным половником по темечку (это я узнаю позже), и теперь я здесь.

Подходит медсестра. На ее груди, а точнее на халате надпись «Реанимация». Так, понятно, где я. Медсестра говорит:

— Не шевелись первое время — это вредно.

Я ничего не говорю. Меня тошнит и, кажется, сейчас вырвет. Это всегда так после сотрясения мозга, но в этот раз слишком уж сильно.

Краем глаза я вижу человека на соседней койке. Молодой парень хилого телосложения держится за живот и стонет. Ему больно, и он сильно жмурит глаза и сжимает зубы с каждым стоном. На его стон приходят два молодых врача, то ли старлеи, то ли капитаны.

— Хватит симулировать! — кричит один.

Второй бьет его по голове и тоже кричит:

— Хватит КОСИТЬ! Еще и не служил толком!

Парень стонет. Старлеи орут. Меня тошнит.

Медсестра подходит и, втыкая в вену шприц, шепчет:

— Спи, тебе надо поспать.

Я засыпаю. Мне снится темнота…

…Просыпаюсь. Не знаю, сколько времени и какой день, потому что нет календаря и единственные часы на стене остановились давным-давно в пол-девятого. Да и плевать мне на это. Больно, но поворачиваю голову вправо — соседняя койка-каталка пустая, парня нет. Хочу писать и пытаюсь позвать медсестру. Во рту пересохло, и потрескались губы. Слышится свист. Оказывается, это я так пытаюсь что-то сказать. К левой руке присоединена капельница, как и в первый раз, когда я пришел в сознание. Пытаюсь повернуться на боку, не шевеля рукой с иголкой внутри, чтобы попытаться встать или дотянуться до утки под кроватью, она должна там быть.

Сначала болит рука, а затем начинает пульсировать что-то в голове и темнеет в глазах. Мычу. Громко мычу. Приходит медсестра. Красивая. В реанимации и хирургии они почти все красавицы. Умирающим они становятся проводниками в другой мир — ангелами. Живым они становятся стимулом стремиться к жизни, как нечто прекрасное, ради чего и стоит жить. Если бы они были некрасивыми или злыми, то многие бы умирали от этого. Как хорошо, что это не так.

Знаком показываю, что хочу пить. Пью, и пока мне кладут утку на край кровати, спрашиваю:

— А где тот парень-сосед?

— Умер, — коротко отвечает она и наклоняется вынуть из моей руки иглу капельницы. Я вижу очертания ее грудей. Да, уже жить хочется немного больше.

— А что с ним произошло? — тихо спрашиваю я. — Ну, отчего он умер?

— Что-то там порвалось внутри, и началось сильное кровотечение. Спасти не удалось, — нехотя отвечает она.

— Те врачи называли его симулянтом, как в черном анекдоте. Не знаю, может, вы слышали? — и, не дождавшись от нее ответа, продолжаю. — Один врач говорит другому: Помнишь симулянта из тридцать восьмой палаты? «Да, — говорит второй врач. — А что?» А первый ему с подковыркой-издевкой отвечает: «Так вот, представляешь, сегодня помер».

И пытаюсь улыбнуться. Скорее всего, получается измученный зверский оскал. Медсестра натянуто улыбается несколько секунд и прикладывает к выступившей капли крови из моей руки кусочекваты, смоченный спиртом.

— А я буду жить? — почему-то спрашиваю ее.

— Будешь! — резко отвечает она и сгибает мою затекшую руку в локте, прижимая вату. Рука начинает болеть.

— А тому парню ты тоже так говорила?

Она молча уходит с моей наполненной уткой, оставив меня снова одного, и я засыпаю с мыслями: «может быть, и зря я буду жить»…

Меня перевели в общую палату уже через несколько дней. Я быстро поправлялся и не хотел умирать (спасибо медсестрам). Я много спал и прогуливался по парку во внутреннем дворике. Раны и синяки заживали и проходили. На все вопросы врачей отвечаю, что упал с лестницы. Они ничего не могут изменить в МОЕМ мире, и проблем из-за правды добавится только у меня. Один раз позвонил родителям, попросил заехать и привезти сигарет, потому что свои уже кончились. Отец, снявший трубку, начал орать: «Тебе уже не десять лет!!! Сам решай свои проблемы!!! Уже месяц, как тебе исполнилось восемнадцать!!! Я ничего тебе не должен, ты и так взрослый, совершеннолетний урод!!!»

Я вешаю трубку и думаю: «Наверное, самые несчастные дети — дети военных». Хотя, с другой стороны, есть же поговорка, что самые несчастные дети — дети психологов. Блин, у меня же он еще и гребаный психолог. Значит, бывает такое, что совпадает. С другой стороны, у гипнотизеров ведь тоже есть дети. Тем вообще не повезло: «Девочка моя, на счет „три“ ты откроешь глаза и расскажешь, что именно тебе понравилось в ДИСНЕЙЛЕНДЕ». Они могут внушить, что ты уже поел сегодня сладкой ваты или шоколадок.

Я мысленно смеюсь над своими мыслями и не замечаю, что делаю это вполне громко и вслух. Сидел себе, сидел и, на тебе, захихикал. Окружающие смотрят на меня как на психа, хотя я, скорей всего, он и есть.

Р.S. Через неделю вернусь обратно в свою тюрьму. Видно судьба такая — жить одному и в полном говне.

Глава 25. Короткая и мистическая

Иногда. Ночью. В пустынных учебных коридорах огромных корпусов дует очень холодный, неожиданно возникший ветер. Раздается коридорный звонок, и сотни людей как будто выходят с занятий и разговаривают друг с другом. Кто-то громко смеется или кричит. Все это длится минуту, а может, и меньше.

Ты сидишь эту минуту на стуле один, и холодный липкий пот течет по твоей спине. Происходящее вводит тебя в оцепенение.

Страх и любопытство. Что сильнее? Я считаю, что страшное любопытство и любопытный страх, поэтому встаю и, сильно боясь, иду на звуки.

В коридоре длиной триста метров хлопают все двери, ведущие на кафедры. Хлоп! Бах! Буц! Бах! Бац! Громкие звуки со звоном вибрирующих стекол эхом гуляют по пространству с высоченными потолками. И вдруг все стихает. Становится тихо-тихо. Настолько тихо, что слышно свое дыхание. Всю оставшуюся ночь тишина давит на виски, уши, нервы…

Глава 26. Неоптимистичная

Мы вместе со СВИНОМ, ЕФТЕЕМ и еще несколькими братьями по несчастью поем песню Трубецкого:

Го-о-олуби, го-о-олуби. За моим окном кружатся.

Го-о-олуби, го-о-олуби. И стихи на лист ложатся.

Го-о-олуби, го-о-олуби. Эти строчки прочитайте.

Го-о-олуби, го-о-олуби. Той девчонке передайте.

Песня поется в каком-то полутемном помещении, где нас закрыли на замок во время ночного циклевания каких-то досок.

Ночью я крадусь в кубрик, где спят старшины. Я слышу их храп и чувствую их запах. Расположение коек со спящими нелюдями знаю наизусть, но замираю в нескольких шагах и жду, когда мои глаза привыкнут к темноте и начнут различать мелкие детали, ведь ошибаться нельзя. Дышу тихо и спокойно. Я спокоен. В моей руке наполовину спрятанный в рукаве металлический тонкий прут, похожий на вязальную спицу. А может, это и есть вязальная спица, заточенная до одури долгими бессонными ночами о кафель и стены. Эта ночь будет судьбоносной. Заточенный конец я сжимаю в ладони и теплом своего тела поддерживаю такую же температуру в металле. Ни в коем случае нельзя, чтобы металл был холодным. При соприкосновении с кожей жертвы он не должен разбудить ее из-за разницы температур. В согнутом локте другой руки висит привязанная ветошь, о которую я буду вытирать кровь. Они такие беззащитные — спят и даже не успеют ничего почувствовать. Я приближаюсь к одному из них и аккуратно примериваюсь своим оружием возле ушной раковины спящего. По чуть-чуть опускаю все ниже и ниже, туда, где барабанная перепонка. В этом деле нужна точность. Промахнешься, и он разбудит остальных.

Без замаха, наваливаясь всем телом, загоняю острый тонкий прут глубоко вовнутрь, пока кулак не упирается в ухо. Раздается небольшой хруст и судорожный тихий последний вздох обладателя уха. Мгновенное кровоизлияние в мозг. Мгновенная смерть. Он не успел даже крикнуть.

Таким приемом пользовались диверсионные группы при уничтожении спящих взводов и рот противников. Я про это узнал от одного человека, который был в числе диверсионной группы. Он рассказывал, что после снятия дозорных и вахты, не торопясь, бесшумно убивали спящих десятками и сотнями таким способом. Поэтому я считаю, что легко убью пятнадцать старшин.

Достаю туго засевшую «пику» из уха, уперевшись в голову мертвеца коленом, и вытираю горячую и густую кровь о тряпку, чтобы не разбудить следующую жертву случайной каплей.

Я только что простил этого человека за то зло, которое он причинил мне и моим товарищам.

Двигаюсь бесшумно. От одного к другому. Нужно торопиться — в эту ночь мне предстоит много сделать. Дурацкий вопрос: тяжело ли убить человека? Легче легкого. А совесть? Моя совесть чиста, как родниковая вода. Я просто больше так не могу. Я больше не могу смотреть на то, что происходит вокруг меня и со мной.

Хруст. Вздох. Труп.

Ты весишь сто пятьдесят килограммов? Ты супер-каратист или обладатель нереальной силы? ПЛЕВАТЬ! Твоя жизнь в моих руках, потому что я готов дойти до черты и переступить ее. Ведь ты, именно ты (ХРУСТ, ВЗДОХ, ТРУП), и ты тоже привел меня к ней. И теперь я шагаю вперед, потому что это не я, а это не ты. Потому что это не мы.

Я только что тебя ненавидел. Маленький хруст твоего черепа — и вот я уже простил тебя. О покойниках или хорошо, или никак.

Мучаюсь ли я? Нет, не капли. Эти животные и моральные уроды не вызывают во мне жалости. ОНИ НЕ ДАВАЛИ МНЕ СПАТЬ НИ ЧАСУ УЖЕ ЧЕТЫРЕ ДНЯ. Так странно, что по-другому начинаешь ощущать окружающий мир.

В первый день все отступает на второй план, и главная мысль — поспать.

На второй день все так же.

На третий день вся твоя жизнь — нарезка кадров. Как будто ты не ты. Глаза болят. Их режет острая боль. Стараешься заснуть хотя бы стоя, но эти уроды не дают мне этого сделать.

А на четвертый день в голову приходит выход из ситуации. Такой простой, решающий все проблемы выход. И я улыбаюсь, и под моими руками раздается очередной хруст и судорожный вздох. Я счастлив…

— А улики? — перебивая меня, спрашивает ВОЕННЫЙ. У него это прозвище, потому что в своем и без этого скудном языке в обращении к другому он употреблял постоянно это слово. Звучало это так: ЭЙ, ВОЕННЫЙ, ТЫ ЧО?!! Сам по себе он являлся самым дегенеративным животным из всех, кого мне приходилось видеть. Его лицо только подчеркивает его моральное уродство. Один огромный глаз сильно ниже другого. Всегда приоткрытый рот и наполовину оголенные зубы. Во время еды из его рта вываливается полупережеванная пища. Как динозавр или собака, он жевал, заглатывая огромные куски. Наблюдая за ним, можно было увидеть гигантскую обезьяну, скрещенную с рептилией и увильнувшую от эволюции. Эта обезьяна через полтора года получит в свое распоряжение десяток матросов и вооружение подводного флота. Такие всегда оканчивают училища. Я представлял его приоткрытый в хищном оскале рот, из которого стекала тонкая струйка слюны. Как ОНО будет лупить молодых ребят, пользуясь своей неандертальской силой. Я все представлял…

— Никто ничего не докажет, — отвечал я. Протру штык и выкину в окно. Если достану (а я достану!) литра полтора бензина, то еще и подожгу все к чертовой матери. Найдут обгоревшие трупы, но моей вины здесь не увидят. Дневального тоже убью. Одна невинная смерть против пятнадцати убитых уродов. Я бы и не стал этого делать, но мало ли, еще расскажет кому, что видел меня выходящим с довольным лицом из старшинского кубрика.

— Стой. Подожди. Никуда не уходи. Я позову старшину роты, — сказал ВОЕННЫЙ и ушел быстрым шагом куда-то. В его глазах читался страх, а в моих — его смерть. Дневальный, который все слышал, стоял бледный и, глядя в мои глаза, понимал, что я говорю правду. Я сумасшедший парень, душа которого плачет кровавыми слезами, а тело уже не знает живого места. Я хотел, прежде чем умереть, забрать с собой как можно больше этих животных. Мне хотелось быть очищающим огнем, который уничтожит все плохое вокруг себя (в этом месте случаются вещи гораздо хуже, чем я могу описать из-за отвращения, которые вы можете испытать, да и сам не хочу вспоминать).

Каждая мысль на четвертые сутки без сна — откровение. Возможно, я попаду в тюрьму. Ну а в тюрьме разве не так же, как здесь? Кормят — говно. Насилие вокруг. Постоянно работаешь. Плевать. На все это плевать. Ночью, именно этой ночью я их всех убью. А затем пойду убивать в тринадцатую, четырнадцатую и пятнадцатую роту, на старшие курсы. У них дневальные все равно спят. Но для начала принесу чего-нибудь поесть в «оружейку» и вырву кадык открывшему мне дверь. Легко, пальцами с нестриженными ногтями вопьюсь ему в горло и, крепко сжав, дерну в сторону. Кровь в ране на горле забулькает, и он упадет на колени, глухо стукнувшись каской о стену. Автомат у меня. Пользуясь эффектом неожиданности, я ворвусь в оружейную комнату бодрствующей вахты и несколькими короткими очередями положу всех. Быстро, стараясь не давать опомниться раненым в бронежилетах, поменяю магазин и, передернув затвор, добью каждого выстрелом в голову.

Из-за выстрелов спящая часть караула уже проснулась и пытается накинуть на себя обмундирование: бронежилеты, каски, ботинки. Поспешно передергивая затворы, они будут надеяться на свое право жить. Но я знаю, что они умрут. Никто не уйдет от меня живым. Моя ярость на километр больше моего тела, и она сожжет их всех.

Я разбиваю лампочку перед тем, как они, приоткрыв дверь, начинают стрелять наугад в темноту. Они, наверное, думают, что тут целый взвод пришел их убивать, а тут один я. Мне смешно. Выстрелы стихнут, рано или поздно им ведь нужно будет перезаряжать. Но у них всего лишь два магазина. А у меня теперь ящик гранат Ф-1 и достаточно готовых к употреблению магазинов с патронами к «калашу», а также обычных патронов, которых хватит на маленькую деревню.

Оборонительная граната залетит к ним в комнату и через секунду прошьет пространство несколькими сотнями осколков. Для тех, кто будет шевелиться, внутрь залетят еще несколько смертельных фейерверков. Досчитаю до трех, открыв рот, что выровняет давление, чтобы не повредить перепонки, и после взрыва зайду. Добью раненых и пойду дальше «сеять добро». Следующей будет вахта дежурного по училищу вместе с его людьми. Они конечно же не вызвали милицию, подумали, что опять петарды хлопают или салют очередной (обычное дело), поэтому не ожидали через большое стекло своей кабинки увидеть меня и наставленный на них автомат Калашникова. Они так и замрут на месте, когда пули, разбивая стекло, вопьются им в тела.

Обрываю все телефонные провода и тут же разбиваю сами аппараты. Зачем? Совсем забыл, что сейчас сотовые телефоны у каждого второго. Значит, у меня еще минут пятнадцать до приезда вооруженных людей. И теперь, с полным гранат вещмешком и сумкой через плечо, полной магазинов с патронами и патронов россыпью, зайду в отдельный дом пятого курса. Уничтожая всех, тратя минимум патронов, закидывая за каждую дверь «каюты», рассчитанной на четверых человек, по гранате, продвигаясь дальше, не оставляя никого позади. Они никогда не станут офицерами. Офицеры должны быть благородными и человечными, а не этими животными с извращенной первобытной идеологией.

Это бойня. Мне смешно смотреть, как здоровые крепкие быки, мнившие себя полубогами, бегут от меня и визжат, как девчонки, увидевшие крысу. Некоторые умоляют о пощаде, но мне некогда даже остановиться, чтобы их выслушать, поэтому одним выстрелом отправляю их в мир иной. Вот раздались звуки сирен. Значит, уже приехали. Все, пора прощаться, но мне не с кем. Живым я не дамся. Выйду к ним с поднятым оружием, чтобы они из страха перед смертью, неспособности переступить черту, изрешетили меня своим свинцовым огнем…

— Все, иди спать, — отвлек меня от мыслей старшина роты Синицын, один из тех, кто умер секунду назад в моей голове.

Они испугались, почувствовав, что их ничто не спасет. Они поняли, что сделаю это. Он только что спас себя и своих братьев-уродов от смерти. А я лег на свою вонючую койку, не снимая вонючей одежды и снились мне вонючие-вонючие сны.

Глава 27. Промежуточная 2

Исполняется на мотив песни группы «Руки вверх»

Уходи если сможешь.

Стань опять одинокой.

Забирай всю картошку.

Но морковку не трогай,

Хрум-хрум-хрум (ее и так мало)…

Она, молодая девушка, с короткой стрижкой «каре», сидит в деревянном кресле с высокой спинкой и смотрит куда-то в сторону. Ее волосы поглаживает стоящая позади полная женщина, с лицом, испещренным ямками от угрей. Видно, что она наносит на лицо слой косметики, чтобы скрыть это, но все равно не помогает. Женщина говорит, поднося к лицу зеркало: «Посмотри, какая ты красивая. Посмотри, Мэри-Энн».

Молодая девушка поначалу отводит взгляд в сторону, но все-таки встречается со своим отражением и смотрит на него. Ничего страшного не происходит. Из круглого стекла с амальгамным покрытием на нее смотрит отражение красивой, чуть бледной молодой девушки с покрасневшими от бесконечных слез глазами. На ней нет ни капли макияжа, но это только подчеркивает ее природную красоту и свежесть. Ей на секунду становится спокойно, и она тихонько улыбается одними губами. Но в этот момент зеркало как бы невзначай немного поворачивается, и Мэри-Энн видит в нем отражение стоящей за спиной женщины. Отражение в зеркале говорит: «Вот, видишь» — и начинает растягиваться в улыбке. Но едва уголки губ поползли вверх, с ее лицом происходит чудовищная метаморфоза: кожа трескается и морщится, местами оголив кости; вместо носа зияют две маленькие дырочки оголенного черепа, а вместо белоснежных зубов во рту торчат неровные осколки, коричневые и черные, гнилые, пораженные болезнью.

Мэри-Энн вскрикнула, резко взмахнув руками, и выбила из рук чудовища зеркало, которое упало на пол и разбилось. Она вытолкала из комнаты уродину и, закрыв дверь, подперла ее стулом. Киану бежит к ней по коридору и останавливается у запертой двери своей жены. Они смотрят друг на друга через двойное стекло с промежуточным слоем металлической сетки.

— Открой, Мэри-Энн! — приказным тоном кричит он ей, дергая дверную ручку.

Она слышит чей-то шепот, к которому присоединяется еще один, а затем еще.

— Мэри-Энн, — просящим тоном говорит он, продолжая дергать дверь.

Шепотов становится все больше. Они все громче. Они, словно снежный ком, мчащийся с горы, накладываются друг на друга, не давая разобрать, где чей. Она отворачивается от двери и зажимает ладонями уши. Она не хочет их слышать. Они терзают ее душу, как стервятники тело.

— Мэ, — жалобно, умоляюще обращается Киану к ее спине и, видя, что та присела рядом с разбитым зеркалом и берет в руки самый большой, похожий на изогнутый нож осколок, начинает биться в дверь всем телом. Дверь не поддается, тогда он берет стул, стоящий в коридоре и с размаху бьет по стеклу с сеткой. Мелкие осколки сыплются внутрь комнаты, обдав Мэри-Энн.

Голоса в голове уже не плодятся. Они монотонно гудят, как самолет, вышедший на рабочую высоту и включивший автопилот. Они, как рой железных пчел, ровно и механически кусают ее сердце. Но ничего. Она их успокоит. Она больше никогда не услышит их. Жаль, что все вот так. Она поднимает глаза на бьющегося в уже приоткрытую дверь мужа и смотрит. От взгляда он останавливается и умоляюще просит: «Смотри на меня. Мэ, смотри на меня».

Она смотрит на него и произносит ласково: «Я люблю тебя». После этого она с размаху вгоняет себе в горло осколок и, крепко сжимая его в руке, перерезает горло. Из раны течет густая черная кровь. Мэ падает на пол, подогнув под себя колени…

Это мы на чистке картошки сидим, запертые в помещении на пять часов, пока не закончатся горы того, что надо почистить тупыми столовыми ножами. Я рассказываю фильм «Адвокат дьявола», и глаза у меня становятся влажными при пересказе этого момента, пропущенного через мою душу. Пересказывать фильмы — это один из способов развлечения в нашем убогом существовании, который я постарался сделать поистине увлекающим, описывая подробности и личные переживания, стараясь передать всю глубину эмоций и смысла, которые заложил в свое творчество автор. Спустя годы я иногда встречаю людей, которые сидели тогда со мной и слушали, переживая моменты. Они говорят: «Я посмотрел это кино — все, как ты рассказывал. Супер ты, конечно, передал все это».

Мои рассказы длились долго, постепенно погружая в атмосферу сюжета, уделяя внимание мелочам. Например, этот фильм я повествовал три часа, не останавливаясь, передавая эмоции и смысл. Самым сложным было передать заключительный монолог Аль Пачино, когда он открывает свою настоящую сущность. В реальной жизни после съемок в этом фильме он был помещен в психиатрическую клинику на полгода. Я так же эмоционален и передаю характер экранного героя, с упоением и хрипотцой выкрикивая текстовые истины эпохи потребления о скудности духа и торжестве материального мира, мира вещей. Но меня не надо никуда класть. Я и так в психушке.

Глава 28. О чем-то хорошем

Вам, наверное, кажется, что ничего хорошего не было в моей жизни в Держинке? Было, конечно.

Были игры в снежки всем батальоном. Почти тысяча комочков снега одновременно поднимается в беззвездное черное небо. Представьте себе, я командую: «Три!», и небо над нами становится на мгновение белым. Дыхание замирает от масштаба происходящего. Кажется, что это белые средневековые стрелы, летящие по дуге к цели, а мы — воины-лучники. Они, холостые и безвредные, замирают на секунду в небе в высшей точке и с силой летят на тебя. Успеваешь только закрыть лицо рукой от этого плотного града. Мы смеялись и бегали по плацу, вытесняя из стратегического места по центру, «курилки», шуточного врага, пока не приходил дежурный по части, больной на всю голову офицер. Он поначалу кричал что-то о нарушении устава: мол, нельзя веселиться, а нужно стойко переносить все тяготы и лишения службы. Но, видя, как его игнорируют, начинал кидаться на толпу с кулаками.

