Стивен Робертс

ПИАСТРЫ, ПИАСТРЫ!!!

Повесть о пиратах и сокровищах, записанная Джеймсом Хокинсом по воспоминаниям некоторых, во многих отношениях замечательных, людей.

Перевод Василия Поддубного

Предисловие. Посланник судьбы

Однажды, в ненастный осенний вечер в нашу дверь постучали. На пороге стоял промокший насквозь человек. Вода стекала с его треуголки, ручьями лилась с плаща на пол.

Это был высокий мужчина, с виду джентльмен, лет на десять старше меня. Он снял шляпу. Длинные седеющие волосы слиплись на лбу; глаза, глубоко запавшие, зорко сверкнули, когда он поднял голову. Худой, но не согбённый, осанку держал прямо и уверенно.

Бэн принял плащ и проводил его на свободное место у камина. Незнакомец несколько мгновений разглядывал Бэна, словно хотел спросить о чём то. Но промолчал.

За окнами лил дождь, стучал по крыше крупными каплями, ветви деревьев скрёбли по стеклу. Огонь в камине боролся с сыростью и холодом. Почти все вечера я проводил поближе к очагу, к теплу и свету. Годы брали своё, я уж давно не был тем молодым человеком, что взбирался на грота‑салинг с легкостью обезьяны и не боялся ни ветра, ни качки. Старость подкрадывалась всё ближе болью в груди и ломотой в суставах.

Бэн подкинул поленьев, и огонь, брызнув искрами, затрещал с новой силой, разогнав полумрак гостиной. Сколько времени мы просидели молча, я сказать не могу. Время научило меня терпению, и я уж не замечал его течения. Дни были похожи один на другой, я потерял им счёт. Лишь когда в церкви звучал колокол, я понимал, что прошла ещё одна неделя, такая же пустая и скучная, как все прежние до неё.

После приветствия я не спешил заговаривать: гость был незваным, и приличия не требовали от меня ни расспросов о здоровье, ни пустых разговоров о погоде. Незнакомец также не спешил начинать разговор, сушил промокшую одежду и грел руки, протянув ладони к огню.

Он не смотрел ни на меня, ни на Бэна. Не разглядывал обстановку, словно всю жизнь провёл в моём доме, отчего всё здесь было ему известно и любопытства не вызывало. Он сосредоточенно смотрел прямо в огонь, размышляя о чем‑то своём. Обдумывал начало разговора?

Подчиняясь долгу приличия, он всё‑таки заговорил первым:

— Простите, что не представился сразу. Я не мог решиться назвать своё имя, так как оно довольно известно в широких кругах. Но и не назваться не смею. Врать Вам я не хочу. Потому скажу Вам, кто я. Полагаюсь на Вашу честность и тактичность. Только попрошу сохранить моё имя в тайне, как и наш разговор. Это так же и в Ваших интересах, как и в моих.

Он выждал паузу, словно давая мне возможность подумать. Его слова слегка шокировали меня своей прямотой. Врать мне? Но зачем? Чем его имя может навредить мне?

— Можете на меня положиться, сэр. Я мало с кем общаюсь, и потому не вижу причины распространяться о нашей с вами встрече, если Вы желаете оставить её в тайне.

— Очень хорошо. В таком случае позвольте представиться: Джек Рэдхем. Штурман.

Несомненно, имя это было мне известно. Имя человека, чья слава пронеслась над водами Атлантического океана и достигла берегов старого Альбиона. Однако то было давно, и теперь почти забыто.

— Джеймс Хокинс, эсквайр, к вашим услугам. Какие пути судьбы привели Вас к нам?

— Я к вам по делу, и дело это, мне кажется, более интересно вам, нежели мне.

— Вот как? Вы меня заинтриговали!

— Именно так, джентльмены! Я хотел бы обсудить один важный для нас обеих вопрос.

— Бэн…

— Нет‑нет, мистер Ганн может остаться, в некотором роде он имеет отношение к нашему разговору…

— Ганн? Вы знакомы?

Я взглянул на Бена. Тот был сам не свой. Он смотрел на гостя, словно тот явился из преисподней. Последний не отводил глаз от угольев.

— Вполне возможно…

— Обогрейтесь, выпейте грогу. В такую погоду очень легко простудиться.

— Благодарю вас, сэр. Я привык к непогоде. Однако от выпивки не откажусь.

Он принял кружку из рук Бэна и, не спеша, словно раздумывая о чём то, начал пить. Бэн суетился более, чем обычно. Мне казалось, что‑то в посетителе тревожит его, но что, он пока не мог сказать. Бен то бледнел, то краснел, то делал мне непонятные знаки у гостя за спиной. Все это я посчитал дурным предзнаменованием. Несомненно, Бэн знавал нашего гостя раньше, но не имел возможности предупредить меня о чём‑то, не нарушив приличий. Поэтому я мог лишь молча наблюдать, оставив выводы на потом.

Я видел перед собой крепкого, закалённого человека. Ботинки стоптанные, но недавно начищенные. Чистый, хоть и старый камзол, некогда синий, а теперь выгоревший и затёртый едва ли не до белизны, был местами аккуратно заштопан. Лицо его, обветренное, загорелое, хранило черты джентльмена, воспитанного в хорошем обществе, но много пережившего впоследствии. Тонкие пальцы с чистыми, обрезанными ногтями, крепко держали чашу, он словно и не замечал, что пунш обжигающе горяч. Мозолистые ладони привыкли к веслу, а наверняка и к сабле. Весь вид выдавал человека, много повидавшего на своём веку, и рождённого командовать более, чем подчиняться.

Странное чувство посетило меня. Давно забытое, и оттого такое будоражащее. Словно я вернулся в детство, в трактир «Адмирал Бэнбоу», сижу за общим столом, за окном гроза, а передо мной старый молчаливый моряк с сабельным шрамом на щеке. Пьёт ром, поминая что то своё, и вот‑вот начнёт тихо напевать «Сатира и пастушку». Билли Бонс нередко буянил, но так же часто тихо грустил. Я любил этого человека, несмотря на все его буйства и прегрешения, любил как отца, покинувшего нас в те дни. И часто грустил о нём. И вот теперь, как тогда — дверь открылась, и на пороге снова возник незнакомец. Словно ветерок из прошлого всколыхнул догорающую свечу, принёс глоток сладкого воздуха, напоминая о былом. И предчувствие чего‑то необычного, забытого и нового одновременно, заставило трепетать моё сердце.

Молча смотрел он в огонь, собираясь с мыслями. Наконец, решившись, произнёс:

— Мистер Хокинс, возможно, вы будете удивлены. Но я пришёл за своей долей с «Моржа»… Вернее, с острова…

Бэн уронил чайник. Я же несколько мгновений не мог найтись, что сказать.

Видения Острова Сокровищ, вспыхнули в моём воображении яркой вспышкой, словно разбудив от долгого, скучного сна. В груди заколотилось. Воспоминания нежданно постучали в мою дверь, и их стуку вторило сердце, так, как давно не стучало, привыкнув к обыденному спокойствию сельской жизни.

Наш разговор затянулся до рассвета. Буря незаметно утихла, стены окрасились розовым в лучах восходящего солнца, а мы всё так же сидели у остывающего камина, предаваясь воспоминаниям дней, давно минувших.

Часть первая. ЮНГА

Глава 1. Старый плотник

Старик был чужаком, хоть и жил в доме на холме уже много лет. Он ни с кем не общался, гостей не зазывал и сам не хаживал.

Скорее всего, я был его единственным другом. Не то, чтобы жил он, совсем с людьми не общаясь. Нет, он ходил на рынок, часто брал работу в посёлке, отёсывал брёвна и помогал возводить дома. Просто делал он это как то отстранённо, молча, не вступая в пустые разговоры. Поэтому его считали немного… Странным, что ли…

То, что мы сошлись, казалось окружающим противоестественным. Старик и мальчик. Молчаливый отшельник, и такой же неразговорчивый парнишка, избегавший компании своих ровесников. О чём могут говорить два молчуна?

А нам было о чём. Даже без разговоров, в молчании, мы могли сказать друг другу больше, чем другие за день болтовни.

Лишь со мной он мог говорить открыто, слушать и рассказывать, учить и давать советы. Именно он пробудил во мне страсть к странствиям, жажду приключений. Долгими зимними вечерами мы сидели у очага, я помогал ему собирать модель парусника, а он рассказывал о морях, кораблях, о дальних островах и неведомых землях. Мое живое воображение переносило меня далеко за океан, на теплый морской песок, под тень раскидистых пальм. В мир, куда мне никогда не попасть, и оттого ещё более манящий и желанный…

Мы познакомились случайно. Я сбежал от пустых поучений отца на речку, на моё любимое место у каменного моста в тени старого вяза. Там я сидел в тишине и покое, смотрел на резвящихся между камней рыбок, и мечтал обо всём на свете.

И вдруг увидел старика, ковылявшего с тяжёлой ношей. Он нёс продукты с рынка, два тяжелых кошеля, и поминутно останавливался передохнуть, утирая пот. Не знаю, что на меня нашло. Может, я пожалел старого человека, прошедшего такое большое расстояние по солнцепёку. Может, просто хотел сделать доброе дело. Не произнеся ни слова, я подошёл и взялся за один из кошелей. Старик посмотрел на меня и так же молча позволил взять ношу.

Мы поднялись на холм, где в тени могучего дуба стоял дом, построенный руками старика лет десять назад, когда он прибыл в наши края. Небольшое строение из дерева и камня, зато в два этажа, оно отличалось от наших хижин, как галеон от баржи. У нас строили просто и одинаково. Четыре стены, два окна, дверь. Крыши стелили соломой, а не дощечками, как у старика. И пол трамбовали, не стелили из досок.

А здесь всё было сделано с любовью, украшено резьбой и побелено, где надо. Большие окна выходили на запад и на восток, позволяя любоваться рассветами и закатами прямо из одной большой комнаты с камином на первом этаже, или двух комнатушек под кровлей.

Дом старика казался мне волшебным местом из старой сказки. Здесь всё пропахло романтикой далёких стран. Карта мира на стене, расчерчённая линиями, стрелочками и непонятными мне пометками; старый матросский сундук в углу, вечно запертый и манящий меня тайной своего содержимого; коллекции диковинных трубок и витых раковин. Страшная маска из потрескавшегося дерева. Иззубренный палаш, подвешенный над камином. Несомненно, испивший людской крови, и оттого пугающий……

И самое интересное… Модели кораблей с поднятыми парусами! От них я не мог отвести взгляда, боялся дышать рядом, чтоб не потревожить застывшего покоя, не всколыхнуть остановившегося в моменте времени…

С тех пор я стал постоянным гостем в доме на холме.

Старик кормился ремеслом. Он слыл замечательным плотником, одинаково хорошо мог выстрогать рукоять топора и вырезать деревянное распятие.

А лучше всего он делал модели парусников. Он был мастером, и модели кораблей, созданные им, просто завораживали. С надутыми ветром парусами, с красивой фигурой на носу и резной кормой, они выглядели настоящими, и иногда казалось, что вот‑вот на палубе появятся матросы и примутся суетиться среди мачт и такелажа, меняя галс либо убирая перед бурей паруса.

Когда ветер завывал за окнами, а случалось это постоянно, я словно чувствовал себя в кормовой каюте корабля; видел пенный след за кормой, пролетающих низко над волнами чаек, белые облака над далёкой землей. Фантазия переносила меня к таинственным островам, куда несли нас надуваемые ветром паруса. Островам, полным тайн и загадок, опасностей и неожиданных открытий. Лучшие дни своей жизни я провёл не в родительском доме, а в домике на холме, в обществе старого моряка, в окружении моделей кораблей и диковинок из дальних стран.

Время не стоит на месте. Зрение старого плотника ослабело настолько, что он не мог самостоятельно протянуть нить в отверстия маленьких блоков и юферсов, а руки дрожали, и он постоянно ронял мелкие детали. Моя помощь оказалась как нельзя кстати. Долгими вечерами мы вместе корпели над установкой такелажа, парусов, выливали в формы стволы орудий и якоря…

Меж тем, как модель приобретала всё более завершённый вид, я много узнавал о кораблях и плаваниях, звёздах и течениях. Узнавал замысловатые названия и термины, учился вязать узлы и распутывать петли. Старик научил меня читать и писать, мало кто в посёлке мог похвастать этим. И уж точно никто из моих ровесников не мог знать больше о навигации и мореходстве… Старик был хорошим учителем, рассказывал о ходовых качествах корабля, зависящих от обводов его корпуса и глубины посадки; о ветрах и течениях; о лагах, лотах и квадрантах… Обо всём на свете, что связано с морем. И я, в жизни не бывавший у большой воды, видел себя великим мореплавателем. Мой ум будоражили рассказы бывалого моряка, истории о странствиях и походах, битвах и подвигах. Эти рассказы были настолько невероятны, что я зачастую сомневался — правда это, или вымысел.

Я рассматривал кораблики так близко, что представлял себя на палубе. В мечтах переносился далеко‑далеко за океан, на теплые побережья дальних стран населенных дикарями и невиданными животными, о которых столько слышал. Я был отважным капитаном, покорителем этих земель, подобным великому Колумбу или Магеллану. Ветер ласкал моё лицо, бросая солёные брызги, и солнце согревало спину, догоняя корабль в открытом море. А я стоял на баке, высматривая по курсу противника, еретика‑испанца, врага всех честных англичан, дабы наказать его за все прегрешения перед Богом и Англией, захватить галеон и вернуть золото короне, как некогда поступал адмирал Дрейк! И тем самым прославиться на века, чтоб имя моё сохранено было в книгах и рассказах.

Всё это время я отдавался волшебным мечтам. Видел блеск золотого песка на теплом берегу, сверканье изумрудов в морской лазури, янтарные закаты за склонами горных вершин, сверкающих алмазами…

Как и все мальчишки, я грезил поиском сокровищ. Мечтал, что отправлюсь путешествовать, разбогатею; и самая красивая девчонка бросится в мои объятия, а все знакомые будут смотреть с завистью на сильного, загоревшего странника, вернувшегося с большой викторией…

Жизнь моя состояла из скучной работы дома днём, но вечерами она преображалась, и я уже не был сельским пареньком, выпасавшим скот и копавшемся в огороде. Я превращался в бывалого моряка, проводившего длинные часы в компании такого же повидавшего свет морского волка. Старый Хэтч был удивительным человеком.

— Я благодарен судьбе, Билли, что свела нас, мальчишку и старика, таких разных внешне и таких близких по духу. Ты скрашиваешь моё одиночество, и пусть Господь благословит тебя за это!

И я был очень рад и признателен за его доброту и науку. В благодарность я помогал ему по дому, бегал за продуктами в лавку, приносил чистую воду из родника.

Однажды вечером он подозвал меня, и протянул что‑то в сжатой ладони.

— Посмотри, Уилл…

Он раскрыл ладонь и протянул мне тяжелый кругляш. Это была старая монета из желтого металла. Я сразу понял что это, хотя никогда раньше не держал в руках золота. Истёртая, с изломанными краями, она сверкала в свете свечи, словно в ней глубоко внутри тоже горел огонь. Я смотрел, как завороженный.

— Это испанское эскудо. Веришь, мой мальчик, я своими глазами видел россыпь таких монет, столько, что и за всю жизнь не истратить! Всего в нескольких ярдах. А достать не мог! Но я знаю, денежки эти всё ещё там, дожидаются старика Хэтча… Да, Уилл, дожидаются. Да уже не дождутся… А ведь я один знаю то место. Да видать, заберу это знание с собой. В могилу. А вот скинул бы мне Господь десяток годков, видишь… И стало бы сил на дальнюю дорогу…

Старик иногда говорил с трудом, от волнения его мучила одышка.

— Вы не так слабы, как вам кажется, сэр.

— Нет, Билли, я уже стар… Кости мои ломит в сырую погоду. Болят старые раны, мигрень не даёт уснуть. Я уже не тот моряк, который мог простоять три вахты к ряду. А затем ещё погулять на берегу, не думая об отдыхе.

И он умолк, задумчиво уставившись в пустоту, словно видел перед собой потерянную молодость. В такие моменты я никогда не отвлекал старика, а он мог часами предаваться воспоминаниям или размышлениям.

Я же смотрел на монету, думая о власти, что золото имеет над людьми. Владение одним таким кругляшом может обеспечить скромной едой на целый месяц. А ведь это всего лишь металл, пусть и редкий. Как так случилось, что жизненно важные вещи люди научились менять на то, что не согреет и не накормит? Как вышло, что владение куском металла может сделать человека богатым, сытым и одетым?

В этом была магия. Магия золота, и я принимал её, не понимая. Как принимают любое волшебство.

Иногда после ужина Генри Хетч становился разговорчивым. Тогда он много рассказывал про Панамский поход — самое большое деяние в его никчемной, как он иногда выражался, жизни.

— Морган великий был человек. Хоть и подлец изрядный. Испанцы дрожали от одного упоминания его имени. Англия доказала, что сыны её — славные воины, сильные и беспощадные к врагам, и впервые после Дрейка именно Генри Морган заставил испанцев пожалеть о том, что они вступили в войну против такой великой державы, как наша родина, Билли. И я был с ним рядом, когда мы захватили Пуэрто— Бельо. Девять кораблей и полтысячи смельчаков выступили в поход против всех сил Испании в Новом свете. И мы вернулись с победой. Сто тысяч золотых реалов — вот цена, что заплатили еретики за свои жизни. И ещё на полмиллиона пиастров мы взяли в самом городе. Таковы были трофеи этого похода, невиданные со времён Дрейка.

Никто — ни португальцы с голландцами, ни французы не смели бросать вызов Испании, тогдашней владычице морей. Но Англия! Англия, и её гордые сыны покорили все моря, подвинув испанцев в сторону, потеснили их на всех берегах, и теперь над морями развевается крест Святого Георга!

— А другие страны? Есть ещё морские державы?

— Есть страны, имеющие выход к морю, но и только. У них не хватило ума понять, что лишь тот, кто владеет океанами — владеет миром.

— А как Англия стала Владычицей океанов?

— Благодаря таким людям, как Дрейк, Кавендиш, Морган, Фробишер. И благодаря правителям, строившим корабли. Они то и устанавливали наше знамя на диких берегах, тем самым закрепляя эти земли за Английской короной.

— Но ведь Испания не уступала?

— Конечно же, мой мальчик! Ты ведь знаешь о войне 1587 года? Но Бог тогда был на нашей стороне, и флот герцога Медина потерпел сокрушительное поражение, и большую роль в этом сыграл сэр Френсис Дрейк! Великая и Славнейшая армада сожжена была нашими брандерами и разметана в щепки бурей.

— А что теперь?

— Теперь времена не те. Всё, что могли открыть — открыли, что могли завоевать — завоевали. Может, где в океане и остались ещё неизвестные острова, да только их открытие не сравнить с открытием Нового Света или Южной Земли. Остается только удерживать ранее освоенные территории, а для этого нужен могучий флот.

— И храбрые моряки!

— И храбрые мореплаватели, мой мальчик! — улыбнулся старик.

— Когда‑нибудь я стану великим мореплавателем!

— Обязательно станешь, и имя Уильям Томас прогремит над всеми морями и океанами!

За такими разговорами мы коротали длинные вечера. Больше всего меня захватывали истории о сокровищах затонувших кораблей. При этом глаза Гарри словно оживали, он делался бодрее и разговорчивее, но при всём том словно что‑то не договаривал. Он много рассказывал историй, которые слышал от других, но вдруг становился молчаливым, когда я спрашивал о том, что он видел своими глазами.

Глава 2. Путь в неизвестность

И вот пришёл день, изменивший всю мою жизнь.

Старик отец сам подтолкнул меня к этому, заявив снова спьяну, что я сижу на его шее и он может выгнать меня из дому, лишь только пожелает. Я вспылил, терпение моё лопнуло, и я в сердцах заявил, что он может катиться к чертям со своим домом разом, а я проживу и без него.

Хлопнув дверью, я вышел за порог. Куда идти, я даже не задумывался. Ноги сами понесли меня в дом на холме.

Старик был плох, хуже некуда… Он с утра так и не встал с постели, лежал бледный и трудно дышал. Я принёс воды и приоткрыл окно, чтоб впустить свежего воздуху. Запах в комнате стоял тяжёлый.

— Я позову доктора…

— Не стоит, мальчик. Доктора тут не помогут… Бог карает за мои грехи, Уильям… Видишь, пальцы дрожат? Рука болит так, что я не в силах удержать даже ложку. Господь сердится на меня… Кровь невинных на моих руках. Вот и жжёт она, как адский огонь… А всё из‑за проклятого похода против еретиков, куда втянул нас Морган! Губернатор Морган, выешь его печёнку. Ведь он стал губернатором на старости лет. Когда старые товарищи по его вине гнили на каторге. Либо болтались на виселице… Он обманул всех нас, припрятал добычу. Вопреки договору… Я то своё получил, да то не принесло мне счастья.

Он горько усмехнулся.

— Ты, Уилл, мой исповедник, пусть и не носишь сутану. Но может, господь примет моё покаяние, произнесённое вслух? Ты хороший мальчик, не знаю, пригодится ли тебе это знание. Не хочу забирать его с собой на тот свет…

Он умолк, тяжело переводя дух. Я видел, что он хочет сказать нечто важное, но колеблется.

— Боюсь, как бы не вышло хуже… — он словно размышлял вслух, но его слова предназначались и мне в равной степени. — Богатство редко приносит счастье, но бедность несомненно горьше. Уж лучше…

Он протянул мне свёрток в промасленной тряпице.

— Тут вся моя жизнь, Уильям… Возьми за всё добро, что ты сделал для одинокого старика. За то, что скрасил мои дни, и умираю я не в одиночестве. Помолись за меня, когда Бог заберёт мою душу на судилище. Может, он смилуется… Простит грехи мои, что якорем висят на душе, тянут её вниз, влекут в адские бездны…

Он надолго умолк, взгляд его блуждал по небелёному потолку, но я понимал — смотрит он в прошлое, в уходящую жизнь, полную греха и порока. Он уже не замечал меня рядом, иногда вскрикивал что‑то, при особо горестных воспоминаниях, иногда словно обращался к кому то, и умолкал, прислушиваясь к ответу.

Это пугало меня, нагоняло холодный страх. Мне казалось он умрёт, и я увижу его душу, покидающую тело. Мерещилось, что рядом её поджидают, чтобы забрать… И это уж точно не ангелы. Стало жутко. Призрак Смерти витал в этой комнате. Оставаться у постели умирающего было выше моих сил. Ничем помочь я не мог, потому поспешил покинуть комнату и выбежал на улицу.

Свежий воздух приободрил меня. Я размотал тряпицу. В свёртке были только бумаги… Хорошенькое наследство. Конечно, вся жизнь старика была здесь, в записях, и мне интересна его история… Но не сейчас. Другие заботы одолевали меня. Я сунул пакет за пазуху, решив заняться им позже.

Первым делом я сбегал за священником. Тот пришёл после заката. Я оставил их со стариком наедине. Сам же углубился в мрачные мысли… Как мне быть, если Хэтч умрёт?

Мне бы хотелось остаться жить в этом доме, где единственно был искренне счастлив. Но возможно ли это без моего единственного друга?

Оказалось, невозможно.

Когда старик скончался, я взял на себя хлопоты о похоронах. Тех денег, что Хэтч оставил в известном лишь нам двоим месте, как раз хватило, чтоб заплатить священнику и копателям, и сколотить крест. Гроб старик сделал себе сам, уж давно, ещё до нашего с ним знакомства. Он хранил в нём зерно, и дерево за несколько лет пропахло хлебом.

На следующий день после похорон мирской судья прислал приставов, и они перерыли весь дом, словно разбойники в поисках наживы. А меня выставили за дверь, так как завещания старый Генри Хэтч не оставил.

Раньше, чем это случилось, я вынес из дому кое‑какие ценности, и прикопал их под дубом. Денег я не нашёл, но были вещи, возможно, имевшие кое‑какую стоимость, и в будущем могли пригодиться. Ничего особенного — немного посуды, пара статуэток, подсвечники да ещё кое‑что, что не могло испортиться в земле и могло оказаться полезным. Не оставлять же их скрягам— приставам.

На этом моя жизнь здесь закончилась. Пусто стало без старика. Пусто и темно. Жизнь моя в одночасье изменилась, я словно летел в пропасть. В один миг я остался без друга, без дома. Без будущего. Как дальше быть, я не знал.

В последний раз я вошёл в отчий дом. Родной дом, где родился и рос. Сердце моё затрепетало от мысли, что это, быть может, в последний раз.