— Прекратите! — кричал дежурный по миру, властитель сегодняшних наших жизней. Мы шарахались от него, как от заразного и забрасывали снежками. Через десять минут его злость переставала получать физическую подпитку, потому что его легкие не справлялись с потреблением морозного воздуха, он начинал задыхаться и откашливаться. А снег, налипший на него толстым слоем, придавал дежурному волшебный вид Деда Мороза. Подняв утерянную в ходе зимних баталий шапку, фыркая струйками пара, он топал к КПП. Смеяться нам оставалось несколько минут. Через эти несколько минут объявят большой сбор. Весь батальон будет несколько часов стоять на морозе по стойке смирно, слушая лекции о пагубности нашего поведения. Многие простудились и заболели, но никто не жаловался. Каждый вспоминал те десять минут масштабного смеха, как путешествие в детство…

Или вот.

Я в плавании на двенадцатиметровой крейсерской яхте из красного дерева. Ну, разве не сказка? Как я на ней оказался? Просто судьба так сложилась.

— Кто-нибудь занимался яхтенным спортом? — перед строем задается вопрос одного из старшин.

— Я!!! — крикнув, тут же вывалился из строя, двумя руками хватаясь за любую возможность смыться из этих стен.

Так и попал. Все, кто записывал нас в свои блокнотики, думал, что это очередная рутина. Но как я рад, что это оказалось неправдой! Мы проплыли на этой яхте по ночной Неве, под каждым разведенным мостом, наслаждаясь яркостью ночной иллюминации и фотовспышками туристов. Чем дальше мы отплывали от центра города, от стен училища, тем веселее становилось на сердце.

Потом была Ладога. Огромная, как море, и такая же черная, бездонная. Шторм, в который мы попали, показал характер озера, истинно суровый. Волны ледяной воды заливали нашу яхту, словно она превратилась в игрушку-кораблик, барахтающийся в ванне, в которой сидит маленький ребенок. Он, пуская слюни, бьет неокрепшими ручонками рядом, поднимая огромные толщи воды и перемешивая ил. Волна заливала нас отовсюду. Она стучалась кулаком через верхний полупрозрачный люк в маленькую каюту с тахтой-лежанкой и кухней. Перескакивала играючи через борта, толкая судно, создавая опасный крен и швыряя из стороны в сторону. Поднимала, высоко задирая нос, и казалось, что теперь-то точно конец, но тут же кидала обратно в толщу воды, которая спешила сомкнуться над корпусом яхты пенящимся ковром. На нас поясные ремни с карабинами, которые зацеплены за металлические леера, чтобы не смыло в воду. Ветер порывами хлестал по лицу мокрыми ладонями наотмашь, кидая в нас ливневые капли дождя. Качка кормовая. Качка бортовая. Во время шторма нельзя быть у причалов, не приспособленных для нашего маленького кораблика, иначе сломает и раздавит о сам причал.

Так здорово! Такой кайф бороться со стихией. Мы — маленькие людишки, против неуемной силы. Сердца радостно стучат, когда нас время от времени кидает особо сильно в сторону. Как первооткрыватели в океане. Как те матросы, пересекавшие мыс Святой Надежды. Они тоже кричали, и в их криках не было страха. В них было равенство со стихией. Она любит сильных и смелых. Она в этих криках, этих боевых кличах видит что-то родное и не трогает, постепенно отступая.

А на следующий день я стоял на носу, купаясь в лучах солнца, широко расставив руки. Подобно героям фильма «Титаник», я скользил по водной глади навстречу теплу на краю горизонта. Такое, наверное, хочется сделать каждому — расправить свои крылья и лететь навстречу свету. Небо чистое, с ванильными и бело-розовыми редкими облаками, такое красивое. Воздух такой чистый, что от свежести кружится голова. Я счастлив. Я прыгаю в блестящие солнечные зайчики на воде. Мое тело выгибается и без брызг входит в Ладогу. Как гарпун, пронзаю водную гладь. Светло только сверху, а чуть глубже метра холодно и темно. Ничего не видно. Кажется, что гигантское доисторическое чудовище, похожее на морского змея с гравюр, неожиданно выскочит из этой черноты и, клацнув зубами, лишит меня жизни. Или огромный спрут схватит за ногу и утащит в бездну, где я буду в темноте кричать, выпуская из легких остатки воздуха.

Блин! Трусы потерял, прыгун хренов. Несколько гребков руками, и я на поверхности. Хватаю рукой черную тряпку-трусы и отплываю в сторону, давая яхте пройти, тихо рассекая воду. От осознания возможной глубины или обитания здесь чего-нибудь огромного и плотоядного мурашки бегут по телу. Да и вода холодная, опускаешь ноги вниз и тут же отдергиваешь от холодного прикосновения темноты, стараешься держать тело ближе к поверхности. Наверное, градусов четырнадцать, а может и меньше. За идущей под парусомяхтой хвостом тянется десятиметровый канат. Не слышно грохота мотора, потому что он выключен, и только легкий ветер толкает судно вперед, давая возможность насладиться всплесками воды. Это чудо, как тихо бывает среди вод, когда не видно берега, так тихо, что чайка, крикнувшая что-то на одном конце горизонта, слышна на другом.

Хватаюсь за канат и одними руками подтягиваюсь к корпусу корабля. Выход силой, растягиваюсь на нагретом деревянном корпусе корабля. Отдыхаю, и еще пару раз прыгаю за борт, но силы скоро заканчиваются. Пресная вода из-за малой плотности не держит тело на поверхности, поэтому приходится двигаться быстрей, чем в морской, чтобы удержаться. А постоянные подтягивания и выходы силой утомляют и прибавляют аппетит. Сегодня у нас макароны по-флотски. Мы сами себе готовим, и это шанс сделать еду по- настоящему вкусной. Нас всего шестеро и седовласый капитан («тысяча чертей и якорь мне в задницу»). Такое ощущение, что в голове у него вся справочная информация мира — спроси его, и он ответит. Иногда я его достаю совсем своими расспросами.

— А в какой стране сделали эту яхту?

— В Голландии (Ничего себе, оказывается, у них корабли и из дерева делают).

— А из какого дерева?

— Из красного.

— Так дорого ведь?

— Зато надежно и престижно.

— А что это?

— Эхолот.

— А зачем вам эхолот? Киты же здесь не водятся?

— Зато дно можно прощупать и обойти отмели.

— А как яхта из красного дерева оказалась у вас?

— Уф-ф! — вздыхает, — государство выкупило ее на аукционе и отдало флоту. А флот распределил ее нам.

— А в каком году это было?

— Что, тебе так это важно?

— Ну, не знаю, вдруг такой же любопытный, как я, попадется.

— Тогда отвали!

— Чего?

— Ешь, говорю!

— А, спасибо.

— Пожалуйста.

— Как вкусно!

— Да замолчи ты, наконец!!!

— Я просто спросил…

— Бля-я-я! — проводя ладонью по лицу и оттягивая вниз кожу. — Я выкину тебя за борт в одних трусах, и будешь потом дальнобойщикам объяснять, в какую сторону тебя подбросить.

Молчу, жую, соплю и улыбаюсь. Я вижу, что он добрый и несерьезно злится. Это игра в старого морского волка («хо-хо-хо и бутылка рома»).

Мы пришвартовались у острова Коневец. Для тех, кто не знает — это остров-близнец знаменитого Валаама. Только в отличие от своего брата, он не превратился в сплошной бизнес на религии. На Валааме продают все, что можно, вплоть до обычных камней. Если вдруг камни кончатся, то священники-бизнесмены завезут новые. Толпы туристов из святого спокойного места сделали торговый центр, где любой желающий за определенную сумму может инвестировать свою совесть спокойствием. Совесть очищается или набирает бонусы-баллы. Люди успокаиваются и живут с легким сердцем, считая, что им все прощено за деньги. Огромные храмы воздвигнуты на деньги бандитов, чиновников и бизнесменов. Чем больше и богаче храм, тем больше крови и нечестивости на спонсорах. И они считают себя спасенными. И жирные от лососины монахи потной ладошкой отпускают им все грехи. Представляю себе такого спонсора на Суде Божьем. Читают его личное дело, в котором убийства и предательства, тщеславие и корысть, а он заявляет: «Но я же заплатил миллион в церковную кассу?!!» «Простите, не заметили, ведь это меняет все дело!» По-моему, нелепо.

На Коневце нас встретил высокий жилистый батюшка в длинной черной рясе и с крестом на груди. Относительно небольшой и серебряный, он не опошлял вид священнослужителя и играл больше роль отметины. Священник помог нам пришвартоваться у причала, завязав швартовые концы морским узлом, и проводил нас до места, где мы будем пребывать в свободное время. Нас разместили в комнатушке-келье с низким, но уютным потолком, у самой крыши. Наш капитан договорился о двухнедельном проживании при соборе и еде в обмен на работу на благо монастыря. Поскольку работать нужно было только с завтрашнего дня, то я забросил, не разбирая, вещмешок под кровать и ушел исследовать остров. Хочу это чудесное, с положительной энергетикой, место описать подробней.

Наше строение располагалось на холме, возвышавшемся над островом. Здание было с одним входным подъездом и окнами, выходившими на Ладогу и причал с яхтой. Если так и смотреть, то слева будут стены церкви, квадратом подчеркивающие свою территорию четырьмя связанными между собой корпусами. Часть стены закрыта железными лесами, идет ремонт обветшавшей стороны. Высокие, во всю стену, входные арки закрыты коваными воротами. В части стены, приближенной к нам, находится колокольня, где звонарь, извлекая мелодичный звон, возвещает об очередной службе. Если войти через арку во внутренний дворик, можно попасть на кухню, в столовую и опочивальню священнослужителей. Насколько я понял и разобрался в их иерархии, здесь жили белые монахи, которым разрешалось иметь семью и детей, читать газеты и ежедневным трудом прославлять Творца. А отдельно от всех построек было другое строение с колокольней, где жили в отшельничестве от других островитян черные монахи, посвятившие жизнь непрерывному замаливанию грехов всего человечества. Они отреклись от всего мирского и дни и ночи проводили в молитвах, прерываясь только на редкий сон и скудную постную еду. Их я так и не увидел, поскольку они не выходили из своих обителей, и только белые священнослужители изредка к ним наведывались по необходимым делам. Обычным людям вроде меня туда было не попасть. А если пойти с горки к причалу, но не спускаться до конца и свернуть налево, можно наткнуться на несколько простых по архитектуре строений, похожих на бараки, и одно похожее на загородный четырехэтажный деревенский дом. Последнее строение — это маленькая гостиница для туристов из Финляндии. Они, никому не мешая, культурно проводили летние дни, наслаждаясь духовным равновесием этого места (в отличие от многих их собратьев, посещавших нашу Родину с целью отведать русской водки).

А в похожих на бараки зданиях монахи на летнее время обустраивали детей-сирот, предоставляя им что-то вроде летних каникул в трудовом лагере (ничего такого не подумайте, это же вам не католическая церковь J).

Мимо них шла широкая пыльная дорога, тянувшаяся до самого края острова. Я шел по ней и смотрел на песчаную береговую линию, усеянную ржавыми канистрами, цистернами и прочим военным хламом, оставленным здесь детьми пролетариата. Мне немного стыдно, что я военный и имею косвенное отношение к этому оставленному беспорядку. Колючая проволка, гильзы, остовы корпусов торпед — все это теперь ржавело и гнило на желтом песке, привнося жесткий контраст в пейзаж…

Постный, без мяса, но вкусный завтрак был съеден в один присест. Мы сидели за общим столом с белыми священнослужителями и их семьями, в которых были дети школьного возраста, и ели овощное рагу. Одетые в простую одежду и ухоженные, были они будто с другой планеты. Пока наши перешептывались и что-то обсуждали, островитяне, кроме молитвы, не проронили больше ни слова. Я смотрел на них и думал, съев свою порцию: «Интересно, а они здесь с рождения или приезжают на лето?» Один из детей, мальчик лет шести, поймал мой взгляд и посмотрел на меня так, что мне стало неловко за свое любопытство. Рядом со мной остановилась молодая женщина в косынке и фартуке поверх темного мешковатого сарафана. В ее руке была кастрюля с рагу, из которой торчала ручка металлического половника с витиеватым узором.

— Может, добавки? — спросила она, глядя на меня.

От нее пахло уютом, костром (как оказалось позже, еду готовили здесь на углях) и молоком. Я был обескуражен непривычной для меня заботой, которую мало видел в последние годы, поэтому не нашелся что сказать и просто улыбнулся. На ее щеках зарделся румянец, и она тоже сдержанно улыбнулась, как бы украдкой поглядывая по сторонам, не увидел ли кто. У нее глаза василькового цвета.

Я вышел на улицу. Странный, вкусный воздух пьянил, приводя в полнейший восторг мое безумное Я. Кто бы мог подумать, что я на этом острове, с монахами, что я приплыл на яхте из красного дерева, где каждый сантиметр исследован моей босой ногой?! Мой земной, жестокий, ублюдочный мир меркнет в сознании. Я дышу полной грудью и чувствую себя свободным. Комаров и мошкары здесь нет, как ни странно. Из столовой выходит монах, и я отягощаю его этим вопросом. Монах говорит: «Такое каждые пять лет бывает, вам просто повезло»…

…Огромный стог сена, к которому мы подъезжаем на тракторном прицепе, такой воздушный и мягкий. Пахнет свежескошенной травой. Я в восторге от стога, раньше мне не приходилось их видеть, только по телевизору и в кино. Мне захотелось испытать мягкость природной перины и, разбежавшись, я прыгаю в середину горы сена. Крутанувшись через голову в воздухе, лечу в романтическую конструкцию из кино про деревенских жителей. Жизнь в эти секунды потекла очень-очень медленно. Я проваливаюсь в это мягкое сено и вижу острые наконечники вил, торчащие вверх, в самом центре. Что-то сделать уже поздно, и я просто смотрю. Как в замедленной съемке острия проходят в миллиметре от кожи лица, задевая ресницы глаз. Тело ведет по наклонной вниз, и зубчики гигантской расчески поглаживают мою голову. Достигнув конечной точки падения, когда сено, смявшись под моим весом, немного отпружинило, я, оттолкнувшись ногами, как лягушка из пруда выскакиваю из стога, судорожно хватая ртом воздух, и нервно провожу руками по лицу, как бы смахивая с себя легкое, но неприятное прикосновение холодного металла. Понимая, что кто-нибудь захочет прыгнуть следом, я вскакиваю и, выставив перед собой руки, кричу: «Стойте, не прыгайте!» В них ловится долговязый СВИН, который летел уже с борта прицепа, выгнув спину. Я ору на него, а он хлопает свинячьими глазками и лыбится, похрюкивая. Клянусь, если бы у него был хвостик, то он бы им задорно махал.

Страх настигает меня только после того, как я показываю вилы остальным — ничего объяснять не надо. Могло бы получиться как в том анекдоте. «Звонок в дверь. Мужик открывает, смотрит маленькая, трясущаяся смерть с косой, в черном капюшоне, поверх которого бантики нарядные и фенечки разноцветные из бисера в виде цветочков и птичек.

Мужик: Ты кто?

Смерть: Смерть я.

Мужик: А что такая нелепая?»

Ха! Ха! Ха! Моя смерть приперлась бы с вилами, присыпанная сеном. Так бы и написали в некрологе: «Умер в стогу». И ниже приписка, рукой СВИНА: «Как герой!»

— Спасибо, Господи! — весь день слетает с моих уст, пока мы собираем скошенную траву…

…Около восьми вечера выключают свет. Белые ночи кончились, поэтому ничего не видно, кроме очертаний. Я уже познакомился с несколькими послушницами, симпатичными девушками и одной семнадцатилетней девочкой-сиротой-блондинкой. Послушницы оказались с чувством юмора, и нам было над чем посмеяться. Частенько я забегал к ним в келью, на второй этаж нашего корпуса, мы сидели и рассказывали что-нибудь смешное. Оказалось, что сюда они приезжают только на лето, а в остальные времена года — обычные девчонки.

— А ты смотрел «Футураму»? — спрашивает одна.

— Да, классный мультик, пародия на наше общество, — отвечаю я.

— Там есть персонаж Бендер. Он робот, который пьет, курит, ворует и имеет сказочную мечту: убить всех ЧЕЛОВЕКОВ.

— Ну?

— Так вот, это и есть я весь остальной год в мирской жизни. А здесь я от нее отдыхаю, — говорит милая девушка с озорными конопушками.

Мы обсуждаем запомнившиеся моменты из мультиков и фильмов и обыгрываем их по ролям. Иногда затихаем, слыша шаги в коридоре, чтобы не пропустить момента, когда нас смогут застукать, ведь могут пойти слухи о распутном поведении в святом месте, поди потом докажи, что мы просто общались. Мне не хочется говорить о своей жизни, и им тоже, поэтому постоянно говорим на отвлеченные темы. И смеемся. Много смеемся. Мне хочется смеяться вместе с девчонкой с веселыми конопушками…

…Девушка-сирота-блондинка сидела, положив голову мне на плечо, и смотрела на блики костра. В огне что-то потрескивало, и нас обдавало жаром. Тепло и светло спереди, темно и прохладно сзади. Пляски языков пламени завораживали. Тихо и почти безветренно вокруг, только шепотом поет грустным перебором гитара в руках паренька из нашего экипажа. Даже облака на небе растворились, открыв звездную карту.

С ней можно было молчать. Это было ее сущностью. Она обожала молчать и очень старалась, чтобы молчал я. Хоть язык мой вкупе со ртом и пытался поведать ей что-то, что я думаю или ощущаю, она подносила указательный палец к моим губам и шикала.

— Ш-ш-ш! — слушай…

— Ш-ш-ш! — смотри…

— Ш-ш-ш! — чувствуй…

— Ш-ш-ш! — дыши…

И я слушал, смотрел, чувствовал и дышал. И действительно, зачем что-то говорить, когда можно слушать? В ее жизни, наверное, было много пустых слов-обещаний, лжи, надежды, но все они оказались словами. Иногда я порываюсь что-то уточнить, но она быстро меня одергивает. Ей на следующий год уже поступать в институт и устраиваться работать, поэтому она молча прощается с островом и показывает мне его таким, каким видит. Она показала мне качели, которые будут сниться мне всю жизнь. В стороне от большой пыльной дороги, спрятавшись за частоколом соснового леса, висит широкая и толстая доска, толстые веревки уходят от нее к самым верхушкам высоких хвойных великанов. Сосны с качелями росли у края крутого высокого обрыва, уткнувшегося внизу в песок. Берег как бы приобнял водную гладь, создав маленькую заводь, бухту, в которой могут отдохнуть наши души-корабли от шторма-жизни.

Здесь, вдали от остальных людей, блика костра и еле слышного звона гитары мы сидели на теплой, словно живой дощечке, молчали, болтали ногами и смотрели на небо, звезды, огромную луну, серебристую рябь-дорожку на воде, тени деревьев. Мы вслушивались во всплески воды, скрип сосен при покачивании нашей дощечки, молчание луны и шепот легкого ветерка, который усиливался при раскачивании вверх и вниз. Вверх и вниз. Вверх и вниз.

Мы чувствовали холод звезд, зябкость стылого воздуха над озером, высоту нашей насыпи и тепло плеч друг друга. Мы отталкивались ногами от земли назад, все сильней и сильней, и качели несли нас вперед, и все выше и выше. Мир, замерший, красивый, как на открытке, проносился из стороны в сторону, сливаясь в один размытый узор. Только луна неподвижно стояла, приковав наши неотрывные взгляды. Насыпь при каждом толчке заканчивалась под нами, и мы замирали на миг в высшей точке полета, чувствуя под ногами десятиметровый обрыв. Ощущение, словно летишь в воздухе, расправив крылья, но что-то не дает тебе улететь и с силой тянет в глубь острова, под темноту деревьев, вглубь нашей жизни, вглубь наших сосен-проблем. Стенания деревьев становятся чаще и громче. Мы поднимаемся выше и выше, пока в один миг не замираем, резко вонзив ноги в землю, тем самым остановив качели и мир. Восторженные чувства переполняют нас. Мы тихо улыбаемся и смотрим на небо. Возможно, лучше всего было бы поцеловаться, но мы ничего такого друг к другу не чувствуем. Мы словно брат и сестра, увидевшие кусочек мира под одним углом. Чувствуется что-то в ней неуловимо родное. Она встает и уходит назад, к костру. Вдоволь насладившись этой красотой, отправляюсь следом.

У костра нет никого из тех, с кем я сидел. Только один незнакомец в черной рясе сидит в бликах огня и тихо улыбается, закрыв глаза. Он — спокойствие этого мира. Он — отражение тихого треска сырых сучьев в пламени костра.

Я сажусь неслышно рядом и задумываюсь о том, чтобы остаться здесь навсегда. Здесь нет алкоголя, сигарет, наркотиков, секса — а мне безумно хорошо. Можно сказать, что я счастлив. Обратной дороги не будет. Конечно, меня не выдадут властям, но для того мира я превращусь в дезертира-беглеца. Чувствую взгляд незнакомца в черной рясе и поднимаю взгляд от огня на него. Некоторое время смотрим друг на друга и молчим, но вот я задаю свой вопрос:

— Каково здесь?

Он, как будто ждал этого от меня, и с ходу отвечает встречным вопросом:

— А там тебе каково?

Я теряюсь. Не знаю, что сказать. Он заставил меня задуматься о реальной моей жизни и его жизни. Где настоящая?

Костер стреляет треском в тишину ночи, и блики огня отражаются от его карих, почти черных глаз. Я чувствую важность момента, решающего мою судьбу. На весы, за и против, ложатся все полученные мной эмоции и переживания в этом теле, в этой жизни за короткий, но насыщенный событиями период.

В моей «настоящей» жизни у меня непрекращающийся нервный тик левого века. Оно дергается приступами, заставляя окружающий мир содрогаться от частоты ударов ресниц о ресницы, как застрявшая в аппарате кинопленка.

В моей «настоящей» жизни люди вешаются в искусственно созданных карцерах, и никому ничего за это не бывает. Процедура карцера проста: хлеб, вода, побои и редкий сон на полу. Что из этого убивает? Не знаю.

В моей «настоящей» жизни молодые парни глотают марганцовку, чтобы та разъела пищевод и желудок, оставив их на всю жизнь кровоточащими инвалидами, лишь бы уйти из этого «настоящего».

В моей «настоящей» жизни люди вскрывают себе вены вдоль, чтоб наверняка, чтоб уснуть навсегда в ста метрах от официального центра города.

В моей «настоящей» жизни люди с рассеченными лицами бегут в глухие деревни и шлют заверенные телеграммы о собственной смерти. Они перед этим говорят, еле шевеля грубыми швами на лице: «Я сюда не вернусь. Я уже умер». И кровь идет из их рта.

В моей «настоящей» жизни родители пытаются избавиться от своих детей, отправляя их в военные училища, как в пожизненные санатории дебилизма. Что они хотят после этого? После того, как им рассказывают правду, и те не слышат ее от своих детей, предпочитая считать, что все для них сделали в этой жизни.

В моей «настоящей» жизни люди убегают из училища и живут на вокзалах и в подвалах и питаются, чем попало, и попрошайничают у прохожих, потеряв остатки самоуважения, только бы не возвращаться.

В моей «настоящей» жизни люди воняют потом, грязью и помоями.