Старик отец валялся на лежанке, как всегда пьяный. Он не понимал моих слов, водил мутным взглядом и бормотал что‑то невразумительное. Отец так и не понял, что я ухожу из дому, и мы видимся в последний раз.

Я хотел оставить пару монет на столе, но потом решил, что не стоит. В пользу ему они не пойдут, а мне еще как пригодятся.

Я сменил рубаху на выходную, из которой почти вырос. Взял старый отцовский плащ. Одел выходные ботинки.

Весь мой скарб я сумел спрятать под рубаху — пара монет, среди которых и старый дублон, немного еды и подарок старика. Я счёл кощунством оставлять его или выбрасывать. Вес пакет имел небольшой, и я решил взять его, чтоб чтением коротать отдых в дороге. Как бы там ни было, мне была интересна жизнь моего единственного в этом мире друга. А ещё компас да старый нож, в ладонь длиной, с коими покойный Хэтч был неразлучен в своих странствиях. Я надеялся, он принесёт удачу и мне. В любом случае, в дальней дороге лишним не будет. С этими нехитрыми пожитками и покинул отчий дом.

Я вышел ранним утром, когда в лугах стоит туман, и ноги мокнут от росы. Солнце едва окрасило горизонт алыми проблесками зари, обещая ясный день. Было тихо и спокойно, просыпались ранние птахи, наполняя тишину щебетаньем и свистом, в роще за полем пел свои песни соловей, а воздух был свеж и чист. И мне вдруг сделалось так грустно, что сердце сжалось, ком подкатил к горлу, и я не смог удержаться от слёз.

Мой друг умер, и я его никогда не увижу. Мой дом стал чужим, мой привычный мир рухнул. Я стал бездомным. Бродягой.

«Странником, как и мечтал!» — горько подумал я…

Моя жизнь, в которой Завтра было неизменным, превратилась в Грядущую Неизвестность, в одно большое Приключение, где новый день приносит новые неожиданности. И, возможно, не всегда приятные. Что меня ждёт впереди? Слава? Безвестие? Может, даже скорая смерть…Я не знал, и это пугало меня до дрожи в коленках.

Я мог вернуться. Отец, скорее всего не помнил о нашей ссоре. Но я помнил. «Мосты сожжены!», сказал я себе, как говаривал старик.

Я закинул котомку на плечо и, повернувшись спиной к восходящему солнцу, пошёл вслед за своей тенью. Туда, куда несли меня ноги. Ветерок дул в спину, словно подгоняя. И у меня появилось ощущение, что я поступаю правильно.

Я приободрился. К морю! К бурям! К дальним берегам!

К приключениям.

Глава 3. Портсмут

Первое время я ночевал на сеновалах либо в хлевах, но после того, как на одной ферме на меня спустили собак, старался проситься на ночлег. Всем я рассказывал одну горькую полуправдивую историю, чтоб не запутаться во вранье — раньше лгать почти не приходилось. Я говорил, что родители умерли, оставив меня совсем одного, дом отобрали ростовщики, и я иду к дяде в Суиндон. В надежде, что он приютит меня. И добрые люди сочувствовали, согревали и кормили меня. Особенно жалели меня женщины. Пару раз крестьяне подвозили меня на телегах, один раз я проехал с десяток миль, ухватившись за подмостки кареты, пока кучер не заметил меня и не попытался стегануть кнутом. Дальше я шёл пешком, не сворачивая с дороги, чтоб не заблудиться.

Суиндон я миновал окольными дорогами. Таким образом, неделю спустя, я добрался до Портсмута…

Я грезил морем с малых лет. Родители никогда не покидали границ нашего графства. Словно деревья, растущие в одном месте и не ведающие о большом мире. Мне же было тесно без простора. Одно и то же, каждый день. Те же люди, те же дома, та же скучная работа. А я мечтал о новом, неизведанном! И вот оно… Ждёт меня за тем холмом, в часе ходьбы.

Ноги несли меня вперед, несмотря на усталость я срывался на бег.

С некоторым трудом я взобрался на холм, который огибала дорога.

И увидел…

Передо мной раскинулся город. Ослепительный в ярком свете полуденного солнца, огромный, по провинциальным меркам город. За красными черепичными крышами высоких, в несколько этажей, домов, виднелись стройные мачты кораблей. От волнения захватило дух. Корабли! Скоро я увижу корабли!

Портсмут встретил меня шумом и суетой. День был редкостно теплый, с легким ветерком. Порт найти было легко — верхушки корабельных мачт виднелись издалека, указывая путь. У меня сильнее застучало сердце — вот уж, скоро. Корабли, доки, океан… Сколько я мечтал об этом? Узкими улочками, сквозь шум и суету портового города, я пробирался к набережной.

Океан открылся мне в проходе меж двух домов, за дорожкой, спускавшейся вниз. Такой, как я и представлял — теплый в сиянии солнечного дня, с кружащими над волнами чайками и белыми барашками, бегущими от горизонта. И такой чистой лазури, что дух замирал от восторга. Чистый, теплый, шепчущий о дальних берегах, от которых начинали бег пенящиеся волны. Что они приносили с тех земель, какие тайны хранили в своей соленой душе? Я замер, закрыл глаза, чтоб сохранить в памяти эту картину, растянуть волнующий миг…

Великолепные парусники покачивались на волнах, чертя верхушками мачт небо, шлюпки сновали от них к берегу и обратно. Некоторые корабли поменьше стояли прямо у причала, и по сходням бегали матросы, загружая или выгружая товар. Шум и суета царили в порту. Торговцы прямо у причалов предлагали морякам свои товары и услуги, мальчишки зазывали в таверну или постоялый двор, неприлично одетые женщины, смеясь, хватали под руку матросов и уводили подальше от суеты.

Я никогда не видел столько людей в одном месте, даже во время ярмарки. Мимо меня прошли два загорелых дочерна моряка, громко болтая, но я не понял ни слова из их разговора. Я впервые слышал чужую речь, и от этого восторг только усиливался. Возможно, очень скоро и я повидаю края, где все говорят на непонятном языке и живут, подчиняясь странным обычаям, едят неизвестные мне блюда и носят смешные одежды.

Я заворожено смотрел на великолепные парусники, на суету матросов и грузчиков, разглядывал резные фигуры на носу или корме и дивные товары на прилавках торговцев.

Я чувствовал дух дальних стран, привезенный на кораблях. Запах смолы и дерева смешивался с сотнями ароматов из чужих земель — ароматом специй, запахом кожи, краски…

Устало я присел на бетонный парапет и смотрел, смотрел, не в силах оторваться. Разомлев на солнышке, усталый, убаюканный ровным шумом портовой суеты, я предался видениям, представляя себя капитаном огромного военного корабля, на корме которого балконы окружали резные фигуры святых, а на носу гордо рвался в путь крылатый ангел.

Ярдах в ста от пирса стоял старый галеон с высокой кормой и мачтой на бушприте. Флаг Британии, огромное белое полотнище с красным крестом, развевался на корме, сквозь открытые порты выглядывали стволы орудий, словно корабль изготовился к стрельбе. Военный галеон! Сколько битв повидал он, во скольких морях побывал?

Корабль был столь огромен, что дух захватывало. На палубе можно было развернуться каретой, мачты — выше любого здания в порту. Я со страхом смотрел на маленькую фигуру на самом верху, выше наших самых высоких сосен. Моряк проворно двигался, что‑то делая, и будто не обращал внимания на качку.

Вдоволь налюбовавшись кораблями, надышавшись портовым воздухом и напёкшись на солнышке, я понял, что ужасно проголодался, и пора заняться поиском пропитания. Лучший способ — найти подработок за еду. В глаза мне бросилась вывеска — «Летучая рыба». Таверна. То, что надо.

Работа нашлась — наколоть дров и сложить у задней стенки. На это ушло полдня, но я заработал замечательнейший, как на меня, ужин. Хозяйка позволила сесть за одним из столиков в углу, видимо, не рискнув оставлять меня на кухне, среди развешанных окороков и ящиков с овощами…

В таверне было шумно. Разношерстная компания выпивала, сдвинув столы. Сразу было ясно, что это моряки, хотя одеты были они кто во что горазд. Рубахи и камзолы, матросские штаны и шаровары, кюлоты, жилеты и тельняшки… Их внешний вид вызывал во мне восторг, хотя иным бы показался безвкусным. Яркие платки, золотое шитьё, сверкающая перевязь, золотые кольца и серьги. Искатели удачи, одним словом. Было в них что‑то от легендарных разбойников, весёлых и бесшабашных. И вели они себя соответственно, шумно и уверенно. Сильные люди, вызывающие восхищение.

Остальные посетители либо благоразумно убрались восвояси, либо тихо жались к углам.

Обнимая девушек, моряки весело врали о дальних странах и весёлых приключениях, и я сам заслушался, до того было интересно.

Я сидел в компании бывалых путешественников, разинув рот слушал их байки, восхищался их простотой и уверенностью, завидовал тому, как легко они общаются с женщинами, запросто усаживая их себе на колени и одаривая поцелуями и шлепками. Я бы никогда не позволил себе с дамой таких вольностей, граничащих с оскорблением. Да видимо, женщины бывают разными — этим такое обращение нравилось. Они смеялись и щебетали, словно пташки.

Стол ломился от кушаний, вместо дешёвого рома на столе были кувшины с хорошим вином. Компания не бедствовала, веселилась, не думая о деньгах…

Заводилой был высокий, широкоплечий моряк в чистой белой рубахе. Он, пожалуй, один во всей компании не выставлял напоказ свою грошовитость — ни дорогой одежды, ни побрякушек. Однако по всему было видно, что к нему прислушиваются — он заказывал вино и еду, он громко шутил и пил больше всех. А когда один из моряков выпил до бузы, этот великан успокоил его медвежьей оплеухой. И никто против слова не сказал.

Я сидел в углу, развесив уши. Внимание моё было столь велико, что не могло остаться незамеченным.

— Эй, парнишка! Давай к нам, подсаживайся!

Здоровяк смотрел на меня, улыбаясь, ободряюще кивая голой.

Неуверенно я приблизился, и матросы потеснились, уступая мне место. Протянули кружку.

— Выпей за здоровье добрых моряков за этим столом!

Подсев, я неуверенно хлебнул пива. Что за счастье нежданно свалилось на мою голову? Попасть в компанию весёлых людей, выпить с ними на равных. Я впервые почувствовал себя человеком, с которым считаются. И мне это понравилось. Мне нравилась компания тех, кого уважали и даже боялись, и я втайне мечтал стать одним из них.

— Как тебя зовут, парень?

— Билли, сэр…

— Сэр Билли? — здоровяк расхохотался собственной шутке. — Что же, сэр, пейте на здоровье, угощайтесь, платить не надо. Сегодня у Длинного Джона именины, Джон угощает.

— За Джона! — хором прокричали моряки, поднимая кружки. Высокий моряк поклонился, и я понял, что он и есть тот Джон, о котором он сам отозвался в третьем лице.

Я поднял кружку и присоединился к тосту.

Я смотрел, слушал, впитывал в себя общество этих людей, как морская губка впитывает воду. Вот они, живущие настоящей, насыщенной жизнью под солнцем, на семи ветрах в четырех океанах! Я бы бесконечно слушал их рассказы о том, как достались им те или иные интересные вещицы, украшавшие их одежду и тела, рассказы о битвах и боях с чужеземцами и чудесах, встречавшихся в пути.

Они рассказывали. Со смехом, с шутками, иногда с руганью, не стесняясь женщин. Они вели себя так, словно были хозяевами здесь, и в любом месте, где бы ни находились. Это был самый яркий день в моей жизни.

Но и он подошёл к концу. Разговоры постепенно затихали, превращались в бормотание или раздумья. Некоторые потихоньку стали удаляться с девушками под руку, другие упились до сонной одури и сопели прямо за столом, головой среди разносов.

Я уж и сам не вникал в суть разговоров. Лишь склонил голову и старался не двигаться, ибо каждое движение вызывало головокружение и тошноту.

Оставшаяся компания стала расходиться в темноте. Высокий бородатый моряк, которого называли Гарри, взял подмышки двух товарищей, поволок их на улицу, едва не вывалив своими дружками дверной косяк.

Джон поднял меня под руку.

— Э, парнишка, эдак тебя развезло… Ты где живешь?

— Нигде, сэр…

— Ясно! — он осмотрел меня пристальным взглядом. — Ты славный малый, как я погляжу. Не дело бросать товарища… Пойдёшь со мной!

Не помню, что было дальше. Джон вёл меня под руку, и я покорно шёл с ним, не открывая глаз — так меньше кружилась голова. Помню лишь, что меня уложили на солому. Поворачиваясь на бок, я увидел, Джона и Гарри, продолжавших уничтожать остатки вина. Закрыв глаза, я не столь уснул, как провалился в беспамятство.

Пробуждение оказалось неприятным. Я вдруг провалился в пустоту и полетел в бездну. Со сна я ухватился за что‑то, уцепился пальцами, но непреодолимая сила продолжала тянуть меня вниз, держа за ногу. Я закричал, и от этого окончательно проснулся. Так, за ногу, меня волокли по трапу.

— Капитан, я крысу поймал! — закричал кто‑то, и громкий смех подтвердил, что шутка удалась.

Меня бесцеремонно вытащили на палубу, я полуослеп от яркого солнечного света.

— Что за бездельник? Бросьте его за борт!

Глава 4. Юнга

Капитан Скиннер оказался человеком деловым, но недалёким. Я сразу распознал в нём глупца и пьяницу. При первом же знакомстве бросались в глаза его неуклюжие манеры и желание казаться джентльменом в то время, когда во всём его виде угадывался кокни. Этот человек не был мне неприятен, но и уважения не сыскал.

Он даже не поинтересовался, как меня зовут.

— И зачем нам на корабле лишний рот и дармоед?

Я промолчал. Что было сказать? Я так растерялся и перепугался, что не мог произнести ни слова. Один, в окружении чужих, по сути незнакомых мне людей, на что я мог рассчитывать? К горлу подкатывал комок, на глаза просились слёзы. Слёзы жалости к себе, глупцу. Сейчас отправлюсь за борт, и только рыбы обрадуются этому событию.

— Ко всему ещё и глухонемой!

На кой ляд мне понадобилось пробираться на судно? Сидел бы на берегу, мечтал о море…

Помощь пришла неожиданно.

— Капитан, он славный малый, пригодится для мелких работ. — Джон, высокий моряк, чьи именины отмечали вчера… Или не вчера? — Я думаю, сэр, он заменит Хэнки. Хэнки уже готов к серьёзной работе, и я бы попросил его в свою команду марсовых.

— Да? Ты думаешь, он готов? — Капитан сделал вид, что задумался, решая мою судьбу. Затем произнёс — Ну что же, я доверяю твоему чутью, Джон. Пусть будет так. Только запомни, Как‑тебя‑там, юнгам плата не полагается, станет с тебя и дармовых харчей. Если согласен на такое, добро пожаловать на «Кадоган».

Хвала небесам! О другом я и мечтать не мог! Да и какой стоял выбор? За борт или юнгой в этой весёлой компании!

Джон первым протянул мне руку:

— Добро пожаловать в команду! Кстати, мы так и не познакомились! Я Джон Хэнли!

— Уильям Бонни…

Так я стал моряком. Но мечты и реальность оказались настолько далеки друг от друга, что я очень скоро пожалел о своём выборе.

Не все в нашей жизни складывается так, как мы предполагаем.

Произошло несколько событий, повлиявших на всю мою дальнейшую жизнь. Расскажу о некоторых подробнее.

Мы вышли в море, миновали Бискайский залив, проскочили мимо Лиссабона и, попав в Канарское течение, вскоре достигли Мадейры.

Первые несколько дней я умирал от морской болезни. Мой слабый желудок бунтовал, я не мог есть. Стоило мне сгрызть сухарь, как он просился обратно. Моряки насмехались надо мной, один лишь Джон сочувствовал мне и часто вступался, если шутки их делались слишком грубыми.

— Ничего, Билл, не обращай внимания на этих остолопов — почти каждый из них прошел через то же, да теперь никто в этом не сознается! А я не стесняюсь, говорю, как есть, и чту честность. Мы с тобой одного теста Билл, и ты можешь рассчитывать на мою поддержку!

И действительно, в дальнейшем он всегда поддерживал меня и заступался, если кто уж слишком наседал. И что интересно, никто наперекор ему и слова не говорил. Джон умел внушить уважение.

Моё первое плавание запомнилось не только мукой морской болезни, но и ощущением новизны, романтикой морских странствий. Поначалу я не мог насмотреться на океан, на разрезаемые форштевнем волны, на чаек, круживших над парусами. Но бездельничать мне не давали, и работа стала занимать всё больше времени. Я работал по шестнадцать часов в сутки, и не единожды жалел о покинутом доме. Усталость брала свое, первый восторг проходил, и скоро я привык к кораблю и окружавшей его воде, и больше не находил в них ничего нового.

Приходилось много работать, много больше, чем дома. Джон говорил мне, что я сам позволяю команде ездить у меня на спине, но как я мог перечить капитану или старшим матросам? Я пробовал отлынивать от работы, но все попытки бунта заканчивались хорошей трёпкой либо потерянным ужином, и приходилось покориться. Не раз в такие минуты я сожалел о такой лёгкой, как казалось по сравнению с нынешним моим положением, домашней работе. Я помогал на камбузе, драил кастрюли, качал помпой вонючую воду из трюма, прислуживал капитану, принося ему в каюту то одно, то другое. Капитан давал мне ключи и гонял в трюм то за едой, то за выпивкой, в то время как штурман Дэвис вёл судно и управлялся с командой один. Капитан был скорее пассажиром. Являясь владельцем судна, он мог позволить себе не напрягаться работой. Лишь в редкие дни капитан от скуки становился на вахту, да и то ненадолго — он посылал меня за шкипером или боцманом и, жалуясь на мигрень, просил сменить его.

Став моряком, я выполнял ту же работу, что и дома. Мне приходилось доить коз, убирать за ними и кормить, ощипывать кур и чистить рыбу.

Три козы были заперты в большом загоне, где можно было разместить маленькое стадо. Я удивлялся крепости клетки, не зная ещё тогда, для чего на самом деле она предназначалась.

Был на корабле кот, прозвали его Проглотом. Это дикое существо обитало в трюме и питалось крысами. Не удивлюсь, если некоторые из матросов даже не догадывались о его существовании. В руки Проглот никому не давался, при виде людей давал дёру и прятался так, что нипочём не сыскать. Зато крыс давил исправно, и когда не был голоден — складывал добычу у трапа. Мне приходилось выносить дохлых тварей и выбрасывать за борт.

Я очень любил кошек. Мне стало жаль трюмного жильца, и по возможности я старался приберечь немного молока и угостить кота. И ещё я приносил ему пресную воду.

Первое время он не прикасался к молоку, пока я оставался в трюме. Но затем, понемногу, стал ко мне привыкать и уже не прятался при моём появлении, а ждал угощения.

И лишь спустя долгое время я смог его словить и удержать в руках. Тварь оцарапала мне грудь и едва не искусала лицо, но я держал его крепко и гладил, говоря успокаивающие слова.

Таким образом мне удалось приручить пушистое животное, и я стал единственным человеком на борту, кому Проглот давался в руки…

Глава 5. Плавание

Ещё много неприятностей доставлял мне бывший юнга Хэнк Манки. Проворный юноша с копной нечёсаных волос, длинными руками и скверным характером. Ещё вчера его гоняли по палубе, заставляя выполнять грязную работу. Теперь появился я, и Хэнки Манки получил превосходство. В сравнении со мной он выглядел бывалым моряком.

Напрямую он ко мне не приставал, нет. Но когда команда бралась за дело, ставя меня на подхвате, он демонстративно командовал мной больше всех. Знал, что в драку я не полезу, так как напрямую он меня не оскорблял. Он подтрунивал надо мной, выставлял недотёпой, тем самым поднимая свой авторитет перед командой. По правде говоря, он вёл себя не хуже и не лучше других, но если от бывалых моряков обидные слова я терпел, то вчерашний мальчик для битья раздражал меня до безумия.

Так у меня появился первый враг.

Товарищами на борту «Кадогана» я мог назвать лишь двоих — Джона и штурмана Дэвиса.

Штурман был похож на морского льва. Невысокий, лысоватый, но с крепкими ногами и зычным голосом, которым он пользовался лишь для того, чтоб отдавать команды. Он курил трубку и любил напевать песни, когда скучал на вахте. Образования не имел, читал с трудом, но опыта в вождении судов ему было не занимать. И он очень любил море. По его собственным словам выходило, что родился он на корабле, а на суше он бывал лишь затем, чтоб наделать отпрысков и замолить новые грехи в церкви.

Дэвис был энергичным человеком. Несмотря на некоторую замкнутость в обычном общении, он становился неумолкаемым, если разговор заходил на интересную ему тему. Он был из тех людей, кто поддаётся крайностям.

Я с интересом наблюдал, как штурман управляет кораблем. Как определяет место с помощью астролябии и, сверяясь с компасом и картой; как выправляет курс, поворачивая руль или приказывая взять тот или иной галс. Он замечал мой интерес. Со мной он делался разговорчивым, и за раз говорил больше, чем с другими за день. Но никогда не нагонял и не ругал, если я неправильно выполнял команду. Во многом он напоминал покойного Хетча. Возможно, именно потому мы сошлись.

Дэвис часто говаривал, что из меня выйдет толк. Очень ему нравилось то, что я умел читать и кое‑как писал. Может, поэтому он и выделял меня из всей команды. И очень часто, занимаясь делом, он подзывал меня и объяснял, что делает. С удовольствием разъяснял он тонкости своего дела, благо основы учения, заложенные стариком, крепко засели в моей голове. Как пользоваться квадрантом, как определять при помощи лага скорость корабля и отмечать пройденный путь на карте. Другие моряки не проявляли к подобным занятиям никакого интереса, предпочитая поваляться в холодке или сыграть в кости на баке, благо капитан позволял подобные развлечения. Я же впитывал в себя новое с радостью и воодушевлением молодости. Где еще я пройду такую школу, если хочу стать капитаном в будущем? Штурман Дэвис поощрял мой интерес. Ему нравилось быть учителем, нравилось моё внимание.

— Мы как рак отшельник и актиния, — говорил он, — разные, но приносим пользу друг другу.

Не имею понятия, какую пользу приносил ему я. Но знания, подаренные мне опытным штурманом, поистине являлись бесценными.

— Возможно, Билли, у меня где‑то есть сын, я достаточно погулял в молодости! Я вот уверен, что он похож на тебя. Да и годами подходит… Будь он со мной, я бы сделал из него человека. Ну а пока сделаю моряка из тебя, если ты не против!

— Спасибо, сэр!

— Сэр! — он словно посмаковал это слово, причмокнул губами. — Может, на старости, когда не смогу держаться на ногах, я осяду где‑нибудь на берегу, у моря, я стану называться «Сэром». Да только не сейчас.

Он улыбнулся. Странная улыбка на лице человека, не привыкшего к щуткам. Мы никогда не видели, чтоб штурман смеялся. Всегда серьезный, он неодобрительно относился ко всем проявлениям веселья, не переносил шума. К моему сожалению, с Джоном он никак не мог найти общий язык, называл того «хитрой бестией», причём без тени симпатии.

«От таких балагуров всегда жди беды! — говорил он. — Никогда не знаешь, что у них на уме, и что они выкинут в следующий момент». Я не разделял его мнения, но предпочитал не спорить.

Жизнь на корабле можно сравнить разве что с острогом. Та же теснота, та же скверная кормёжка. Уже на вторую неделю плавания свежие продукты закончились, и команда перешла на сухари и солонину. Кур съели довольно скоро, овощи быстро испортились, да и провоняли трюмом так, что принимать их в пищу было возможно лишь зажав прищепкой нос. Свежими были только молоко и козий сыр, да и это продолжалось недолго — пока капитан не захотел свежего мяса… Уж слишком много пресной воды требовали козы, как он говорил.

В трюме ещё оставалось некоторое разнообразие продуктов, но капитан приберегал его для себя. В редких случаях — для «офицеров», как он называл своих помощников. Иногда от скуки он закатывал «банкет», и мне приходилось прислуживать за столом. Однако своровать еду я не мог, капитан иногда спускался в трюм для ревизии. В этом он был очень щепетилен и всегда знал, что где и сколько, хотя записей особых не вёл. Скудная еда была непривычна мне, выросшему на сытной сельской пище, и я постоянно чувствовал голод. Но приходилось терпеть. Те крохи, что оставались после трапезы капитана, не могли бы насытить и младенца, а от сухарей мне болели дёсны.

Чего было с избытком — так это солонины и сухарей. Однажды я занялся подсчётами, и выходило, что на двадцать человек команды при нынешних нормах выдачи провианта должно хватить на год. Капитан Скиннер же сказал, что в плавании мы проведём максимум пять месяцев. Зачем же столько еды, если за полгода она всё равно испортится? Эта загадка не имела разгадки, и я решил отложить её решение на потом.

Жизнь на корабле текла размеренно, но некоторые события нарушили наш покой и обыденность.

Первым таким событием было происшествие с висельником.

Любимчиком капитана был старший матрос по имени Том. Хилый, тщедушный человечишка, ни на что не годный в работе с такелажем и парусами, зато незаменимый в других делах. Первым из которых, по общему мнению, было наушничанье… Тома избегали, так как давно заметили — что известно ему, тотчас неведомыми путями становится известно капитану… Том смотрел за хозяйством, но не боцманским, а настоящим — до моего прихода он кормил коз и кур, крутился на камбузе и делал вид, что помогает справляться с такелажем, хотя никогда ему в руки не давали самого захудалого шкота, зная, что не удержит. Всё, что он мог — завязать нехитрый узел либо подать конец…

Тома я уважал только за одно — он ни разу не сказал мне дурного слова.

И вот однажды перед рассветом вахтенные нашли его подвешенным к фока рею. Никогда не забуду его вытаращенных незрячих глаз и разбухшего языка… Как часто приходил он ко мне в ночных кошмарах, тянул худые свои руки, пытался сказать что то почерневшим этим языком! Несколько недель по ночам я боялся оставаться один и ложился под палубой, ближе к храпящим и бормочущим во сне морякам…

Тома зашили в мешок, положив в ноги камней из трюма, и по доске спустили в море. Тело с плеском ушло в воду, и земное существование моряка Тома прекратилось. Пока все следили за тем, как мешок уходит на глубину, я отвернулся и вдруг заметил Гарри, стоявшего немного в стороне. Облокотившись на планширь, он следил за погружающимся телом, и вдруг сплюнул в воду! Ни тени сострадания не заметил я на его лице. Это казалось странным. Ведь Том и Гарри открыто не враждовали, с чего вдруг столько злобы?

Капитан был в бешенстве. Он не сомневался, что Тому помогли покончить с собой. Но подозревать было некого, все относились к покойнику с мрачным равнодушием, не проявляя открытой ненависти или презрения. Все, кроме Гарри, подумал я.

Страсти понемногу улеглись. Но я не успокаивался. Легче всего поверить в самоубийство, чем в злую волю поселившегося среди нас убийцы. Но я не верил, что Том удавился. Он бы скорее прыгнул за борт. Поэтому оставалось одно — на борту убийца.

В каждом втором матросе мне мерещился сумасшедший, для которого лишить человека жизни не являлось грехом. От таких мыслей я еще больше замкнулся в себе; ещё больше отдалился от команды. И теснее сдружился с Джоном. Он казался единственным открытым человеком на корабле, за исключением, разве что мистера Дэвиса…

Джон во всём видел хорошее, парой слов он мог рассеять любые сомнения. Он утверждал, что Том болел, и боль его была так сильна, что он не в силах был терпеть. Рассуждения его были трезвы, слова убедительны. И я верил.

Но ночами я вспоминал, как прощались с бедным Томом. Сомнения возвращались ко мне. Гарри проявил презрительное неуважение к покойнику. И это последнее кощунство, пробуждало во мне подозрения.

Гарри был силён и глуп — два сочетания, радушно уживающиеся в одном человеке, порождают либо крайнюю душевную доброту, либо злобу. Гари был склонен ко второму. Сила его не была врождённой. Сильным он стал благодаря трём годам на испанских галерах. И это ожесточило его душу. Гарри стал угрюмым и раздражительным, и срывался по любому поводу. Чаще всего ему под руку попадал я. Он меня не бил, но смотрел так грозно и так грубо ругался, что я предпочитал обходить его стороной. У Гарри были дикие глаза, когда он злился. Глаза, не выражавшие ничего, кроме сдерживаемого безумия.

И я понимал, кто отправил беднягу Тома на суд Божий.

Глава 6. Бумаги старого моряка

Второе событие было менее заметным, но более значимым, и заняло все мои мысли в последующие пару месяцев.

Занят я был больше других, свободного времени оставалось мало. В такие минуты я брал тетрадь Генри Хетча и взбирался на фокамарс, чтоб меня не отвлекали. Уже давно привыкнув к качке, я не обращал внимания на вензеля, выписываемые мачтой. Обняв рукой стеньгу, я открывал тетрадь и пытался разобраться в каракулях и скорописи, в непонятных цифрах и схемах, изображённых нетвёрдой рукой, мало привыкшей к письму.

Несколько карт, сложенных в плотный потрёпанный конверт, были изучены мной ещё по пути в Бристоль. Там была не очень подробная карта Британии 1694 года, копия карты мира, довольно подробная карта Испанского моря и несколько крупномасштабных рисунков фарватеров с промерами глубины и углами поворота.

Особое внимание моё привлек лист, сложенный вчетверо и замотанный в отдельную бумагу. Это был рисунок острова, маленького островка, почти правильных круглых очертаний, окружённого рифами, со скалой в западной его части.

Карта была нарисована более профессионально, и сразу становилось ясно, что рисовал её не плотник, а человек, более привычный к перу. В нижнем левом углу красовалась тщательно изображённая Роза Ветров в окружении двух русалок и надувающих щёки бородатых повелителей бурь. Изображение корабля на извивающейся пунктирной линии указывало морской путь или проход между рифов, кои напоминали более острые зубы Левиафана. Пенные волны окружали остров, и разломанный надвое корабль со сломанными мачтами, нанизанный на два клыкастых рифа, служил предупреждением неосторожным мореходам.

Бросалось в глаза и отсутствие координат острова. Место, где из Розы Ветров исходили лучи широты и долготы, было тщательно заштриховано чернилами, и разобрать что— либо было невозможно. Не было сомнений, что сделано это было специально. Для чего? Что такого нахлодилось на том островке, чтоб скрывать его местоположение?

С обратной стороны карты были начертаны каракули, и я узнавал почерк Хэтча — он всегда вначале пытался вырисовывать вензеля, но далее уставал, и в итоге невозможно было разобрать каракулей. Так случилось и здесь — первую строку я прочёл без труда:

«Год 1655 от Рождества Христова, Око Посейдона.»

Начинать с даты было странным знаком, но надпись была именно таковой. Далее, более простым почерком, значилось:

«Nuestra Senora de la purа у limpia Conception». Испанский язык. Что значила эта надпись? Первые слова вызвали у меня мысли о любовных письмах донов идальго своим испанским красавицам, вот только какое отношение могли они иметь к карте небольшого атолла в неизвестном море? Я не мог понять.

Третья строчка состояла из нескольких цифр — «35 000 ф.» и «182 к. с.» и обозначения испанского креста с одинаковой длины лучами. Совсем непонятно, к чему всё это.

Последняя строка более напоминала рисунок мудрёного морского узла. Как я не старался, я смог разобрать лишь слова «песок», «отлив» и«полнолуние», но связать их воедино не представлялось возможным. Более походило на бред сумасшедшего, чем на связную запись.

В купе с картой лежал сложенный листок, исписанный на испанском. Он был до такой степени истёрт и замаслен, что будь даже надписи на английском, я вряд ли бы смог что‑либо разобрать. Ясно было одно — этот лист был много более старым, и зачитан не один десяток раз. А множество подчеркиваний и сносок говорили о том, что бумагу пытались расшифровать или перевести. Ни слова не понимая, я не мог судить о том, что это — письмо или страница из корабельного журнала. Более всего я склонялся к последнему, так как наличие большого числа цифр наводило на мысль о расчетах и координатах. Но точно сказать не мог, а прочесть и понять написанное без переводчика мне казалось невозможным.

Старик не вёл дневника или других записей. Да и писем не получал. Зато среди бумаг я нашёл лист с печатью и витиеватой подписью. В бумаге говорилось, что грехи его велики, однако за верное служение королю и отчизне все обвинения с именуемого Генри Хэтчем, уроженца Девоншира, корабельного плотника «Вайда», сняты и прощены властью и именем короля.

Это было помилование. Гром среди ясного неба! Так вот о каких грехах говорил он тогда. «Вайда». Я слышал о ней, и о Чёрном Сэме. Неужели Хэтч ходил под его флагом?

Что ж такого натворил старый плотник, чем искупил свою вину, что ему даровано было высочайшее прощение? Ещё одна загадка, которую я вряд ли смогу разгадать.

Чтение этих бумаг занимало меня, порождая множество вопросов, ответы на которые я хотел найти. Более всего желал я перевести загадочную страницу на испанском. Дошло до того, что я потихоньку украл из каюты капитана немного чернил и лист бумаги, выдрал из куриного крыла подходящее перо и однажды засел за копирование и восстановление этого документа.

Лист был затёрт так, что многих букв нельзя было разобрать, некоторые были размыты — возможно, бумага побывала в морской воде. Я никак не мог сложить буквы в слова, но когда я стал их тщательно копировать и выписывать, пробелы из едва различимых знаков заменять чёткими и твёрдыми буковками, надписи стали обретать более осмысленный вид. Там, где сомневался, я ставил троеточие, чтоб вписать букву позже. И вот однажды, когда работа перешла да вторую сторону листа, я вдруг сделал открытие, заставившее затрепетать моё сердце.

Новое словосочетание показалось мне знакомым, но лишь вписав третье слово, я вдруг понял, что уже видел его. «Nuestra Senora de …». Не на обратной странице, я проверил это. Так где? На карте! Но не только. Мне казалось, что ещё где‑то.

Остальные бумаги оставались в моём сундучке, и сломя голову я бросился в трюм за ними, чтобы убедиться, что не ошибаюсь.

Среди многих бумаг затерялась одна, неприметная, ничем не интересная, отброшенная мной в сторону за ненадобностью, но, к счастью, не выброшенная. Теперь я смотрел на неё по иному, осознавал новый смысл её присутствия в общей папке. Это была черновая записка на клочке бумаги, по видимому вырванном из книги, и я узнал почерк Хэтча.

«Nuestra Senora de la purа у limpia Conception», 600‑тонный 36‑пушечный корабль. Длина по ватерлинии 140 футов, экипаж 250 моряков и солдат. Спущен на воду в 1620 г. в Гаване как нао, а в 1639 г. прошел переделку в галеон, оснащен дополнительно более мощными орудиями и отправлен в Испанское море с целью охранения торгових и представительських судов Испанской короны, а тако же для перевозки ценных грузов.

Галеоп «Nuestra Senora de la purа у limpia Conception» продолжал службу в Америке до 1651 г, когда корабль погиб во время урагана».

Корабль! И не просто корабль, а галеон, охранявший и перевозивший сокровища Испанской короны!

Значит, старый плотник занимался поисками пропавшего золотого галеона?

И он знал, где искать.

На маленьком островке, затерянном в океане. Их тысячи, этих островков, да ведь нет нужды рыскать по всей Океании. Достаточно лишь взять в руки карту с указанием маршрутов, которыми когда — то ходили золотые караваны. И пройти тем же путём, осматривая все мелкие островки, подходящие под описание!

Дублон я просверлил и носил на шее, на бечёвке. Как память, как талисман, твёрдо поклявшись себе не расставаться с ним ни за что на свете. Я достал его, полюбовавшись золотым блеском на гладкой чеканке. И впервые я поверил, что у меня есть шанс найти еще сотню, тысячу таких же, ждущих где‑то на необитаемом клочке суши. Стоит только найти остров, названный Оком Посейдона.

У меня появилась Цель. Нужно было лишь найти средства для её достижения.

Глава 7. «Чёрное дерево»

Вскоре мы достигли цели путешествия… Гвинейский залив. Равнинный берег, покрытый густыми джунглями, приближался к кораблю.

Африка. Жаркая земля, которую я представлял в виде пустыни, открывалась буйством зелени. В голубом небе носились массы птиц. Устье широкой реки сливалось с морем, и на пологом берегу бродили странные, невиданные звери. Полоса белого песка плавно сливалась с плоской зелёной равниной, уходившей за горизонт, к вершинам далеких гор. Помню, увидев этот берег, я задержал дыхание в предчувствии встречи с ии чудесами этого, такого не похожего на родную Англию, мира.

Мы бросили якорь в устье реки, в самом глубоком месте. Рио де Падрау — так, по словам шкипера, называлась эта река. Тому подтверждением был высокий каменный столб, вкопанный на берегу лет двести назад португальцами, открывшими эти земли.

Команда высыпала на палубу. Сосредоточенные, к чему‑то готовые матросы возбуждённо переговаривались. Из их разговоров я наконец узнал о цели путешествия.

Охота за рабами!

Так вот что такое «Чёрное дерево»! Так называли людей, ставших товаром. Несчастных дикарей, чья судьба — работать с рассвета до заката и умереть ради того, чтоб белые могли покупать красивые вещи и хорошую еду.

Команда почти всем составом высадилась на берег, прихватив с собой провизию, мушкеты и кандалы. Шлюпка отчалила, возбужденные разговоры и гогот уставших от долгого плавания моряков еще долго разносились над водой.

Команда охотников скрылась в джунглях. Долгое время их продвижение сопровождалось стаями птиц, взмывавшими в небо над зелёным густым покровом. И мне почему‑то казалось, что эта недружелюбная земля поглотит их, растворит и не оставит даже памяти от чужаков, вторгшихся в её непроходимые дебри…

На корабле остались капитан, боцман, старый плотник, два матроса, кок и я. Несколько дней я наслаждался заслуженным отдыхом — мне нужно было лишь помочь приготовить еду на семерых. Боцман иногда подстреливал птиц на берегу, плотник удил рыбу, капитан пьянствовал на пару с коком, а я наслаждался отдыхом, любуясь красотой берега и неба над ним.

Однажды я сошёл на берег, за ракушками. Забредать далеко не рискнул — уж очень опасные твари водились в глубине этого континента. Я их не видел, но слышал, как рычали джунгли.

Вскоре я добрался до покосившейся стелы на холме. От отёсанного камня веяло временем. Он потемнел, стал пористым от постоянных ветров и частых ливней, но всё же сохранял форму четырёхгранного шпиля. Я пытался найти стершиеся от времени надписи, оставленные португальскими первооткрывателями Золотого Берега. Но это было бесполезно — даже камню не устоять перед натиском ветров и времени…

Что такое наша жизнь для череды веков? Лишь краткий миг. Сколько поколений назад здесь были люди, оставившие знак о своём пребывании. Где они теперь? Уж их потомки превратились в прах. А камень стоит. Но придёт час, когда и он расколется, рассыплется, станет пылью под ногами тех, кто придёт нам на смену.

Я положил ракушку к подножию. Как знать, может, через несколько лет такой же как я мечтатель приблизится к этому камню, найдёт ракушку и поймёт, что она здесь не случайно. И примет мой привет, привет из прошлого…

Вечерами мы по очереди несли вахту. Погода стояла спокойная, тихая, и работы на корабле практически не было — смотри за якорем да прячься в тени натянутого над палубой тента. На солнце доски палубы нагревались так, что невозможно было устоять на них босыми ногами.

Тень была удивительно коротка, солнце стояло над самой головой. Сумерек не было. Только что был ясный день, как вдруг наступала ночь.

Мы с плотником сидели на корме под фонарём. С земли доносились дикие визги, рычание, крики… Ночь была оживлённее дня.

— Ночь — время жертв, Билли, — говорил старый плотник, затягиваясь трубкой. — Это время, когда нечисть выходит на охоту, за свежей кровью. Здесь, в чёрных землях, рай для дьявола, ибо нет Бога в этих широтах, нет ни святой церкви, ни христова покровительства… Поверь моему слову, никто из команды не вернется, всех сожрёт дьявол… Все отправятся в его кровавую огненную пасть.

Он затягивался дымом, и табак в трубке раскалялся, подтверждая его слова.

От таких речей кровь стыла в жилах. К стыду моему признаться, я боялся ложиться спать в одиночку. Так и спал на палубе у кормового фонаря, под надзором вахтенного, с головой укрывшись парусиной. Спал некрепко, то и дело просыпаясь от дикого воя, доносившегося с берега. Во сне я видел наших матросов, окровавленных, безумных, молящих о помощи с тёмного побережья, и мне становилось жутко… Слышал ли я их крики, или то было рычание неведомых ночных тварей, я не мог разобрать. По утрам, с первыми лучами солнца, я вглядывался в песчаный берег, с трепетом ожидая увидеть страшное зрелище — разорванные тела моряков, не дождавшихся шлюпки и погибших на берегу. В двух шагах от дома, коим в этих чужих землях был наш корабль.

Несколько раз мы слышали дикий хохот, гвалт бесовской стаи, и плотник становился бледнее пены морской. У меня самого волосы становились дыбом, кровь до того стыла, что я не мог с места двинуться…

— Дьявол получил новую душу!!! — крестился плотник, а на выстругиваемом им нагеле появлялась зарубка в виде креста.

Он набожно целовал нательный крестик и осенял себя крестным знаменем. Более набожного человека, казалось, не сыскать во всём белом свете.

Боцман лишь презрительно сплёвывал, твердил что‑то о гиенах, но мы не слушали его бреда… Недалёкий человек, не видящий дальше корабельного бушприта, что он может знать о демонах и проклятиях? Если даже не знает о геенне огненной, путая её с земными тварями.

Дни шли за днями, не принося ничего нового. Я понемногу привык к странным и страшным звукам с побережья, и уже начинал верить боцману, утверждавшему, что крики то обезьяньи, не имеют никакого отношения к врагу рода человеческого…

Всё же эта странная земля была так непохожа на ту, что я оставил совсем недавно… Всё здесь было иное. Растения, погода, животные. Я видел летучих мышей размером с кошку, и кошек величиной с пони. В устье реки плавали ящеры, способные проглотить быка. Однажды, вдалеке, я увидал толстого единорога, бредущего к водопою. И огромных слонов с ушами‑крыльями и хвостом вместо рта. И длинноногих животных с огромными шеями, срывавших ветки с верхушек деревьев… Какие же чудеса видели мои товарищи в глубине континента? Временами я жалел, что не смог отправиться с ними.

Время шло. Чтоб я не бездельничал, боцман находил мне работу, за что я был ему благодарен… Устав за день, я имел больше шансов крепко уснуть ночью…

Иногда по ночам мне снилась мать. Узнав, что я работорговец, она отворачивалась от меня, и уходила, а я не в силах был её догнать, остановить, объясниться. Я был недвижим и безмолвен, скован по рукам и ногам, и, проснувшись, долго не мог придти в себя…

Команда вернулась спустя две недели. Длинная вереница связанных по трое чёрных, спотыкаясь, брела под охраной вооружённых матросов. Оборванных, таких же измученных. Но не павших духом, а наоборот, радостных и возбуждённых, предвкушавших уже близкий отдых.

Спотыкаясь, опустив головы, чернокожие покорно спускались в трюм, в подготовленный для них скотский загон… Неисповедимы пути Господни, говорил плотник, и Бог создал этих дикарей иными, чтоб разделить господ и рабов. Я удивлялся черноте этих людей, они казались мне обретшими плоть ифритами, духами из восточных сказок. Тёмные, как сама ночь, лишь ладони светлели да зубы сверкали жемчужным блеском. У меня мелькнула глупая мысль — если ударить негра, останется ли синяк?

Как всегда практичный штурман нагрузил плененных едой — фруктами, подстреленной дичью, странного вида кореньями или овощами. Капитан был более чем доволен трофеями. Вечером нас ожидал банкет.

Я смотрел на пленных, к стыду своему не в силах оторвать взгляд от девичьих фигурок, нагих, как греческие нимфы на картинках в книге. В нашем поселке женщины не позволяли себе никакой откровенности в одежде. Здесь же наоборот, жаркий климат не способствовал излишней стеснительности, и одежда туземцам была ни к чему.

Увидев мою растерянность и стыд, моряки тут же стали шутить и подтрунивать, выдавая скабрезные шуточки, чем еще более смутили меня. Покраснев и не найдясь, что ответить, я поспешил скрыться на юте.

Мистер Дэвис рассказал, что поход был не совсем удачным — вернулись не все. Двое были убиты неграми, один умер от лихорадки. Чернокожие оказали неожиданное сопротивление.

Оно и неудивительно, подумал я. Видимо, мы не первые — сколько ещё таких охотников за живым товаром побывало в здешних местах?

Вечером на берегу разложили огромные костры, жарили дичь и пили грог. Дикое, буйное веселье, в котором я не принимал участия, так как был оставлен на вахте… Что‑ж, никогда не жалел, что не принимал участвия в том разврате.

Еще два дня по возвращении отряда мы отдыхали и праздновали удачу на берегу. Специально для этого капитан выбрал двух негритянок постарше, и отдал их на потеху команде. Остальных запер под замок, и ключ носил при себе. Как он говаривал, нетронутый товар ценится в разы дороже. Я тогда не понял, о чём он.

На третий день мы снялись с якоря. Гвинейское течение относило подхватило нас, относя на юг. За Экватором мы должны были оседлать Южное Пассатное течение и сменить курс на Норд‑Вест.

Мы везли наш товар на плантации, где этих людей ждала тяжкая, но короткая жизнь. Из шеститидесяти двух пленных по пути умерло десять человек, и капитан, выбрасывая очередное тело за борт, винил нас в плохом уходе за рабами и сердито подсчитывал убытки. Часть из которых он обещал высчитать из премиальных команды. Негров он за людей не держал, и не ставил выше скотины. Но вот по цене…

Дикое ремесло — продавать живых людей. И я стал к этому причастен.

Глава 8. «Попутного ветра Билли Бонсу»

Следующее событие, изменившее меня и сделавшее тем, кем я есть, случилось спустя два месяца после начала нашего плавания.

Хэнки Манки перегнул палку. Стараясь выслужиться перед товарищами, показать, какой он рубаха парень, после очередной издевательской шутки надо мной он разошёлся и плюнул мне в спину.

Я мог пропустить мимо ушей оскорбительные слова; мне приходилось терпеть даже оплеухи от старших матросов. Но такого я вынести не мог. Плюют на падаль, на гниль, на нечто отвратительное, мерзкое и недостойное внимания. Я же был человеком, пусть тихим, но гордым. И я никогда не был трусом. Не стоит путать кротость с трусостью. Терпение моё лопнуло. Бросив ведро с морской водой, набранной для мытья котелка, я развернулся и влепил ему пощёчину. Смех матросов мгновенно стих. Хэнки замер, побагровевший, с пылающей щекой и испуганными, непонимающими глазами. А я стоял, опустив руки, но кипя от негодования и злости.

И тут все, кто был свидетелем происшедшего, засвистали, заулюлюкали, созывая остальных товарищей на потеху.

Мы же стояли друг против друга, молча, ничего не предпринимая. После удара я не знал, как быть дальше; а Хэнки был слишком потрясен, чтоб предпринять что либо.

Нас стали подталкивать в спину, как бойцовских петухов, подбадривая окриками и, видимо, принимая пари на победителя.

Я ударил.

Сильно, с размаху, кулаком. Раньше я никогда не поднимал руку на человека, даже не представлял себе, как это. А теперь, доведённый постоянными издёвками, всю накопленную тихую ярость выплеснул в этот удар. И Хэнки свалился на палубу, зажимая разбитый, кровоточащий нос дрожащими ладонями. Из глаз его хлынули слёзы, кровь смешалась с соплями.

Он заплакал.

Это было так неожиданно, что вся моя злость мгновенно улетучилась. Я знал, когда‑нибудь наступит момент, когда стану драться, чтоб защитить себя от унижений. И я представлял себе, как буду пинать ногами гада, поднявшего на меня руку. Но представшая моему взору жалкая картина охладила мой пыл. Я даже почувствовал уколы совести.

Я отвернулся, поднял ведро, снова набрал воды и молча пошёл на камбуз.

А утром всё изменилось. Униженный Хэнки драил палубу, смывая следы собственной крови. А меня команда приветствовала весёлыми окриками и необидным подшучиванием. Джон скалил зубы и подмигивал, показывая на опустившего голову Хэнка. Тогда я понял, что завоевал уважение этих жёстких, как кремень, людей.

Я выучил один урок, пригодившийся мне в жизни больше, чем все остальные, вместе взятые: миром правит сила. Сильный всегда на высоте, а слабому место у помойной ямы. Хищники и жертвы.