В моей «настоящей» жизни приятно душить, сжимая руками чей-то кадык, чувствуя ускользающую из тела жизнь. Приятно ломать челюсть себе подобному. И смешно слышать со свистом выходящий воздух из сжимающихся от ударов ребер избиваемого человека. Страшно оттого, что смешно. Что-то меняется в нашем сознании, когда начинаешь часто видеть мелькающие перед собой ноги, целящиеся тебе в тело, в самые его больные точки.

В моей «настоящей» жизни штанга весом восемьдесят килограммов пролетает над твоей головой и задевает кончики волос, словно поглаживает. И не пролетает перед тобой вся жизнь, как в кино, но отчетливо в голове слышится слово: ЖОПА.

В моей «настоящей» жизни стукачей (тех, кто пытается сотрудничать со «следствиями») заколачивают в деревянную тумбочку и выкидывают из окна. Офицеры-уроды покрывают курсантов-уродов, потому что не хотят выносить сор из избы. Потому что хотят все замять. Поэтому нет никаких свидетелей и очных ставок. Закрыть глаза — это меньшее из зол, на которое они способны.

В моей «настоящей» жизни существует негласная должность — смотрящий по училищу по прозвищу Петрович. Перед ним заискивают офицеры, чтобы тот поддерживал зоновские порядки и продолжал заниматься беспределом, во имя справедливости.

В моей «настоящей» жизни ко мне приходит, как к негласному лидеру, полковник-особист и интересуется НАШЕЙ жизнью. Это после того, как две трети личного состава дезертировало и в розыске. Сдержанно его спрашиваю: «А что ты можешь сделать, чтобы я смог жить нормально в этих джунглях, где каждый подонок может считать себя офицером? Что мне делать? Что делать человеку? Что делать патриоту?»

Треск костра и его блики. Где-то поют сверчки. Незнакомец, опершись подбородком в замок из рук и локтями в согнутые ноги, смотрит на меня. Я спрашиваю:

— Когда вы решили стать монахом и уйти сюда? Когда счастье захлестнуло вас? Когда достигли всего в мирской жизни и столкнулись с разочарованием, с мыслью, что некуда идти? Когда досмотрели «Санта-Барбару»? Когда прочли все книги о религии и постигли просветление? Когда убедились, что ваши близкие люди в безопасности и не нуждаются в вашей помощи? Когда и ПОЧЕМУ вы здесь? Ответьте, это очень важно для меня.

Свирк! Свирк! Свирк! — поют свою песню сверчки.

Незнакомец отдергивает взгляд и переводит его в огонь.

— Нет (глубокий вздох), я здесь, потому что был наркоман и преступник. Потому что предал родных и друзей. Потому что убил. Потому что избежал тюрьмы. Потому что разочаровался в себе и своей жизни без цели, которая причиняла много горя тем, кого встречал в этой жизни. Потому что решил, что так будет лучше всем.

Щелк! — стрельнул костер.

Мои мысли: «Если сейчас останусь здесь, не продолжив свой путь, не найдя предназначения, то убегу от себя. Предам всех, кто идет рядом со мной. Они подумают: „Еще один хороший человек сломался и сдался. Что же будет с нами?“ Я предам их, избрав другой путь. Значит, я никогда не подниму головы, и буду думать о том, чего я не сделал в этой жизни. Значит, никогда не прощу себе этого. И потом, я не так уж и грешен, относительно оппонента в этом разговоре, чтобы лишать себя мирской жизни. Я не могу остаться здесь, потому что это не моя жизнь. Я знаю, что моя полна эмоциями и адреналином, а не религиозным формалином с запахом самобичевания. Да, надо что-то менять, но не таким путем. Не так. Не мое».

— Спасибо, — говорю я, встаю и направляюсь к себе в келью. Ухожу в темноту. Незнакомец говорит вслед:

— На острове два здоровых пса без цепи и намордников. После захода солнца они могут укусить любого, кто не назовет их по имени. Первого пса зовут ШАРИК, а второго…

Щелк! — громко щелкнула в костре сырая деревяшка, закричали соло сверчки и прилетевшая непонятно откуда сова громко сказала свое «УГУ». И я был уже далеко, чтобы разобрать имя второй собаки…

…Р-р-р, — глухое грудное рычание раздалось в темноте за сто метров до моего здания. Я остановился, стараясь не шевелиться, и снова вслушался в угрожающее «Р-р-р».

— Шарик, песик! Шарик, хороший песик! — бодро окликнул я пса в темноте, сделав несколько шагов вперед, ожидая, что тот завиляет хвостом и уткнется в ладонь в поисках лакомства.

Р-р-р — раздалось более громко.

Блин! Не Шарик! Ну конечно, как же иначе? Что, это смешно? Эй, там, наверху? Почему это не ШАРИК?! Что, так сложно было просто сделать так, чтобы я дошел без препятствий до места своего сна? А? Не слышу, говори, пожалуйста, в микрофон. Кто говорит? Автоответчик? Позвонить позже? Вне зоны доступа?

Р-р-р… Очертания здоровой псины, похожей на кавказца, которого плохо кормили, вырисовались в темноте, когда я сделал еще несколько шагов. Пытаюсь воспроизвести советы, полученные во время жизни.

— Предохраняйся.

— В бане надевай тапочки.

— Пользуйся своей бритвой.

— Белый цвет полнит.

Блин! Ничего не подходит.

— Собачка, хорошая, пусти меня поспать, — ласково говорю я. Собака пятится и рычит. Мне остается метров пятьдесят до заветной двери.

Р-р-р! — зверь перестает пятиться и замирает в напряжении.

«Сейчас кинется», — подумалось мне.

Прыжок зверя я вижу в лунном свете достаточно четко, и двумя сцепленными в замок руками снизу вверх бью в нижнюю челюсть изо всей силы. Клац! Бух! — животное падает в сторону, слегка задев меня своим весом. Адреналин прыгает в каждой клетке моего тела, я словно пружина разжимаюсь и быстро-быстро бегу к крыльцу, пока собака приходит в себя. Бег всегда давался мне с трудом, но в этот раз я бил свои рекорды. Эх, видел бы меня мой преподаватель физкультуры.

Бах! — хлопнул я дверью, закрыв ее за собой на засов. Повезло же, что она не была на него закрыта до этого.

Гав! Гав! Скр! Скр! Скр! — залаяла собака, скребя когтями по обратной стороне двери. Я поднялся к себе на третий этаж, по стеночке, на ощупь добрался в келью и упал на кровать.

— Что там такое? — спросонья спрашивает чья-то голова, приподнявшаяся от подушки.

— Ничего, спи, — говорю я и, закинув руки за голову, закрываю глаза. Скоро вернемся в ЖИЗНЬ, нужно выспаться…

На обратном пути мы побывали в Софийском монастыре города Пушкин. Священнослужители, обвешанные золотом, словно гангстер-рэперы с канала MTV, произносили нараспев свою речитатив-молитву. Я поставил свечку у иконы Николая-чудотворца, покровителя всех странствующих и ищущих, и вышел покурить. Из собора вышли еще несколько «РЭПЕРОВ-СВЯЩЕННИКОВ» и, сев в тонированные джипы, уехали. Стоянка попов была в изобилии утыкана иномарками, а в сотне метров от собора стояли двухэтажные коттеджи, в которых слуги истинной веры могли отдохнуть от перенапряжения. По одному коттеджу на человека. У домика ухоженный сад и мощенные камнем дорожки. Словно прислуга, послушники убирались в доме по приказу оплывшего жиром человека в рясе. Нас попросили к обеденному столу, отпотчевать чем БОГ послал. Кормили на убой, а на десерт дали по стакану меда. В туалете у них убранство, как в ночном клубе, даже музыка приглушенно играет. Разные места — разные люди. Так и кончилось это маленькое приключение, оставшееся в моей памяти как хорошее впечатление.

Это все, что было хорошего.

Глава 29. Грязные танцы

— Курсант Попов!!!

— Я!!!

— Курсант Кораллов!!!

— Я!!!

— Выйти из строя!!!

— Есть!!!

Выходим. Идет послеобеденное построение факультета, на котором присутствуют все курсы, кроме пятого. Начальник факультета капитан первого ранга Перепалов не может сдержать улыбку при виде двух особо ярких экземпляров в виде нас. Накануне вечером праздновался День учителя в помещении нашего клуба. О! Этот праздник запомнится некоторым надолго.

Должен сказать, что совершив невозможное и не собираясь больше терпеть такого низменного существования, в поисках лучшей доли, я добился приказа из Москвы о своем переводе в училище Ленинского комсомола. Полностью это звучит так: Военно-морское училище подводного плавания имени Ленинского комсомола. В народе ВМУПП расшифровывают как Военно-морское училище ПЕСНИ и ПЛЯСКИ, что как нельзя лучше подчеркивало РАСПИЗДЯЙСТВО и отсутствие всякой дисциплины в курсантских массах, которыми последние почему-то очень гордятся, как каким-то сверхдостижением.

После «жесткача», появлявшегося в моей жизни регулярно, я был очень далек от многих людей, которые окружали меня в этом училище. Нет, они не были плохими или слишком хорошими. Просто я считаю, что ТЫ ЕСТЬ ТО, ЧТО ТЫ ПЕРЕЖИЛ И ИСПЫТАЛ. ЕСЛИ ТЫ НИЧЕГО НЕ ПЕРЕЖИЛ, ЗНАЧИТ, И ТЕБЯ НЕТ. Они были просто другими по сравнению со мной, сошедшим с ума. Мы просто мерялись разными категориями добра и зла. Свободы и радости. Вкуса еды и внимания девчонок.

Внутренне я им завидовал, что они смогли обойти эти испытания, которые пришлось пережить мне. Зависть — плохое чувство, но оно было во мне, и я ничего не мог с этим поделать. После жесткой дедовщины я был поражен духом студенческой общаги, царившей здесь везде, где только можно (и где нельзя). И поэтому поначалу стал для многих чужим и непонятным, со своими прибабахами и понятиями. Я с удивлением узнавал, что в то время, пока я бился в агонии легального рабства в погонах, они могли уйти в город, когда угодно, и у них проводились субботние дискотеки, на которые приходили девчонки. Нет, конечно же, в моей жизни бывали такие «танцульки», например в НВМУ, но, пробираясь к пульту, я ставил Bizkit и устраивал такой СЛЭМ, что всех несовершеннолетних ПРЫНЦЭСС, думавших, что они просто неотразимы ни в одной луже, и сделали мне великое одолжение, что пришли сюда, РАЗМАЗЫВАЛО ПО СТОЯВШИМ ПО ПЕРИМЕТРУ ОТКИДНЫМ СТУЛЬЯМ.

В простонародье такие «дискачи» называли ПОТНИК или КРОКОДИЛЬНИК. ПОТНИК — из-за запаха разгоряченных мужских подмышек, сдобренных тяжелыми ароматами перегара и одеколона с дезодорантом. В воздухе примешивались запахи дешевого пива и паленой водки.

Как обычно, в клубах при училищах отсутствовала нормальная вентиляция, и горячий от пота воздух циркулировал там, никуда не уходя. Через несколько часов после начала танцевального марафона сладкий запах, похожий на нестиранные носки недельного прогрева в ботинках, забивался в ноздри всем окружающим, но постепенно переставал чувствоваться. Принюхались те, кто внутри. Но его легко можно было ощутить на вкус и плотность, если с улицы зайти на наше «ПАТИ»-НАТЕ.

Первые секунды будет сильно резать глаза. В общем, если ночью зайти в ПРОПЕРЖЕННЫЙ курсантский кубрик, на холодных батареях которого висят сырые и постиранные вперемежку с околевшими от грязи сотни носков. Вдохнуть полной грудью, как наркоман, зажимая поочередно ноздри — сто ног левой, сто — правой, с непривычки упасть в кислородный обморок и больше не шевелиться, потому что, как известно, углекислого газа больше скапливается на полу. Примерно то же самое можно испытать, когда заходишь на танцпол с улицы.

ПОТНИК на сленге это грязный, только что снятый носок. В нем так долго ходили, что он сочится потом, как перезревшая груша, и заражение окружающей среды неизбежно. Вот из-за чего наш ДЭНС назван именно так.

КРОКОДИЛЬНИКОМ его называют по причине соответствующей красоты приходящих туда девиц. Попадались, конечно, и красивые, но очень редко. В основном, они приходили уже к кому-то потешить его самолюбие перед друзьями, чтобы было о чем поговорить после отбоя. А он, словно павиан, раздувает свои ноздри, изображая ревнующего ко всем и всему свою самку первобытного самца. Я бы никогда не привел свою девушку на подобное сомнительное развлечение.

И все хотели. Девчонки хотели. Парни хотели. Все хотели. Инстинкт размножения, помноженный на градус выпитого, кидал тела в объятья друг к другу в поисках плотских удовольствий. Но это происходило по выходным дням.

В тот злополучный вечер четверга мы — я и Артем Куренной — взяли две бутылки «телепортатора» и выпили. «Телепортатор» — это девятиградусный алкогольный напиток с высоким содержанием красителей и химии, разлитый в тару по полтора литра. В свое время он имел такие названия: «Виноградная неделя», «АЛКОГОЛИ», «КАЗАНЦЕВ», «Степан Крепкое» и несколько других. Почему «телепортатор»? Потому что после опустошенного сосуда мозг погружался в небольшой мыслительный анабиоз, переваривая все умерщвленные мозговые клетки, и давал ощущение переноса, телепортировал в другой, алкогольный мир. Языки от подобных амброзий становились других цветов, гамма коих зависила от названия на упаковке. Даже боюсь представить, из чего они сделаны, но ценовая стоимость этих «АЦКИХ» коктейлей не превышала пятидесяти рублей за полуторалитровую бутылку. Для сравнения: пол-литровая бутылка «Туборга» стоила тридцать пять рублей.

Ну да ладно, подвожу я вот к чему.

В этот лень учителя со всего Красногвардейского района вместе с администрацией были приглашены самим начальником училища на праздничный ужин в наш клуб по поводу профессионального праздника. Мы про это, естественно, не знали и не готовились к празднованию на высшем уровне. Мы вообще не готовились праздновать, а хотели просто напиться.

— Тема, покажи язык! — попросил я, увидев, что мой похож цветом на гнилой баклажан.

Тема давит прыщи с носа-картошки, уперевшись лбом в большое, до потолка зеркало. При каждом удачном нажатии мерзкая желтоватая гадость брызгала на отражающую амальгамную поверхность. Маленькие взрывы на носу Кораллова заставили меня поморщиться.

— Мхе, — до подбородка высовывает он язык предельно оранжевого цвета без отрыва от процесса загрязнения зеркала своими выделениями.

— Так, значит, он пил что-то с прилагательным АПЕЛЬСИНОВЫЙ, — делаю я вывод, — а я — ВИНОГРАДНЫЙ.

Где-то наверху, в помещении клуба, громко ревет музыка, и кто-то подвывает не в такт: «Мальчик хочет в Тамбов! Ты знаешь, чики-чики-чики-та!»

Помню, мы с Темычем сошлись почти сразу. Мы были абсолютно разными по внутреннему содержанию, но оба стремились к общественному вниманию и обладали нестандартным чувством юмора. Очень любили писать небольшие рассказики про Штирлица, Шварценеггера и кучу других знаменитостей. Коронными в сюжете считались фразы такого содержания: «Шел сильный дождь (пауза). Штирлицу вспомнился Вьетнам (вздох, пауза), где он никогда не был (ГЫ)».

Еще наш дуэт занимался постановочными пантомимами, под играющие по радио музыкальные произведения. Самая удачная из них исполнялась под ремикс «Профессионала» Энио Морриконе, саундтрека из одноименного фильма с Бельмондо в главной роли. Мим-сценка исполнялась в любом месте, и жестами рассказывала о гибели главного героя от снайперской пули возле вертолета с включенными лопастями. Финал и сюжет клипа менялся как нам хотелось и когда хотелось, в зависимости от нашего видения вариантов происходящего. Сценку сложно передать на словах, но она всегда нам и окружающим очень нравилась и приводила в состояние хорошего настроения. Смешно до одури.

Внешность Кораллова описать словами трудно. Больше всего мне запомнились его глубоко посаженные, расположенные близко к переносице маленькие бегающие глазки, которые он постоянно жмурил, заставляя их исчезать в кожаных складках лица. Огромный, пористый, как губка, нос-картошка с прыщами и выпяченная полная нижняя губа. Его «коньками» были шепелявость и обаятельность. Поэтому даже летевшие от его рта брызги приобретали позитивный настрой, пока летели в лицо собеседнику.

— Хватит давить прыщи. Пойдем в роту, скоро построение, спать ляжем, а можем и раньше спать лечь, — говорю я, не в силах больше ждать, пока он вычистит лунные кратеры картошки и вконец испачкает зеркало.

— Да подожди ты, мой неуемный Попс. Одну секунду, мой неродной и ни капли не похожий на меня брат-близнец. Смею вас ошеломить, но в моем мозгу родилась прелюбопытнейшая идея, — он всегда, когда напьется, начинает говорить дворянским, как ему кажется, языком.

— Темыч, — перебиваю его, посмеиваясь, — не паясничай, а то заражусь от тебя сей сложный слог из уст своих я гневно изрыгать.

— О, как! — поднялись на лоб густые брови и многозначительно выкатились глазки Кораллова, — лучше и я бы не сказал.

Неожиданно, громко хохоча и поддерживая своими нетрезвыми телами стенки и перила лестницы, к нам спустились три относительно красивые и молодые подвыпившие девушки. Почему относительно? Наверное, из-за «телепортатора» в моем организме некоторые детали, касающиеся окружающего мира, искажались, и точно определить возраст и разряд ухоженности не представлялось возможным.

Они смотрят на нас. Мы смотрим на них. Мы в рабочих платьях, выцветших от стирок и глажки. На наших военных затылках пилотки. Изображаем павлинью осанку и гордо молчим. Они, завидев нас, хихикают в ладошки, демонстрируя ноготки, покрашенные в ядовитые цвета, делают вид, что смущены. Брачные ужимки с оценивающими взглядами продолжаются недолго. За это время все пьяные участники смогли сохранить лицо, не упав с лестницы (девушки) и не рыгнув газированным «телепортатором» (мы), который постоянно подкатывал к носоглотке волной сжатых газов. Едва они поравнялись с нами, мы, не сговариваясь, пустились отпускать ГРАЦЫОЗНЫЭ реверансы и поклоны, сопровождая их дворянским кряхтением БОЯРСКОГО: ТЫСЬАЧА ЧИРТЕЙ! КАНАЛЬЯ! КЛЯНУСЬ СЕДЛОМ МОЕЙ ХРОМОЙ ЛОШАДИ! СПОРИМ ЗЕНИТ ПОБЕДИТ!

— Не сочтите за дерзость, милые дамы, наше к вам обращение, — начал я, отпуская еще один поклон из третьей косолапой позиции, плавно переходящий во взмах широкополой невидимой шляпы с пером у самого пола. Артем также кланяется, время от времени что-то подбирая на полу и рассматривая.

— Не из любопытства, а из лучших побуждений и зова сердца интересуемся, откуда вы, прекрасные создания? Что привело в наш выцветший от отсутствия женской ласки пустырь, пронизанный холодными ветрами?

Говорить подобное в пьяном виде и с серьезным лицом достаточно трудно.

— И какие ваши имена? — добавляет Артем.

Девчонки настороженно смотрят на нас и быстро трезвеют от двух таких, бомжеватого вида, интеллигентов.

— Мы это… СИЧАС… прийдем… Ща… в туалет… тьфу… уборную… сходим, — и ушли. Как только они скрылись, я говорю, положив руку на плечо Артема:

— Прошу заметить, мне по нраву та, в розовой кофточке. Я думаю, что наша симпатия обоюдна, ведь она смотрела на меня тоже.

— А, по-моему, она смотрела в стенку, а второй ее стеклянный вставной глаз сбился и таращился на потолок, — говорит напарник и прерывается, запустив в ноздрю указательный палец. Он извлекает на СВЕТ БОЖИЙ козявку, подносит ближе к лицу, придирчиво рассматривает, как произведение искусства, и пытается щелчком стряхнуть ее с пальца, но та прилипает к другому вновь и вновь. Зарядка для пальцев заканчивается, когда он проводит пятерней по стене и комментирует:

— Вот, что я называю РАЗМАЗАТЬ ПО СТЕНКЕ. Мне-то тоже сиськи в розовой кофтенке приглянулись. Да и попа тоже ничего. Так что ХУЙ вам, сударь, а не красную кофточку.

Мы смеемся.

— Ты видел, какие у них глаза круглые стали? Как блюдца, — прыскаю я.

— Ага, у моего кота, когда какает, такие же зенки. Сидит и тужится, вдаль смотрит, о проблемах мироздания думает.

— Тихо, кажись, идут.

Вытираем слезы от смеха и делаем серьезные лица «а-ля СУПЕРСАМЦЫ». В голове почему-то образ кота Куренного. Мне кажется, мы выглядим так же, как он: молчаливо, задумчиво, подтянуто, натужно.

— Давайте знакомиться, мальчики. Только вы больше нас так не пугайте шекспировским хореем и ямбом. ОК? — говорит Розовая кофточка.

Вспоминается шовинистский анекдот: «Знаете, зачем женщинам грудь? Чтобы было на что смотреть, когда с ней разговариваешь».

Тема и я смотрим на грудь и киваем, мол, да, ОК.

— Лена!

— Катя!

— Оля!

Каждая по очереди называет свое имя.

— Э-э-э-м-м, — мычим мы, и в ответ протягиваем навстречу потные ладошки.

— Арт-Тема!

— Саша! Точнее, Александр.

— Артемий — не звучит как-то.

— Да-да-да, — подтверждаю опасения друга гнусавым голосом первых переводчиков зарубежных фильмов.

— Хорошо, что вас не зовут ФРОСЯ, ПАКЛЯ и ТРАКТОРИНА, — говорю под конец знакомства я.

— ??? (пауза), — девочки переглядываются.

— Иначе мы бы рассмеялись, — закончил мою мысль Артем. И теперь все начали смеяться.

Оказалось, что они школьные учителя, и сегодня у них праздник. Девчонки ожидали, что праздник, проходящий на территории училища, будет в изобилии украшен особями мужского пола в форме. Но облом! Кроме нескольких пьяненьких учителей труда и физкультуры, остальные девяносто процентов празднующих были девушками разных возрастов. Начальник нашего училища (не помню его фамилию) из лучших побуждений никого из нашего числа на праздник не позвал.

— Но еще не все потеряно, — продолжает Оля и тянет меня за руку вверх по лестнице. Кораллова под руки тоже тянут в этом же направлении остальные две девушки. Да он не особо и сопротивляется.

— А ничего, что мы в тряпье? — спрашиваю я, одновременно поворачивая голову назад, в сторону Артема и показываю фиолетовый язык, что значит: «Розовая кофточка со мной, понял?».

Артем глазами тикает по сторонам и оголяет оранжевый язык, показывая: «А у меня зато две, вот». И скашивает глаза, намекая на выдуманный нами стеклянный глаз. Под конец жестикуляции показывает еле заметный ФАК.