С тех пор Хэнки снова стал мальчиком для битья, а я — младшим матросом. Иногда Хэнки так смотрел на меня, что казалось, прожжёт дыру в спине. Я кожей чувствовал его взгляд. Я поминутно ждал подлянки, а то и ножа в спину — с него убудет… Я знал, что позора своего мне не простит.

Спал я крепко, хоть не всегда чутко. Потому перебрался поближе к матросам, под палубу. Так надёжней. Место моё было под рустерным люком, и перед сном я имел возможность любоваться звёздами меж рей и парусов. У экватора звёзды особенные, очень яркие. Они похожи на драгоценные камни, сверкающие цветными бликами в ночной тьме. И Луна здесь была другой, перевёрнутой, словно смотришь на неё, вися вверх ногами. И огромной, не в пример нашей. Всё в других странах не так, как дома. Иногда такие мысли нагоняли тоску.

Однажды ночью я спал крепче обычного. Не помню, что мне снилось, наверное, ничего, так как за день я страшно устал и уснул, лишь ввалившись в гамак.

Проснулся от шума и встряски, не понимая со сна, что происходит вокруг. Кто — то бесцеремонно перевернул мой гамак, и я шмякнулся на палубу, не соображая, где я и что происходит. Потому почти не сопротивлялся, когда меня схватили, связали и вынесли на палубу. Лишь тогда я стал вырываться, сообразив от боли в ушибленном при палении колене, что это не сон, а какая‑то дикая действительность.

Полуголые матросы, обвешанные страшными амулетами и раскрашенные, как черти, бросили меня к подножию трона, в котором я узнал капитанское кресло. Детали порою представляются яснее цельной картины. Где я и что происходит, я не представлял, а вот кресло узнал отчётливо.

В нём восседал полуголый великан в зубчатой короне, с треножным подсвечником в руке, на котором висело нечто, похожее на засушенную голову папуаса. Лунный свет освещал великана призрачным сиянием, играя бликами в звеньях толстой серебряной цепи на его шее и отражаясь в десятке медных зеркалец на плечах и животе. От этого всё тело великана сверкало в лунном свете, слепя отражёнными лучами. Сияло великолепием, вот как я сказал бы, не будь в тот момент так ошарашен и шокирован непонятным нападением.

Лицо сидящего на троне скрывалось в тени.

— Тот ли это человек? — спросил он знакомым голосом.

Я сомневался в том, что всё это наяву. Уж очень походило на сон, яркий сон, навеянный чужими звёздами. И в этом сне мне отведена роль жертвы.

Сон, или не сон, предстояло разобраться сию же минуту, так как меня начинала бить дрожь. Глубоко вдохнув, чтоб лучше проснуться и скрыть волнение в голосе, я спросил:

— Джон, что всё это значит?

От ответа веяло безумием:

— Молчи, несчастный, не тебе вопрос! На колени его!

Я не мог прийти в себя. Что происходит? Бунт? Сумасшествие? Спектакль?

— Парни…

— Ты ли тот несчастный, прозванный Уильямом Бонсом? Сухопутная крыса, пресмыкающееся из глухой норы?

Определённо, сумасшествие. Джон спятил от жары и повлёк за собой команду.

— Джон…

— Здесь нет никакого Джона! Ты стоишь перед Владыкой Морей!

Он поднялся во весь рост и навис надо мной, как скала над берегом.

— Что ты скажешь в своё оправдание, земляной грызун?

— Скажи сначала, в чём меня обвиняют…

— Разве ты не слышал обвинений? Ты виновен в том, что посмел считать себя морским волком, хотя на самом деле ты лишь береговая шавка. Ты виновен в том, что не чтишь морских обычаев! Ты виновен в том, что посмел посетить мои воды без жертвоприношения! Этого достаточно?!

Он поднялся во весь рост, расправив плечи и указывая на меня жезлом. Вокруг зашумели, зароптали, затопали ногами, ухая и сотрясая железками.

Тут я окончательно проснулся. Мысль обрела ясность, я начал понимать, что происходит. От сердца отлегло.

Джон выжидающе молчал. В команде стали раздаваться сдерживаемые смешки. Я перевёл дыхание. Хвала небесам, это не сумасшествие. Хотя весь этот фарс можно назвать и так. Уже уверенней я поднял голову. Осмотрелся, глубоко вздохнул свежий воздух, успокаивая стучащее от потрясения сердце. Луна склонялась к горизонту, проглядывала в паучью сеть вант правого борта. В её свете всё вокруг казалось нереальным, сказочным, волшебным. Покрытым серебром, как море. Лунная дорожка убегала вслед луне, бликами играя на спокойных волнах. И мне вдруг на миг померещилось, что это не команда «Кадогана», а действительно, Нептуново воинство поднялось на борт, чтоб убедиться — все ли достойны бродить по морям?

Наконец успокоившись, я произнёс:

— Готов искупить свою вину.

— Готов ли ты принять крещение? Готов стать Бродягой Морей?!

— Готов, о великий Нептун!

— Готов забыть о суше и отдать жизнь морю?

— Да.

— Готов обвенчаться с пеной морской, побрататься с волнами?

— Готов.

— Тогда прими в объятья море, как оно принимает тебя!

Ночь взорвалась улюлюканьем, свистом, смехом и приветственными криками. Меня подхватили на руки и, не дав опомниться, поволокли к борту. Серебристая поверхность вдруг понеслась мне навстречу, и я бухнулся о воду.

Верх и низ перемешались, я забарахтался, изрядно глотнув воды. Едва не захлебнулся. Безумие вернулось, на миг я попрощался с жизнью. Но неведомая сила, обхватив меня за пояс, повлекла наверх, к воздуху и свету.

Матросы вытащили меня за конец, обвязанный вокруг пояса. Волокомый линем, как рыба лесой, я был возвращён на палубу.

Когда я отплевался и пришёл в себя, «Нептун» возложил мне на плечо свой жезл:

— Нарекаю тебя Морским Волком, крещённый в пене и волнах экватора матрос Уильям Томас. Отныне и навек имя твоё — Билли «Косточка», и под этим именем о тебе узнает свет, от полюса до полюса, от океана к океану. Ходи по волнам с поднятой головой, как все честные моряки, заслужившие это звание.

Поздравления посыпались со всех сторон, меня хлопали по плечам и весело толкали. Джон дал хлебнуть обжигающего напитка. Так лунной ночью на экваторе, я впервые испробовал рому.

— Удачи Билли Бонсу, приятель! — сказал Джон, и крепко пожал мою руку.

Пртащили скрипку, устроили импровизированные барабаны из котелков и медных тарелок, и алеющий рассвет встретили музыкой и танцами. Капитан расщедрился на грог, пудинг, хорощий кусок козлятины и вяленую рыбу. Которую, кстати, ловили и сушили мы сами.

Редкий праздник у моряка в плавании, и уж тут мы повеселились вволю. Я так налакался ромом, что голова ходила оборотом, словно морская болезнь вернулась вывернуть наизнанку мои внутренности. Веселье завершилось после восхода солнца.

Я даже не помню, как набивали мне татуировку — трезубец Нептуна с подписью: «Попутного ветра». Данное свидетельство о морском крещении навсегда осталось на предплечье.

Часть вторая. ШТУРМАН

Глава 9. Ночной разговор

Прошло несколько лет. Мы ходили по морям, торговали. Маршрут наш составлял треугольник. В Европу — сахар, кофе и табак, В Африку побрякушки, в Новый свет слоновьи бивни, рабов и ценную древесину. «Чёрное и красное дерево» — каламбурил Хэнки Манки. Так мы и мотались, то наживая, то тратя, и в конечном итоге оставаясь при своём. За всё это время я смог накопить разве что на баржу, но уж никак не на шлюп или хотя бы барку. Рутина затягивала, и всё призрачней становилась надежда отправиться на поиски таинственного золотого берега, о котором я узнал из бумаг старого плотника. Я выучил их наизусть, как и карты мексиканского залива, и маршруты золотых караванов, и все острова, мимо коих они лежали. Все те, что были указаны на картах, доступных мне. Но ничего похожего на Око Посейдона я не находил. Этого острова словно не существовало, или он был так незначителен, что путешественники не находили нужным отметить его на своих картах.

Всё, что мне оставалось — это наметить маршрут будущего путешествия, копить деньги и ждать подходящего времени для начала поисков.

Команда менялась, одни люди уходили, их место занимали другие. Мистер Девис выделил меня как самого способного, и вскоре я стал его помощником. С его лёгкой руки я за пару дюжин месяцев вырос от юнги до помощника штурмана. Небывалый взлёт для сельского парнишки! И пусть я оставался на правах младшего матроса, но долю прибыли получал равную со всеми.

Мы с Джоном ещё больше сдружились. Я заметил, что ему как— будто тесно на этом маленьком судёнышке. Мы часто разговаривали, и Джон сознавался, что его влечёт к чему‑то большему. Более грандиозному, чем мотание туда‑сюда за товаром.

Однажды ночью, в тихую безветренную погоду, мы сидели на палубе. Спать совершенно не хотелось. Полная луна играла в волнах волшебными бликами, на небе ни тучки. Ночная прохлада казалась блаженством после дневного зноя. Мы болтали о всяком, и мало‑помалу разговор зашёл о будущем.

— Знаешь, Билли, это всё не то. Нет размаха! Что ты накопил за эти два года? Шиш да ни шиша.

— Отчего? Я скопил достаточно денег для того, чтоб поставить свой дом и обзавестись хозяйством.

— И это то, чего желает твоя душа?

Я не ответил.

— Вот именно, Билли, потому‑то ты и здесь, с нами, а не где‑нибудь в Англии копаешься в земле. Ты здесь потому, что у тебя открытая душа. Ты любишь простор, ветер, море! Потому мы сошлись, две неспокойные натуры. А другим то что надо? Надраться ромом да поваляться на берегу. Море для них — лишь возможность прокормиться, удержаться на плаву. Дай им денег — и они шагу на палубу не ступят. Нет в них свободы, нет души.

В словах Джона была правда. Большинство моряков выходило в море ради заработка, или наживы. Им скучны были чужие берега. Всё, что им нужно — это выпить и погулять, будь то грязный кабак в Лондоне или столик в тени пальм на Борнео — разницы они не заметят. Выполнил работу — и валяться в трюм или на палубу, и чтоб скорее рейс закончился, да высадиться туда, где таверны, азартные игры да распутные женщины. Порадоваться жизни, спуская денежки, да снова проситься на корабль, ибо к другому ремеслу они были неприспособленны. Они ничем не интересовались — ни навигацией, ни географией. Знали, какой шкот тянуть по команде — вот и ладно.

— При первой же возможности, Билли, я отчалю с корабля. Накоплю деньжат да открою свое предприятие. Буду ходить под своим флагом, а не горбатиться на других. Ведь что мы имеем с капитаном Скиннером? Ну да, втрое больше, чем обычные моряки на торговых судах. Да только какую прибыль мы капитану приносим? Что ни рейс, то состояние.

— Ну, Джон, он содержит корабль, закупает провиант, платит пошлины…

— Пошлины! Он живёт нашим трудом, а нам достаются объедки… Да я не об этом. Я о другом.

— О чём именно?

— Билли, я собираюсь покинуть корабль. Это последний рейс. Ты со мной?

— Куда? Что ты предлагаешь, Джон?

— Я предлагаю партнерство. Я знаю, Билли, что ты тоже откладываешь, ты ведь не пропойца, как другие. И по моим прикидкам, наших общих сбережений достаточно, чтоб зафрахтовать корабль и самим отправиться в плавание…

Я задумался. В предложении Джона имелся смысл, близкий моим стремлениям. Имея свой корабль, я смог бы наконец отправиться на поиски пропавшего галеона. И не надо накопить еще три года, собирая по монетке.

Всё время мои планы откладывались. Поначалу я хотел остаться на Гаити, где мы сдавали рабов. Но при дальнейших раздумьях я осознал, что без денег обречён прозябать в порту. Без возможности нанять даже лодчонку, не говоря уж о судёнышке. Поэтому мудро было отложить планы еще на один рейс к Чёрному континенту, и накопить достаточно хотя бы для аренды шнявы.

И потом, один бы я точно не справился, мне нужны были надежные люди для управления кораблём.

Тем временем Джон продолжил:

— Мы особенные, Билли. Понял ли ты это, или тебе ещё предстоит прозрение, но мы не такие, как все.

Как живут люди, Билли? Как они живут? Разве это жизнь? Подниматься на рассвете и идти на постылую работу, горбатиться день за днём ради куска хлеба для себя и своих голодных детей. Удваивать состояние богачам и получать за это нищенскую плату, достаточную лишь на то, чтоб не умереть с голоду и назавтра снова выйти на работу. Они мечтают накопить, собирают крохи, отказывают себе в еде, чтоб приобрести более удобное или просторное жильё, и не замечают, что жизнь проходит мимо. В один прекрасный момент они смотрят в зеркало, и не узнают того, кого видят. Перед ними старик, ещё вчера мечтавший о будущем, и они с ужасом осознают, что вот оно и пришло, будущее, но не то, о котором они грезили. И даже если есть у них лучший дом, и достаточно денег для хорошей еды, всё это оказывается ненужным. Таким пошлым, ничтожным. К чему всё, если молодость прошла, за дверью уж стоит Старик, и в его руках последние песчинки в часах отмеряют оставшееся им время. И что они видели в своей жизни? Дом, дорогу к работе, редкие скромные праздники. Они не видели рассветов и закатов над океаном, они не дышали свежим горным воздухом и не пили студёной родниковой воды. Они не наслаждались пением райских птиц и не познали вкуса сладких плодов, что дарит южная земля… Они не видят ничего, кроме добровольного рабства, и рады этому, не замечая собственной убогости среди толпы таких же несчастных, как они сами. Они живут, как все, и думают, что это правильно. Именно потому они не заслуживают участи лучше той, что уготована им с рождения…

Меня поразили его слова. Я никогда об этом не задумывался, но во мне всегда жило ощущение, что свою жизнь люди сами превращают в страдание. Что мешает подняться, расправить плечи, рискнуть пойти к новому? Страх перемен? Обычная лень, желание плыть по течению, потому что так легче? Я вспомнил старика отца. Что хорошего видел он в своей жизни? Вся его радость заключалась в том, чтоб посидеть с друзьями за бутылкой дешёвого пойла, обсуждая отсутствующих или споря о том, о чём на самом деле все за столом имели лишь смутное представление. И на этим всё светлое для него в этой жизни исчерпывалось.

Джон был особенным. Это я сразу почувствовал, ещё тогда, в таверне, когда слушал его рассказы. Манеры, слова, весь его вид так настолько не походили на привычное мне с детства, что я чувствовал себя словно в другом мире. И лишь теперь я понял, что так и было. Я был среди свободных людей, выбравших свой, особенный путь. Они плыли против течения, шли против толпы, наперекор обычаям и запретам, принятым лишь для того, чтоб держать слабых людей в том ярме, в которое они же сами добровольно впряглись. И я с гордостью ощутил, что я часть этого мира, в котором место лишь сильным, свободным, гордым людям. Товарищам, вроде нас с Джоном.

Надёжнее Джона я людей не знал. Почему до сих пор я ему не открылся? Может, пришло время?

— Знаешь, Джон… — начал я.

— Да? — он выжидающе посмотрел мне в глаза.

— Идея твоя мне нравится. Но я бы хотел кое‑что добавить. Вернее, изменить.

— Билли, ты как всегда, тянешь линь перед канатом. Говори прямо.

— Если мы арендуем корабль, нам не обязательно рисковать всем в таком длинном плавании, как Тихоокеанский переход.

— Билли, ты прям как стряпчий! Весь в идеях и цифирях, успевай только карман пошире открывать. Ты придумал иной способ заработать большие деньги за короткое время? Горю нетерпением услышать!

— Джон. Работорговля — не единственный способ обогатиться.

Джон рассмеялся.

— Неужели ты предлагаешь мне заняться морским разбоем? Уж от тебя‑то такого я не ожидал!

— Да нет, Джон, убереги от этого господь!

— Так что же?

— Я говорю о поиске… ну, о…

Я замялся. Стоит ли говорить?

— О поиске чего? Не Эльдорадо ли?

— Почти.

— Эх, Билли, мечтатель ты! Небось, приобрёл одну из тех карт, что мошенники впихивают наивным юнцам? Не верь в лёгкую удачу, Билли, она таит в себе угрозу.

Я промолчал. Почему‑то слова Джона подействовали на меня отрезвляюще, и я вдруг опомнился и решил пока не выдавать своей тайны.

Джон понял меня по своему.

— Так и есть! — расхохотался он. — Ну, давай обсудим это позже, когда у нас будет корабль. А то мы напоминаем двух охотников, деливших шкуру неубитого медведя, и оставшихся без штанов.

Он снова расхохотался, как всегда громко, никого не стесняясь и плюя на приличия.

— Ты мне просто скажи — ты согласен, ты в деле? Уйдёшь со мной?

Он протянул руку, и я не раздумывал перед тем, как плюнуть в ладонь и закрепить договор рукопожатием. Тайна моя пока оставалась тайной. Всему своё время, говорил Джон, и в этом я с ним согласен.

Глава 10. Каторжник

Однажды Джон притащил на борт птицу.

Мы пристали к берегу у большого посёлка, и свободные от вахты моряки ринулись на берег. Мы же с Джоном пошли на рынок, посмотреть местные диковинки.

Там мальчишка продавал попугая. Тот сидел на жерди, ничем не привязанный, и даже не делал попыток улететь.

Птица сразу привлекала внимание. Это был большой попугай из тех, что стаями кружат над деревьями в экваториальных широтах, оглашая воздух щебетом, свистом, криком и карканьем. Я иногда задумывался — а есть ли у попугаев собственный язык, или они только и умеют, что повторять за всеми, кого слышали однажды?

Этот попугай был особенный, сразу видать. Он деловито клевал сочный фрукт, цепко обхватив его когтистой лапкой, и не обращал никакого внимания на зевак, что разглядывали его. Лишь когда кто‑нибудь приближался слишком близко, попугай отворачивался, прикрывая собой сладкое угощение. Как жадный мальчик, что не желает делиться. Но стоило протянуть руку, как начинал щёлкать острый, загнутый клюв. Птица была не из тех, кто так просто расстаётся со своей добычей.

Ярко‑зелёный попугай с переливчатым оперением и буйным нравом пришёлся по душе Джону. Когда с угощением было покончено, Джон протянул руку к птице, позвав её, как зовут куриц в деревне. В ответ прозвучало цоканье и испанская брань. А затем попугай восславил Фердинанда. Джон расхохотался так, что за бока схватился.

— Сколько стоит твоя птица, малыш?

— Два песо, господин.

— Всего лишь?

— Да господин, птица ценная и умная.

— И чем же он такой умный?

— Птица знает, что говорит, не просто повторяет. Если к ней добром — она говорит «Родриго молодец», а если обижать — ругается.

Мы, конечно же, не поверили, но тут птаха снова запела оды на испанском, и Джон, рассмеявшись, сказал:

— Беру, раз уж она такая умная!

— Это Он, господин. Родриго. Амазонский попугай.

Мальчик открыл дверцу клетки и положил внутрь ещё один фрукт. Попугай бочком перебрался с плеча мальчишки ближе к клетке и, помогая себе клювом, забрался внутрь.

Когда клетка перешла из рук в руки, мальчишка сказал на прощание:

— Отпускайте его погулять, господин. Родриго любит гулять.

— Так он же сбежит!

— Не сбежит, Родриго плохо летает, всегда сидит.

И мальчишка убежал.

Я спросил Долговязого:

— Зачем тебе эта курица?

— Научу этого сеньйора славить Англию. — Рассмеялся Джон. — Ну что, пташка? Слава королю Георгу?

— Каброн!

Капитан Скинер спросил о том же:

— И зачем ты притащил на корабль эту курицу, Джон?

— Капитан, это особенная птица, вы только послушайте.

Но птица молчала. Родриго сидел, как надутый петух, и молчал. Когда к нему заглядывали, он попросту поворачивался задом и задирал голову.

— Курица с характером! — смеялся Джон, просовывая в клетку кусочки фруктов. Но те оставались нетронутыми.

А потом попугай показал фокус. Клетку повесили под палубой, у люка, чтоб солнечный свет радовал его птичью натуру. И вот, на глазах у нескольких матросов, попугай хитро изогнулся, просунул клюв между прутьями и поднял щеколду.

Недолго думая, зловредная птица взмахнула крыльями и была такова. Никто и с места не успел сдвинуться, чтоб помешать этому нежданному побегу. Прокричав на прощанье — «Карай! Кар‑рай», птица взлетела выше грота и устремилась прямиком к берегу.

— Вот так не летает… — только и смог пробормотать Джон.

Джон снова пошёл на рынок. Он недолго бродил. Стоило взять за грудки первого же пяньчужку, как тот выложил, где стоило искать хитрого мальца с птицей. Оказалось, попугая он продавал не впервые. Нам просто повезло, что мы не сразу снялись с якоря, а раньше успели убедиться, как не умеет летать эта птица.

А вот забрать попугая оказалось проблемой. Как только оборванец завидел Джона, как сразу же начал орать так, словно из него жилы тянули. Тут же ему на подмогу бросилась куча местных бездельников. Не вооружись Джон длинной жердью, там бы его и затоптали.

Разогнав толпу, Долговязый молча взял птицу за шею и, не обращая внимания на возмущённые хрипы, сунул в мешок.

Джон вернулся на борт злой и возбуждённый, и грозился сварить суп из глупой птицы, навлёкшей на него такие неприятности. Он вытряхнул попугая из мешка на пол, схватил за крыло и грубо затолкал обратно в клетку, а саму клетку накрыл мешком и обвязал бечевкой.

Полночи из клетки доносились возмущённый свисты и испанские ругательства. Но никто не обращал на них внимания — в нижнем трюме редко кто бывал.

В новом походе мы загрузили в трюм почти семь десятков рабов. Кстати, я узнал, что на других кораблях рабов грузили ещё и в загон на палубе. Но наш капитан поступал мудро. Он скрывал свой груз, так как разрешения на подобную торговлю не имел. Негров не покупал на рыботорговых рынках, а добывал сам. При этом риск был больше, но и прибыль соответственно.

Капитан строго приказал не открывать клетки, и ключ всегда носил при себе.

Но однажды великан Гарри взломал замок в той части, где были молодые девушки.

С хохотом он ворвался внутрь, чуть не насмерть перепугав бедных негритянок, и прямо там, на месте, повалил одну из них на солому…

Когда мы прибежали на крики, было уже поздно. То ли от неосторожности, то ли от злости, но Гарри так набросился на несчастную чернокожую девушку, что свернул ей шею. Когда мы оттянули Гарри, она осталась лежать недвижимо, хрипя и всхлипывая. Гарри с трудом скрутили и поволокли на палубу.

А она лежала еще пару дней, глядя перед собой, с опухшей шеей, недвижимая. Пока не умерла, и капитан приказал бросить её за борт, без слов и молитвы, излишней для этой дикой души…

Капитан Скиннер был в ярости. Особенные рабыни ценились много дороже обычных, а эта к тому же считалась красавицей даже по европейским меркам, и капитан планировал выручить за неё изрядную сумму. И Гарри нарушил эти планы. Капитан поставил провинившегося перед выбором — либо в возмещение ущерба он лишается всей доли от этого плавания, либо получает обычное наказание, принятое на корабле. Гарри выбрал второе.

Событие это, глубоко печальное, но практически обыденное, повлекло за собою другие и нарушило все наши с Джоном планы. Вернее, дало жизнь новому плану, в результате которого мы экономили наши сбережения. Но об этом подробнее.

Глава 11. Заговорщики

Я всегда спал чутко. Раньше прятался в шлюпке, под банками. Теперь там стало тесно, и я перебрался на палубу под шлюпкой, организовав себе уютное гнёздышко из старой парусины. Матросы в основном спали подвесив гамаки в кубрике, под палубой полуюта, Я же до сих пор предпочитал свежий воздух и жёсткое ложе.

И вот однажды поздно ночью, повернувшись, чтоб растянуть затёкшие ноги, я услышал тихие шаги. Кто‑то старался двигаться бесшумно, и это меня насторожило… Что за причина таиться? Любопытство взыграло во мне, и я решил незаметно проследить за ночным бродягой. Тихонько выглянув из‑под парусины, свисавшей с бортов шлюпки, я увидел фигуру, бесшумно скользнувшую под решетку трюма на шкафуте. Подождав мгновенье, я выскользнул из своего убежища, и так же крадучись, двинулся следом. Луна светила в трюм, квадраты света от решетки гуляли по нижней палубе, высвечивая мешки, тюки и связки канатов. Я осторожно заглянул вниз, хоть мне и казалось, что сейчас из люка вынырнет рука и злодей схватит меня за волосы. Сердце заколотилось, я замер. Слышно было лишь скрип снастей и плеск волн. Лишь спустя несколько минут я собрался с духом и нырнул в густую темноту трюма. Сначала ничего не увидел, кроме высвечиваемых луной тюков, слышал лишь обычные скрипы старого дерева. А затем из глубины донеслись голоса…

Кто‑то едва не срывался на крик.