— Мальчики, какие же вы дураки. Нет нам никакой разницы, во что вы одеты, — ускоряя шаг, говорит Ольга. — Вы сейчас увидите, как вам будут рады. У нас же, из-за специфики профессии, мало вариантов часто видеть мужчин в их реальной среде обитания.

— У нас тоже, — к чему-то говорит Кораллов.

Я смеюсь и дополняю:

— Тоже не видим мужчин.

Но она, наверное, не услышала из-за грохота приближающейся музыки.

С этими словами мы вваливаемся в темноту клубного помещения, в котором несколько сотен изголодавшихся по мужскому вниманию женщин и девушек с хищным блеском в помутневших от выпитого спиртного глазах. Попадаем сразу же в самую середину темной танцплощадки, куда даже не отсвечивают блики «совдэповской» светомузыки от обилия плотного кольца девушек вокруг нас. Начинаются пляски под «Дискотеку Аварию» и «Х.Х.Х. и Р.Р.Р.»

— Ну, Темыч, не посрамим честь, если она есть. Нам вдвоем придется защищать легенды о повышенном либидо военных!

— Не посрамим! — и уже уткнулся кому-то промеж грудей и завихлял задом с должным обаянием мачо-мутанта. Моя попа тоже крутит восьмерки возле рук и глаз еле трезвых и визжащих от восторга девчонок и женщин. Появлявшиеся из темноты руки подносили к нашим губам стопки и бокалы алкогольных напитков разноградусной масти. Музыкальные композиции менялись одна за другой и наши опасения о возможном наказании за вторжение на эту «ПАТИ» таяли вместе с нашей одеждой и скромностью. Зато возрастало количество выпитого. И количество следов губной помады с «засосами» на наших телах.

Мы гвозди этой вечеринки.

Мы супер-звезды.

Мы популярны.

Мы пьяны и веселы.

За один медленный танец мы умудрялись сменить до десяти партнерш, с каждой зажигая не хуже Патрика Суэйзи в «Грязных танцах». Эротика лилась из нас, как майский ливень, обычно идущий в День города, когда уже пора разгонять празднующих по домам. Не знаю, что нас опьянило больше: выпивка или количество женского внимания. Но апогей вечеринки наступил, когда я под светом кем-то включенных прожекторов в одних черных трусах танцевал на столе эротик-дэнс. Пускаю волну, изгибаюсь и двигаю бедрами, распаляя воображение визжащих зрительниц. На стол меня водрузили они же. Темыч сослался на пьяную боязнь высоты и зажигал у подножья, пока еще в штанах, но с заплетающимися ногами и языком.

Пытаюсь сделать очередное ПА и спотыкаюсь о голову какого-то спящего пьяного трудовика, уткнувшегося лбом в стол. Этого хватило, чтобы потерять ориентир в пространстве. Ослепленное и освещенное прожектором мое тело, не в силах совладать с атмосферным давлением, рухнуло на стол. Звон тарелок и подпрыгнувшие в воздух столовые приборы, как восклицательный знак в моем танцевальном соло. Раздались оглушительные аплодисменты и крики «БРАВО!»

«Блин, что-то совсем нехорошо», — подумалось мне, когда чья-то женская рука сунула в рот сигарету, и я затянулся, языком сместив ее на уголок губ. Вот так, лежа на столе, в трусах, мокрый, пьяный и довольный, весь в засосах и помаде, с тлеющей сигаретой во рту и в окружении десятка поклонниц, я увидел ЕГО. ОН, оказывается, все это время сидел здесь и смотрел на нас. ОН улыбался и хлопал себе в ладоши. Мне ОН видится вверх тормашками, ведь у меня, лежачего запрокинута голова. ОН — это контр-адмирал, фамилию которого я не помню, начальник моего нового училища, царь здешних мест. Но похоже, он не так уж и зол от нашего присутствия. По-моему, даже гордится, судя по выражению лица. Мол, вот как настоящие моряки отдыхают! Знай наших! Стольких девок вокруг себя хороводами водить, ай молодцы!

Далее дежурный по училищу вместе с дюжиной курсантов помогает нам попрощаться со всеми девушками и провожает-относит нас в роту вместе с остатками найденной нашей одежды.

Вот так вот было весело. А потом, когда нас с Темой спрашивали о том, как там было, мы в ответ пожимали плечами и говорили: «Не помним, пьяные были». А сами балдели от воспоминаний о непередаваемых впечатлениях десанта, высадившегося на острове амазонок-учительниц…

Давясь от смеха, глядя на нас и прислонив ладошку к срезу фуражки, начальник факультета пытается что-то произнести:

— За… (задумался) за… (опять задумался) за… (хихикает) за исполнение ГРЯЗНЫХ ТАНЦЕВ в клубе училища во время проведения там торжества Дня учителя объявляю вам два наряда на службу.

Вся рота и весь факультет гогочут во все горло. Такого еще не было, такой формулировки. Поначалу я и Артем старались сделать серьезно-грустные лица (мы ведь наказаны), но все же не сдерживаемся и начинаем смеяться вместе со всеми. И стены дрожали от нашего общего смеха.

Глава 30. Еще немного мистического

Есть такое кино «Республика ШкиД». В нем показывают жизнь детей-сирот в приюте. По сюжету они убегают из него и пытаются попасть в Крым, потому что там тепло и яблоки. Так вот, для тех, кто не знает, здание этого приюта существует и поныне в нашем мире. Здание располагается у метро «Балтийская», напротив небольшого памятника Лермонтову. Сейчас в его стенах располагается учебный корпус Военно-морского института им. Петра Великого, по старому ВМУПП им. Ленинского комсомола. На втором этаже здания висят черно-белые фотопортреты адмиралов. Для меня это было очень жуткое место, хоть и проходил мимо него каждый день в столовую. Сильная энергетика непонятной природы исходила сильней всего от фотопортрета одноглазого адмирала со шрамом на лице, в белом кителе с орденами. На стене под изображениями виднелись плохо замазанные пулевые отверстия.

В этом училище я находился относительно недавно, только перевелся из другого, и ничего про это место не знал. Но однажды, стоя с еще семью курящими курсантами возле лестницы, ведущей на камбуз этажом выше, я спросил у Башкирова:

— Там, на втором этаже, дырки от пуль в стене… Кто-то охотился с «Калашниковым» за мышами?

Башкиров был добрым парнем, с огромным, как мне тогда казалось, багажом знаний, касающихся философских и вечных вопросов. Поэтому я часто любил с ним рассуждать о религии и существовании параллельных миров. Его тоже считают странным. Он, с серьезным лицом, придвинулся ко мне ближе и заговорил:

— Ты, конечно же, можешь не верить, твое дело. Я, например, верю, потому что что-то чувствую здесь. Не могу объяснить это, но что-то чувствую.

(Дальше продолжу рассказ от первого лица, чтобы было легче уйти от грамматических ошибок).

Говорят, около трех лет назад на втором этаже в этом здании, как и сейчас, стояла вахта, охраняющая запертый до утра учебный корпус от возможных грабителей или воров. Разница в том, что в то время на эту вахту выдавали автомат. И вот, в одну ночь дежурный курсант сидел за столом и читал газету. Было давно уже за полночь, и беспокоиться было не о чем, как и нечем заняться. Закинув ноги на стол, он уткнул в колени угол печатного издания и, пробегая по его строчкам глазами, ел семечки — русский попкорн, сплевывая шелуху в целлофановый пакет. Отодвинув в очередной раз газету в сторону, чтобы стряхнуть с одежды шелуху, дежурный увидел боковым зрением стоящую в нескольких шагах от него девочку. Не успев среагировать, он уткнулся опять в газету и только потом начал покрываться холодной испариной от осознания увиденного. Курсант резко, с хлопком, как бы желая напугать кого-то, положил печатную продукцию на стол и чуть не упал со стула, рывком снимая со стола ноги. На расстоянии вытянутой руки перед ним стояла девочка с длинными волосами, заплетенными в косички, одетая в какие-то лохмотья.

— Теперь ты водишь! — сказала девочка и, засмеявшись, убежала куда-то сквозь стену.

Дежурный схватил автомат и в состоянии легкого шока, подошел к двери, ведущей в том направлении. Осмотрел печать: цела. За стеной вновь раздался звонкий заливистый детский смех, и дежурный ногой выбил дверь.

Бах! — эхом разнеслось по этажу, и тишина вновь заняла главенствующую позицию, когда парень зашел внутрь. Биение сердца гулко отдавалось в его ушах, заставляя крепче сжимать автомат. Никого не обнаружив, он закрыл перед собой дверь и повернулся на сто восемьдесят градусов, уже готовясь пойти и доложить все дежурному по училищу. Но на пути перед его взором, облокотясь о бетонный арочный проход, стоял худой подросток лет тринадцати, в кепке, и с хрустом ел яблоко. Хрум. Хрум. Чавк. Чавк. Чавк.

— Дяденька, вы мою сестренку не видели? А то она у меня такая озорница, вечно куда-нибудь убегает.

Дежурный побледнел и вскинул автомат:

— Кто такой?! Почему здесь?! Стоять, стрелять буду!!!

— Ха! Ха! Ха! — держась за живот, засмеялся мальчик и растворился в воздухе.

Вахтенный до побелевших костяшек сжал в руках автомат и нажал на спусковой крючок. Пули с соответствующими громкими хлопками устремились в то место, где секунду назад стоял чавкающий подросток, и врезались в стену. Магазин быстро опустел, и в тишине, нависшей в запахе пороховой гари и учащенного дыхания парня, стал слышен еще один звук. Звук тяжелых шагов и чего-то звякающего приближался к нему со спины. Боясь повернуться, дежурный все же сделал это и увидел перед собой того самого адмирала с фотопортрета. Тот смотрел на дежурного единственным глазом и, прихрамывая, двигался к нему. С каждым шагом ордена и медали на его белом кителе брякали друг о друга, и звон разносился по этажу. Страх на некоторое время парализовал парня. Казалось, что замер не только он, но и его легкие и сердце. Он не дышал, глядя на приближающегося одноглазого адмирала с недоброй улыбкой на лице.

Палец вахтенного жал на гашетку, но в магазине кончились патроны, и сухой треск ударного механизма вторил звону медалей призрака. Дежурный попятился, доставая второй магазин. Дрожащими руками он пытался вставить его в разъем. Казалось, что вечность это у него не получалось, но все-таки удалось. Щелкнув затворным механизмом, он нажал на спусковой крючок. Пули со свистом проходили сквозь адмирала и врезались в стену, вырывая куски бетона, не причиняя вреда адмиралу. Бросив бесполезный автомат, вахтенный убежал к дежурному по училищу, где все и рассказал. Конечно же, караул, поднятый по тревоге, прибежал на этаж и ничего не увидел, кроме дыр в стене и валяющихся гильз. Поверить — не поверили, но вахту на всякий случай отменили. А потом, как ты сам видел, неаккуратно замазали стены, чтобы не кидалось в глаза. Вот так.

От этого рассказа захотелось курить. На часах восемь вечера.

— У тебя не будет сигареты? — спросил я у соседа слева.

— На, — протянул он пачку красного LM. Я взял одну и прикурил. Сигарета курится три с половиной минуты. За это время можно подумать немного о жизни, а в данный момент — об услышанном. Нужно будет ему рассказать про случай в Низино, этот не будет смеяться и говорить, что я выдумщик. Вдох — легкие наполняются терпким дымом, и учащается сердцебиение из-за сужения сосудов. Выдох — табачное облако врывается в атмосферу возле лица и приобретает витиеватую форму сливок, налитых в чашку кофе.

Откуда-то сверху по лестнице на площадку, которую временно оккупировали мы, спускается девочка лет десяти. Одета она просто, даже, правильней сказать, бедно. Какой-то безразмерный закатанный в рукавах темный свитер грубой вязки, испачканный в саже. Штаны серого цвета, левое колено в заплатках. Ботинки, болтающиеся при каждом шаге на ступнях, явно на несколько размеров больше. Она спускается к нам и начинает попрошайничать сигарету.

— Дяденька, дайте сигарету. Меня мама послала. Мама просила принести сигарету. Дяденька, ну пожалуйста, дайте сигарету…

В нашей курсантской жизни у нас очень мало денег, и поэтому каждая пачка строго отсчитана из месячного бюджета. Потому все ей отказывают в таком табачном одолжении.

— Мама меня послала… — продолжает канючить девочка.

— Нету, — развожу я руками в стороны.

Девочка убегает наверх, напоследок осыпая нас матерными словами, ругательствами и проклятиями… Проходит еще несколько минут, прежде чем недобрый холодок пробегает по моей спине.

— Парни, — говорю я, — какого хрена здесь делала эта малявка? И откуда она пришла? Что там, наверху?

— Хрен знает, давай посмотрим, — говорит кто-то из курящих, и мы идем по лестнице вверх. Только мой рассказчик, Башкиров, стоит белый, как мел и ничего не говорит.

Наверху, куда убежала девочка, мы обнаружили толстую арматурную решетку, через которую и коту не протиснуться. На решетке висел закрытый амбарный замок. Верх ее упирался в потолок, а низ — в пол небольшого холла, который она отгораживала. Холл в нескольких метрах заканчивался у стены с маленькой, похожей на окно, металлической дверью, на которой висел еще один замок, чтобы никто не проник на чердак.

— Закрыто, — констатировал я, подергав решетку и замок.

— Вот, блин. А куда она убежала? — спросил кто-то из курсантов.

— Хрен знает, — ответил другой. И мы все вместе медленно попятились назад по лестнице, не поворачиваясь спиной к решетке. Выйдя на улицу, я спросил у Башкирова:

— Это оно?

— Да, — ответил он. — Они не любят, когда о них говорят. Они не могут слышать твои мысли, но произнесенное вслух — вполне.

Больше о них я не говорил, но чувствовал каждый день, что ОНИ где-то рядом. Смотрят за нами…

Глава 31. Поезд на южный берег Баренцева моря, или Как я еще и остался должен Родине

Поезд мчался в сторону Мурманска. За окном мельтешили, сливаясь в один цельный мазок кисти, зеленеющие деревья. Местами картинка менялась, открывая нашему взору небольшой участок поля или болота, но скоро снова деревья начинали гипнотически проноситься мимо.

Я ехал в армию. Неизвестность и неопределенность действовали на нервы и поддерживали на должном уровне адреналин и изматывающую мозговую деятельность. Но не пугали, страха не было. Просто мне хотелось быстрее узнать, куда окунется моя жизнь, и начать соответствовать новым внешним условиям. Но готовил я себя к худшему.

Кто-то пил водку. Кто-то играл в карты. Кто-то дебоширил, пытаясь завязать драку и поддержать себя таким образом. Я же лежал на верхней полке и читал дешевые журналы и газеты, повествующие о жизни знаменитых людей шоу-бизнеса. Журналы, способствующие переключению мыслей на что-нибудь отвлеченное, быстро закончились, и поэтому я думал. Думал о жизни и смысле всего происходящего, произошедшего и грядущего.

Перед самым отъездом в распределительную воинскую часть под Питером заехал в госпиталь к Ухову. Я знал его по Нахимовскому училищу и Низино. Полтора года назад в строй, в котором был и он, на ста километрах в час влетела маршрутка. Глухие и частые удары о кузов автомобиля, как барабанная дробь, заставили его вовремя обернуться и отпрыгнуть в сторону. Поэтому задело только половину тела, раздробив ключицу и плечевой сустав правой руки. И вот уже полтора года из его тела торчат железные штифты, подгоняющие осколки костей в единый узор. Каждый день физиотерапия мышц — небольшие удары током, чтобы те не исчезли за физической ненадобностью. Его уже забыли в училище. Он просто числится. Даже я его позабыл.

Посидели, поговорили. Он сильно изменился, такое ощущение, что мы абсолютно чужие друг другу. Наверное, разные переживания делают из нас разных людей. Прощаясь с ним, сказал, что уезжаю в армию. Зная, как там относятся к бывшим курсантам, поделился своим мандражом и сомнениями. Стало немного легче. А Ухов сказал:

— А меня через полтора месяца выписывают, наконец.

— Ну и хорошо, — ответил я.

Кстати, водителю, который был за рулем той маршрутки, ничего за это не было. Учитывая, что одного из семнадцатилетних курсантов он задавил насмерть и многих покалечил, один год условного заключения — это мало. Оказалось, что у водителя справка из психбольницы есть. Эх, жизнь-жизнь…

В другом отделении лежал Туркин. Добрый, веселый, отзывчивый — настоящий друг. Его привезли сюда с приступом эпилепсии. Для него это звучало, как приговор. Он сирота, и идти ему было некуда, только на улицу. Военная служба была для него единственным шансом на жизнь в обществе, потому что учеба в институте оказалась неподъемной финансовой ношей. А, как известно, нет денег, нет — учебы. Но он улыбался и рассказывал анекдоты. Я смеялся, думая, чем ему можно помочь. И понял, что ничем.

— Не переживай! — стучал по плечу мой маленького роста друг. — Вот увидишь, все у тебя будет хорошо! И за меня не переживай, найду способ, чтобы врачи эту тему со здоровьем замяли.

Мы обнялись, и я пошел. В голове, словно кадры из фильма, крутились наши с ним приколы на КВН…

…Мои мысли прервал наряд милиции, прибывший в наш вагон из-за жалоб гражданских. Некоторые личности из нашего числа и вправду вели себя по-скотски, выставляя напоказ мнимую браваду с агрессией. Дети «капразов», чьи папы служили на Севере, при штабе, обещали помочь в обустройстве тем, кто изо всех сил доказывал, что он их лучший друг. Некоторые лезли из кожи, пытаясь угодить, подлизать задницу. Мерзко все это выглядело. Как сыночки, которых и так всюду прикрывали отцовские связи, раздавали несуществующие регалии и обещанья, «как только доедем». Все это я уже видел. Видел, как страх, червем проедающий душу человека, превращал его в гримасничающего и заискивающего перед более сильным (что спорно) человеком раба. Наивные имбицилы защищали баловней и всячески развлекали, но сейчас стихли при виде милиции, которая резиновыми дубинками давала понять серьезность их намерений.

Я лежал на верхней полке и медитировал, сдерживая волны адреналина. Меня, испытавшего тюремное зло «Держины», трудно было испугать. Меня больше тревожил факт неопределенности, чем лицо реальной опасности. Ожидание смерти хуже смерти. Ожидание боя хуже боя. Доеду, а там разберусь. У каждого своя судьба, от которой не уйти…

Мы доехали до Мурманска, где нас долго отказывались пускать в автобус, следующий до Североморска. Бабка-контролерша с лицом профессионального боксера и косой саженью в плечах вытолкала нашего худенького, похожего на дистрофика, лейтенанта на улицу. Лейтенант упал и, поднимаясь с асфальта, поймал головой чей-то вещмешок, метко брошенный контролершей из автобуса. Нами было принято решение — радикальных действий по отношению к гражданскому населению не предпринимать, все-таки в армию едем — не к спеху. Поэтому подождали следующего автобуса с менее суровой контролершей, имеющей меньший обхват бицепсов и талии.

Нервное напряжение передавалось всем на корень языка, заставляя тот дергаться, отбивая потоки ничего не значащей речи.

— Блин! Приехали за полторы тысячи километров, Родину защищать, а нас не пускают!

— Товарищ лейтенант, а давайте по домам разъедемся. Ведь видите, день не задался как-то…

— Да уж, не пригодный мы для службы день выбрали…

— Захочешь отдать долг Родине, приходишь, а ее нет дома…

— И вообще, только родился и уже должен. Что за дела? ГЫ…

— Может, мы не в том направлении ехали? Может, нам нужно было на Черное море? Здешнее-то холодное…

— Жрать хочется…

— Да, поесть бы…

— Таких вот бабок-контролерш и надо на службу отправлять…

— Да уж, мощная…

— И коренастая…

Я стою, вдыхаю вкусный Мурманский воздух с запахом моря, водорослей и частичками тумана. И вспоминаю недавнее прошлое…

Перед тем, как человек начинает числиться в воинской части, в которую попадает, по инструкции его должны осмотреть врачи. То же сделали и с нами, отчисленными курсантами. Поначалу, конечно, забыли и просто кидали каждый день на разгрузку вагонов с углем, но потом вспомнили. Построили и завели к работникам медицины. Тут задается только один вопрос: «На что жалуетесь?». И люди так начинают жаловаться на здоровье и болячки, что начинает казаться: вообще нонсенс, что они еще живы. Еще немного и умрут.

— Доктор, смотрите, последняя стадия плоскостопия. Возможен летальный исход…

— Доктор, а у меня постоянные головные боли…

— А у меня горло болит…

— А я плохо вижу. Я даже не вижу, где вы. Подайте сигнал, доктор, а то я как во тьме…

— А у меня сердце слабое, и, когда громко командуют или орут, я пугаюсь и писаюсь…

И так далее.

Доктор, как истинный военнослужащий с доступом к медицинскому спирту, чуть-чуть улыбается и крякает. Всех слушает с немного стеклянными глазами, полными понимания и сочувствия. Даже взгляд свой на показанные больные места устремляет. Цокает языком. Мотает головой. И записи какие-то в своем блокнотике делает. А потом ставит в медицинской книжке печать «ЗДОРОВ» и начинает слушать внимательно следующего. Так, наконец, наступает и моя очередь.

— На что жалуетесь?

И тут во мне просыпается дар красноречия, временами приступами захватывающий мое тело для неконтролируемой ахинеи и глупости.

— Хочу служить! Служить где-нибудь на Северном полюсе, в отдаленном гарнизоне с высоким, не совмещенным с жизнью, уровнем радиации! Чтобы, превозмогая холодный порывистый ветер, погибнуть, отвоевывая непригодные для жилья камни и утесы! Или стрелять по вражеским бутылкам с гордыми названиями «Хайнекен» и «Туборг»! Или на бегу надругаться над белым медведем! Или копать отсюда и до обеда! Хочу быть универсальным солдатом в руках моей страны!!!

Я кончил. Доктор, по-моему, тоже. Его глаза выкатились из орбит, и он просто пялился на меня, как на психа с вилкой в глазу, утверждающего, что это подзорная труба и нужно просто навести резкость. Надо было сглаживать ситуацию, и я улыбнулся. Доктор тоже. Тогда я коротко хихикнул, вот так:

— Хи-хи!

— Ха-ха! — отозвался доктор.

Я склонил голову влево. Врач в зеркальном отражении повторил и это.

— Ладно, я просто хочу служить на Северном флоте, — сказал, наконец, я с серьезным лицом.

— Это не лечится! Тогда прописываю вам год колониальных работ в стиле милитари! — торжественно объявил врач.

— Год и два месяца, — уточнил я, зная точно остаток своего срока службы.

— Как скажете, сударь!

— Хи! — снова хихикнул я.

— Ха! — поставил печать «ЗДОРОВ» Айболит. — Спасибо тебе, повеселил, а то все только жалуются…

— …Вы — бывшие курсанты!!! А сейчас вы — настоящие уроды!!! Хоть это, на первый взгляд, не связано между собой, но на второй вы поймете, что связано!!! Если понадобится, то я буду окунать вас в дерьмо весь день, чтобы вы поняли свое место!!! Сгною всех на хрен!!!