— Я размозжу ему голову! Кровь всю выпущу из твари, но сперва он поползает на коленях, умоляя меня об этом…

— Потише, Гарри, угомонись. Или ты хочешь, чтоб нас услышали и повесили вниз головой на рее? Всему свое время, нас слишком мало, чтобы бунтовать в открытую…

— К черту бунт! Я лишь хочу перерезать глотку этому ублюдку…

— И что дальше? Не думаешь ли ты, что после этого ты станешь капитаном, Гарри? Да шкипер попросту прикажет заковать тебя в кандалы, и поверь мне, команда немедленно выполнит его приказание, не смотря на все свое недовольство. Нет, вначале мы должны заручиться их поддержкой, и лишь тогда предпринимать какие‑либо шаги…

Возникла пауза. Я замерел от ужаса и не дышал,… Голоса я узнал сразу. Так вот каким образом Джон решил получить в своё распоряжение корабль!

Второй голос принадлежал Гарри Великану, которого капитан Скиннер недавно приказал выпороть.

Я услышал нечто такое, о чем не должен был догадываться, и не знал, что делать дальше. И перед моими глазами вновь предстал бедолага Том. Не по той ли причине он отправился в чистилище, что так же, как я, услышал то, что не касалось его ушей?

Тихонько, не оборачиваясь и глядя на две тени в темноте, я попятился, сделал шаг назад, затем другой, дрожа при мысли, что заговорщики покинут своё убежище и заметят меня. Я уж собирался обернуться и бесшумно бросится наутёк, как вдруг уперся спиной во что‑то мягкое, чего не должно было быть в проходе. Сердце мое ухнуло в холодную бездну, и не успел я вскрикнуть от ужаса, как жесткая ладонь закрыла рот так, что я не мог вздохнуть…

— Чем ты здесь занимаешься? Хочешь своровать что? — прошипел у меня в ухе сердитый шепот, и я воспрянул надеждой. Я узнал голос боцмана. Теперь я боялся одного — как бы он случайно не выдал нас заговорщикам…

Он развернул меня к себе, держа за плечи, и в свете луны я увидел его бледное длинное лицо. Я смог судорожно вздохнуть, ужасно боясь выдать себя громким звуком. Не в силах произнести ни слова, я знаками показал мистеру Бёрку, что нужно молчать. Но он и не собирался шуметь, а лишь пытливо смотрел мне в глаза, ожидая дальнейших объяснений. Я не мог унять глухого сердцебиения, и лишь судорожно всхлипывал, пытаясь произнести хоть слово.

А между тем мозг мой лихорадочно работал, соображая, как быть дальше. Выдать друга я не мог, в то же время с радостью выдал бы Гарри. До сих пор не забыл бедного Тома.

— Мистер Бёрк, я искал Проглота…

— Проглота, говоришь? И на кой он тебе понадобился ночью?

— Крыса, сэр… Она шебуршит и не даёт уснуть.

Боцман не поверил. Он испытующе вглядывался мне в глаза.

— Что ж ты так трясёшься? Неужто так меня испугался?

Я думал лишь о том, чтоб поскорее убраться отсюда.

— Простите, сэр… — прошептал я. — Давайте поднимемся на палубу…

— Ты чего‑то боишься? — спросил он, заглядывая в мои глаза, и я вновь вздрогнул — не услышали ли нас?

Мне было жутко. В лунном свете белки глаз боцмана сверкали, казалось, что не мистер Бёрк, а бледный мертвец уцепился своими когтями и сейчас вдруг рванет к себе, вопьется в горло. И вдруг пришла мысль — а сам то он что тут делает? Ведь вахта не его…

— Нет, не совсем. Мне просто дурно стало…

Он отпустил мои плечи. Я с опаской взглянул назад, за ящики… Ни движения. Услышали ли нас?

— Что ты слышал? — вдруг спросил мистер Бёрк.

К этому моменту я твердо решил не выдавать Джона, что бы ни случилось.

— Ничего, сэр. Просто я продрог, искал место потеплее для сна…

— Врешь! — голос боцмана вдруг стал твердым и слишком громким. — Ты что‑то задумал!

Я застыл. Никогда раньше не повышал он свой голос. Теперь я не сомневался, что мы услышаны. Оставалось лишь надеяться, что Джон не догадается о том, что я подслушивал.

— Н‑нет, сэр…

— Ты знаешь что‑то, о чем должен знать капитан? — спросил он напрямую, с дьявольской проницательностью, и мне стало не по себе. Неужели он догадался обо всем? Тогда нам конец — громила Гарри запросто свернет шеи обеим, и вскрикнуть не успеешь.

— О чем вы, сэр? — голос мой дрожал, но я стоял на своем… — Я ничего плохого не сделал…

— Билли свой парень! — вдруг раздался за моей спиной голос. — Он ни за что не выдаст друзей. Правда, Билли?

Джон вышел из тени.

Гарри стоял за спиной Джона. В его руке отливала огнём сталь.

— За борт его, капитанского прихвостня!.. — зашипел он.

— Гарри, не суетись. Уверен, Билли с нами.

— Так ли это? Он всё вынюхивает.

Гарри схватил меня за ворот, меня едва не стошнило, так дурно от него пахло. Щека моя почувствовала холод клинка.

— Что, щенок, вынюхиваешь? Тебя Скиннер подослал? — он впервые неуважительно назвал капитана просто по имени.

— Н‑нет… — голос мой дрогнул.

Я набрал в грудь побольше воздуха, и вдруг, неожиданно для себя самого вскрикнул:

— Убери от меня руки!

Желудок мой сжался в комок, так испугался я собственных слов.

— О, щенок рычит! — Гарри демонстративно отстранился, но меня не пустил.

— Отпусти его, Гарри! — снова я услышал голос Джона.

Это меня приободрило.

— Руки!.. — сказал я уверенней, и Гарри ослабил хватку.

— И что? Отпустить тебя к капитану, поплакаться?

Кровь ударила мне в голову.

— Сам иди, плачься! Я никогда никому не рассказываю то, что не нужно!

Может, говорил я несколько сумбурно и срывался, но Гарри вдруг отпустил.

Мне не понравилось, что мистер Бёрк всё это время безучастно наблюдал, в то время как Джон хоть как то вступался за меня.

— Вот видишь, Гарри! Я ж говорил, что Билли славный парень, есть в нём стержень, и он на нашей стороне. Билли?

— Я не знаю, что вы затеваете, но капитан мне не друг и не отец, и я не собираюсь о чём‑либо ему докладывать. Это ваше дело…

— Ваше? — Гарри вновь завёлся. — Да нет, малыш, НАШЕ. Ты теперь либо с нами, либо…

— Либо?

Гарри вновь приставил нож к моей щеке.

— Либо концы в воду…

Я промолчал. Я не мог говорить.

— Я…

— Да?

— Я с вами…

Я понял, что боцман в курсе. Недовольство капитаном было шире, чем я предполагал. Оно и неудивительно — людям всегда мало того, что есть, и постоянно хочется больше. А капитан Скиннер щедростью не отличался. В конце концов, жадность его и сгубила.

Глава 12. Капитан Ингленд

На марсовой площадке качало немилосердно, но зато здесь было прохладно. Зной, отдаваемый досками палубы, не достигал середины мачт, и даже смолой и дёгтем тут почти не воняло. Я дышал всей грудью, всматриваясь вперёд в поисках земли. Голубое небо без единой тучки, чистое до самого горизонта, сливалось с морем. Трудно было различить, где проходит тонкая граница между небесной синью и морской лазурью. Любуясь уходящими вдаль барашками волн, я не сразу заметил белое пятнышко, похожее на пушинку, гонимую волной.

— Парус на три румба влево! — закричал я, рассмотрев то, что привлекло вдруг взгляд.

Пушинка росла, увеличивалась, стали различимы обводы корпуса и иглы стеньг над парусами. Три мачты, две орудийные палубы — порты были открыты, нетрудно было различить жерла пушек, выглядывающие из бойниц. Грозное предупреждение.

Корабль приближался, следуя к нам фордевинд под всеми парусами.

В мирные времена корабли часто сходились в море, для обмена новостями или товаром. Наш капитан предпочитал расходиться курсом. Но на этот раз разойтись было не суждено. С завидным упорством чужой парус преследовал нас, ложась на левый галс, наперерез нам. Я мигом спустился вниз, хотя сверху чувствовал себя в несколько большей безопасности, чем на палубе.

Как не бесился капитан, но встречи этой избежать не мог.

Корабль приближался, скоро можно было различить флаг…

— Пираты! — в ужасе закричал второй вахтенный, на корабле началась суета, более похожая на тихую панику. Капитан ринулся в каюту, и я неожиданно для себя самого побежал за ним. Я хотел спросить, что предпринять, но капитан Скиннер вскочил в каюту, не позаботившись запереть дверь. Я остановился, не зная, как быть дальше. Мне вдруг стало любопытно, куда ж он так спешил? Спрятавшись за переборкой, я стал наблюдать за ним в щель.

Как я и предположил, капитан первым делом бросился к тайнику. Он поднял несколько дощечек пола и вытащил шкатулку, затем заметался по каюте, прижимая ее к груди, видимо не зная, куда пристроить понадёжнее. Затем решился. Вынув из шкатулки мешочек, он дрожащими руками высыпал его содержимое в початую бутыль с вином. Всё остальное запер обратно на замочек и, не найдя лучшего места, спрятал обратно. На всё это у него ушло всего несколько минут, и я не мог не удивиться его сообразительности в трудную минуту. Решив более не рисковать, я тихонько поднялся на палубу.

Корабль под чёрным флагом медленно приближался.

— Капитан! Это пираты! — раздался крик штурмана — Они сигналят лечь в дрейф!

Капитан поднялся на палубу.

— Выполняйте, мистер Дэвис… — устало и как‑бы обреченно произнес он. — Нам не уйти, может, сумеем уладить дело миром…

Мы повернули против ветра и взяли рифы.

Чужой корабль приближался. Медленно, очень медленно… Мы томились ожиданием на палубе, и я молил бога, чтоб всё закончилось быстрее. Пираты… Жизнь наша теперь была в их руках. Мысль эта была мне невыносима. Сидеть и ждать милости от грязного отребья, положиться на христианское милосердие людей, отказавшихся чтить божьи заповеди?

Корабль приблизился на расстояние выстрела. Я смог разглядеть людей, столпившихся на полубаке, и две пушки по сторонам от бушприта, у крамболов. Возле пушек стояли люди с дымящимися пальниками. В их намерениях не приходилось сомневаться.

Корабль был прекрасен. Его палуба возвышалась над нашей футов на десять. А над форштевнем, на княвдигеде красовалась великолепная фигура мускулистого воина щитом в руке.

— «Король Джемс»… — прошептал кто‑то рядом со мной.

Я не обратил на его бормотания внимания. Мною всецело завладела резная фигура. Словно живой бог, превратившийся в дерево, указывал путь кораблю. Я не мог оторваться от любования искусством, с каким была выполнена резьба, и даже не замечал, что отступаю вдоль борта к корме, следуя за движением встречного судна. Лишь когда я ухватился за стойку кормового фонаря, то понял — корабли сблизились борт о борт, и сейчас будет решаться наша судьба.

Капитан «Короля Джемса» стоял на полуюте, и вид его был таков, словно сам король Ост‑Индии вышел на палубу приветствовать своих подчиненных. Он был в великолепном новеньком синем камзоле, обшитым золотом, с начищенными до блеска золотыми пуговицами, в широкополой шляпе с огромным пушистым пером. Наряд подчеркивал красный вышитый кушак с заткнутым пистолетом, тоже инкрустированным золотом, и замечательная шпага.

Странный контраст со своим капитаном являла команда. Пёстрая шайка сгрудилась у борта корабля. Полуголые, дикие, возбуждённые предвкушением добычи… Я смотрел на эту вооруженную до зубов толпу, и в сердце проникала дрожь. Жизнь ждёт нас, или смерть? Чего ждать от этих людей? Их грубые выкрики и свист не придавали уверенности в благополучном исходе переговоров. Эти люди готовы убивать, откажутся ли они от своей жажды крови?

Нас ждали, размахивая оружием. Порты были открыты, и я заметил в глубокой тени за стволом пушки огонёк фитиля. В любой момент из ствола могли вырваться дым и пламя вслед ядру, несущему смерть.

Капитан Скиннер надел свой лучший кафтан, и прицепил на пояс саблю, в знак своего особого статуса. Мы были безоружны, чтоб не провоцировать пиратов на кровопролитие. Джон усадил на плечо Каторжника. Последнее время он таскал попугая с собой повсюду, приучая к плечу и бормоча слова, которые, по его мнению, тот должен был знать.

Капитан первым поднялся на борт корабля, за ним Джон, как старший матрос, мистер Дэвис, я и Джейк — на случай, если понадобится переводчик.

Я нёс шкатулку с подношением, коим капитан Скиннер надеялся задобрить противника.

— Добро пожаловать на борт «Короля Джемса» капитан…

— Капитан Скиннер, — по предварительной договоренности представил капитана мистер Дэвис. — А я помощник, Хоуэлл Дэвис.

— Капитан Ингленд, к вашим услугам. Очень приятно, джентльмены. Надеюсь…

Заранее заготовленная речь была прервана самым неожиданным образом.

— А, капитан Скиннер! Вы ли это? — раздался вдруг крик с бака, и наш капитан вздрогнул.

К нему ринулся здоровенный матрос.

Видимо, капитан узнал его, ибо страшно побледнел и вот‑вот, казалось, грохнется без чувств. Матрос же остановился, схватив капитана за шиворот. Выражение лица моряка не предвещало ничего доброго. Он едва сдерживался от ярости.

Всё происходило слишком быстро. Мы не успели подняться на борт, как попали в неприятности.

— Видит Бог, как давно я мечтал с вами свидеться! Узнаёте ли вы своего давнего подчинённого, Майка Эванса? Или забыли? Провидение милостиво, и вот вы здесь! Я пред вами в великом долгу, и теперь уплачу за все вашею собственною монетой.

Матрос встряхнул белого, как мел, капитана Скиннера, и обернулся к капитану Ингленду.

— Сэр, простите мою горячность. Вы позвольте мне принять в гости моего старого командира?

Ингленд выдержал паузу. Отвернувшись от неприятной картины, он спросил, ни на кого не глядя:

— Вы знакомы, мистер Бартон?

— Имел честь плавать с капитаном Скиннером… Пока не был продан оным на военный корабль!

Ингленд вздохнул, словно сожалея о случившемся.

— Не ожидал такого… Мне очень жаль. Но не могу сомневаться в действиях своего помощника… Что‑ж, капитан Скиннер прошу меня простить, но я не могу запретить своим людям пообщаться с вами, ведь вы старые знакомцы, верно? Не смею мешать вашей встрече, и посему спешу откланяться. Всё же я ожидаю на аудиенцию полномочного представителя вашей команды. Редко в этих водах встретишь джентльмена, несущего вести с родины. Надеюсь, мои товарищи не будут к вам негостеприимны?

Последние слова относились к пресловутой команде. Что меня порядком поразило. Неужели капитан не распоряжается на собственном корабле?

С этими словами он действительно слегка поклонился и неторопливо, с достоинством, скрылся в каюте.

Мы остались на милость его матросов.

— К оружию! — вскричал Скиннер, едва не задыхаясь в крепких руках своего бывшего матроса. Тот презрительно оттолкнул его, как нечто мерзкое.

К оружию. Кабы не так. У нас были лишь матросские ножи. Капитан сам отказался выдать нам сабли и пистолеты, надеясь избежать боя. Кто будет драться при столь неравном раскладе? Нас было втрое меньше.

Капитан еле удержался на ногах, вовремя ухватившись за ванты.

— К бою! — вновь вскрикнул он, выхватывая саблю.

В неожиданных ситуациях люди иногда не отдают себе отчёта в собственных действиях.

Джон спохватился первым. Не успели мы пошевельнуться, как он со всего маху вдруг саданул капитана кулаком по голове, и тот свалился навзничь. Джон наступил ему на руку и отобрал саблю.

— Джентльмены! — произнес он, выставив саблю перед собой, и глядя спокойным взором на толпу вооруженных моряков. Обращался он скорее к матросу, узнавшему Скиннера. — Нам не известны ваши счёты с капитаном Скиннером, но смею вас заверить, мы не собираемся становиться на его защиту, ибо сами вдоволь натерпелись от его самоуправства. Посему он ваш. Если же вам нужны и наши головы, поверьте, так просто вы их не получите!

Пираты стояли, готовые разорвать нас в клочья. Они словно ждали команды. Повисла тяжелая тишина. Я перестал дышать. Появилось ощущение, что жизнь моя легла на невидимую чашу весов, и стрелка замерла. Склонить её в ту или иную сторону могло одно лишь слово, одно неверное движение.

— Слова, достойные смельчака! — ответил после минутной паузы моряк. — Докажите их делом, и мы помиримся!

— Забирайте его! — ответил Джон, пнув ногой скулящего Скиннера, низвергнутого и жалкого.

Шайка разбойников кровожадно завыла, заулюлюкала, загоготала. Жертва была найдена, цена уплачена. Как стая голодных псов, разошедшаяся толпа бросилась на свергнутого капитана и, избивая, потащила на бак.

Бывшего капитана привязали к мачте. Он то ругался, то молил, то начинал плакать. Чем очень веселил своих мучителей.

Я стоял, словно в грязи измазанный. На душе было так мерзко, так мучительно, словно я совершил гнуснейшее предательство. Впрочем, так и было. Это был наш капитан, каким бы плохим он нам не казался. И вот так стоять и трусливо смотреть на расправу было выше моих сил.

Отобрав ножи, о нас как будто забыли. Мы, как идиоты, толпились у бортов, в то время как команда Ингленда занялась грабежом «Кадогана». Джон безучастно смотрел на бесчинство, творимое на наших глазах. Даже Каторжник молчал, втягивая голову в плечи, словно чувствовал общее настроение.

Мистер Дэвис с Джейком были приглашены в каюту капитана, как выразился худой, как хворостина, человечек, по виду казначей: «Для обсуждения условий дальнейшего сотрудничества».

Грабёж они назвали «эксприорприацией», и всё мало‑мальски ценное было в кратчайший срок доставлено на палубу «Короля Джеймса» и свалено в кучу на шканцах… Меня поразило, что содержимое наших рундуков воры почти не тронули! Лишь проверили на наличие денег. Личные же вещи, иногда довольно ценные, остались на местах. Зато капитанская каюта была опустошена едва ли не до голых досок, как и лучшее продовольствие из трюма.

На палубу был доставлен винный запас капитана Скиннера, и началась попойка. При всём том пираты угощали нас собственным нашим вином, как радушные хозяева, позабывшие прошлые обиды. Отказываться было попросту опасно.

Весело смеясь и разливая по кружкам красное вино, пираты Ингленда, не стесняясь нас, обсуждали предстоящее развлечение с пленным капитаном. От их предложений кровь стыла в жилах… Кто то разложил перед пленным набор хирурга, взятый с нашего же корабля. От одного вида ужасных пил, крюков и ножей подкашивались ноги…

Эванс сел на бочонок напротив связанного капитана Скиннера. Он молча пил вино, слушал предложения пыток, но смотрел прямо на пленника. Будто ждал мольбы, или раскаяния. Или просто, наслаждался страданиями своего старого врага.

А затем разбойник повернулся к нам. Честно скажу, сердце моё упало в пятки и перестало биться. Вот он какой, последний час. Цепкий взгляд ожёг, но не остановился на мне.

Эванс обратился к Джону. То ли попугай привлёк его внимание, то ли гордый взгляд. Джон ни перед кем не опускал глаз.

— Как зовут твою птицу, приятель?

— Зовут его Каторжником, хотя раньше он носил иное имя.

— Ха! И за что он получил такое прозвище? — развеселился матрос.

— Да вот за эти кандалы… — Джон указал на цепочку, сковывавшую ногу попугая с петлицей в камзоле.

— Ах‑ха! Действительно, каторжник! Не буду спрашивать, за что ему такая судьба. Уж как есть, пусть будет. Видать, заслужил. Что ж, товарищи, присоединяйтесь к нашему ужину. Вы ведь такие же матросы, как и мы. Только свободы у вас, как у этой птицы…

Дважды приглашать не пришлось. Опасно отказываться от угощения, если от этого может зависеть твоя жизнь. Есть не хотелось, от переживаний кусок в горло не лез. А вот выпить пришлось в самый раз.

За первой бутылкой последовала вторая, третья, и вскоре напряжение уступило место некоторой расслабленности.

Сам собой завязался разговор.

Как оказалось из рассказа Эванса, мистер Скиннер когда‑то поступил подло в отношении своих матросов. Он продал нескольких на военный корабль, чтоб замять кое какие из своих старых грешков. Эвансу удалось сбежать, и вот теперь судьба предоставила ему шанс поквитаться. Этот шанс старый моряк упускать не собирался. Он наслаждался каждой минутой отмщения, оттягивая решающий миг. Но этот миг неотвратимо приближался. Час расплаты настал.

Хлебнув ещё вина, Эванс вдруг поднялся и зычно выкрикнул:

— Друзья! Мы заставляем господина капитана ждать, это неприлично с нашей стороны!

Пираты оживились. Пришёл долгожданный момент. Эванс весь преобразился, давно сдерживаемое чувство проявилось на его искажённом лице. Холодная ярость и жгучая ненависть сверкнули в его глазах.

— Кончай скулить! — в ярости выкрикнул он и бросил пустую бутыль в пленника. Та разбилась над головой Скиннера, и он вновь завыл от ужаса.

Это разъярило Эванса ещё больше.

— Вот, ребята, наше развлечение! От мачты к мачте, кто отшибёт причиндалы этой визгливой собаке? — и вслед первой полетела вторая, начатая бутыль. Эванс повернулся к Джону:

— А теперь…Долгошеий, или как тебя там… Давай скрепим нашу дружбу кровью! — проговорил он, протягивая пустую бутылку Джону. — Ставлю на тебя две восьмушки, мой новый друг!

Наступил напряжённый момент. Зная отношение Джона к бессмысленной жестокости, я испугался. Сейчас Джон пошлёт разбойников ко всем чертям. И тогда команда обратит свой гнев на нас. Разгорячённые видом крови, они вряд ли станут с нами долго церемониться.

— К чертям его! — вскричал Долговязый, поднимаясь и пьяно покачиваясь. Неужели Окорок так опьянел от вина?

— В ад тебя, Скиннер! — он бросил бутыль в пленника и промахнулся. Попугай залопотал крыльями, пытаясь не свалиться с плеча.

Эванс вскочил.

— Эка меткость… Вот как надо!

Его бросок попал в цель. Пленник закричал.

Поднялся невообразимый шум, пираты стали наперебой заключать пари на то, сколько продержится несчастный и кто его прикончит. От желающих принять участие в развлечении отбою не было.

Началась кровавая потеха. Скиннер лишь хрипло вскрикивал после особо метких попаданий. По разбитому лицу его струилась кровь.

Я отвернулся. Каким бы плохим ни был капитан, он не заслуживал страданий. Мне трудно было смотреть на это избитое, окровавленное, опухающее от синяков тело. Только вчера этот человек повелевал судьбами матросов и рабов, а сейчас был никем — униженный всеми, жалкий и несчастный.

Я побрёл на бак, подальше от всей этой мерзости. И вздрогнул от неожиданности, когда прогремел выстрел.

Дым облачком рассеялся над палубой. Веселье прекратилось. Истязаемый затих.

— Наконец, попал!.. — в пришедшей тишине прозвучал пьяный голос, и Джон отбросил дымящийся пистолет.

Меня замутило.

Повисла тишина. Пираты не ожидали столь скорого завершения веселья. Я стоял ни жив, ни мёртв. Только что на моих глазах произошло жестокое и хладнокровное убийство. И кто его совершил? Джон! Добряк Джон, весельчак, мухи до того не обидевший. Я смотрел на обвисшее на верёвках тело и не верил собственным глазам. Ноги больше не держали меня, я бессильно прислонился к фальшборту.

— Собаке собачья смерть! — Джон хрипло засмеялся. Кто‑то визгливо захихикал, и этот дурацкий смех растопил лёд. Напряжение спало.

Эванс, казалось, был недоволен столь скорым завершением расправы. Он косо смотрел на нас, словно размышляя — стоит просто обидеться или счесть нас врагами. На наше счастье, он был отходчивым. Сердито пробормотав ругательство, здоровяк вскоре успокоился и продолжил попойку.

— Выпьем за упокой грешной души! — он поднял бутыль, отпил залпом и вдруг схватился за грудь, потом за горло. Закашлялся, согнувшись пополам, и неожиданно выплюнул твёрдый камушек, подпрыгнувший на палубе. С удивлением он поднял камень, пытаясь рассмотреть. Глаза его вдруг засияли, заискрились, как сапфир на солнце.

— Балласт мне в пузо, да это же сокровище! Вот так подарок!

Я единственный кто понял, что произошло. Действительно, прощальный подарок покойного своим мучителям. Бутылка из капитанской каюты. Какие иногда фортеля выкидает судьба!

Мне не представилась возможность вернуться к тайнику капитана. Если мистер Девис не раскрыл тайну схрона, то сокровища покойного капитана Скиннера со временем ушли на дно океана. Вместе с «Кадоганом», моим первым морским домом.

Та же судьба постигла и капитана Скиннера. Тело отвязали от мачты и бросили за борт. Я смотрел, как оно медленно движется вдоль борта к корме, приманивая акул.

На наше счастье, хищники из стаи Ингленда насытились малой кровью…

Немного позже, той же ночью, Джон объяснил мне, что поступил милосердно, с риском для себя и всех нас облегчив страдания несчастного капитана. Что‑ж, я поверил этому объяснению. Но на душе у меня ещё долго скребли кошки. И Джон, мой лучший друг Джон, как то изменился в моих глазах.

Я знал, что он способен на убийство, и это меня тревожило. Думая, что мы знаем людей, редко ли мы ошибаемся? Я вдруг вспомнил беднягу Тома. Теперь вторая смерть произошла на моих глазах, и чуяло моё сердце, что не последняя.

Глава 13. «Король Джеймс»

Это был замечательный корабль. Трёхмачтовый, с марсовым гнездом и мачтой на бушприте, с высокой резной кормой, балконом и большими окнами капитанской каюты. Высокий, с изящными обводами, украшенный богатой резьбой, раскрашенный яркими красками и позолотой, он носил достойное имя, истинно сверкая королевским великолепием. Этот парусник мог стать украшением королевского флота. Вероятно, раньше так и было.

Капитан Эдвард Ингленд оставил «Кадоган» Хоуэллу Дэвису, взяв с него клятвенное обещание доставить рабов обратно на побережье и освободить. Мистер Бёрк остался на корабле, к которому привык, как к родному дому.

Я, Джон, Гарри, Хэнки Манки и еще пара матросов, присоединились к команде «Короля Джеймса», поставив свои имена на круговой грамоте. До сих пор не понимаю, почему я так поступил. Вероятно, просто, как верный товарищ, не хотел расставаться с Джоном. Меня пугала одна только мысль остаться без поддержки надёжного человека. Мистер Дэвис, по некоторым причинам, мне более таковым не казался…

Я захватил с собой не только свой рундук, подаренный мне плотником, но также изловил и извлёк на свет божий Проглота. Отныне ему предстояло ловить грызунов в трюме «Короля Джеймса».

Мне же предстояло ходить под командованием самого удивительного капитана из тех, что бродили по морям.

Ингленд был замечательным человеком во всех отношениях, кроме своей мягкотелости. Он даже на матросов не повышал голоса, и общался с ними, как с равными; но меж тем держал дистанцию, не позволяя вольностей. Он был полной противоположностью прошлому нашему капитану. В то время, как Скиннер мнил себя джентльменом, Ингленд таковым являлся. Удивительно было, как он мог так долго удержаться у власти. Быть может, благодаря своей удачливости, а может оттого, что был джентльменом до мозга костей, и тем вызывал всеобщее уважение. Хорошее воспитание не исчезает с годами, не поддаётся влиянию грубого общества.

— Любой из джентльменов удачи отдал бы ногу, дабы стать истинным джентльменом, жить в Лондоне и слыть великим человеком. — Сказал однажды Джон, запихивая в клюв Каторжнику кусочки фруктов. — Вот ты, Билли, о чём больше всего мечтаешь?

Я задумался. Конечно, я мечтал о тихой жизни в личном имении, в окружении слуг и роскоши. Вкусно есть, пить, охотиться, гулять и не заботиться о завтрашнем дне.

Долговязый принял молчаливый ответ.

— Задумался Билли? Много о чем мечтаешь? Так это и верно, истинному джентльмену нужно немало! И всё можно купить за звонкую монету — хоть титул, хоть место в парламенте. Ты же не думаешь, что там заседают честные работяги?

И он расхохотался, словно удачной шутке.

— А знал ли ты, Билли, что отец нашего капитана был лордом парламента? Вот‑вот, ты удивлен и ошарашен, как и я в своё время. Так чего же не хватало нашему капитану? Пей, гуляй, трать отцовские денежки в своё удовольствие. А вот таки чего‑то не хватало. И я знаю, чего.

Я не мог взять в толк, к чему клонит Сильвер.

— Чего же может не хватать богатею?

Сильвер отвернулся. Посмотрел на небо, повёл рукой вокруг себя, словно гладя волны, белыми барашками обгонявшие корабль.

— Воздуха, Билли, воздуха, бриза, ветра… — Он молча поковылял в каюту.

Ингленд слыл хлыщом. Корабль он содержал в чистоте, в отличие от «Кадогана», пропахшего гнилью и дёгтем от киля до клотика. Воду с трюма откачивали по мере поступления, палубу драили и с крысами боролись, как могли. Проглот принимал активное участие в этой борьбе, чем завоевал расположение капитана. В отличие от крикливого Каторжника. Последнего, кстати, один из матросов предложил зажарить и добавить в постную похлёбку. Джон не долго думал перед тем, как сломать бедолаге длинный нос, навсегда отбив охоту к курятине.

Каюта капитана содержалась в образцовом порядке, сверкая чистотой и блеском. У стен располагались книжные шкафы, но вместо книг на них в основном хранились трофеи капитана. Статуэтки, витые подсвечники, резные шкатулки, диковинныё фигурки и амулеты, витые раковины и разные вещицы, красивые и по виду ценные, но непонятного назначения. Вроде поделок дикарей, предназначенных для колдовства и обрядов, если судить по их странному виду.

Подобно птице, любящей всё блестящее, капитан окружал себя побрякушками, редкостями, красивыми вещами. Гардеробу капитана мог позавидовать и лондонский модник, а тряпками было забито два вместительных сундука в трюме. На окнах в кормовой каюте висели тяжёлые портьеры с золотой бахромой. Однажды нам пришлось ломать дверь и переделывать каюту, чтоб перетянуть с захваченного галеона на «Кассандру» кровать с балдахином, украшенную искусной резьбой.

Капитан любил лишь роскошь и удобства Что же касается денег, то казалось, он вообще не гонится за богатством. Если приз был невелик, капитан оставлял свою долю команде. И матросы отвечали капитану уважением, позволяя ему жить по королевски. Ингленд был из тех людей, кто любит не деньги, а то, что на них можно приобрести.

Капитан обожал всякие редкости и диковинки. Огромная коллекция монет всех стран и времён, попадавших в его руки, хранилась в большом ларце, скреплённом медными полосками и украшенном резьбой. Ларец сам по себе был ценностью. Старое дерево ещё хранило следы лака, но медь позеленела от времени, а витиеватый вензель на крышке истёрся, оставляя лишь гадать, кому он принадлежал. Монеты внутри были не только золотые или из серебра, но и обычные медные; даже в виде гладких пластинок или костяшек — на некоторых островах они ходили, как деньги.

Ингленд часами мог перебирать своё сокровище, раскладывать и так, и эдак. Натирал до блеска, любовался, складывал и сортировал то по размеру, то по стоимости. Он не запирал каюту, но никто и не посмел бы войти без разрешения.

Ингленд был справедлив и честен, команда очень уважала в нём эти качества. Может, по той же причине он был удачливым капитаном? Из‑за своего благородства и сострадания? Противники наши знали, что могут надеяться на пощаду, оттого часто не оказывали сопротивления. Капитан держал слово и отпускал всю команду с кораблём восвояси.

Что примечательно, очень часто корабли под английским флагом вообще отделывались лишь небольшим выкупом, частью которого являлся ужин с нашим капитаном. В таких случаях команда иногда роптала, но капитан успокаивал всех, раздавая свою долю добычи. Для него более ценным были новости с родины и общество истинных джентльменов, как он выражался.

Больших кораблей и караванов мы избегали, маленькие же не рисковали сопротивляться. Чёрный флаг с черепом и костями делал своё дело. Корабли, оказавшие сопротивление, сжигались в наказание, а команда высаживали на шлюпки, на милость волн.

Список добычи вёлся в отдельной тетради. Узнав, что я владею письмом, капитан Ингленд поручил мне заботы о ведении записей. В одну толстую тетрадь мне предстояло вносить все наши прибыли и убытки, доходы и расходы, маршруты и названия захваченных судов, количество добычи, а так же места, где мы оные корабли встречали. Меня поражали законы братства, выделявшие каждому практически одинаковую долю. Вот что значит равенство! Это был как бы корабельный журнал, но предназначался он лишь для внутреннего пользования, для чего был разработан специальный шифр, которым мне предстояло овладеть.

Из этой тетради я узнал много нового и интересного о прежних деяниях капитана Ингленда, в том числе и о том, что «Король Джеймс» ранее назывался «Жемчужиной» и принадлежал коммандору Тизарда. Базировался он в Нассау, на Нью‑Провиденсе, пока король не назначил губернатором Виржинии знаменитого Вудса Роджерса, бывшего пирата, а теперь верного пса короны. Год назад «Король Джеймс» покинул берега Нового Света, спасаясь от охоты на пиратов, затеянной губернатором. Захватив несколько кораблей и судов различных стран у Азорских островов и островов Зеленого Мыса, «Король Джеймс» покинул насыщенные морские пути и отправился на юг.

Несколько месяцев корабль бродил вдоль западного побережья чёрного континента. Любимым занятием капитана Ингленда стало освобождение невольников. Не то ли была истинная причина, по которой Ингленд бросил своё богатство, положение в обществе, спокойную жизнь? Капитан был бунтарём в душе, возможно именно поэтому он пошёл наперекор воле отца и отправился в Новый свет, где по прихоти судьбы, или по собственному стремлению, стал пиратом.

Глава 14. Флинт

Весной мы обогнули южное побережье Африки, миновали Мыс Доброй Надежды и приблизились к Мадагаскару.

То, как Флинт появился в команде, заслуживает отдельной истории. К тому времени Ингленд уже полностью доверял мне управление «Королём Джеймсом», и я принял на себя обязанности штурмана.

Однажды ночью вахтенный заметил в море по носу огонёк. Не кормовой фонарь корабля, так как слишком сильно колебался он на волнах, поддаваясь ритму волн. По той же причине это не мог быть и огонь на земле. Ко всему, по расчётам до ближайшей земли было не менее сотни миль.

Капитан приказал взять штурвал немного левее и приблизиться к источнику этого странного света. Ради безопасности и в надежде подобраться поближе, если это добыча, мы погасили наши огни.

Это был баркас. Он качался на волнах, неуправляемый, с изорванным парусом. На корме тлел огонёк — единственный человек на баркасе поджёг ветошь и обрывки паруса, чтоб привлечь наше внимание. Он умирал от жажды, но когда ему предложили воды, грубо спросил, нет ли рому. Держась свободной рукой за ванты, он поднялся на палубу без посторонней помощи.

Это был широкоплечий моряк с резкими чертами лица, изрезанного глубокими морщинами. Висок его был рассечен шрамом, отчего казалось что глаз косил. Усы свисали ниже подбородка, седая щетина напоминала щётку. Брови его были нахмурены, тонкие губы презрительно сжаты, он и не собирался благодарить нас за своё спасение. И держался он уверенно, без тени подобострастия или хотя бы благодарности — словно в наши обязанности входило выуживать всяких бродяг из воды и поить их ромом.

Он обвёл взглядом корабль и моряков, глазевших на него с немым ожиданием. Этого короткого взгляда в неверном свете фонаря ему хватило, чтоб сделать какие‑то выводы.

— Судя по всему, джентльмены, я попал в общество, подобающее для такого морского ежа, как я!

— Что Вы имеете в виду? — спросил приблизившись, капитан.

— Именно то, что сказал, сэр! Я вижу перед собой людей благородной профессии, представителем которой являюсь и сам.

— Вы говорите о профессии моряка?

— Я говорю о профессии моряка‑джентльмена! — хмыкнул незнакомец, выпив принесённую кем‑то кружку с грогом. — Буду рад присоединиться к Вашей команде, капитан Ингленд!

Капитан подозрительно посмотрел на здоровяка.

— Откуда Вам известно моё имя?

— Мне многое известно. — Ответил тот хмуро, не вдаваясь в обьяснения.

Капитану это не понравилось. Да и мне, честно говоря, тоже. Что‑то странное было в этом человеке, окружённом моряками на палубе «Короля Джеймса». Глаза его в колеблющемся свете фонаря вспыхивали красными огоньками, и держался он слишком уверенно для человека, судьба которого решалась в эту минуту. Он скалился, и крепкие зубы выделялись на его загорелом обветренном лице. И мне вдруг дико захотелось, чтоб капитан приказал выбросить его за борт, утопить, повесить, но только не принимать в команду. Было в нём что‑то угрожающее, страшное, даже потустороннее.

— И всё‑же… Вы не ответили.

— Капитан, кому же не известно имя прославленного капитана Ингленда, грозы южных морей?

Из его тона невозможно было понять, говорит ли этот человек комплимент или издевается. Капитан держался молодцом, ни тени смущения на лице. Лишь показное равнодушие, принятое в высшем обществе.

— Хорошо, Вы меня знаете. Теперь Ваш черёд представиться.

— Зовите меня Джеймсом.

— Может, Королём Джеймсом? — попытался скаламбурить Хэнки, но осёкся под холодным взглядом и поспешил спрятаться за спинами товарищей.

— Джеймсом — морским бродягой.

— И в качестве кого Вы желаете присоединиться к команде? Кем Вы служили ранее?

— Примите, кем пожелаете. Но имейте в виду, сэр, я был в своё время штурманом и квартирмейстером.

— Ценные навыки. Нам нужны опытные люди. И всё же, под каким именем записать вас в список команды?

— Джеймс Флинт. Да, Флинт.

— Добро пожаловать на «Король Джеймс», мистер Флинт!

С этими словами он был принят в команду. Знай наш капитан, чем это закончится…

Утром, после рассвета, мы принялись осматривать баркас.

Он был запятнан засохшей кровью. На дне валялись вещи, несомненно принадлежавшими ранее нескольким людям — пара ножей, три пары ботинок, несколько хороших камзолов, разряженный пистолет. Что сталось с их хозяевами, оставалось лишь догадываться. В одном из дорогих камзолов на груди была дыра с опалёнными порохом краями, он весь был в засохшей крови. На все расспросы, что произошло, Флинт либо отмалчивался, кидая свирепые взгляды вокруг, либо грубо шутил о том, как съел своих товарищей, проявлявших излишнее любопытство. Мы так и не смогли узнать правды и прекратили расспросы.

Спустя некоторое время, после определённых событий, я задумался: а шутил ли он?

Долговязый Джон быстро спелся с хмурым Флинтом. Несмотря на разные характеры, в этих двух людях было много общего.

Флинт никогда не рассказывал о себе. Он вообще ни с кем не общался, всё больше молчал и пыхтел трубкой. На всех смотрел свысока, но без презрения, выказывая этим своё превосходство. Мы не знали, откуда он родом — говор его нам не был знаком.

За работу не хватался, делал лишь то, что приказывал сам капитан. Несмотря на всю его физическую мощь, человек этот не был рождён для грубой работы. Но и для него нашлось место на корабле.

Флинт стал у штурвала, и с этим занятием он справлялся лучше всего.

Капитан заметил как‑то, что мы можем присоединить к «Джеймсу» еще один корабль, раз у нас появился опытный шкипер. Так и случилось в ближайшем будущем.

На наше несчастье. По вине Флинта я загубил свою бессмертную душу. По его вине руки мои первый раз обагрились кровью. Флинт подчинил нас своей власти и сделал такими же жестокими, как он сам.

Часть третья. СОКРОВИЩА

Глава 15. Джон Эйвори

Мы отправились дальше на восток. Вскоре, неподалёку от устья Лимпопо, повстречали одинокий фрегат, отбившийся от каравана. Это был корабль сопровождения, хорошо вооружённый и быстроходный. Отправившись разведать безопасный путь, он сбился с курса и был отнесён течением к берегу. Там он стал на якорь, и по всей видимости большинство команды высадилось на берег — несколько палаток и дым от костра не могли свидетельствовать об ином. Флинт предложил Ингленду захватить корабль врасплох, не мешкая, пока моряки не подготовились к бою. Сходка поддержала предложение Флинта, и капитану не оставалось ничего другого, как согласиться.

Моряки действительно не оказали сопротивления, так как их капитан лежал в лихорадке и не мог заставить моряков принять бой. А сами матросы не сочли нужным сложить головы за хозяйское добро. Без единого выстрела мы захватили превосходную добычу. Флинт оказался на высоте, и общим решением было оставить корабль под его управлением.

Несколько человек присоединились к нам, остальных мы высадили на берег, неподалёку от Лоренцо‑Маркишу. Это был последнее судно из захваченных нами, на котором не пролилась кровь.

Взяв командование «Меркурием», Флинт переименовал корабль в «Моржа». И действительно, крутобокий, с низкой осадкой корабль чем то напоминал этого сильного морского зверя. С виду неповоротливый, но стремительный на воде, он словно был предназначен для морской охоты.

К четырнадцати пушкам мы добавили еще четыре 24‑фунтоки и две полупушки на баке и корме.

А под бушпритом плотник выстрогал нечто, отдалённо напоминающее голову толстого морского животного. Два огромных слоновьих бивня, загнутых донизу, довершали сходство.

«Король Джеймс» на котором я был штурманом, и «Морж», которым командовал Флинт, обогнули Мыс Доброй Надежды, затем Игольный мыс, и повернули на север.

Мы высадились на Мадагаскаре в надежде запастись провизией, поохотиться и найти следы поселения Джона Эйвори, некогда жившего в этих краях.

Эйвори, понятно, не настоящее имя. «Кто‑Угодно» никак не может быть фамильным именем. Но как принято у нас в Братстве, становясь вольным человеком, ты забываешь о старой жизни. Так и Джон Бриджмен. Он начал карьеру во флоте его Величества ещё во время войны с Францией, когда союзником Британии была Испания. Тридцатипушечный «Герцог» отправился из Бристоля в Кадис, чтоб принять участие в войне под каперским флагом. Однако капитан Гибсон оказался человеком ленивым и бездеятельным, отчего энергичный боцман Бриджмен был совсем не в восторге. Восемь месяцев корабль практически простоял в порту в Коруне. И так как жалование моряков целиком зависело от захваченных вражеских кораблей, коих не было, то ничего удивительного, что моряки туго сели на мель. Бриджмен без труда уговорил команду сменить капитана. Гибсона высадили на берег, и подняв все паруса, «Герцог», переименованный в «Чарльза Второго», устремился к водам Гвинейского залива. Ограбив по пути несколько посёлков и тройку кораблей, новоиспечённый капитан Эйвори прибыл на Мадагаскар с ценным грузом, после сбыта которого его подчинённые наконец‑то получили по пригоршне звонких монет. Несколько дней они гуляли на берегу, вылакав всё пойло, что могли найти, и одарили подарками всех женщин, что не прятались от их внимания. Эйвори получил прозвище «Длинный» Бен и обрёл славу удачливого капитана. Ничего удивительного, что другой разбойник, Томас Тью, предложил молодому капитану совместный рейд к Красному морю.

Поход был удачным. Пираты перехватили караван паломников, отправлявшихся в Мекку. Буря раскидала корабли, шедшие в караване, и один из них отстал. Это был корабль самого Великого Могола, нагружённый ценностями, золотом и пряностями… Но самое главное — на борту была дочь Владыки Востока.

Эйвори полюбил восточную красавицу. Словно в сказке из «Тысячи и одной ночи», бедный юноша стал мужем прекрасной принцессы. И богатое приданное перекочевало в трюмы «Чарльза Второго», а послы Императора были отпущены в обмен на признание законности брака европейца и индийской княжны.

Тесть не смирился с предательством дочери. Его гнев обрушился на представителей Ост‑Индской компании, и последним не осталось ничего другого, как объявить Счастливчика Эйвори человеком вне закона.

Эйвори оставил путь морского разбоя и оселился на острове, защищённом от влияния властей. Несколько лет жил Эйвори с женой на Мадагаскаре, наслаждаясь миром и покоем. И нет сомнений, что большую часть нажитого добра он для надёжности припрятал в земле, как поступали все предусмотрительные люди. Всё ли он забрал с собой, когда отплывал в Старый свет, на родину? Вряд ли. Скорее всего, несколько сундуков дожидаются своего часа в земле, чтоб явиться достойному преемнику капитана Джона Эйвори, Счастливчика Бена, о подвигах которого в Южных морях знала вся Англия, вся Европа. О нём писали книги и ставили пьесы, ему завидовали и гордились им. Это был наш соотечественник!

Не мы ли станем его преемниками? Всё возможно, говорил наш проводник, рассказывая историю удачливого капитана. Нужно лишь внимательно слушать местные предания и иметь некоторую удачу, способную привести к искомому.

На что же ещё могли уповать джентльмены Удачи, как не на благосклонность своей капризной госпожи?

Мадагаскар принял нас, как дорогих гостей. Трюмы наши были полны захваченными товарами, кошели туго набиты монетами. Что ещё нужно моряку? Капитан Ингленд решил дать долгий отдых команде. Корабли бросили якоря. Назначили команды для охраны, составили график смен. У Ингленда всегда был порядок, как на военном судне. Отбыв суточную вахту, матросы получали полное право остальное время проводить на берегу. Этим правом мы и воспользовались в полной мере.

Глава 16. Бен Ганн

Мы втроем — я, Джон и Пёс, бродили по посёлку, отдыхая от постоянной болтанки и качки. К тому времени Дик стал верным спутником Долговязого, бегая за ним, как собачка. Есть такие люди, которые могут выжить лишь рядом с сильными личностями, отвечая на снисходительность щенячьей преданностью. Дик полностью оправдывал свою кличку.

Ноги всё ещё чувствовали качку, и я шёл, покачиваясь, словно стараясь постоянно удерживать равновесие. Той покачивающейся походкой, которой я некогда завидовал и по которой за милю можно признать бывалого моряка.

Мы миновали пустующий рынок, прошли мимо запертой церкви и, не найдя более достопримечательностей, устроились на отдых в тени широколистой пальмы. Два стола и пара лавочек под навесом из пальмовых листьев в этих местах гордо назывались «трактиром». Здесь можно было разжечь жажду тёплым горьким пойлом и утолить её прохладной водой, набранной прямо из протекающего рядом быстрого ручейка, сбегавшего с ближайшей горы. Здесь можно было плотно пообедать копчёной свининой с лепёшками и закусить сладкими сочными фруктами. Здесь можно было отдохнуть, наслаждаясь тишиной.

Мы устроились под навесом, заказали выпить и закусить Я с удовольствием протянули уставшие ноги. Пёс, как всегда, начал разглагольствовать на всякие глупые темы, да мы с Джоном его не слушали, наслаждаясь журчанием ручейка и щебетом птиц. Видя, что его мысли нам глубоко не интересны, Дик заткнулся и прикрыл глаза, решив вздремнуть. Наступил блаженный послеполуденный покой, и я с удовольствием растянулся в холодке, прямо на земле, прислонившись спиной к шершавому стволу пальмы. Набив трубку, я принялся пускать колечки дыма, полностью расслабившись и ни о чём не думая.

Так бы прошёл весь день, не будь он нарушен неожиданным происшествием. Дело было ближе к вечеру, когда жара спала, и местные бездельники потянулись на улицу, дабы заняться своим обычным бездельем.

Мирный покой разрушили гомон и крики. Затем послышался топот ног и треск сучьев. Из эвкалиптовой рощи, распугивая коз и кур, выскочил босой оборванец, замер на секунду, соображая, куда бежать дальше.

Бежать было некуда. Впереди был океанский берег, позади преследователи. Толпа настигала, а беглец дышал так тяжело, словно его только что из под воды достали. Решившись, он бросился к нам, с мольбой протягивая руки:

— Помогите, братья христиане!