Ненадолго прерву нового командира нашей новой распределительной воинской части, чтобы сообщить тебе, читатель, что, наконец, доехал до следующего места своего маршрута, города Североморска, родины СААВЬА. Пока ничего смешного не наблюдается. Конец связи. ТЧК.

— С теми, кто устроил пьяный дебош в поезде, я разберусь отдельно!!! С теми, кто не слушал приказы своего начальника-лейтенанта, тоже. Я вас всех на Новую Землю отправлю!!! Там и людей-то почти нет!!! Там в фосфорном свечении ядерной свалки через месяц будете сами, как лампочки сиять!!! А через год станете лысыми импотентами!!! Кто-нибудь мечтает посетить этот ядерный полигон и место захоронения неизвестного количества таких же отходов?!! А?!!

— Я!!! — крикнул я и вышел из строя.

— ЧО?! ЧО — придурок?!! Да я!!! Я!!! Я!!! Я тебя в Гремиху отправлю!!! В город летающих собак!!!

— Разрешите меня именно туда отправить! Горю желанием оказаться подальше от людских масс!

— Назовитесь, товарищ идиот! — насупил капитан второго ранга с лицом Че Гевары и рязанским носом-картошкой.

— Старшина второй статьи Попов, товарищ капитан второго ранга! — четко и громко прокричал я.

— Так! Ты, по-моему, ненормальный! Поэтому сейчас же пойдешь убирать ротный гальюн! Старшина роты проконтролирует это. Понял!

— Так точно!!!

— Пиздуй уже!!!

— Есть!

— На жопе шерсть!!! Бего-о-о-ом, марш!!!

И я побежал…

Спустя несколько часов все дети «капразов» были разобраны папочками к себе под крылышки. Должность «писарь» еще не перевелась в наших вооруженных силах. Естественно, никого они с собой не взяли. Все те, кто лизал им задницы, изображая настоящих друзей, были молчаливо отвергнуты. Я был ни капли ни удивлен. Закон джунглей гласил: каждый сам за себя!

У меня тоже был свой маленький секрет, который, возможно, поможет. Для этого мне нужно было найти офицера по фамилии Невзоров…

За две недели, проведенные в этой части, всех отчисленных курсантов, которые приехали со мной, отправили в другие воинские части для продолжения службы. Поскольку бывших курсантов никто не жаловал, то большинство из них было отправлено на авианосец «Адмирал Кузнецов», в боевую часть номер пять. Эта громадина вмещала в себя две с половиной тысячи человек, тысяча из которых была выходцами из Дагестана, большинство которых находилось в расположении боевой части. «Плавучий Дагестан» — так называли этот авианосец в народе. Дагестанцы, как и все выходцы южных стран, считались самой агрессивной прослойкой во флоте. Они всегда держатся друг друга и разбить наголову их костяк не представлялось возможным из-за того, что мы, русские Иваны, не приучены к ответственности за ближнего своего. И всегда норовим пнуть соседа, потому что ближе всего именно он. Я на протяжении всей оставшейся службы слушал ежемесячные доклады о происшествиях на Северном Краснознаменном флоте. Убито столько-то, уголовных дел столько-то. Убитые исчисляются десятками, и это в мирное время. Добрая половина убитых причислялась «Кузнецову» и эсминцу «Бесстрашный». Трупы находят через недели в вентиляционных шахтах и в море.

Кто виноват? Я считаю, что офицеры, специально провоцирующие такие стычки и сами являющиеся негативным примером поведения, с наплевательским отношением к личному составу. Они считают так: рабочий день кончился, а остальное — не мое дело.

Но мое мнение никого не интересовало. Слишком много нужно сделать, чтобы это искоренить. Меня по стечению обстоятельств, способствующих моей дальнейшей судьбе, не забрали на «Корабль». Мне случайно удалось встретиться с мамой бывшего одноклассника по училищу, которая меня узнала и согласилась попробовать помочь отправиться в дальнюю от огромного скопления людей часть. Хотя и посмотрела на меня, как на дурака. Я и вправду считал, что все зло — от людей. А значит, где их меньше, там и зла меньше. Она потом передала мне, что у нее получилось только отсрочить на некоторое время мою отправку на «Бесстрашный».

За две недели моего нахождения здесь я с первых дней подружился со старшинами-контрактниками, являющимися руководящей силой. Первым, с кем сошлись, был Сашка, тот старшина роты, который в первый же день контролировал мою уборку гальюна. Он обладал хорошим воображением и чувством юмора. Умудрялся рассказать весело даже историю о том, как он ремонтировал винты подводной лодки на страховочном тросе, и их кто-то включил, прокрутив на половину оборота. Сашке тогда сломало половину ребер и раздробило ключицу. Еще он обожал рассказывать о том, как прикалывает и разыгрывает свою доверчивую жену. «Смотри, солист группы СПЛИН идет» — говорил он ей, и та крутила по сторонам головой, хлопая ресницами, и кричала: «Где? Покажи? Ну где?» Весело у него в семье было. Вечерами, когда уходило начальство, мы сидели в старшинской. Смотрели телевизор и, смеясь, обсуждали что-то из передач. Иногда курили траву и задыхались от смеха. Иногда пили пиво с креветками. Он бескорыстно угощал меня тем, что имел.

Но это не главное, потому что все это могло закончиться в любой момент, а я так и не нашел капитана первого ранга Невзорова. Номер части, куда я попал, совпадал с данным мне руководством по поиску этого офицера, но такого здесь отродясь не было. Нужно было звонить в Питер, но в город не выпускали. Поэтому я просто ждал. Удостоверившись в моей порядочности, мне дали в подчинение чуть ли не двести человек-новобранцев, которых нужно было занимать. Старшины смекнули, что лычки на моих погонах тоже имеются и взвалили на меня большую часть работы с личным составом. Зато командир, увидев меня в общении с новобранцами, предложил остаться у него в качестве старшины. Я сказал ему, что подумаю. Он немного опешил, наверное, считал, что я ему руки целовать кинусь. Но не обиделся, списав это на мою ненормальность. Хорошо быть ПСИХОМ.

Больше всего я хотел дать понять новобранцам правила игры, чтобы они не повторяли моих ошибок, наступая на те же грабли. Наверное, я единственный, кто говорил с ними, стараясь помочь адаптироваться к новому, окружающему их военному миру, в котором много насилия и несправедливости, от которых не уйдешь домой. Если человек был наглым, то я осаживал его своей наглостью. Если человек был жестоким, то я был с ним жесток. Если человек был говном, то я не брезговал показать, что могу вонять еще хуже. Все это делалось прилюдно и наедине, в зависимости от ситуации. Я пояснял каждое действие по отношению к ним, демонстрируя дзен-буддистское спокойствие и равновесие духа. Днем я обучал их строевой подготовке. Но не так, как меня обучали, изматывая днями барабанной дробью и держанием ноги на весу выше сорока сантиметров от земли. А по-человечески. Я знал, что они скоро будут отправлены в другие части, где к ним будут придираться из-за всего, стараясь унизить и растоптать личность (там тоже смотрели «Солдат Джейн»). Я показывал, где можно схалявить, где расслабить мышцы и как чувствовать плечо соседа, чтобы строй не развалился. В перерывах и вечерами я разговаривал с людьми (для меня они были как младшие братья, не видавшие жизни) и объяснял философию военных будней.

— Ничего не воспринимай всерьез. Слушай, что говорят, но все равно ничего не воспринимай всерьез. Делай свои выводы и соглашайся с начальством. Либо делай вид, что слушаешь и соглашайся. И старайся больше смеяться. Смех помогает вылечить душевную тоску по родным краям, даже если таковых нет. Но лучше смириться с тем, что казармы — это твой дом на следующие несколько лет, и тебе надо сделать все, чтоб ты достойно мог их прожить. Но перед начальниками не вздумай смеяться. У этих в голове сразу что-то щелкает и тебя, мягко говоря, начнут иметь во все дыхательные и пихательные…

И все в этом стиле.

Здесь я узнал, что в России есть такой народ, как тувинцы. Тува, по-моему, находится где-то очень далеко от Кольского полуострова, остальных людей и цивилизации. Все равны, как на подбор — это про них. Маленькие, раскосые туземцы, словно штампованные в подпольных цехах, не говорили по-русски совсем. Только балалакали на своем диалекте и переглядывались, когда с ними начинаешь общаться. С ними дядька ЧЕРНОМОР — это про их старейшину. Он у них за главного. Внешне абсолютно такой же, как соплеменники, только с головой невероятно больших размеров. Если хочешь что-нибудь приказать воинственному народцу, которого привозят оптом, от сотни человек и более, то будь любезен быть в хороших отношениях с Тамерланом Оглы. Те беспрекословно слушались своего предводителя и чуть не на руках носили его гигантскую голову. Наверное, так и выбирали старейшину: у кого голова больше, тот и умнее. Постепенно они обучались русскому языку, запоминая часто произнесенные слова. А потом получалось, что первое слово, какое от них слышал со страшным акцентом, было «ПИЗДЕЦ», похожее на «ПИСЕЦ» (Крупным планом абориген, улыбающийся гнилыми зубами и что-то лопочущий на своем языке. Ниже, бегущей строкой, перевод: Линк-Линк всех убьет и повесит их шкуры сушиться на заборе).

Как привезли это войско, оно сразу давай из кроватей и другого железного хлама выкорчевывать части для заточек. Если начиналась буза, то с тувинцами — насмерть. Маленький рост компенсировали бесстрашие и присущая южным народам коллективность и взаимная выручка перед общим противником. Сами никого не трогали, но и в обиду себя не давали. Терпели до последнего, ждали просветления обидчика, а потом бац по голове доской с гвоздями, пока он спит, чтобы хоть что-то вставить ему вместо мозгов. Молодцы, в общем. Также пигмеи оказались очень трудолюбивыми. В наряд заступать с ними было одно удовольствие. Главное объяснить, что от них требуется, дальше они сами справятся, можно даже не трогать. Ходишь, за остальными приглядываешь, чтоб все выполняли. Заходишь к тувинцам, а те работу песнями разнообразят, и получается все у них. Песни у них странные для нашего слуха. Не открывая рта, гортанью выдувают из себя шаманские звуки, и в полутрансе кипит у них работа. Самое интересное, что если один из них заканчивал свою работу, то тут же помогал другому.

— Ну, товарищи японцы, за свободу Северной Кореи! Ура, товарищи!!! — кричал я им с улыбкой и резко вздергивал вверх руку, сжатую в кулак.

— Э-Э-Э-Э! — хором отзывались тувинцы и повторяли жест рукой. В эти минуты я чувствовал себя диктатором-лидером. Затем песнопения ускорялись и работа тоже. Как только они заканчивали, я старался создать им все условия, чтоб они отдохнули, и их никто из начальства во время отдыха не забирал.

Как-то Сашка-контрактник пришел проведать меня и, увидев это, спросил:

— Они что, тебя понимают? Как ты с ними общий язык нашел?

— Нет, Санек, НИ…УЯ они не понимают. Но вот энергетику человека чувствуют, словно телепаты. Будешь источать агрессию — прирежут, и не докажешь ничего. А будешь добр к ним, и они к тебе такими будут. Будешь нейтральным, они тоже. А я вижу, что нам есть чему поучиться у них. Да и весело с ними до одури. Если кричать что-нибудь воинственное, вплоть до «Товарищи, возьмем Бастилию из немытой посуды!» — так они слов не знают, а настроение хавают, и радуются тебе, как старшему брату.

— Понятно. Слышь, раз такой психолог, может, у нас останешься? Я поговорю с командиром. Скажу, что ты экстрасенс. Установку народу давать будешь, как Кашпировский.

— Посмотрим. Но он, по-моему, уже составил мой психологический портрет. Если убегу, то по его описанию будут искать суицидальную зеленую мартышку с усами. И оставит пометку: при обнаружении просьба не возвращать.

— Да ладно тебе, все равно поговорю…

Потом привезли ДАГОВ. Человек сорок пять здоровых детин. Очень агрессивный народ, когда большим количеством в одном месте собираются. С одним можно дружить. С двумя общаться. С тремя вместе маршировать. Но больше трех — только показывать зубы. Чувствуя свое количественное превосходство, они начинают качать права, и если не применить силу, растопчут всех. Так и в этот раз случилось. В первую ночь избили одного старшину, который с ножевыми ранениями уехал в госпиталь.

— Надо действовать. Закон далеко, а мы здесь. Завтра ты или я так попадем. Нельзя давать спуску за такие вещи, — Саша проводит последний инструктаж, который должен нас внутренне завести перед тем, как мы приступим к решительным действиям. — Завтра на голову насрут или убьют, поэтому надо действовать сейчас.

И мы ворвались ночью в их кубрик, вооружившись толстыми деревянными палками и откуда-то взявшимися кастетами, выпиленными из толстого оргстекла. И началось кровавое веселье. Прикрывая спины друг друга, мы лупили по локтям, коленям, шеям, ключицам, носам, челюстям, глазам, лбам и другим частям тела наших противников, стараясь нанести максимальный вред, пока остальные не поднялись с коек. Иногда слышался треск носовых хрящей или чьей-то кости, перекрываемый криком, полным боли, но останавливаться и смотреть, что именно треснуло, было некогда. Вылетали зубы, и кто-то кашлял, харкая кровью, лежа на полу. Нас было четверо, и нам тоже нормально досталось. Спина товарища сзади не давала упасть при попадании в голову сильного удара. ДАГИ использовали ножи и заточки, поэтому несколько ранений такого рода мы все же получили. Я чувствовал, как тельняшка на груди уже хлюпала от крови, но боли не было из-за обилия адреналина, выделяемого моими надпочечниками. Санек припадал на одну ногу, из которой торчал какой-то штырь. Остальным нашим было тоже несладко. Из рассеченных ран на их головах сочилась кровь, заливая глаза и мешая видеть противника. Не знаю, сколько это продолжалось, но половину мы подрубили четко, прежде чем «главный» с их стороны заговорил с нами.

— Братья! — заговорил он и улыбнулся жуткой улыбкой, оголив золотые зубы. При этом он раскрыл дружественно ладони, показывая, что в руках у него ничего нет. — Давайте поговорим.

Все остальные остановились и отошли за него, кто-то отполз.

— Какие ваши условия? — спросил он.

— Наши условия? Вы должны подчиняться приказам, как и все остальные. Никакой бравады, насилия и ослушания. Вы так же моете за собой толчок, как и все остальные. Вы моете полы, как и все остальные, — морщась от боли, сказал Санек.

— Нам по Корану нельзя этого делать, брат, — ответил золотозубый.

— Тогда и свинину жрать не будете? Здесь, кроме сала, ничего два года не увидите. А ваш брат ломается и жрет его. Говорит, что Аллах ночью и в помещении не видит. Так что бросьте ваши сказочки, иначе будете мыть полы по ночам, чтобы Аллах не видел. Если ты не будешь мыть за собой туалет, то кто-то другой должен будет это делать. Ты мне предлагаешь за тобой говно убирать? Мы все здесь не по своей воле. Мы все родились с уже этим нелепым долгом перед страной. Поэтому у нас есть только два варианта. Или вы все выполняете, и мы относимся друг к другу с уважением. Или мы продолжаем проверять на прочность друг друга, пока вас еще и за это в тюрьму не упекут, потому что офицеры будут на нашей стороне.

— Дело говоришь, старшина, — сказал ДАГ и протянул ладонь для рукопожатия, — но можно стараться делать так, чтобы этого никто не видел из других. Хорошо? (Здесь необходимо помочь сохранить его авторитетность в глазах соплеменников).

— Хорошо, — пожал руку Саша, — а теперь затрите кровь на полу. Те, у кого переломы, пусть в санчасть шуруют. Придумаете, что соврать, уже взрослые парни. Остальным сейчас дадут йод, перекись, бинты, пластырь и анальгин.

— Не переживай, мы все сделаем правильно, по-мужски, — успокоил его золотозубый.

— Всем спокойной ночи! — закончил Саша, и мы ушли из кубрика, не хромая и не шатаясь. Так, чтобы они видели, что у нас еще много сил, которых на всех хватит. Нельзя показывать слабость, нужно показывать только зубы, скаля их в тихой уверенной улыбке сильного зверя.

Только дойдя до «старшинки», мы начали жевать свои пилотки от боли. Вырвав из ноги заточенный штырь, Саша полил на рану перекисью и зашипел вместе с ней. Обмотал бинтом участок ноги и налил граненый стакан чистого спирта. Выпил все залпом и затянулся сигаретой. Завалившись боком на кровать, он вырубился.

Парни помогли снять с меня мокрую от крови тельняшку и плоскогубцами вытащили кусочек какого-то лезвия, воткнувшегося в ребро. Боль адская. Стакан спирта был проглочен, как вода. Полили перекисью и стянули края раны пластырем. Выпиваю еще, но с анальгетиком и тоже ложусь спать. Оставшиеся двое, с рассеченными головами, перевязали друг друга и тоже заснули, только я этого уже не видел. Я спал и мне снился новый бой.

На следующий день дагестанцы стали нам, как друзья. Всегда с ними так: только сильный может быть им товарищем. Естественно, будут еще конфликты, но на некоторое время наш авторитет поставлен.

В настоящей суровой среде только потом и кровью можно поставить себя в иерархии местных негласных правил. Такова наша жизнь — отрыжка беспредельных годов, в которую погружена наша страна…

Скоро я попал в город. Не в увольнение или самоволку, а на работы. Работал я вместе с целым взводом подчиненных на стадионе города Североморска. Убедившись, что людей оставить можно, я принял их заказы на сигареты и пакеты овсяного печенья и ушел в поисках переговорного пункта. Он оказался неподалеку и, заказав несколько минут, я принялся звонить в Санкт-Петербург. Денег в обрез, а на том конце, как назло, не брали трубку. Я уже, было, отчаялся что-нибудь услышать, кроме гудков, но раздался щелчок и женский голос произнес: «Алло?». Мое сердце учащенно забилось…

…Здесь я должен рассказать краткое предисловие, связанное с этими событиями…

За две недели до отъезда в армию меня отпустили побыть дома, но чтобы по первому звонку быть в стенах училища, готовым к отправке. Понимая, что СЕКАСА еще долго не увижу, я обзванивал своих знакомых девушек. Блокнот с номерами телефонов и полузабытыми именами уже подходил к концу, когда услышал девичий голос, который был не прочь поболтать по телефону. Через несколько минут я понял, что ошибся номером. Но общение было настолько приятным, что трубку мы не повесили оба. Обменявшись настоящими номерами телефонов, мы созванивались каждый день и говорили по нескольку часов ни о чем.

— Завтра, я уезжаю в армию, на флот, — однажды сказал я после звонка из училища, собирая вещи.

— Ты серьезно? — спросила Наташа (так ее звали). Слушай, ты — классный парень, поэтому как приедешь в Североморск, найди капитана первого ранга Егорова. Он служит в части номер двадцать пятьсот сорок пять. И он мой отец. Я позвоню ему и попрошу тебе чем-нибудь помочь. А если я попрошу, то он точно поможет. Так что прорвемся…

И вот я в Североморске, в части с этим номером, но такого офицера там нет. Конечно же, этот разговор мог оказаться пустым трепом, но когда не на что надеяться, то видишь надежду во всем. В любом случае, я ничего не терял от звонка в Питер…

— Алло, — повторил женский голос в трубке, — с кем я говорю?

— Простите за беспокойство, — начал я, — я Александр Попов, знакомый Наташи Невзоровой. А вы кто? — спрашиваю осторожно я, потому что это могла быть и ее подруга.

— А! Понятно! Это ее мама. Наташа про тебя говорила. Ну, рассказывай, как ты там устроился?

— Да вот по этому вопросу и звоню. Капитана первого ранга Невзорова в указанной части не нашел.

— Она, наверное, ошиблась. Вот малявка невнимательная! Где ты сейчас находишься?

— На переговорном пункте возле стадиона.

— А, понятно. Выходи на улицу и жди десять минут. Я сейчас ему позвоню, и он к тебе подъедет.

И я вышел. Нервно куря, я ждал и нервничал, вращая головой по сторонам в поисках патруля, способного и до мертвого докопаться, коих здесь было великое множество.

Ждать пришлось недолго. Спустя обещанные десять минут возле меня остановились две тонированные черные «Волги». Дверь одной из них открылась, и из нее вышел «капраз». Внешность его была подобна капитану Гранту. Этого персонажа, честно говоря, визуально не помню, но ассоциативный ряд, связанный с благородными сединами, подсунул в мою голову почему-то именно его.

— Здравствуйте, вы — Попов? — спросил офицер.

— Да! — ответил я.

Сделав знак рукой, он отпустил автомобили, и мы остались одни.

— Ну, как там Наташка? Нормально? Где хочешь служить? Если хочешь, можешь у меня писарем сделаться.

— А? У? Гу? Ы? — не зная, как себя вести и как попытаться ответить хоть на один вопрос, я издавал подобные звуки, мотая головой, подобно шарнирной игрушке на «торпеде» машины, в разные стороны, но больше вверх и вниз. А он не останавливался, демонстрируя деловую хватку.

— Сигареты есть? — и, не дождавшись ответа, вынул из своего дипломата и всучил мне в руки блок «Тройки».

— Спа… — хотел я проявить воспитанность и отказаться, но был снова перебит.

— Есть хочешь? — и вручил полдюжины магазинных пакетов вафель и печенья.

— Спа… — снова постарался отблагодарить офицера, но он продолжил:

— Может, денег нет? — и дал мне три красные сотенные купюры.

— Товарищ капитан первого ранга, разрешите обратиться! — начал официальное обращение я, наконец, дождавшись своей минуты.

— Бля-я-я, ну, что ты заладил: «Разрешите, бла, бла, бла», мне этой уставщины за весь день еще в уши пихать килограммами будут, так что давай без нее обойдемся. Лучше говори просто и по делу.

— Я хочу в Гремиху.

— Давно я таких оригиналов не встречал. Может, еще раз подумаешь? К себе возьму. Будешь туда-сюда бумажки носить при штабе. Служба пройдет — не успеешь оглянуться.

— Нет, — отрезал я. — Я уже обо всем подумал. Я уже пять лет живу и варюсь в огромных людских массах, где у каждого свой характер, свое настроение. И поверьте мне на слово, я устал от них. Мне хочется служить в маленькой отдаленной части, на краешке земли. Там, куда проверку отправляют, как в наказание самой проверке. Большего зла, чем исходит от людей, ни от кого не исходит. Чем меньше людей, тем меньше зла. Понимаете?

— Понимаю. Но этим местом пугают уголовников, призванных и попавших к нам. Поэтому я еще раз спрашиваю. Ты уверен?

— Уверен на все сто процентов. Поверьте, это обдуманное решение и, в любом случае, отмене не подлежит, — говорю я четко, с серьезным лицом.

— Как скажешь. Сегодня же сделаю на тебя запрос.

Он садится в подъехавшую черную «Волгу» и уезжает. А через неделю пришел мой вызов в гарнизон «Летающих собак». Пораспределению со мной отправляли еще троих. Итого: нас четверо, тех, кто будет со мной служить где-то на краешке земли.