Говорил он на английском, что впрочем, не редкость в здешних местах. В этом новом Вавилоне каких только рас не встречалось. В основном, правда, арабы и чернокожие; да только те предпочитали селиться особняком, в горах и джунглях. Побережье же принадлежало европейцам — португальцам, французам, англичанам, конечно‑же, и десятку— другому иных рас и народностей, ветрами странствий заброшенным на этот остров.

Такая солянка и выбежала с джунглей вслед за беглецом, павшим на колени у наших ног. Увидев нас, поднявшихся навстречу, они внезапно в нерешительности остановились, не зная, что предпринять. Пистолеты за поясом, ременные ножи Пса и моя сабля несомненно внушали уважение. А куцые палки в руках догонявших смотрелись смешно.

Пёс сунул руку за пазуху, и те, кто его знал, могли предположить, что первому, кто взглянет на Дика косо, сильно не поздоровится. Я положил руку на эфес и стал вполоборота к толпе, бочком к беглецу. Тот лёг ничком, прикрыв голову в ожидании побоев, и представлял собой поистине жалкое зрелище. Худой, с выпирающими сквозь лохмотья рёбрами, в рваных бриджах, стянутых бечёвкой, чтоб не спадать. Он был жалок и вызывал презрение. Но в глубине души шевелилось и ещё какое‑то, призабытое чувство. Словно видишь грязного, побитого щенка, который всё ещё верит в людскую доброту и жмётся к тебе в поисках защиты…

— С чего весь шум и гам? — спросил Джон, приподняв голову. Он был сама безмятежность, но по тону голоса любому становилось ясно — не стоит бросать камень в этот омут.

— Кто вы такие? — раздался из толпы смелый вопрос, но наперёд никто не выступил.

— А кто спрашивает?

Тишина в ответ. И мы молчали.

Несколько голодранцев, полдесятка мальчишек и одна‑две склочные бабы из тех, кто не упустит возможности поскандалить и при случае потягать за волосы несчастного, попавшего в из крепкие руки — вот и все преследователи. И сейчас они переминались с ноги на ногу при виде троих крепких мужчин, могущих постоять за себя. И за других, при необходимости.

В это время бедолага поднял голову, словно не веря в то, что его не будут убивать прямо сейчас. И тут же из толпы прилетел камень. Не попал, упал на землю, покатился. Кто‑то из мальчишек показал свою храбрость и тут же бросился наутёк, скрывшись за спинами толпы.

Долго игра в молчанку продолжаться не могла. Я спросил:

— Что вы хотите?

— Отдайте нам этого ворюгу! — ответил кто‑то.

— Его никто не держит. Возьмите. — Сказал я неожиданно для самого себя.

Заморыш судорожно вздохнул и обречённо обхватил голову.

Толпа сдвинулась с места, но прежде, чем я уступил им дорогу, поднялся Джон.

— Не так скоро… — сказал он, как мне показалось, угрожающе. Или обвинительно. Мне подумалось, что эти слова частично предназначались и мне.

Внушительная фигура Джона преградила путь толпе.

— Прежде скажите, что он натворил.

Ответа не последовало. Все переглядывались, выискивая того, кто первым крикнул: «Держи вора!». По видимому, тот приотстал в пути, так как обвинитель не вышел вперёд. Вместо этого с толпы донеслись неуверенные выкрики о том, что оборванец, дескать, украл чего или прирезал кого. В общем, виноват.

— Так что получается? Вы гоняетесь за этим несчастным малым, собираетесь побить его или даже вздёрнуть на верёвке, и даже не знаете, за что?

Возникла заминка. Они озирались, переговаривались, тыкали друг в друга пальцем и никак не могли прийти к общему заключению.

— Выходит, так… — раздался неуверенный голос после продолжительной паузы.

— Так может, вертайтесь к своим делам и оставьте парня в покое, пока не найдётся обвинитель? А мы присмотрим за ним, что бы где чего не вышло…

Джон стоял, будто одинокий риф среди пенящихся волн. И понемногу его спокойствие передавалось другим; волнение утихало, наступал отлив.

Мы не оставили беднягу на берегу. Оказалось, одно время он был моряком, а значит, своим. А джентльмены своих в беде не бросают.

Что натворил оборванец, мы не спрашивали. Это не имело значения. Когда ты поднимаешься на борт корабля, прошлая жизнь вообще не имеет значения. Как и имя. Ты становишься другим человеком, оставляешь все грехи свои на берегу и начинаешь иную жизнь, в которой нет ни прошлого, ни будущего. Есть лишь настоящее, день сегодняшний. И есть законы, которые ты должен соблюдать, если хочешь оставаться в братстве.

Мы приняли Бенджамина, как своего. Никто не спрашивал, так ли его зовут на самом деле и откуда он родом… Бен стал матросом нашего корабля. Прозвище придёт к нему само собой, со временем — и тогда он станет полноценным членом команды.

Глава 17. Первая кровь

Мы двигались на север вдоль восточного берега Мадагаскара, когда заметили в одной из укромных бухточек парус. То была шхуна без опознавательного флага. Это было неудивительно. Мадагаскар принадлежал вольным контрабандистам и морским бродягам, команды многих кораблей состояли из представителей разных народов, и зачастую судна не имели государственной принадлежности.

Протекция Карла Двенадцатого, короля Швеции, закрывала доступ к этим берегам флоту короля Георга, и встретить здесь военный корабль казалось невозможным. Потому и являлась эта земля раем для авантюристов всех мастей.

Мы подошли поближе. На этом настоял Флинт — Ингленд бы и внимания не обратил на такое судёнышко.

Миром дело не обошлось. Пока «Король Джеймс» перекрывал вход в бухту, Флинт подвёл «Моржа» вплотную к шхуне.

Мы подошли как можно ближе. То были контрабандисты. По их словам, они остановились, чтоб набрать пресной воды. Но как по мне, то скорее всего в этой бухточке они прятали то, что нельзя сбыть в ближайшее время.

Переговоры начались спокойно, но затем француз стал дерзить и отказался общаться по английски. После очередной фразы на французском, в которой даже мне стало ясно, прозвучали ругательства в наш адрес, Флинт вдруг спокойно поднял пистолет и выстрелил французскому капитану прямо в лицо.

Зрелище было ужасным. В первый миг все опешили, но затем французы разбежались по укрытиям и стали палить в нашу сторону.

Флинт схватил штурвал и резко повернул рулевое колесо. Хлопнул парус, ловя ветер, и мы сблизились со шхуной. Борт ударил о борт, затрещало дерево.

— За мной, морские волки! — вскричал Флинт и первым ринулся на борт другого корабля.

Нам почти не пришлось драться. Словно заговорённый от пуль и сабель, Флинт бросился вглубь трюма, где прятались французы. Оттуда раздались крики и выстрелы, ругань и звон стали.

Мы поспешили вслед за капитаном. Я замешкался на несколько мгновений, а когда спрыгнул в трюм, всё уже было кончено. Поражённые силой и неуязвимостью Флинта, оставшиеся в живых французы побросали оружие и стали на колени, рассчитывая на милость победивших.

Милость и Флинт — понятия противоположные.

— Подойди, Билли… — Флинт, тяжело дышащий, забрызганный кровью, был ужасен. — Ты не успел поучаствовать в сражении. Но капитан Флинт не забывает о своих людях. Этот — твой…

Флинт протягивал мне окровавленный тесак.

Сперва я не понял, что он имеет в виду. А когда понял — дрожь пробежала по всему телу. Стало вдруг очень холодно, меня начало трясти.

Флинт пристально смотрел на меня. Я отводил глаза, не в силах сказать ни слова.

— Ты ведь не убивал раньше, Билли? — Он не столь спрашивал, сколько утверждал. — Пришло время. Без этого нельзя. Лучше сейчас, в бою может быть поздно.

Я чувствовал, как замерзает воздух вокруг. Руки вдруг сделались вялыми, я с трудом удерживал скользкую от крови рукоять тесака, и кожей ощущал, как смотрят на меня мои товарищи. О чём думали они в этот миг? Ждали, как я поступлю или благодарили небо, что не они на моём месте?

Я знал, что то, что я предприму в следующий миг, безвозвратно изменит меня. И потому мешкал.

Судьба сама решила за меня. В тот момент, когда я бал готов бросить тесак под ноги, француз вдруг вскочил с колен и с криком бросился на меня. Защищаясь, я поднял руки, и в этот момент несчастный наткнулся на клинок.

Слово Бена Ганна

Мне выпала честь быть в команде Флинта. Мы ходили под флагом Ингленда, но со времени моего прибытия на «Морж» шкипер полностью подчинил себе команду, так что лишь числился нашим капитаном. Ингленда за всё время видел лишь два или три раза. Зато капитан Флинт был вот весь, рядом. Ничто на «Морже» не могло ускользнуть от его взгляда.

Не знаю, как было раньше, но теперь Флинт сам решал, что делать и как поступать. Когда я услышал французскую речь с контрабандиста, сразу понял — быть неприятностям. Так напряглись мышцы на шее капитана, так он сжал кулаки, сдерживая закипающую ярость. Что сделали в прошлом французы нашему капитану, я не знаю. Но платила за это вся нация.

Капитан Флинт первым устремился в бой, и я не отставал. Французы защищались, словно львы. Но силы были неравны. Флинт один стоил десятерых, что уж говорить о нашем численном превосходстве? Бой не был долгим, и скоро последние из сопротивляющихся были в нашей власти.

Бой, это гордо. Я ткнул одного француза кортиком, он тут‑же бросил оружие и бухнулся на колени. Рана его не была серьезной, поэтому я остался чист перед господом в тот раз. Чего не скажешь о капитане. На моих глазах он зарубил двоих, а третьему прострелил голову. На том бой и завершился.

Того, что произошло после, я вовек не забуду. Когда утихли звуки боя, над люком показалась голова Билли. Он единственный не участвовал в сражении, и шкипер это отметил, нет сомнений. Флинт вообще все и всегда замечал, ничто не могло укрыться от его глаз, будь то в пылу боя или пьяном бреду — в итоге Флинт знал всё. Кто что говорил, что делал. Я уверен, он даже знал, кто о чём думал…

И теперь он позвал Билли. Для последнего это не сулило ничего хорошего. Билли стоял, опустив голову, словно раскаивался в собственной трусости. Впервые в жизни я почувствовал своё превосходство перед этим человеком. Я был в первых рядах в бою, рядом с капитаном, в то время, когда Билли Бонс пропадал неведомо где.

— Убей его! — приказал капитан, протянув Биллу саблю. Широкий тесак Бонса, как мне показалось, ножен сегодня не покидал.

Билли взял саблю. Я подумал тогда, что он не сможет убить. Вот так вот, безоружного, ни за что, ни про что. Я рад был, что не я стою сейчас с обнажённым клинком над коленопреклонным человеком. Француз до последнего надеялся на что‑то. Я видел, как беззвучно шевелятся его губы, когда Билли вдруг взмахнул клинком и рассёк бедолаге горло.

Я отвернулся. А Флинт лишь расхохотался. Громко, словно весёлой шутке, хохотал он на всё горло, наводя ужас не только на пленников, но и на нас самих.

А затем началась резня.

Вспоминая, я до сих пор не могу понять — в чём была вина несчастных французов, что мы так жестоко расправились с ними. Но что было — того не вернуть.

Ни один из французов больше не поднялся на палубу. А мы, перегрузили товар. Уж и не помню, что там было, но помню точно, что ничего особенно ценного. После этого мы сожгли шхуну. И море приняло нашу тайну.

Говорили, Ингленд бушевал. Ни до того, ни после никто не слышал, чтоб Капитан Ингленд повышал голос. Но тогда он не сдержался, кипя от ярости или негодования. Говорят, Ингленд никогда не проливал лишней крови, и всегда долго молился, если это происходило.

Флинт выслушал его молча, дав выговориться. А затем произнёс:

— Капитан, если вас не устраивает наше сотрудничество, мы можем разделиться.

Словно ушат холодной воды вылил. Ингленд умолк, на миг взглянул Флинту в глаза, и отвернулся. Говорят, «читать в глазах». Это когда без слов ясно, что будет сказано в следующий миг.

Ингленд прочитал в глазах Флинта что‑то такое, отчего вдруг сразу сник.

Может, команда «Короля Джеймса» всецело была на стороне своего капитана. Быть может, и на «Морже» большинство проголосовали бы за Ингленда, и тогда Флинту пришлось бы покинуть нашу команду. Но этого не произошло. Ингленд сдался.

Он заперся в своей каюте и три дня не выходил оттуда.

Авторитет Ингленда начал падать.

Глава 18. Мадагаскарский дьявол

Борясь с Южным Пассатным течением, мы шли дальше на север. Идти против течения — что стоять на месте, потому наше путешествие затянулось. Остров Мадагаскар столь огромен, что более похож на материк. Обрывистые горы по правому борту казалось, бесконечны. А зелень джунглей у их подножия сливалась с жёлтым песком, как плесень с сыром.

Сильное течение у островов Майотта подхватывало корабль, стремясь отнести его в Мозамбикский пролив. Мы бросили якоря в северной бухте, где влияние этого течения не ощущалось.

Команда человек в двадцать с ружьями и палатками высадилась на остров, отдохнуть от качки, поохотиться, набрать пресной воды. Охота была удачной, накоптили много мяса, насушили фруктами, завялили рыбы. Отправив запасы на корабли, решили осмотреть остров в поисках чего‑нибудь интересного, необычного. Эти таинственные земли были богаты на сюрпризы.

В команде был человек, живший на Мадагаскаре уже более двух десятков лет. Он стал нашим проводником, из‑за чего прозвали его Том Компасс. К старости решился он выйти в море и, по возможности, посетить родные места, и Ингленд с удовольствием принял его в команду.

Он много рассказал об этом сказочном острове.

Рассказал о сокровищах, коими полна эта чудная земля. О зарытых среди пальмовых рощ кладах Кидда и Эйвори, и других джентльменов; о драгоценных камнях, что находят на острове тут и там, прямо среди валунов и базальтовых обломков. Топазы, смарагды и сапфиры, аметисты и гиацинт, яшма и агат буквально валяются под ногами, сумей лишь разглядеть. Есть и золото, не слишком чистое, но достаточно много, чтоб привлекать искателей удачи. Одним из них был и сам Том Компасс, да видать, удачи не сыскал, раз просил места на корабле.

Том много знал, и много рассказывал. Таил ли он что‑то от нас? Несомненно. Но не в привичках джентльменов расспрашивать о том, что не касается команды в целом. Том хранил свои тайны, как и все мы. Но и того, о чём мог он рассказать, хватило нам не на один вечер у костра, или при свете фонаря на полуюте. Когда Том рассказывал — все замирали, вслушиваясь в его неторопливую, тихую речь. Том умел завлечь одной фразой, мог часами болтать ни о чём, но слушать его всё‑равно было интересно.

Том рассказал, что высокое вулканическое плато разделяло остров на два совершенно разных мира. Словно два континента слились воєдино на этом клочке суши. Западный и восточный берега отличались, как небо и земля.

Восточный берег высок. Узкая полоса побережья упирается в отвесные скалы. Океан одаривает этот берег прохладой. Множество речушек водопадами свергаются с гор, питая вечнозеленые тропики с папоротниками, кокосовыми рощами, ананасами, финиками, грушами. Устья рек образуют множество бухт, удобных для стоянки. Пустынное побережье, удобные бухты, запрятанные в зарослях, изобилие съестных припасов и выгодное положение превратили остров в прекрасную базу. Отсюда пираты могли свободно контролировать все морские пути в Старый свет. И бістро прятаться в случае погони. Нужна лишь осторожность, чтоб не пробить днище на коралловых рифах, коими было богато этот побережье.

Пологий Западный берег удобен для поселения. С Африки дуют горячие ветры, овевая побережье зноем. Горы ступеньками спускаются к проливу. Рек немного, зато они широкие и полноводные, лишь на их берегах растут рощи, которые с натяжкой можно назвать «лесом». Да и те в сухой сезон сбрасывают листья и стоят мёртвыми, безжизненные, вплоть до сезона дождей в ноябре. На плоскогорьях и равнинах саванны с редкими деревьями. Зато в воде произрастают целые леса, называемые «манграми».

Именно там, на северо‑западном берегу, Эйвори бросил якорь. Мы рассчитывали поохотиться и заодно, если повезёт, найти его поселение.

Том вывел нас на пологий болотистый берег у реки. От зрелища, открывшегося нашим глазам, захватило дух. Никогда ранее я не видывал таких исполинов, как те, что предстали нашему взору.

Толстенные стволы поднимались в небо до ста футов, разветвляясь редкой кроной в вышине. Немного похожие на наши дубы, или одинокие сосны, с толстым стволом и короткими ветвями.

— Бутылка! — Одним словом описал дерево Джон, и был прав.

— Этой «бутылке» пара тысяч лет! — ответил проводник.

Верилось с трудом, но я не думал, что Том врёт. Мы видели поваленные баобабы, продолжавшие расти, хотя от ствола оставалась одна волокнистая труха. Живучее дерево.

— В дупле можно сделать дом! Баобаб — кормилец. В засуху в нём хранится вода. Мякоть плодов похожа на кислый хлеб, их обожают обезьяны. И напиток из них вкусный, хорошо жажду утоляет. И листья съедобные. А ещё из волокон коры плетут сети.

В этом дивном месте мы решили устроить привал.

Расположились лагерем у водоёма. Крона низких деревьев у подножия исполинов была так густа, что почти не пропускала солнечный свет. Берега озерца поросли невысокой травой, повсюду из земли торчали гранитные валуны, на которых можно было удобно расположиться для отдыха.

Осколки базальта покрывали берег озерца. Камни поросли мхом, местами были оплетены длинными корнями деревьев и лианами. Прекрасный тенистый зелёный уголок. Меж ветвями высоких деревьев порхали птицы разнообразнейшей окраски, вылавливая мошкару и бабочек. Зеленый попугай, кардинал, синие и зелёные голуби, красные воробьи, ибисы, зимородки. Каких только окрасов не встречалось! Я нашёл красивое перо, переливавшееся разными цветами на солнце. Прекрасное украшение для шляпы капитана.

Хэнки схватил красную лягушку, которая тут же прилипла ему к руке. С омерзением затряс рукой. Жаба брякнулась оземь и раздулась.

— Вот тварь! — ругался Хэнки.

— Помой руки, она ядовитая! — засмеялся проводник.

Обезумевший от страха Хэнки метнулся к воде. И едва не наступил на хвост крокодилу, дремавшему в тени каменной глыбы. С плеском ящер исчез под водой.

— Да что за чертовщина! — вскричал Хэнк, вытирая дрожащие руки об одежду.

Все засмеялись.

— Остров кишит тварями!

— Это так на первый взгляд кажется. Тут даже змеи неядовитые. Зато ядовиты пауки и сороконожки. Да и скорпионы попадаются, так что смотрите, на что садитесь.

— А крупные твари?

— Только крокодилы опасны, да и то, лишь у воды. А кроме них — мангусты, фаналуки и фоса, и только.

— Фоса?

— Да, здоровенный дикий кот. В горах живёт. То‑то кровожадная тварь! Душит всё, до чего добраться может. Тут днём спокойно, вся жизнь ночью проходит.

В этом мы вскоре убедились сами.

В тени нависшей над водой скалы мы увидели множество огромных летучих мышей. Они висели гроздьями, пережидая в прохладе дневной зной. Такая тварь могла запросто обхватить голову человека своими кожистыми крыльями. Проводник сказал, что они охотятся ночью. Укус их совершенно неощутим. Если не быть осторожным, могут запросто высосать всю кровь у спящего. При этом он улыбался, наслаждаясь нашим испугом, и потому не стану утверждать, что он говорил правду, а не шутил, пугая нас. Том вообще был интересным человеком, знал очень много увлекательного и рассказывать мог часами. Вот только что правда, а что враньё, для него было всё едино. Я не единожды ловил его на бесстыдных фантазиях, кои он рассказывал так увлечённо, что сам в них верил.

Мы видели многих странных животных. Повстречали ежей, покрытых иголками, шерстью и щетиной одновременно. Видели огромных бабочек, крупнее многих птиц. Ящериц, меняющих цвет. Обезьян размером с котёнка.

Однажды ночью мы услышали детский плач из дупла дерева. Суеверные матросы крестились и жались к огню.

Посмеявшись над страхами, Джон пошёл проверить, где кричит дьявол. Джон не боялся ни Бога, ни Сатаны. Выйдя из круга света, он исчез в темноте. И долго не появлялся. Мы уж было начали волноваться, как вдруг он вынырнул из темноты, словно из омута появился.

К груди прижимал дьяволенка! Все в ужасе шарахнулись в стороны. Лохматый младенец с куцым хвостом жался к Джону, обхватив его шею короткими ручонками.

Я один остался на месте. Не к лицу храброму моряку бояться мелкой нечисти.

Только это был не дьявол. По крайней мере, рогов не наблюдалось. Странное существо, похожее на большеглазую обезьянку. Длинная мордочка, волнистая шерсть, лоб и живот и бока белые, остальное тёмно‑бурое. С куцым хвостиком.

Проводник рассмеялся.

— Вот Хозяин острова — лемур!

— Лямур? — переспросил Джон.

— Лемур индри. Обезьянка такая, вроде, только ночная.

— Твой родственник, Хэнки! — пошутил кто‑то, и все рассмеялись.

Матросы по очереди подходили посмотреть чудную зверушку, несмело касались её пальцами, удивлённо цокали языками.

— Ест плоды и яйца. Ночью охотится, днём в дупле спит, легко приручается. — продолжил Том, когда все снова расселись у костра.

— У вас тут все ночью живут. Странная земля. Ночная. Всё, как не у нас.

— Ну, Антиподы тут не живут, но интересны животных полно. Например, птица с длинной шеей ростом в десять футов! Или ящерица, меняющая свой окрас, чтобы прятаться.

То, что мы видели своими глазами, было столь чудесно, что легко верилось и в остальные чудеса, о которых рассказывал старый проводник. Столько чудес и красот, как на Мадагаскаре, не встретишь за всю жизнь. Неудивительно, что Эйвори поселился тут.

И мы решили так же задержаться и отдохнуть на острове.

Мы как раз забрели по берегу далеко на север, почти к северной бухте, как вдруг услышали пальбу и крики. Выбежав на вершину, я увидел, как десяток человек в европейской одежде отбивается от доброй полусотни дикарей. Положение атакуемых казалось безнадёжным. Наш отряд был недостаточно велик, чтоб рискнуть вступить в сражение. Ребята мешкали — с одной стороны, европеец друг европейцу; а с другой — смотря какому. Если дикари режут испанцев — грех им мешать. Мы наблюдали, не зная, что предпринять, как вдруг один из осаждённых заметил нас, и над полем боя раздался крик на чистейшем английском:

— Христиане, на помощь!

Тут же кричавший пал, пронзённый копьем. Этого вынести я был не в силах. Пускай на мне много грехов, и Бог, скорее всего, отвернулся от нас, проклятых небом и людьми. Но всё же, людьми мы оставались!

— В бой, братья! — выкрикнул я, обнажая палаш, и бросился вниз по склону, даже не оглядываясь, следуют ли за мной.

Сзади раздался залп, пули просвистели над моей головой, и два или три туземца свалились на землю. Раздался победный клич, я уже врезался в гущу боя, нанося удары направо и налево, рыча, как всегда в бою, когда слова напрасны, а из груди рвется нечто, что не в силах сдержать.

Атакуемые теперь с двух сторон, туземцы дрогнули. Ружейный залп сделал своё дело. Развернувшись, дикари бросились наутёк, в чащу, под защиту деревьев. Бежать им было далеко, но мы не преследовали. Бой закончился. На земле осталось пятеро белых и человек с десять туземцев, причём на моей совести было как минимум двое.

Спасённые благодарили нас едва не со слезами на глазах, столь они уж были уверенны в собственной гибели. Тут же, на поле боя, и побратались.

Оказывая помощь раненным, мы разузнали, что помогли известному собрату по ремеслу, Оливье Ла Буше.

Ла Буше, или Ла Бюз, как прозывали его на острове, начинал как французский корсар. Он получил от правительства корабль и разрешение патент на захват английских судов. Конечно, за одно это его следовало повесить. Но правды не скроешь — на нашей совести также было не одно разграбленное английское судно.

Выйдя в море, Лавассер понял, что с англичанами тягаться себе дороже, и потому забыл о корсарском патенте и принялся грабить всех, кто не мог оказать серьезного сопротивления. В том числе и своих соотечественников.