Шторм на теплоходе «Клавдия Еланская» кидал нас вверх и вниз, влево и вправо. Переваренная еда выскакивала из нас при особо сильных толчках корпуса и падала на зеленый ковролин. Я, зная особенность морских путешествий и причуды вестибулярного аппарата, много не ел перед путешествием, ограничившись пачкой сухих галет. В гарнизон, куда нас везли, можно было попасть теплоходом и вертолетом. Второй вариант был отметен сразу по причине дорогостоящего топлива и отсутствия острой необходимости нашего срочного присутствия на рубежах Родины. Хотелось скорее стать на землю и почувствовать твердь без шатаний. «Молодых», то есть, нас, забрал, как всегда, какой-то уродец с манией величия. Он рассказывал нам о трудностях жизни на новом месте, зачем-то сгущая краски.

— Заткнись, старлей. Незачем молодых пугать. Приедем, по месту разберемся. А так только панику наводишь. Небось, сам в кабинетике сидишь и бумажки катаешь? А то, о чем ты рассказываешь, в новостях увидел. Так? — спросил я.

Старлей охренел от такого обращения и, сотрясая своим пятым подбородком, на котором росла ужасная бородка, похожая на кучу лобковых волос, прошипел:

— Старшина, застрелю тебя в карауле. Местность глухая. Тундра. Съедят тебя звери.

— Не горячись, вот увидишь, в твое распоряжение не попаду. Мой дядя — адмирал Попов (старая выдуманная тема), слышал о таком? И у тебя-то духу меня убить не хватит, а вот я стукну тебя по темечку и, смазав маслом твое жирное тело, в иллюминатор попытаюсь пропихнуть. И будет оно плавать по мировому течению-Гольфстриму. Но не обольщайся, что говно и не утонешь. Вода здесь плюс пять градусов. Через двадцать пять минут умрешь от переохлаждения, прежде чем пухлыми ручками сумеешь догрести до берега, где и не растет-то толком ничего. Или лучше, придушу тебя твоими же шнурками, чтобы наверняка. Никто ничего не докажет, потому что твое тело обглодают рыбы и оно даже не сможет всплыть из-за отсутствия мяса. И где-то далеко твоя мама купит жирную селедку, которая глотала куски твоего жирного тела и съест ее, облизав жирные пальцы.

— Вы все свидетели, он мне угрожает! Я тебя, урода, засажу в дисциплинарный батальон! Сгниешь в говне!

— Да я только оттуда, из говна! И никто не будет тебе свидетелем, потому что мы и ты живем по разные стороны баррикад. Вы — офицерье с ярко выраженным завышенным самомнением, наши негласные враги. Любой нормальный матрос при удобном случае вам нож в брюхо всадит или пулю в голову пустит.

— Тебе ПИЗДЕЦ! — принялся орать жирный низкорослый старлей. В итоге он убежал в бар залечивать свое самолюбие спиртным.

— Ну вот, так лучше не делать, если у вас еще осталась хоть капелька терпения. Идите по кораблю прогуляйтесь, что ли. Все равно тошнить-то уже нечем, а на свежем воздухе качка легче переносится. Честно говорю.

С этими тремя парнями я подружился, пока месяц ждал в Североморске, когда нас заберут и сопроводят «дальше по этапу». Родом из Сибири, они уже прошли полгода «учебки», и теперь ждали внедрения в новый коллектив…

— Ты — ШАКАЛ, учившийся на ШАКАЛА. Годы твоей учебы не считаются за настоящую службу. Ты приравниваешься к обычному ДУХУ, — цедят сквозь зубы одаренные властью ДЕДЫ.

Вот уроды, отслужили здесь, как у Христа за пазухой, полтора года, и считают себя прошедшими какие-то тяготы и лишения. Знали бы они, сколько раз я становился НИКЕМ. Знали бы они, сколько говна мне пришлось сожрать самому, каждый раз доказывая новому отряду австралопитеков свое право БЫТЬ. Теперь я воспринимаю это как часть ритуала знакомства с новым коллективом.

Эти были непредусмотрительны и сидели, утопая пятой точкой в пружинах кровати, облокотившись спиной о стену. С такой позиции резко не встанешь, для этого необходимо сделать много движений. Эх, как я устал от такой жизни! Я уже не боюсь проявлять насилие, как гарантию своей маленькой свободы и уважения. Но мне противна моя жизнь. Представьте, что каждый раз, когда вы устраиваетесь на работу, вам приходится вышибать все говно из людей, которые на год или полтора раньше вас туда устроились. Представили? А я поменял достаточно мест и коллективов и только в одном не стал показывать зубы, а зря. Не покажешь зубов — сочтут за слабого и попробуют унизить. Что и получилось.

Неожиданно для ДЕДОВ поднимаю согнутую в колене ногу и резко разгибаю, перенося вес тела на нее. Голова говорившего матроса-старослужащего не смогла даже откинуться назад, прижатая к стене. Уверен, ему на секунду показалось, что его череп вот-вот лопнет, как грецкий орех, зажатый в дверной косяк закрывающейся двери. Ударом ему с брызгами крови сплющило носовые хрящи, и он хватается за лицо обеими руками, громко мыча от боли. Второй, пытаясь быстро встать, переносит свой корпус вперед, чтобы сходу оказаться на ногах. Его голова на мгновение оказывается на горизонте, параллельно железному остову соседней кровати. В этот момент я как бы втаптываю этого ДЕДА в железо, ногой припечатывая его лоб к нему. Старослужащий оглушен и начинает соскальзывать обессилено на пол, хватая руками воздух. На секунду, замешкавшись для футбольного размаха, бью его теперь снизу. Ботинок тупым концом врезается в лицо. Голова с силой подпрыгивает, увлекая за своим движением тело, прислоняя его к прикроватной тумбочке, и расслабленно свешивается на бок. Из рассеченной кожи на лбу выступила кровь, а изо рта потекли красные слюни, похоже, выбиты зубы.

Позади меня раздались быстрые шаги, похоже, кто-то спешил товарищам на помощь. Хватаю руками стоящий здесь же деревянный стул и, подняв его на уровень груди (выше не успеваю), резко разворачиваюсь вокруг своей оси, вкладывая в бытовой предмет убойную силу всего моего тела. КРАК! Стул ломается о кого-то, чье лицо мне безразлично. Он падает между кроватями, и, видно потеряв боевой запал в своей храбренькой душонке, обхватил свою ушибленную руку здоровой и втягивал со свистом сквозь сжатые зубы воздух. Попал в локтевой сустав — весь день болеть будет, а первые десять минут руку парализует и будет словно током бить.

— Слабенькие какие-то, — подумалось мне.

Остальные стояли в кубрике и не шевелились. Средь них было еще несколько старослужащих, но, как оказалось, безумцев среди них не нашлось. «Молодые» смотрели на меня и тоже ничего не понимали. В их головы тщательно вбивали: то, что с ними происходит, имеется в виду дедовщина, это нормально. Что так должно быть. Что такой порядок. И нужно просто терпеть, чтобы потом самим стать такими же. Так и получается, что три человека, возомнивших себя выше других, издеваются над несплоченным коллективом, превосходящим числом и силой. А тот безропотно терпит, как по Писанию подставляя поочередно щеки. Молчит, потому что ТАК ПРИНЯТО. Нет, я не Джеки Чан, не Брюс Ли, не супер-герой. Я человек, который устал от всего этого. Я человек, который хочет элементарного уважения. Но если уважение невозможно, то я согласен на нейтральность. Не троньте меня, и я вас не трону.

— Если хоть один из вас еще раз скажет, что то, что я испытал и прошел — говно собачье, я сделаю с ним то же самое. А если храбрецы придут ко мне большим числом и изобьют, то клянусь, я буду подстерегать их на каждом шагу, в ожидании момента, когда смогу убить поодиночке. Тела не найдут, это тоже обещаю. Скину в море, привязав к телу штанг, чтобы не всплыло. Я буду подло истреблять каждого, используя любые методы. Буду выжидать удобного случая. Моя совесть будет спокойно спать, не испытывая угрызений в истреблении скота. Но у вас есть возможность просто избегать меня. Тогда я сделаю вид, что вас нет, и все будет нормально. Надеюсь, я понятно выразился? — закончил я и ушел на улицу, дав им возможность оказать помощь пострадавшим.

На улице светило солнышко, которое здесь не садится круглыми сутками, только коснется краем горизонта и снова поднимается в безоблачное небо. Тепло, насколько может быть тепло на крайнем севере. Где-то постоянно кричат чайки, воюющие на бесконечныхмусорках с крысами. Во внутреннем дворике казармы я присел на скамейку, достал сигарету и закурил. Руки дрожали, когда я поднес ее ко рту и затянулся. Глаз снова задергался, веком теребя окружающий мир. Я прислонился к холодной бетонной стене и заплакал…

Чтобы не попасть в часть к тому обиженному старлею, который служил, как я и сказал, в кабинетике при комендатуре, подпирая стену спиной и заполняя бумажки, я по приезде распустил один слух. А поскольку я совсем не желал попасть в какую-нибудь образцовую по здешним понятиям воинскую часть и провести остаток службы, выковыривая пыль из-под щелей зубной щеткой и занимаясь постоянной глажкой, то слух я пустил такой: старшина второй статьи Попов — питерский стриптизер. Слухи подобного рода в маленьком гарнизоне, как ударная волна от падения Тунгусского метеорита — несколько раз пролетит из конца в конец за считанные минуты, обрастая новыми подробностями. А мне остается только делать загадочный вид и молчать, если об этом прямо спрашивают. Две недели, которые мы, четверо, пролежали (проработали) в госпитале, все возможные части пытались от меня отказаться, как от ненадежного элемента. Когда нас забирали в часть, к слуху присоединились подробности, что я гей.

— Что, правда? — спросил меня молодой прапорщик с внешностью Бората Сагдыева, посмотрев на меня снизу вверх и сверху вниз.

— Что правда? — уточнил я.

— То, что ты — гей? — шевельнул усами Борат.

— Ты руки мои видел? — ткнул я ему в лицо ладони. — С такими мозолями я могу быть только онанистом!

— У? — посмотрел на мелькнувшие у глаз грубые мужские ладони прапорщик. — Это хорошо. Такие нам нужны…

Ну а после того, как старослужащие втроем написали донос, что я на них ни за что ни про что напал и избил, тогда меня, стриптизера-гея-забияку, закинули на самый отдаленный пост, который был под их властью. Определили меня в самую ЖОПУ.

— Ну и хорошо, — подумалось мне…

Нас было двое, словно в старой рекламе «НЕСКАФЕ». В ней два полярника живут на Северном Полюсе и тихо ненавидят друг друга. Но живут вместе и немногословно делятся впечатлениями. Поначалу этот татарский старослужащий из Уфы по имени ИЛЬДАР задалбывал меня своим чрезмерным обществом и рассказами в стиле «Как-то раз мы накурились (или напились)…». А по вечерам он не давал мне уснуть, пытаясь напрячь свой отсталый мозг и пофилософствовать со мной о мироздании. Но обычно все сводилось к тупым вопросам в стиле: «А почему говорят, что незваный гость — хуже татарина? Я же вот татарин? И чем я хуже?»

— Ну-у-у, — затягивал я бесконечную «У», обдумывая, что же сказать человеку, обделенному интеллектом. Человеку, который и не пытается ничего постичь, довольствуясь возможностью называться человеком от рождения, но по сути своей являясь паразитом на теле земли.

— Ну-у-у, — снова тянул я, думая как объяснить парню, который прочитал за всю свою жизнь две книжки и считает меня зубрилой-придурком, потому что вместо того, чтобы сотрясать с ним воздух, обсуждая насекомые проблемы, я читаю книгу в свободное время. Парню, который гордится, что те две прочитанные книги назывались: «Кура РЯБА» и «БУРАТИНО». И таких, как он, я повидал достаточно.

— Я буду юристом, — говорил он и закатывал свои тупые глаза.

— Ты же ведь читаешь еле-еле? Какой из тебя юрист? — спрашивал я его.

— У меня дядя — начальник юридической фирмы! — заявлял он и готовил МАКЛАЧКУ, считая сто дней до «приказа».

МАКЛАЧКА — это своими руками сделанный маскарадный костюм воина-космонавта, прошедшего выжигающий огонь курсов макраме и сдавшему экзамен по «Куре РЯБЕ». Маклачка являлась для меня чем-то непонятным из области свадебных нарядов дикарей из диких мест. Этим здесь одержимы почти все защитники Отечества, заканчивающие службу. Правильно говорят: когда коту делать нечего — он яйца лижет.

Если вы видите перед собой двадцатилетнего пьяного парня в непонятной форме, на белых широких погонах которой вырисовывается силуэт чайки, на рукаве — выпиленная из алюминия акула, в бескозырке торчит трехглавый ворон с рыбьим хвостом, от плеча к середине впалой груди идет плетеная, похожая на канат множественная коса, переплюнувшая по толщине генеральский аксельбант, а на фланке собрание значков, посвященных всему, где есть кораблики, то могу с прямой уверенностью заявить, что перед вами малообразованный и тупой дембель, родом из таких мест, где и моряков-то никогда не видели. И вот он стоит перед вами в клоунском наряде, шатается от выпитого алкоголя и стучит кулаком себе в грудь, крича о сложных годах службы на камбузе. На ходу он придумывает всякие небылицы о том, как он спас мир, друга, любовь, песика или вселенную. Что именно он спас — зависит от количества выпитого. Но если вы прочитали за свою жизнь больше двух книжек и хоть что-нибудь смыслите в военной жизни, то вы просто посмеетесь над ним.

— Ты хоть понимаешь, что выглядишь, как папуас, готовый переспать за зеркальце и бусы с любым конкистадором? — спрашиваю его я, оторвавшись от книги, когда он одел свой БЭТМЕНСКИЙ костюм и начал крутиться у зеркала, как девочка перед сельской дискотекой.

— С кем-кем? — нахмурился он.

— Эх. Неважно, — говорил я и снова опускал свой взгляд в книгу, стараясь не заводиться.

— Не слишком ли ты умный?! — говорил он. — Не забывай, что я дембель, и ты должен мне услуживать, просто я добрый, вот!

— Слушай, добряк я уже шестой год в погонах. Учить меня будешь?! Я тебе вот что скажу: лучше не начинай считать, кто тут больше прослужил. Все одно не в твою пользу.

— Да твое училище не считается! Только срочная служба считается, понял, козлина, — закипел он.

— Что ты сказал? Повтори, и будешь собирать выбитые зубы поломанными руками! — я присел на краешек кровати и наклонил корпус вперед, так чтобы было удобно быстро встать.

— Придут мои одногодки-дембеля, вот тогда они тебе покажут, что ты не прав! Думаешь, что напугал их один раз и все?! Нет, они придут, если я попрошу. Попрошу прийти ночью, когда ты спишь. Вот весело будет! — кричал читающий по слогам будущий юрист.

— Ты не забывай, что мне для того, чтобы убить тебя, никто не нужен. Я один справлюсь и привяжу твое тело к камню, чтобы крабам было сподручней обгладывать тебя, — спокойно, но громко сказал я.

— Чо, крутой?

— Нет — похуист.

— По хую больно бывает.

— Когда много до этого били, то уже не бывает. Поэтому не строй из себя ничего, что ты собой не представляешь.

— Чо!!! — низкорослый папуас, которого я выключу одним ударом, бесновался, но понимал, что ему не справиться со мной при любом раскладе.

— Что слышал.

— Еще посмотрим, кто кого!!!

Перестал он так говорить после того, как я его за одну ногу подержал над острыми камнями, омываемые водами холодного моря на десятиметровой высоте. Я тогда сказал ему: «Ведь совсем-совсем тебя не найдут». И тогда он заткнулся, дождался своего дембеля и сдрыснул в свою деревню в костюме Миклухо-Маклая.

— Кого-кого? — спросите ВЫ.

— Эх. Не важно, — отвечу я.

Глава 32. Самое страшное и непонятное

В армии, поставив себя изначально и иногда показывая свою отрешенность и хладнокровие, подтверждая тем самым свою неприкосновенность, можно прожить, как в санатории. Еда здесь была намного вкусней, чем в любом из училищ, в которых я бывал. А поскольку многим она казалась несъедобной, и я был в хороших отношениях с поварами, то и добавка мне перепадала по несколько раз в день, что не могло не радовать. В свободное время, при отсутствии постоянного контроля, я наслаждался окружающим миром и суровой природой, скудной на дары. Обожал ядерное северное сияние и черные мазутные берега, затонувшие у причалов корабли и подводные лодки. Апокалиптические пейзажи будоражили воображение, и я писал. Писал о будущем, о странной расе вампиров, создавших людей, как домашний скот. Как люди получили видимую свободу и возомнили, что они — повелители мира. Через несколько лет я прочитаю свое произведение, совпадающее по смыслу и расходящееся по мелочам, в книге Пелевина. И тогда я пойму еще одну вещь — информационное поле доступно всем, только нужно уметь подключаться. Например, Эдгар По написал рассказ про трех моряков, попавших на необитаемый остров и съевших своего товарища, и никто не обратил на него особого внимания. Но через пять лет это произошло на самом деле, и когда судья зачитал на слушанье отрывок из книги, мать съеденного матроса упала в обморок. Совпадали и имя, и фамилия жертвы. Даже описание — и то совпадало. Поэтому верить в книги или нет — это уже ваше личное дело. Мое мнение такое — все, что написано БЫЛО, ЕСТЬ или БУДЕТ. Вот, что значит «рукописи не горят». Нельзя выдумать того, чего НЕ БЫЛО, НЕТ и НЕ БУДЕТ. Но потом со мной случилось нечто странное и страшное…

Я спал, когда почувствовал, как на моей шее сомкнулись чьи-то ледяные руки. Мгновенно после этого прикосновения, как будто тысячи иголок пронзили мое тело, и его парализовало. Дыхание исчезло тоже сразу. Жизнь быстро утекала из меня. Ощущение, словно лежишь в ванне с теплой водой, которая исчезает воронкой в дренаже, унося легкость тела и тепло. Постепенно тело, оставаясь без воды, покрывается гусиной кожей и оседает свинцовой тяжестью, опускаясь все ниже.

Рядом спит мой новый напарник Дима. Мне нужно всего лишь крикнуть, чтобы он пришел мне на помощь. Я пытаюсь это сделать. Открываю свой рот и кричу. Не получается! Изо рта идет однотонное и хриплое, еле слышное сипение: «Ах-ах-х-ах-ах-х-а». Как последний звук, извлекаемый пьяным деревенским баянистом из инструмента, когда его меха медленно-медленно сжимаются, выпуская фальшивую ноту.

Глаза! Я пытаюсь открыть глаза! С неимоверным усилием это получается, и я вижу своего убийцу. В темноте нашего спального помещения без окон, куда не проникал свет, склонившись надо мной, стоял черный-черный человек. Его абсолютная чернота была настолько насыщенная, что темнота помещения на его фоне смотрелась, как вечерние сумерки.

— Ах-ах-ах-х-ах-ах-х-ахх-х, — лился из моего горла монотонный тихий хрип, и с ним выходила моя жизнь. Где моя сила?!! Почему я не могу дышать и шевелиться?!! Что это?!! Или кто это?!!

— Господи, помоги! Господи, помоги! Господи, помоги! — начал я безмолвно молиться в своей голове. — Помоги мне, Боже! Помоги!!! Помоги!!!

Из уголков глаз текли слезы отчаяния и бессилия. Они скатывались по моим скулам и затекали в уши. Из носа фонтаном забила горячая и густая кровь, затекавшая в открытый рот, из которого все так же выходил монотонный хрип, ставший из-за этого булькающим.

— Помоги мне, Господи!!! Помоги!!! — не прекращал я мысленно взывать. Я так давно этого не делал, что забыл все слова молитв. И тут произошло чудо — я вскочил с кровати и с силой оттолкнул черную тень.

— Что тебе нужно?!! — кричал я и не слышал своего крика. — Уходи!!!

И с силой, но почему-то к нему не прикасаясь, толкал черного человека от себя. Он был выше меня на голову и еще чернее, чем казалось вначале.

— Что тебе нужно?!! — толкал я его к дверному проему.

Когда ТЕНЬ оказалась на пороге, она замерла и посмотрела на меня. Хоть и глаз у нее не было, клянусь, ее взгляд, словно острие ножа, пронзил меня насквозь, и я остановился.

— Уходи, — сказал я. ТЕНЬ немного постояла и ушла сквозь стену. Я смотрел в том направлении и мысленно говорил: «Спасибо тебе, Господи. Спасибо тебе, Господи. Спасибо». В соседней комнате сам собою включился свет.

— Ах-ах-х-ах-ах-х-ахх-х, — донесся до меня монотонный звук, идущий за моей спиной. Стало снова страшно. Я обернулся и увидел себя, точнее мое тело. Оно лежало, выгнувшись дугой, с глазами навыкат, с черными большими зрачками. Из глаз текли непрекращающейся струйкой слезы. Из носа фонтанировала, словно гейзер, вторя ударам сердца, вишневая кровь. Она залила всю грудь и тягуче стекала на кровать, впитываясь в белую простыню.

— Ах-ах-х-ах-ах-х-ахх-х, — монотонный хриплый звук с бульканьем лился из моего горла и становился все громче и громче. Звук нарастал, пока не стал настолько громким, что я зажал уши и зажмурил глаза…

Я в своем теле вскочил и резко сел. Кровь повсюду. Иголки из тела постепенно уходили, тепло возвращалось. Сосед, спавший в нескольких шагах на другой койке, мирно посапывал. Все мое тело трясло от страха и необъяснимого. Я очень не хотел еще раз встретиться с незнакомой мне сущностью и ощутить нечто подобное. Я вскочил и принялся включать везде свет.

Щелк, щелк, щелк — щелкал я выключателями, и темные помещения насыщались мерным, с нарастанием, гудением дневных ламп. Щелк — и очередная дневная лампа с миганием и потрескиванием загоралась в помещении.

— Вставай!!! Вставай!!! — тряс за грудки я своего напарника, пока тот не сел на кровати и не спросил:

— Что случилось?

Когда я ему рассказал, он, конечно же, не поверил и сказал:

— Тебе приснилось, а кровь — из-за слабых сосудов.

Дима худой, словно скелет, отслужил полгода где-то на «материке» (так здесь называют части, к которым можно добраться по земле, а не по воде и воздуху). В той части его постоянно избивали старослужащие, и он до сих пор не отошел. Он до сих пор не верил, что его не мучают по ночам. Он, словно забитое животное, каким я был в Держине и на первом курсе НВМУ, загораживался от любого резкого движения или звука. Иногда он говорил со мной: «Я шел в армию несколько дней по лесу. В моей деревне осталось восемнадцать человек. Только старики и старухи. Один я молодой остался. Работы нет. Родители умерли. Бабушка — единственный мне близкий человек. Есть почти нечего, кроме ягод и грибов, собранных за лето и осень. На бабушкину пенсию покупали муку, соль перловку и масло. В огороде рос картофель и немного лука. В армии хоть одели и накормили». Я смотрел на него, и сердце сжималось от жалости. Он был атеистом-прагматиком и поэтому снова лег спать. А я знал точно, что мне никак нельзя спать, иначе все может повториться.

Что ОНО хотело? Что ЕМУ от меня было нужно? Что мне теперь делать? Я задавался этими вопросами и не знал ответов. Может, это из-за книг? Я же пишу о вещах, которые любой священник назовет богохульными…

И я сжег все, что у меня было в рукописях. Тетради горели в железном тазу, превращаясь в пепел, поднимающийся вверх. Там было все, что я написал. Было обидно, но страх перед неопознанным был сильней. Сгорели все стихи и первый вариант этой книги. Три 98-листовых тетради, исписанных от корки до корки, были уничтожены. Но покой не приходил. Я знал, что этого недостаточно, и дождавшись утра, ушел в гарнизон. В госпитале у меня были знакомые тетеньки, у которых я хотел спросить совета. Церкви в гарнизоне не было, только часовня, которую посещал монах на большие святые праздники. Мне никогда так не было страшно…

Тетя Лариса выслушала меня с серьезным видом, ни разу не перебив, и сказала:

— Вот тебе три церковные свечки. Зажги их и окрести ими каждый угол своего казенного дома. Пройдись вдоль каждой стенки, простукивая и читая «ОТЧЕ НАШ».

— Я слов не знаю, — сказал я и тут же получил в руки небольшой молитвенник…

…Дима меня встретил оживленно, рассказывая, что ему приснился молодой парень, который свисал с потолка и, присосавшись каким-то образом ко лбу, бил его по лицу, и было вправду больно, но потом он проснулся и парень исчез.

— Это не сон, — сказал я ему и с горящими свечами принялся простукивать ладонью стены и читать ОТЧЕ НАШ. Дойдя до угла, я выводил свечами крест и продолжал идти дальше, произнося молитву. Так я прошел все наши маленькие комнатки на втором этаже и небольшие подсобные помещения первого этажа, пока не остановился у двери в машинное отделение. Это холодное огромное и жуткое помещение величиной с футбольное поле и высотой потолка восемь метров. Я подергал металлическую ручку. Та обожгла меня ледяным огнем. Дверь не открывалась, как будто кто-то навалился с другой стороны всем своим весом и не пускал.

— Да придет царствие Твое!!! — повысил голос я, нараспев крича молитву.

— Да будет воля Твоя!!! На Земле!!! И на Небе!!! — отступив на шаг назад, я огнем очертил крест на двери, и та слетела с петель. Она упала на бетонный пол, подняв с него каменную крошку и пыль, которая, словно дым, клубами завилась в воздухе.

Своему напарнику Диме я велел сидеть наверху и не спускаться ни при каких обстоятельствах. Наверное, зря. Но я не знал, как пойдут дела дальше. Ведь я не герой тупого американского фильма с обязательным хорошим концом. От дверного проема шел могильный холод. Крича молитву и зажмуриваясь, я вошел в машинное отделение, держа перед собой горящие свечи.

— Отче наш, иже еси на небесах! — кричал я, стуча ладонью по стене. Настигнул первый угол и обдал его огненным крестом. В этот момент я что-то почувствовал. Оконные витражи, высотой в несколько этажей, задрожали, а лампы дневного света в глубине потолка громко загудели, глуша мою молитву. Гул усиливался вместе с вибрацией стекол. Искры посыпались на меня из некоторых электрических щитков, в изобилии поставленных по периметру помещения. Лампы начали с треском взрываться и осыпать меня битым стеклом. Страшно, но я, простукивая стену, двигался дальше и орал молитву, зажмурив глаза, чтобы не попали осколки.

— На Земле и на Небе!!!

Я приближался к источнику холода. Словно снег, приложенный к коже, он заставлял меня с каждым шагом делать глубокий вдох. Мороз становился невыносимым, пока я не остановился у искрящегося щитка с высоковольтными проводами. Прикрываясь ладонью, я открыл полностью глаза и увидел, как внутри него мой черный призрак бился в электрических молниях десяти тысяч вольт. Тень постепенно, словно паутиной обвивало разрядами тока, бежавшими по ней вверх и вниз. Выглядело это как отрывок из кино про Хищника. Молитва лилась из моих уст, не прекращаясь. Черный человек наливался молниями, словно прозрачный стакан молока. Его тело стало ярким и искрящимся. Стекла оконных витражей начали разлетаться на куски, со звоном падая на пол. И вдруг ставшее ярким тело приобрело черты молодого парня, у которого были карие глаза и каштановые волосы. Его лицо «украшали» кровоподтеки. Его губы распухли, а нос был сломан. Словно в оковах, он бился в разрядах, и жилы вздувались на его шее. Неожиданно резким рывком он прислонился к моему лбу и закричал. Я закричал тоже. Наши лбы стали срастаться между собой, переплетаясь кусками кожи. Казалось, что острие ножа полосует мою голову, настолько стало больно. Карие глаза все ближе становились ко мне, пока не настал момент, когда мое отражение четко стало мне видно в их безумном блеске. Наступила тишина, как будто кто-то выключил громкость. В моей голове прокручивался сюжет из жизни призрака. Я все видел его глазами. Я видел, как меня долго бьют какие-то пьяные уроды. А затем, побоявшись прокуратуры, кинули меня в этот щиток, изобразив несчастный случай. Пока они тащили меня к нему, я повторял: «Ребята, пожалуйста, не надо. Я никому не скажу. Пожалуйста». Но они все же толкнули меня внутрь…

…Яркая вспышка, словно от удара током откинула меня от его лба. Пролетев несколько метров, я упал на бетон спиной. Ушибся так, что не мог нормально вздохнуть. Дыша маленькими частыми урывками, я пытался встать. Молитва на некоторое время покинула мою голову, освободив место для яркой вспышки физической боли. Побелевшими от напряжения пальцами я сжимал три потухшие церковные свечи. Внутри горячей ладошки они расплавились и превратились в комок воска, из которого выходили три длинных огарка с поднимающимся вверх дымом последних тлеющих искорок. Громкость стала возвращаться с нарастанием, словно шмель, приближающийся к уху. Словно комар, отчетливо жужжащий и вырывающий из сна.

ЖЖЖЖЖ! — жужжал мир, замкнутый в бетонный свод. А вокруг сыпались стекла и взрывались электрические щитки. Точнее не взрывались, а вспыхивали огнем после резких хлопков, похожих на взрывы, во время которых искры каскадом сыпались на бетон. Жужжащий гул нарастал, он стал громче звона бьющегося стекла и хлопков. Он впился в мою голову, в мой мозг с такой силой, что я зажал руками уши. Но это не помогло, потому что звук шел изнутри меня, а не снаружи. Казалось, что перепонки вот-вот лопнут вместе с головой. Я открыл рот в надежде сравнять невидимое давление, и еле успел увернуться, откатившись в сторону от рухнувшей с потолка монорельсовой балки, по которой когда-то перевозились электрическим подъемником тяжелые детали. Кровь снова текла из моего носа. Превозмогая боль и нарастающую слабость, я встал. Сначала на четвереньки. Затем на колени и, распрямившись, шатаясь, направился к единственному проему-выходу. Он казался маленьким-маленьким, похожим на крысиную нору на огромной стене, как в книжке про Алису из Зазеркалья. Но чем ближе я становился, тем больше становилась «нора».

— Вперед, за белым кроликом — пробормотал зачем-то я сам себе и поспешил к выходу. Жужжание стало терпимей, чем вначале, это придало мне сил, и я снова принялся произносить молитву. Правда, одними губами, поэтому больше мысленно, как бы вытесняя из головы остатки гула. Как только я пересек порог выхода, свет погас во всем здании, и темнота шагнула вслед за мной. Языки пламени разгорающегося пожара замерцали, тускло освещая стены коридора.

— Ди!.. — сорвался мой голос, когда я попытался крикнуть. — Дима!!! Дима!!!

— Что?!! Что случилось?!! — отозвался из темноты второго этажа мой напарник.

— Хватай одежду, и рвем отсюда, сейчас все сгорит на хрен!!!

Еще один хлопок в машинном отделении заставил меня обернуться и последний раз посмотреть в разгорающийся пожар. Посередине бетонного зала стоял, не шевелясь, поглощая в себя блики огня с одной стороны, и неяркое свечение вышедшей из-за туч луны, льющееся из разбитых витражей — с другой, черный человек. Снова не видно его лица, но я знаю, что он смотрит на меня. Я попятился, зачем-то подняв перед собой потухшие свечи, и выскочил на улицу.

И все сгорело, оставив сажу и копоть на бетонной конструкции, ставшей теперь непригодной для жилья…

Р.S. Через неделю нас определили на другой пост, похожий, но относительно ближе к людям (в полукилометре находилась часть с двумя десятками матросов и несколькими офицерами). Наша задача — охранять от невидимых врагов неисправные, ржавые и необитаемые подводные лодки и корабли, стоящие возле плавучих причалов. О произошедшем мистическом случае мы ничего не рассказывали, сославшись на случайное возгорание отсыревшей проводки в машинном отделении. А правде никто бы не поверил. Сам бы не поверил, если бы не стал участником события. До камбуза теперь идти пять километров в горку (всего лишь), зато назад идти, поевши, по наклонной легче (тоже плюс).

Глава 33. И такое тоже было

Время иногда летело незаметно, унося с собой очередной день, неделю или месяц. А иногда наоборот. Минута тянулась как десять, неделя — как две, месяц — как год. Словно время — это не точный ход маятника в миллионах часовых механизмах по миру, а чья-то жвачка во рту. И ее можно прилепить одной стороной к холодильнику, чтобы медленно, с чавканьем, втягивать в себя образовавшуюся холодную резиновую макаронину. Или учащенно сокращать челюстные мышцы, быстро дробя мягкий, нерастворяющийся ароматизированный и пружинящий под зубами мякиш. Если считаешь дни до конца жизни или службы, то твой удел — чавканье у холодильника. Потому что ты не живешь сейчас, в эту секунду. А живешь где-то в будущем, мечтая о чем-то. Но когда наступает это самое будущее и превращается в настоящее, ты снова думаешь о том, что будет, вместо того, чтобы наслаждаться данной секундой твоей жизни. Ты как бы все время стоишь в очереди и перетаптываешься в нетерпении, поторапливая время, чтобы очередь закончилась. А за чем эта очередь, и зачем ты в ней стоишь? Тебе некогда об этом думать, потому что ты считаешь, что сможешь это сделать, когда она, наконец, закончится.

— Быстрей. Ну, быстрей же, — топчешься ты, не замечая, что жизнь — вот она, и нужно просто выйти из очереди. Но ты продолжаешь смотреть в светлое будущее, спотыкаясь о сокровища под ногами.

На самом деле очень многие люди считают, что их ждет что-то лучшее, чем сейчас. И они ходят всю жизнь по подворотням судьбы и заглядывают за углы. Что-то находят, но тут же отбрасывают. Им все время хочется, чтобы быстрее наступила пятница, весна, лето, зима, Новый год, день рожденья. Неважно что. Этот цикл повторяется каждый год, и в каждом фрагменте жизни существует прекрасное и неповторимое СЕЙЧАС. Но им все время кажется: то, что они нашли — ерунда, не достойная внимания. А зря…

Вспомните «Сталкера» Тарковского. Если его не смотрели, то не поленитесь и посмотрите обязательно. Он (герой) водит своих попутчиков по ЗОНЕ, как по жизни. Он говорит им: «Здесь все каждую минуту меняется. Здесь нельзя пройти тем же путем, которым ты пришел сюда. Здесь можно погибнуть каждую секунду…» И люди, с ним идущие, начинают ценить каждый миг своей жизни, замечая любое изменение. Это путешествие не по ЗОНЕ, а по их жизни. Постепенно страх рассеивается, и они в конце пути к заветному «реактору желаний» смотрят на свою жизнь реальными глазами, переосмысливая весь смысл своего существования. Они, наконец, перестают врать себе. Они становятся настоящими… Сталкер очень переживает, что они, дойдя до комнаты, где исполняются все мечты, ничего не хотят загадывать. Но дело не в том, что им нечего загадать. А в том, что в этом путешествии они нашли себя и обрели настоящие (впервые в своей жизни) собственные, душевные желания. Ведь найти себя — это и есть самое заветное желание любого настоящего человека. Их самое настоящее желание сбылось, а остальное (путь к настоящим целям) станет им удовольствием. Потому что, когда есть вершина, то осталось лишь на нее подняться.

Что я и делал. В любую секунду своей жизни я наслаждался ею. Даже когда казалось, что я в кромешной тьме и захлебываюсь от зла, я радовался тонким, еле заметным лучикам света и маленькому добру. Если не было этого лучика, то я сам становился им. Если не было этого маленького добра, я сам его создавал. Я прошел через многие душевные и физические трудности. Я обрел истинные ценности, только оказавшись за гранью, в экстремальной и мерзкой среде, в безвыходности и близости к смерти. Только тогда я обрел в своей душе любовь.

Любовь, словно неосознанный младенец, живет в каждом из нас. Любовь — это всепрощение. Это подлинность. Это счастье. Это дыхание души. Любовь — это и есть БОГ. Только почувствовав ее в себе, можно постичь себя и мир. Но не в смысле физической любви, а в непостижимом для человеческого разума масштабе. Я знаю, что ОНА, вторая половинка, где-то здесь, на этой Земле, и этого достаточно. Я должен быть достоин ее и поэтому буду готовиться к встрече с ней. Это будет не завтра, не через месяц, а только тогда, когда мне будет не хватать единственного вздоха до превращения в ЧЕЛОВЕКА, и этот вздох сможет дать мне только ОНА. Этот вздох поцелуем свяжет мозаику воедино, и я стану целостным и нерушимым космосом.

Секс — это маленькое утешение тем, кто никогда не сможет полюбить. Чтобы полюбить, нужно отдать. Чтоб отдать, нужно иметь. И я жил и дышал этой любовью, которая росла и становилась все больше. Больше моего тела, погружая все окружающее в ее лучи. Когда любовь станет настолько огромной, что заденет мою вторую половинку, где бы та ни находилась, она тоже начнет искать меня. И мы встретимся, когда станем достойны друг друга. Я готов отстаивать свою любовь кулаками, но это редко бывает необходимо. Обычно достаточно, чтобы человек, желающий тебе зла, увидел в твоих глазах решимость идти до конца, защищая свой мир. И он отпрянет, если чужой. И пойдет следом по своему пути, если свой. Реактор желаний запущен, господа.

Я любил эти заброшенные дома и улицы, заколоченные фанерой окна и блеск крысиных глаз в темноте подъездов. Любил шум волн, бьющихся о скалы берега, на котором не оставалось ничего, кроме черной мазутной пленки. Любил мох, покрывающий периной вечную мерзлоту. В этой суровости он приобрел яркие цветные оттенки, сподобившиеся открыться не каждому художнику. Мох ковром стелился по волнообразной тундре и доказывал своим существованием возможность жизни в невозможных условиях…

…Дул сильный, порывистый ветер. Такой возможен только здесь, где нет ни гор, ни высоких деревьев. Ветер здесь хозяин, и все под него подстраиваются. Он, не испытывая препятствий, стеной, сплошным потоком нападает на то, что выпирает и не соответствует его силе.

Плавучий причал, на который нас послали, шатало и качало, как и пришвартованный к нему корабль. На корабле никого не осталось. Уже годы на нем никого не было. Он просто стоял у пристани, как послушный пес, и ждал чего-то. Родина больше десятилетия претерпевала изменения и сокращала свои действующие военные силы. С преступной легкостью подписывались с зарубежными «друзьями» контракты на утилизацию действующих единиц вооружения, а «неопасный хлам» оставался на месте. Порезать его денег не выделили и поэтому, сняв с него все, что было можно, его оставили там, где он и был.

Незадолго до этого какой-то бдительный аноним сообщил, что в корпусе корабля — целые залежи цветного металла. Надо сказать, что цветной метал в этом крае, как и по всей Руси-матушке, давно стал хлебом-спиртом насущным и злобой жизни. Наш гарнизон не раз сидел без света, месяцами впитывая романтизм восковых свечей и консервов. Только представьте, кто-то умудрялся участок кабеля в километровой проекции и толщиной с хорошее бревно вытащить со дна моря или утащить из тундры. И никаких следов, только квартиры на «большой земле» у некоторых появляются. Как и везде сейчас: украдешь буханку хлеба — преступник и вор (ай-я-яй, нехорошо). А украдешь состав нефти (следствие зашло в тупик, обнаружив у себя в кармане подозрительные деньги) — лучший друг и уважаемый человек. Все как-то перепуталось.

На том корабле и впрямь меди оказалось очень много. Со снятой прорезиненной изоляцией и порубленный на куски одинаковой длины, бывший кабель выглядел очень внушительно, как сокровище. Словно слитки золота, выложенные в пирамиды, медь с красным отблеском от света наших фонариков, наводила на алчные мысли. Наш капитан Петров, возглавлявший квартет матросов, в составе которого был и я, начал тихонько исходить слюной, а его глаза отражали арифметические вычисления вперемешку с предвкушением приятных трат. И он приказал: «Тащите все в машину! Быстро и без перекуров! Быстрей управитесь — быстрей уедем отсюда!»

И мы начали свое непрекращающееся движение от точки А (корабля) до точки Б (КамАЗа с брезентовым верхом, стоявшего на причале). Брезент по идее должен был защищать нас внутри от ветра, но ввиду наличия кучи взлохмаченных дыр, отказывался это делать.

Ветер усиливался, и волны становились все агрессивнее при столкновении с кораблем. Медные «слитки» оказались достаточно тяжелыми, чтобы уже через час у нас не осталось ни малейших сил.

— Никаких перекуров!!! — орал Петров (абсолютно казахской внешности), бессмысленно странствуя с нами, иногда останавливаясь передохнуть от простого хождения и крика. Лучше бы взял и тоже понес хоть одну охапку «сокровищ». Но он «белая кость», его дело — орать, создавая мотивировочную установку энергоемкими словосочетаниями: «Я вашу мамуип…л! (слово с ошибками и акцентом)». Или вот: «Лица, относящиеся к пассивной части сексуальных меньшинств, просьба поторапливаться и не уменьшать процент коэффициента полезного действия при транспортировке ценного груза. Иначе я вступлю в небезопасные половые отношения с вами и вашим мозгом, вынутым из головы. И не буду заканчивать сие соитие до скончания вашей военной жизни!» Это культурная версия для культурных людей со стажем, на самом деле капитан и слов-то таких не знает. Вскоре, утомившись и замерзнув, «казах» сел в теплую кабину машины и больше не показывался. И мы с мокрыми спинами, холодными носами и щеками, жмурясь от хлеставшего колкого снега, таскали, как муравьи соломинки, груз в кузов КамАЗа. Быстро темнело, и только фары выцепляли белые хлопья, несущиеся плотным потоком из стороны в сторону. Корабль то с силой оттягивало в море, то с таким же усилием бросало всем весом на причал. Наш накидной самодельный деревянный трап на колесиках подкидывало и шатало из стороны в сторону. Ходить по нему становилось все опасней. Упадешь вниз — и раздавит тебя между причалом и бортом, как комара. А если не раздавит, то холодная вода за пять минут сделает свое дело. Даже если успеют поднять, то при таком ветре и мокрой одежде останется жить минуту, потому что теплопроводность мокрой одежды становится эквивалентна самой воде. И прощай, поминай как звали. АСТЕЛАВИСТА, БЭЙБИ. АДЬЮ, СИНЬЙОРЭ. А этот казах-капитан пошлет к тебе домой телеграмму-похоронку: мол, так и так, погиб, защищая Родину. Герой совсем, однако.

И тогда я остановился на причале, объявив перерыв трем своим матросам — друзьям по несчастью. Те с удовольствием остановились, но зашептались:

— Ща капитан вылезет и разорется.

— Не переживайте. Капитана я возьму на себя. Я все-таки старшина, заболтаю его как-нибудь. Если он человек, то поймет, что пора уезжать, чтобы мы переоделись и отогрелись, иначе завтра все заболеем. Все. Всем курить.

Мы достали сигареты и, прикрывая ладонями трепещущие огоньки зажигалок, закурили. Корабль со стоном метался у пристани, как собака на привязи, и закрывал нас немного от ветра. Такой ветер называется «ветер РАЗ», это значит, что его скорость превышает двадцать семь метров в секунду, порывами достигая сумасшедших показателей. На такой затяжной порыв можно (проверено) ложиться грудью, всем весом и расслабляться. Ветер словно что-то живое будет держать тебя, пока не прекратит порыв и не начнет его с другой стороны. Обычно говорят, что он юго-западный или еще какой-нибудь направленности. Но здешний повелитель-ветер, словно хороший боксер, целится в лицо. Отвернешься от порыва, а он через секунду снова тебе в подбородок бьет колким воздухом. Его направление — отовсюду.

Недавно одного офицера хоронили. Его ветер убил. Он шел домой, цепляясь за все, что возможно, чтобы не сносило по гололеду назад. У нас же, как всегда, дом на горке расположен, чтобы интересно было наблюдать всем окружающим: «Доползет или нет?» И где-то наверху в заброшенном доме расшатало и вырвало стекло из оконного проема. Этот прозрачный прямоугольник спланировал на бедолагу, словно падающий кленовый лист, и прошел насквозь, откинув его назад, когда разделял позвоночник. Его таким и нашли утром, с удивленными глазами, разделенного на две части в алых сугробах, впитавших кровь. Бродячих собак, которые взялись за поедание останков, пришлось автоматными очередями отгонять.

Здешние собаки ненавидят людей. Но и это вполне объяснимо. Они такие, потому что их бросили те, кому они так доверяли. Их бывшие хозяева, офицеры и прапорщики, получили квартиру на «большой земле» и уехали навсегда. Они не взяли их с собой (вдумайтесь), потому что билет на поезд и теплоход для собаки, прожившей с ними долгие годы, стоит «как на взрослого человека». Они предпочли им лишнее перевезенное кресло или шкаф. СУКИ! Я сам видел, как это происходит. Они оставляют им на холке ошейник, за который их держат матросы, когда та рвется за хозяином на теплоход. Он, хозяин поворачивается на трапе и успокаивает собаку. Он вкрадчивым ласковым голосом говорит, что вернется. Он говорит это, чтобы та успокоилась. Он приказывает ей сидеть.

Странно, но собаки все понимают и не успокаиваются, но выполняют команду хозяина, потому что их так учили. Только начинают тихонько и жалобно скулить. А потом они приходят и встречают каждый теплоход, обнюхивая каждого пассажира. Они ходят по гарнизону, роясь в помойках, и снова прибегают на причал, откуда отошел теплоход с их хозяином. Они стоят на нем, когда белый корабль только заходит в гавань, как будто усмотрели его издали. Они надеются, что он вернется, он же обещал. Пес уткнется в ноги и завиляет хвостом, показывая, как сильно его ждал. Но он не возвращается. Проходят дни и месяцы, а его нет. Он ведь держал его на руках еще щенком. Он чесал его за ухом. И играл с ним.

«Он не мог предать меня! Нет! Не мог! Этого не мог сделать мой хозяин!» — мысленно убеждает себя пес, которого всю жизнь учили верности, и он не понимает значения слова «предать». И потом боль осознания этого слова приходит к собакам, выворачивая их наизнанку, сбивает их в стаи, которые ходят возле гарнизона, иногда его навещая, чтобы сходу напасть на ребенка или взрослого, чтобы поесть. В отличие от волков, они нападают сходу, и злоба, пришедшая на смену доброте, переносится в их клыки. Стаи породистых собак в ошейниках бродят по заброшенным домам и все равно прибегают на причал, но уже реже, потому что время от времени их отстреливают люди, ведь отрубленная и предъявленная собачья голова стоит триста рублей. Пуля прекращает внутреннюю собачью агонию. А уцелевшие псы вконец дичают и пропитываются искренне заслуженной ненавистью к людям. Я сам видел, как собаки молча плачут, сидя на конце причала, и из их влажных глаз текут соленые слезы. Помню, как один пес, здоровенный черный водолаз раскидал матросов, прыгнул в воду с причала и поплыл вслед за теплоходом, барахтаясь в ледяной воде. Он плыл, пока у него были на это силы. Но на выходе из залива силы оставили его, и он утонул. Люди делали ставки и спорили, «докуда доплывет», а мне «что-то в глаза попало». И я тер их, чтобы скрыть свои слезы…

Я вдыхал терпкий табачный дым, когда с криками и руганью капитан, поеживаясь, вылез из нагретой кабины.

— Кто?!! Кто?!! Кто вам разрешил стоять?!! А ну быстро работать!!!

Его глаза горели тупостью и чем-то еще, что никак не могло гореть в глазах «человека разумного».

— Это я сказал им остановиться, товарищ капитан. Вы куда-то исчезли, и я принял командование на себя. Перерыв объявил, — вступил в дискуссию я.

— Старшина Попов!!! Вы не много ли на себя берете?!! Никаких перекуров, я сказал!!! Вам что-то не понятно?!! Быстро работать!!! — последнее было обращено в сторону трех матросов.

— Стоять на месте! — крикнул я в их сторону, увидев, как те учащенно стали затягиваться и бочком двигаться к кораблю. Блин, ну что за люди такие? Неужели лучше смолчать и тупо выполнять распоряжения какого-то осла? Лишь бы не ругаться?

— Ты оборзел?!! Ты под трибунал захотел?!! — заорал Петров и дико завращал глазами, как волшебник Гудвин, принявший облик огромной головы. — Ты что?! Не знаешь, что неподчинение — это статья?! Я тебя во время боевых действий бы пристрелил!!! — продолжил он, зачем-то почти прислонившись к моему лицу своим. Так близко, что замерзший запах из его рта попадал в струю теплого воздуха из моего носа и, оттаяв, застревал где-то у рецепторов, определяющих запах как «КАКА».

— Из пальца, что ли, застрелишь?! — хмыкнул я. — И с каких пор выпускникам строительных вузов дают оружие?! Да если бы не военная кафедра, ты бы здесь не стоял! Что ты знаешь о военной жизни, если сразу стал начальником?! Ничего!

— Да я тебя сгною!!! — заорал он.

— Ты не первый!!! — заорал я.

Нам обоим приходится орать из-за ветра и стона и скрежета корпуса корабля.

— И вообще, я могу не выполнять твои приказы, если они расходятся с законодательством нашей страны! Даже если мне так кажется! А законность данных действий я как бдительный патриот ставлю под сомнение! — высказал я ему.

— Умник?!! Умник?!! Ты умник?!! — орал ошеломленный капитан, обдавая меня быстро замерзающими брызгами слюней изо рта. Мои мысли: «Как бы не простудился и не помер, а то телеграмму пошлют. А в Казахстан дорого слать — заграница».

— Откуда ты такой умник?!! Где нахватался?!! — начал беспорядочно вздымать руки капитан, как будто пытался улететь. Но это походило больше на пингвиний брачный танец.

— Устав читал, товарищ капитан!!! — и, подняв с причала охапку меди килограмм на двадцать, швырнул ее в бушующие воды Баренцева моря.

— Ты… Ты… Ты… Ты… — не находил что сказать Петров, проследив свободное падение металла до конечного «БУЛТЫХ». — Ты… Ты… Ты… АХУЕЛ!!! — все-таки нашел красочный эпитет капитан (молодец какой). — Ты теперь бабок должен, понял?!

— Нет, не должен. Солдат срочной службы не имеет материальной ответственности. Хотя в любом случае можете попробовать удержать сумму из моей зарплаты, и я подам на вас в военную прокуратуру жалобу. Мне-то терять нечего, а вот вам все мозги вынесут за такие поборы. Вы бы почитали эту книженцию, товарищ капитан, это вам не сиськи мять!!!

— Пиздец тебе, Попов!!!

— Посмотрим, товарищ капитан! Думаю, у вас нервов не хватит!

— Хватит, обещаю! Хватит!!!

Наверное, так бы долго продолжалось, если бы ни следующие события. Ветер в очередной раз толкнул в борт корабль и начал давить прочь от пристани. Канаты, десятилетиями державшие его на привязи, натянулись до предела. Порыв не утихал, давя на судно с постоянным мощным усилием. Я стоял лицом к кораблю, поэтому сквозь снежный буран увидел, как на конце каната, привязанного к кораблю, стали взлохмачиваться синтетические волокна. Звук такой, словно тонкую жесть трясут в воздухе, со свистом иногда поворачивая ее ребром к ветру. Канат начал рваться. Моя жизнь, как в кино, не собиралась проноситься перед глазами.

БАХ!!! — КамАЗ согнуло пополам и откинуло в сторону на несколько метров. Будто и не грузовик, а фигурка оригами. Водитель, в доли секунды выскочил из кабины и убежал куда-то в заснеженные сопки. Корабль, оставшись на привязи одного каната, стало разворачивать. Одной рукой, прижимая не без удовольствия лицо мычащего (слишком сильно прижимаю) капитана к железу причала, я на миг высунулся за небольшой бортик. Этот бортик вряд ли бы помог при прямом попадании в него, потому что был полым и использовался как направляющая для высоковольтных кабелей. Но он создавал некоторое чувство мнимой защищенности. Корабль очередным сильным порывом относило в сторону и натягивало канат, как резинку рогатки. Треск стоял такой, будто рвали гигантскую половую тряпку.

«Ну его на хрен», — подумалось мне, и я снова залег, вжавшись в мясистого капитана. Буквально через десять секунд второй канат, с силой прорезав атмосферу, врезался в и так погнутый КамАЗ. Грузовик подпрыгнул и, немного пошатавшись на краю причала, рухнул в море, сделав напоследок благородное «БУЛЬ».

«Ни хера не смешно», — подумалось мне. Я встал и увидел, как громадное железное существо, поскрипывая и постанывая, выходило в море. Что-то в его ржавом корпусе было многострадальное. Вся его сущность радовалась обретенной свободе. Ветер нес его на середину залива, закручивая, будто огромный бумажный кораблик в канализационном ручейке. Он тащил его на острые камни, преграждающие выход в открытое море. Казалось, что корабль сопротивляется встрече с рифом, виляя корпусом из стороны в сторону. У него даже получилось увернуться от опасности, и он носом устремился к бескрайним водам Баренцева моря. Но сильный порыв кинул бак судна на черные камни, погрязшие в пене лохматых волн.

Скрежет металла, как стон раненого разнесся над заливом. Судно быстро набрало воду в пробоину и начало тонуть. К этому времени уже все поднялись с холодного причала и смотрели на агонию, ежась от холода. Нечто величественное наполняло наши сердца. Глядя на металлическую громадину, поднявшуюся на попа и наполовину уже погрузившуюся в черную воду, захотелось снять шапки. Словно гигантский доисторический ящер закричал металлическим оттенком в горле перегородок, испещренного рыжей ржавчиной, и исчез в белой соленой пене. В этом стоне затаилась обида беглеца, секунду назад глотнувшего воздух свободы и получившего очередь свинца в спину. Теперь медные сокровища залягут на дно, покрытое водорослями. И скорее всего, навсегда.

Топограф в каком-нибудь кабинете поставит крестик на карте, обозначающий затонувшее судно, и все. А может и не поставит. В стране, которой приходится заново становиться на ноги, в стране, измученной очередной разрухой и своеобразной гражданской-бандитской-ментовской войной, в стране, потерявшей всякие ориентиры, были вещи поважнее этого крестика…

Р.S. Остаток дня мы все провели молча, погрузившись в раздумья. Только капитан, от усердия высунув язык, кончик которого блуждал возле ноздрей, был занят делом — списывал вместе с потонувшим КамАЗом побольше государственного имущества, прикидывая, что еще ценного запихнуть под брезентовый кузов, и придумывал предысторию их появления в кузове машины…

Глава 34. Котенок

Он пришел к нам в сильный дождь, с невероятными ветвистыми молниями на половину неба. Он жалобно мяукал у двери, словно знал, что мы внутри. Он пищал, и почему-то этот писк оказался громче раскатов грома и шума ливневого потока. Маленький, черный, взлохмаченный комочек шерсти, одолеваемый блохами, был вымыт, расчесан и накормлен. Котенок спал в метре от калорифера и тихо урчал. Рядом ничего похожего на котов или кошек не наблюдалось, и все задавались вопросами: «Откуда он? Неужели, слепой и беззащитный, он не был растерзан крысами или бакланами? Повезло, наверное?»

Мы это чудо объявили своим незаконнорожденным ребенком и по очереди были ему мамкой. Странно, но никто не ныл, что не хочет убирать за зверем или добывать ему еду. Конечно же, он ел все, и мы с радостью делили с ним свою пайку. Но растущему организму нужно было больше мяса и рыбы. Каждый вечер мы невзирая на погоду закидывали ловушку для крабов и иногда что-то вытаскивали. А еще самодельными удочками ловили рыбу. Ловилась в основном маленькая треска и мусор, но кот был нам благодарен и за это. Хотя мусор мы ему не притаскивали. Все для кота.

Наш черный хищник рос, и имя, изначально ему данное — Яна, вдруг резко оказалось ему мало. Выяснилось, что это не она, а он. Кот со значительными размерами хозяйства. Блин, как я мог это просмотреть. Сам же ведь его крутил в руках в поисках этого самого. Ведь не было тогда — и вдруг выросло. «Тайны густой шерсти — 2». Прямо название порнофильма.

Хоть отзывался он на все с буквой «Я», начиная от «ЯК-47» и заканчивая словосочетанием «Яблочный пирог», остановились на варианте, близком с оригиналом, и стали звать его ЯН…

Тишина опустилась на наш край, словно сверху накрыли стаканом. В стакан перед этим кто-то выдохнул струйку дыма, и густой молочный туман упал на нашу жизнь. В тишине было слышно только, как плещется морская вода, заворачиваясь между мазутными камнями прибрежной полосы.

Туманы здесь такие, что руку вытягиваешь и кисти не видишь. Это еще одно здешнее божество. Его Величество Антипод Ветра, хранитель тишины и неприкосновенности, и он может убить тебя. Человек здесь не хозяин, а гость в чужой и дикой стране. Он здесь букашка, и жизнь его весит двадцать один грамм души, а остальное наносное и легко забирается. Шаг в сторону от дороги, и можешь ходить кругами в молочной завесе день, два или неделю. Сколько людей погибло вот таким образом! Когда туман уходит в свой мир тишины обратно, их находят свернувшимися калачиком. Может, они бы и выжили, но сдались, решив, что это конец. И для них это и вправду оказывалось так. Их находили в десятке метров от домов гарнизона. Усмешка жизни — умереть в шаге от спасения.

В такой туман мы и стояли на конце причала, на сотни метров выпирающего вглубь залива. Существует только полтора метра перед тобой и вокруг тебя. Ни позади, ни впереди, ни вверху нет ничего, только молочная пустота. Все прониклись умиротворенностью тишины и мистичностью момента и стояли молча. Но, как всегда в этой жизни, тишина кому-то надоедает. И этот кто-то кидает здоровый булыжник, всю свою жизнь только того и ждавший, в неизвестность. Тишина насторожилась и расступилась, пропустив плотный предмет внутрь. Все мы тоже насторожились и подались вперед в предвкушении «БУЛЬ». Но вместо «БУЛЬ» раздался чей-то вскрик и потом «БУЛТЫХ» и «ШМЯК». Причем «ШМЯК» в непосредственной близости от нас. О! Вселенная вокруг нас ожила и зашевелилась, потому что мы, взбудораженные неожиданным попаданием во что-то, стали носиться по причалу в поисках чего-то похожего на багор. И нам повезло, мы нашли его, длинную деревянную доску с гвоздем на конце. После некоторых манипуляций «багром», мы извлекли из воды какую-то птицу, погибшую волею судеб от шального камня.

— Дохлая курица, — заявил Дима, держа ее за одну ногу и всматриваясь в приоткрытый глаз дичи.

— Вроде не чайка, — сказал я. И мы пошли сквозь молочное пространство к себе в дом. Дима с гордым видом добытчика на вытянутой руке нес птицу, с которой стекала морская вода.

— Какая нелепая смерть — сказал я.

— М-мда-а-а, — протянул Дмитрий, и мы засмеялись, предвкушая на ужин свежую дичь.

По стечению обстоятельств, в куче старого хлама я нашел книжку с картинками животных и листал ее на досуге. Теперь ее стало листать еще интересней, потому что я задался целью найти схожий экземпляр с тем, что мы притащили.

Ян метался из стороны в сторону, чуя скорый ужин. Дмитрий, имея опыт сельской жизни, кипятком ошпарил птицу и начал ее ощипывать, выдергивая клочки пуха и перьев. По сравнению с курицей или уткой наш пернатый товарищ оказался слишком пушистым, и процесс затянулся надолго. Кот глотал слюнки и изнывал от нетерпения, получая ласковые пинки от повара.

— Нашел! Нашел! — закричал я, переводя взгляд с картинки на почти лысую, кроме головы, птицу, оказавшуюся очень худой, и обратно.

— Вот, — сказал я, развернув книжку картинкой к Диме. — Это гагара. И знаешь, что про нее пишут?

— Что? — безразлично спросил он, щуря глаз, в который попадал дым папиросы, зажатой зубами во рту.

— То, что ценится за густой гагачий пух, используемый для качественных теплых пуховиков, выдерживающих критические низкие температуры. Идеально удерживает тепло.

— Круто, — отозвался повар, отрубив гагаре голову и отдав ее Яну.

— Мурр-рмяу-мяу-мур, — отозвался тот, грызя дичь.

— А знаешь, что это за книжка? — сделал я паузу и поднес к глазам напарника обложку. На обложке было написано крупными буквами «ИСЧЕЗАЮЩИЕ ВИДЫ КРАЙНЕГО СЕВЕРА».

— Круто! — сказал Дима, — значит, будем есть деликатес, который не в каждом ресторане предложат. Представляешь, приду в наикрутейшее место и закажу себе гагару в яблоках с видом знатока. И все такие — раз, засуетятся и забегают. Обалдеть!

— Мурр-рмяу-грр-р-р, — отозвался кот.

— Вот видишь, и коту тоже плевать, что про его еду книжки пишут. Пускай даже и красные, — закончил напарник.

Поскольку масла у нас не было, то дичь мы решили сварить…

Полчаса спустя.

— Тьфу! Вот говно-о-о! — в один голос отплевывались мы, соскребая алюминиевыми ложками остатки гадости с высунутого языка.

— Б-Э-Э-Э. Гадость…

Так закончилась история экзотического блюда, перекочевавшего целиком в живот Яна. Хоть кому-то от этого хорошо стало. Кот так объелся, что мог только лежать на спине, выпятив круглый набитый живот. И ходить мог только в раскорячку, постоянно отрыгивая с чиханием не до конца ощипанный пух, словно фокусник.

P.S. А я пробегал до утра в дальний конец причала, потому что все-таки съел часть кулинарного излишества. На причале какой-то одаренный военный архитектор разместил самый оригинальный биотуалет из всех, которые мне довелось видеть в этой жизни. Его деревянная конструкция, похожая на распространенный деревенский ПАРАДАЙЗ, была вынесена далеко за пределы причала. Забегаешь туда и видишь в полу дыру метр на метр, в которой метрах в шести внизу плещется вода. Стараясь не угодить в дыру ногой, закрываешь на щеколду дверь, иначе ветром унесет ее на хрен, и делаешь свои великие дела. А скворечник с ржавыми гвоздями и потрескавшимся деревом трясется от ветра, и попу с хозяйством морозит так, что все сжимается и ежится. Но вот порыв ветра дергает ПАРАДАЙЗ так, что все свои дела на месяц вперед усиленно делаешь от страха, и выскакиваешь скорее на твердую землю.

Послесловие. А может быть, и нет

Теплоход «Клавдия Еланская» нес меня навстречу Мурманску, где я должен был сесть на поезд до дома, до Питера, где меня ждет только сестра. Мама говорит, что ждет, но я слишком хорошо ее знаю. Про папу вообще молчу. Я, наконец, оставляю флот и службу, во время которой нас собирали раз в месяц и зачитывали краткие сводки по нашему военному округу, который почему-то назван Ленинградским. Убитых — семеро. Заведено уголовных дел — двадцать, дезертировало — пятнадцать. Попыток суицида и членовредительства зафиксировано тридцать два случая. Пропало без вести трое. И так каждый месяц, с подробным описанием номеров воинских частей и предпринятых мероприятий по случившемуся «чрезвычайному происшествию», ставшему обыденностью. В мирное время на отдаленных участках земли немногочисленные люди, находящиеся по одну сторону границы от условного врага, продолжают грызть друг другу глотки.

В нашем гарнизоне тоже всякое происходило.

Стройбатовцы, состоявшие в основном из уголовников, отправленные на ремонтные работы на отдаленный маяк, убили и изнасиловали жену смотрителя маяка и его самого избивали полночи. Измывались и поглощали запасы медицинского спирта. Своего офицера они повесили за шею и смотрели, как он трепыхается. А потом подожгли их тела и хотели на снегоходах до самого Мурманска рвануть, как в боевиках. Но их ограниченный интеллект, не способный провести элементарные расчеты, остановил их глубоко в тундре без топлива. Там они друг друга со зла и покрошили из карабинов, украденных у смотрителя. Осталось двое. Их подобрали вертолетом через неделю и предали военному суду.

Некоторые порядочные офицеры тоже не выдерживают, глядя на все это, и пишут предсмертные записки. Один одинокий «капраз» стреляться надумал. Сказано — сделано. Приставил ко лбу пистолет и нажал на курок. Так не поверите, жив остался, потому что пуля срикошетила от толстой лобовой кости и, пройдя под кожей, вылетела с боку, оторвав кусок незамысловатой прически. Крови много было, но его подлечили, зеленкой помазали и пистолет забрали. Ходил дальше на службу с восьми до шести, и все присматривали за ним. И лишь недавно, когда вроде все хорошо у него было, девятого мая, за неделю до моего отъезда, свершил что хотел. Заточил парадный кортик и прямо в штабе во время празднования харакири себе сделал, вывалив кишки на стол, прямо в салатницу с крабовыми палочками. Последние слова его были: «Да пошли вы…». Спасти не удалось.

Большинство же самоубийц обыденно вешались или вскрывали вены. Но в общем и в целом все пьют, и только по-черному, прячась от своих проблем в забытьи, вместо того, чтобы пытаться их решить.

А я ехал домой, не веря, что все закончилось. Шесть лет. Это много. Боже, целых шесть лет прошло с тех пор, как время принесло меня с того августовского плаца в сегодняшний день. Сколько во мне изменилось. И сколько еще предстоит осознать и изменить. В моих серых глазах читалась житейская мудрость с оттенком усталости. Я вырос и возмужал. Впереди меня ждала неизвестность. Но теперь она меня не испугает никогда, потому что я все сумею и смогу. Я — повелитель своей жизни.

Ах, так приятно будет спать на своей кровати, зная, что она только моя. Так приятно будет мыться каждый день. Так приятно будет готовить себе еду, зная, из чего она состоит. Так приятно будет самому распоряжаться свободным временем. Так приятно оттого, что все это будет приятно.

Сколько людей пережили эти годы вместе со мной и рядом? Да, конечно, много кого из них пережевала система, превратив в извращенное подобие человека. Но зато те, кто сделал правильные выводы и открыл в себе скрытые возможности быть сильным и честным перед собой, стали яркими самородками, полными жизни и достоинства. Многие из них стали офицерами. Настоящими, правильно понимающими этот мир изнутри. Им многое предстоит изменить в мире, основываясь на своем нелегком опыте. Изменить к лучшему. Они будут хранителями жизни ваших сыновей, которые пойдут защищать свою Родину. Они будут лучшими мужьями, способными на все ради семьи. Они будут потрясающими родителями, способными воспитать личность. Они будут героями своего времени, способными его понять, прочувствовать и направить в нужное русло. Потому что только познав полноту горечи, можно постичь настоящие чувства. И они будут всепоглощающими…

P.S. Если вы ждали ХЭППИ-ЭНДА, или вам что-то не понравилось, простите. Это — жизнь. Моя жизнь. А в жизни такого, чтоб «всем понравилось» или «идеальная хорошая концовка», не бывает. Только осознание пережитого превращается в опыт. И он просто есть. И неважно, положительный или отрицательный…

Чайки пикируют в пенистую дорожку, оставляемую винтами судна за кусками брошенного мною хлеба. Их крик звонко отдается в небе, а я мурлычу песенку мамонтенка из старого советского мультфильма:

— Пусть мама услышит,

Пусть мама придет,

Пусть мама меня непременно найдет.

Ведь так не бывает на свете,

Чтоб были потеряны дети…

Ведь так не бывает на свете (тише),

Чтоб были потеряны дети…

Ведь так не бывает на свете (еще тише),

Чтоб были потеряны дети…

Коньяк. Ой! Тьфу! Конец!

Content

Попов Александр 54 метра

Александр Попов 54 метра

Вместо предисловия

Глава 1. Вступительная

Глава 2. В которой я понимаю, что что-то случилось, но уже поздно

Глава 3. «Солдаты у дачи»

Глава 4. Где рождается Маугли, или Киплинг плакал, но писАл

Глава 5. В ней я размышляю о жизни военного, уже сам будучи им

Глава 6. Личный дневник, первый курс

Глава 7. САААЭЙ

Глава 8. Думаешь, что станет лучше?

Глава 9. Экшн

Глава 10. Немного Джигурдинки в каждом из нас

Глава 11. Здравствуй дорогая моя столица!

Глава 12. «Наши отцы были для нас богами. Если они ошибались, то что уж тогда говорить о БОГЕ?» Чак Паланник, «Бойцовский клуб»

Глава 13. Суеверным лучше не читать. Почему? Просто так. А. Попов

Глава 14. Парамон

Глава 15. Корабельная практика

Глава 16. На природе

Глава 17. Промежуточная

Глава 18. Как про меня кино документальное снимали

Глава 19/1 (Низино)

Глава 19/2. Всякое бывает

Глава 20. Мистическая

Глава 21. Приятного мало

Глава 22/1. Ненависть

Глава 22/2. Промежуточная

Глава 23. Агеич форевэ

Глава 24. Царство боли

Глава 25. Короткая и мистическая

Глава 26. Неоптимистичная

Глава 27. Промежуточная 2

Глава 28. О чем-то хорошем

Глава 29. Грязные танцы

Глава 30. Еще немного мистического

Глава 31. Поезд на южный берег Баренцева моря, или Как я еще и остался должен Родине

Глава 32. Самое страшное и непонятное

Глава 33. И такое тоже было

Глава 34. Котенок

Послесловие. А может быть, и нет