Но тогда он обнаружил, что такие действия закрыли доступ во все порты на обеих побережьях. Стало невозможным не то, что сбывать добычу, но даже запастись провизией. Посему Ла Буш решил начать новую жизнь в Ост Индии. И впредь быть разборчивее.

Таким образом он попал на Мадагаскар. Где, покусившись на добычу не по зубам, едва не потерял свой корабль.

Представьте, как мы удивились, узнав, что Ла Буш встречал Дэвиса у побережья Гамбии, и даже совместно они ограбили пару португальских кораблей с рабами! Поистине, неисповедимы пути господни, что сводят джентльменов удачи на широких морских просторах.

«Индийская королева» не была новым кораблём. Не принцесса, уж точно. Не удивительно, что в один прекрасный день она дала течь. Пиратам пришлось пристать к берегу и вытащить корабль на песок. Отправили людей на баркасе в колонию, за материалами. Остальные же, в ожидании, пьянствовали и гуляли. И не нашли ничего разумнее, как похитить несколько девушек из дикарского племени, чтоб повеселиться и развлечься с ними. Результатом этого безрассудства и случилась стычка с дикарями. Мы вовремя пришли на помощь. Правда, девушки успели сбежать. Чему лично я был искренне рад.

Две недели мы пьянствовали с командой Ла Буше на Майотте. Охотились на кабанов, стреляли в дикарей, если где их замечали. Каждый вечер мы слышали рокот барабанов и готовились к бою. Но дикари не рисковали нападать.

Кстати, несколько человек с берега, в основном англичане, предпочли перейти под наш флаг. Среди них был один человек, с которым лучше не водить знакомство.

Это был моряк, некогда ходивший шкипером. Невысокий, вечно хмурый, с взглядом потревоженной барракуды. Звали его Томас Пью.

Глава 19. Пью Живодёр

Томас Пью. Он не долго ходил с французами. Присоединился к Ла Буше за месяц до нашего прибытия. Это удивительно само по себе, если припомнить дикую ненависть Пью к французам. Вероятно, так сложились обстоятельства, что английский разбойник сдружился с бандитами французскими. Ремесло не имеет границ, вот уж в точку сказано.

Пью пиратствовал давно. Он даже был капитаном каперского шлюпа, воевал с французами. В юности он ходил под знаменем Счастливчика Бена, и вместе они захватили пару казначейских кораблей в Аденском проливе. С этой добычей Пью и осел на острове Нози Бараха. Где приженился и заделал ребенка местной красавице.

Но оседлая жизнь в месте, лишённом роскоши, скоро наскучила, и Томас Пью решил отправиться в Европу. Собрав нажитое, он прихватил и кое‑какие побрякушки туземного тестя, бросил беременную жёнушку и тем самым обрубил якоря.

Через неделю он пристроился на один из кораблей, направлявшихся в Европу. Вскоре этот корабль попался на пути капитана Дэвиса, нашего старого друга. Корабль отправился на дно, а сундучок Пью перешёл в собственность команды «Кадогана». Спасая свою жизнь, Пью снова заделался пиратом. Отобранное не вернули, но шкура осталась цела, пришлось довольствоваться и тем. В любом случае состояние новоприбывших членов команды делилось поровну, как первый взнос в общий котёл. Пью лишился своего сокровища, но сохранил нечто более ценное — свою голову.

Как тесен мир! Я иногда диву давался, слушая истории о совпадениях, немыслимых поворотах судьбы и невероятных встречах. Так мы узнали судьбу моего бывшего товарища и учителя, Хоуэлла Девиса из Уэльса.

Девис сдержал обещание и отпустил рабов.

После этого занялся грабежом поселений на побережье, попутно захватив и ограбив пару кораблей.

Таким образом «Кадоган» добрался до одного из португальских поселений в Гвинейском заливе — Санты‑Антоньо на острове Принц.

Это поселение охранялось пушками, и взять его было не так просто, как незащищённые посёлки на побережье. Но Девис не любил отступаться. Пользуясь тем, что описание его внешности ещё не достигло этого острова, Девис замыслил наглую авантюру, достойную такого умного и отважного человека. Прибыв на берег, предложил губернатору свои услуги в борьбе с пиратами. Губернатор обрадовался, и пригласил Девиса к себе на ужин.

Тот не преминул возможности воспользоваться приглашением, и хорошенько отужинав, пригласил губернатора на борт с ответным визитом.

Первая часть плана — войти в доверие, удалась. Дело оставалось за малым — дождаться губернатора с женой и оставить их на борту, обещая отпустить за малую мзду тысяч в сорок гиней.

Так бы всё и было, если бы не предательство одного из матросов. Ночью тот сбежал с корабля и рассказал всё португальским офицерам на берегу.

Пропажи матроса не заметили. Утром с берега прибыл офицер и привёз приглашение на завтрак. А к обеду губернатор обещал в кругу друзей явиться на корабль с ответным визитом. Многие друзья губернатора пожелали познакомиться со славным англичанином.

Не заподозрив подвоха, капитан обрадовался. Всё шло как нельзя лучше, и большее число заложников гарантировало успех.

Девис в компании нескольких товарищей отправился в резиденцию губернатора. Войдя в ворота, моряки были встречены салютом из мушкетов. Вот только пули летели не в воздух…

В несколько минут всё было кончено. Удалось спастись лишь одному из матросов. Он засмотрелся на смуглую девушку, и задержался, чтоб завести знакомство. Это и спасло ему жизнь. Услышав крики и выстрелы, он опрометью бросился обратно к кораблю, счастливо избежал солдатских штыков и вплавь добрался до «Кадогана».

Штурман и боцман погибли на берегу, и оставшихся моряков ждала бы незавидная участь, если б не Робертс.

Не мешкая, он взял командование на себя и удачно вывел корабль из‑под огня береговых батарей. Несколько ядер всё‑же повредили корпус «Кадогана», но большинство матросов не пострадало. И на собрании единогласно Бартоломью Робертс был избран капитаном.

Робертс был штурманом с одного из захваченных кораблей. Дэвису понравилась храбрость и бесшабашность штурмана, и он сохранил ему жизнь. За знания, и за бесценное чувство юмора, как заявил Дэвис. Робертс не стремился начать карьеру пирата, однако вольная жизнь влекла его, и он не шибко сопротивлялся когда его едва ли не силой заставили остаться в команде «Кадогана». Его весёлость, презрение к смерти и равнодушие к будущему пришлись по нраву вольнолюбивым разбойникам, и вскоре новый штурман сыскал всеобщее уважение.

Бартоломью Робертс любил говорить: «Короткая, но веселая жизнь — это мое правило». Соответственно этому правилу он и поступал. Через неделю «Кадоган» наткнулся на военный фрегат «Королевская удача», шедший на юг. Робертс приказал вывесить флаг бедствия и лечь в дрейф. А морякам предложил обмотаться бинтами и прикинуться калеками.

Ничего не подозревавшие моряки флота Его Величества приблизились для оказания возможной помощи. «Кадоган» выглядел довольно плачевно, разбитые борта и изорваный такелаж наводили на мысль о морском сражении. Робертс так и заявил капитану «Удачи» — мол, были атакованы и ограблены пиратами. Жалкие, израненные моряки вызвали сочувствие, и никто из военных не успел сделать и выстрела, когда симулянты вдруг ожили и наставили оружие на недоумевающих солдат. «Королевская удача» была захвачена без единой жертвы. Поистине, Фортуна повернулась лицом к морякам Робертса.

Поменявшись кораблями, пираты сбросили за борт пушки «Кадогана» и, оставив его безоружным англичанам, отправились дальше на «Королевскй удаче». Солдат пощадили, и некоторые из них вспомнили пословицу «Лучше болтаться в петле, чем служить на флоте», и поспешили воспользоваться возможностью начать новую, вольную жизнь под флагом Робертса.

Флаг этот был особенным. Жуткий скелет стоял на двух черепах, под которым были выведены буквы «АВН» (A Barbadians Head) и «АМН» (A Martinician Head). По старой памяти Робертс враждовал с губернаторами этих островов. Но корни этой вражды не были известны никому. Теперь к этому списку могли добавиться буквы «АРН».

Робертс отомстил за товарищей, приблизившись ночью на фрегате и расстреляв посёлок. Взяли неплохую добычу. А вероломного губернатора повесили на площади. Предварительно отрезав язык и пальцы. А когда тот перестал дёргаться, отрубили голову и насадили на шпиль в башенке его резиденции. После этого Робертс поменял флаг. На новом чёрном полотнище появились моряк и скелет, держащие песочные часы. Символ грядущего возмездия.

Чёрный Барт. Неуловимый Барт. Барт Мститель. Много прозвищ он получил, много пролил крови и потопил кораблей. Говаривали, что больше четырёх с половиной сотен кораблей были разграблены за те несколько лет, что Робертс странствовал под чёрным флагом.

Но Пью уж того не видал. Отомстив за смерть товарища, Робертс отплыл на юг, к Мадагаскару, где избавился от Пью. Не по своей воле бывший корсар вернулся назад, пространствовав год, лишившись своих сокровищ и так и не попав в Европу. По какой причине Чёрный Барт высадил на берег своего помощника, неизвестно. Но уж лучше бы и наш капитан поступил подобным образом — тогда многих бед удалось бы миновать…

Такова была история, рассказанная бывшим капером.

Вместе с Пью «Королевскую удачу» покинул и Питер Скадемор, врач и хирург. Он хотел поселиться на Мадагаскаре и открыть практику, благо пациентов в этих землях было предостаточно. И платили они щедро.

Робертс отпустил лекаря в благодарность за своё излечение. Но Флинт не собирался считаться со свободой хирурга. Нам нужен был врач — и мы его заполучили, не спрашивая.

Глава 20. Морской бой

Отдохнув на твёрдой земле, мы вернулись на корабли, чтоб отплыть с утренним отливом.

А на рассвете дозорный доложил о парусах, приближающихся прямиком к нашей бухте. Как позже оказалось, капитаны английских судов «Гринвич» и «Кассандра» захватили матросов, отправившихся в поселение за материалами. Допросив их, решили отыскать и захватить севшую на мель «Принцессу», вместе со всем содержимым её трюмов, естественно.

Обойдя островок, скрывавший нашу бухту, они вдруг увидели паруса «Короля Джеймса» и «Моржа». Поняв, что «Принцесса» не так слаба, как хотелось, англичане обратились к находящемуся неподалеку голландскому кораблю с просьбой о помощи в предстоящем бою. Обещая разделить премию за наши головы. Голландец повернул против ветра, но с ответом не спешил. Английские суда двинулись в нашу сторону.

«Гринвич» был шестнадцатипушечным шлюпом, и большой опасности для наших кораблей не представлял. А вот «Кассандра» выглядела угрожающе. Две орудийных палубы, как у «Короля Джеймся», несколько фальконетов и полторы сотни человек команды представляли собой угрозу для любого корабля, бросившего ей вызов.

Нам предложили бой. Принять его или сдаться, иного выбора у нас не было. При таком раскладе выбирать не приходилось. Мы подняли черные флаги.

И тут нервы капитана голландца не выдержали, они удалились. «Гринвич» при том попытался обойти нас с подветренной стороны и был отнесён течением за оконечность острова и скрылся из виду. Бог был на нашей стороне в тот день. Но взял с нас за то большую цену.

«Кассандра» осталась одна против двух наших кораблей. Тридцать шесть орудий, вдвое меньше нашего.

Пока боцман свистал тревогу, «Кассандра» дала залп из всех орудий. Я увидел дым и огонь, вырвавшиеся из стволов. Затем над водной гладью пронёсся рокот вперемешку со свистом.

Противнику повезло. Первый же залп разворотил овердек «Короля Джеймса» и разорвал нижние паруса.

Я как раз находился на полубаке. Ядра просвистели у самой моей головы, одно из них пробило кливер и зацепило фок‑мачту, второе прошло ниже, над палубой, и проделало брешь в стене капитанской каюты на юте. Остальные снаряды посекли борта «Короля Джеймса» выше ватерлинии, как раз там, где находилась готовая к бою орудийная обслуга. Урон был ужасен, это стало ясно сразу. Корпус корабля вздрагивал от ударов ядер, щепки, осколки метала и картечь сносили людей, как ветер листья. Кровь забрызгала палубу, повсеместно раздавались крики боли и ужаса. На моих глазах одному из матросов ядром отшибло голову, а второго посекло щепками пробитого фальшборта. Я присел, словно это могло спасти меня от смертельного вихря.

Запахло дымом и гарью. Я не сразу обнаружил, что доски под моими ногами стали нагреваться и дымить. Лишь когда огонь вырвался наружу, я понял, что на камбузе вспыхнул пожар.

Капитан сам стоял у руля, пытаясь вывести корабль из‑под огня, но это оказалось невозможным. Остров надёжно укрывал нас от западного ветра, и обвисшие паруса не давали кораблю движения. Мы стояли почти носомк врагу, не имея возможности развернуться бортом для стрельбы.

«Морж» стоял севернее, ветер легко наполнил его паруса. Разворачивая корабль бакштаг, Флинт дал ответный залп из всех десяти пушек правого борта. Пороховой дым волной скрыл «Моржа» от носа до кормы, когда 24фунтовые орудия одно за другим извергали огонь и смерть на врага. Грохот пушек разнёсся над волнами подобно ритму огромного барабана. Израэль был мастером своего дела, этого у него не отымешь. В трубу я видел результат работы канонира. Как минимум три пушки «Кассандры» были практически сметены с палубы тяжёлыми ядрами.

Тем временем пожар на «Короле Джеймсе» вырвался на верхнюю палубу, и стало ясно, что корабль не спасти. Помпы работали вовсю, но огонь разрастался быстрее. Я подгонял ребят, но большинство матросов находилось в таком смятении, сто не слышали или не понимали приказов. Некоторые в панике бросались за борт, другие пытались помочь раненным товарищам. Я раздавал направо и налево толчки и оплеухи, пытаясь привести в чувство растерянных матросов, но лишь немногие приходили в себя и начинали что‑либо делать.

Капитан нашёл неожиданное, но единственно верное решение. По его приказу несколько молодцев, сохранивших хладнокровие, спустились в трюм. В руках их были топоры. Другие в это время спешно спускали шлюпки на воду.

На палубе остались раненные и обезумевшие от собственной трусости матросы. В шлюпки спустились самые трезвые и сообразительные. Вооружившись мушкетами, мы поспешили на выручку «Моржу».

В этот момент «Кассандра» дала второй залп. Абордажная команда, сгрудившаяся на носу «Моржа», была сметена словно ураганом. Те, кто удержался на ногах, поспешили укрыться под палубой. Другим повезло меньше…

Я видел всё это в подзорную трубу и лишь стискивал зубы, не в силах что либо предпринять в данный момент. Кем бы ни был канонир «Кассандры», следует отдать ему должное — не на каждом военном корабле могли похвастать таким искусством стрельбы.

Ветер относил корабли к соседнему острову.

«Король Джеймс» шёл ко дну. Шлюпки, полные вооруженных пиратов, на всех вёслах мчались к оставшемуся на плаву «Моржу».

Мы знали о мелководье. Капитан «Кассандры», видимо, не знал. Результат не заставил себя ждать — с ужасающим скрежетом и треском вражеский корабль неожиданно остановился и покосился на бок. Не удержавшиеся на ногах моряки повалились на палубу. Пушки уткнулись в небо и более не представляли нашим кораблям угрозы. Бог снова помог нам. Это был наш шанс.

Вслед за «Кассандрой» неожиданно мель поймал и «Морж». Сей казус легко объяснился позже. Как оказалось, одно из ядер разнесло руль «Моржа» в щепки, и Флинт пытался управлять кораблём одними парусами.

Английские матросы отстреливались из последних сил, и, если бы остальные корабли пришли на помощь, бой мог бы закончиться не нашей победой.

В это время Флинт, раненный осколком ядра, оставался на палубе и продолжал командовать. С недоумением я видел в трубу, как пираты сбрасывают в море пушки. Лишь позже я понял смысл этого. Флинт облегчал корабль, чтоб сняться с мели. И ему это удалось. Пока Хэндс с носовой пушки расстреливал корму «Кассандры», «Морж» снялся с мели и поймал ветер. Помощь его запоздала. Со шлюпок мы поднялись на борт «Кассандры».

Капитан «Кассандры» с частью экипажа перед тем успел спустить баркас и, поймав ветер, скрыться за изгибом острова. Преследовать его на вёслах не казалось возможным. Никто и не собирался этого делать, так как «Гринвич» одним залпом мог разнести все наши лодки, вместе взятые.

Остальные матросы между тем спасались паническим бегством, выпрыгивая на мелководье и исчезая в зарослях на берегу.

Завязался бой с теми смельчаками, что не успели покинуть свой корабль.

Захватив судно, мы первым делом занялись поиском добычи на борту. Закон братства гласит, что добыча делится между всей командой, в соответствии с долей каждого. А вот оружие и одежда, добытые в бою, являются исключительно собственностью того, кто их добыл. Потому ничего удивительного в том, что мёртвых противников тут‑же стали обыскивать.

Троих солдат, взятых в плен, мы допросили. По их словам выходило, что кораблём командовал француз, некий Макрэ, и корабль принадлежит Ост‑Индской торговой компании. А напали они на нас в надежде на добычу и крупное вознаграждение. После этого спрашивается — кто из нас пират?

Ответная добыча была немаленькой, много товаров, тканей, чая и специй. Всё это можно было выгодно продать в Европе. Не знаю, отчего Макрэ с таким грузом решился всё‑таки атаковать нас. Уж видит Бог, был он не меньшим пиратом, нежели иные.

Мы потеряли в бою почти половину команды… Троих пленных ожесточившиеся потерей товарищей моряки попросту забили до смерти. Таковой была цена, что заплатили англичане за жадность своего командира.

А за голову капитана Макрэ Флинт пообещал награду в десять тысяч дублонов, пообещав достойно ответить негодяю за погибших товарищей и дырку в своей шкуре.

На другой день, отдохнув, те, кто держался на ногах, занялись перегрузкой на «Кассандру» всего, что удалось спасти с «Короля Джеймса». Наш старый корабль, обгоревший, с пробитым днищем, лежал на небольшой глубине. Отлив оголил открыл нам доступ к трюму. Он не сгорел дотла лишь благодаря смекалке нашего капитана, вовремя погрузившего пламя в воду.

Трупы моряков волной шевелились в воде, колеблемые волнами. Наши бывшие товарищи словно пытались перевернуться, подняться, выбраться из‑под воды. Зрелище было жутким до одури.

Когда мы собирали остатки для захоронения, из затопленного трюма кто‑то из матросов вдруг расслышал истошное мяуканье и кликнул меня. Со стыдом вспомнил о забытом всеми Проглоте. Как он выжил на затонувшем корабле? Скорее всего благодаря воздушному пузырю, кои во множестве случаются в трюмах кораблей, ушедших под воду.

Прорубив пару досок в палубе, мы освободили бедное животное из плена.

Так наш кот обрёл новый дом на «Кассандре».

Место погибших товарищей заняли люди из команды Ля Буше. Флинт наотрез отказался брать на борт французов, и потому большая часть людей Горлопана перешла на «Кассандру».

Глава 21. Судьба врага

Подняв паруса, мы на двух кораблях решили идти на Маврикий, чтоб починить корабли и набрать людей для дальнейшего плавания к Гоа, Сурату, или Бомбею, где устроили свои поселения англичане, голландцы и португальцы.

На берегу мы узнали, что капитан Макрэ умер от ран. Но вскоре оказалось, что слух этот неправдив.

Набирая команду, мы приняли на борт людей с берега. Нас ждал большой сюрприз. Среди них оказался сам Макрэ! Не знаю, на что он рассчитывал, поднимаясь на борт. Если бы не один из новичков, мы так бы и не узнали, кто пытался присоединиться к нашей команде под видом матроса. Возможно, он хотел сжечь отобранный у него корабль. Или вернуть его, заманив нас в ловушку. Но новенький, его звали Роберт, доложил нам, что худой с чёрными, как смола, усами, не кто иной, как сам бывший капитан «Кассандры».

Матросы тут же бросились на лазутчика, принялись его избивать и уж было хотели повесить. Без лишних рассуждений перекинули через рею конец и соорудили петлю. Макрэ сопротивлялся, но этим добился лишь больших побоев и ещё сильнее разъярил команду. Ничего удивительного — ведь мы потеряли почти половину товарищей по его вине!

Петля затянулась на грязной шее, и висеть бы бывшему капитану на радость мухам, как вдруг вперёд выступил Джон.

— Постойте, ребята, а что это вы делаете?

— Разве ты не видишь, Джон?

— Видеть то я вижу, глаза мои солнце не выжгло, как ваши мозги, клянусь бородой Нептуна!

Команда зароптала, выражая недовольство.

— Квартирмейстер, неужто ты решил вступиться за негодяя, отправившего на корм рыбам наших товарищей? Не по справедливости это, не по правде!

— А что по правде? Вешать человека без суда, без обвинения? Homo res sacra! Будь я проклят, этот человек этот не показал себя достойным противником и посему достоин уважения, сожри вас акулы. Или я не прав?

Судя по молчанию, слова его не возымели действия. Уж слишком сильно парни настроились на то, чтоб отомстить врагу немедленно.

— Не спешите, ребята. Если это тот человек, что мы думаем, то удавиться в петле для него будет избавлением. Не так ли?

Эти слова были ближе настроению команды.

— Может быть… — проговорил кто‑то.

— Может быть? — взревел Джон, уловив перемены в настроении. — Да так оно и есть! Я знавал этого человека и ранее, и готов поручиться, что моряк он не хуже вашего, а в бою спины не показывал. Поэтому я настаиваю на справедливом суде. Так будет по чести, по джентельменски. Если он виновен — капитан уж найдёт способ заставить его раскаяться. А кто хочет вершить самосуд — будет иметь дело со мной!

Таким образом пленник получил отсрочку.

Верёвку ослабили, и висельник стал хватать ртом воздух, словно выброшенная на берег макрель. Меня всегда удивляло, как Джон мог совладать с командой, силой ли слов своих или убеждения. Но я не мог понять, какую игру он ведет? Зачем пошёл поперек команды, защищая врага? Ведь как ни крути, а итог будет один — негодяй умрёт.

Гарри потащил беднягу к капитану. Джон пошёл следом, я за ним.

Капитан сидел за столом, приводя в порядок записи. Или делал вид, что занимается бумагами. Несомненно, он слышал возню на палубе, но выходить не счёл нужным. Наш капитан всё больше удалялся от дел, и тем самым словно передавал власть над людьми капитану «Моржа».

Бросив плененного, Гарри оставил нас решать его судьбу и удалился.

Джон молча пристроился в углу, свалив на меня обязанность объяснить ситуацию. Я был краток и потребовал немедленно повесить негодяя. Капитан мешкал.

Он рассматривал избитого пленника взглядом, в котором сквозило сочувствие.

— Господин Макрэ… В свете последних событий, не будете ли Вы любезны пояснить, зачем Вы проникли на мой корабль?

Макрэ поднял глаза.

— Ваш корабль, сэр?

— Конечно же, мой. Вернее, нашего братства. Взят в виде законного приза. Ведь это Вы атаковали нас у острова Майотта, господин Макрэ? Без объяснения причин Вы начали бой и так сильно повредили мой корабль, что у нас не было иного выхода, как эксприоприировать Ваш!

— Мистер э…

— Капитан Ингленд, к Вашим услугам.

— Капитан Ингленд, если это действительно Ваше имя… Я не планировал атаковать Ваш корабль, а лишь гонялся за преступником по имени Буше…

— Ла Буше?

— Да, Ла Буше. Или, вернее сказать, Оливье Лавассером, французским пиратом.

— Понимаю Вас, и всё же это не меняет сути дела.

— Еще как меняет. Мы могли бы поговорить наедине? На то есть личные основания.

Он косо посмотрел на меня. Я молча скрестил руки на груди.

— Прошу прощения, господин Макрэ, но это невозможно. Я, как капитан, не могу иметь тайн от команды. Это недопустимо.

Макрэ молчал, что‑то обдумывая.

— Ну что же, господин капитан… — Макрэ смотрел вызывающе. — Дело таково, что ваша ситуация не лучше моей.

— Что Вы имеете в виду?

— То, что говорю. Ваши корабли далеко не уйдут. Джош Кирби на «Гринвиче» отправился за помощью. Если не сегодня, так завтра патрульная эскадра настигнет вас. Можете в этом не сомневаться! — он сплюнул, выплёвывая кровь, и в этом плевке был вызов.

Возникла пауза. Ингленд заелозил на кресле, и мне было понятно его волнение. Я и сам вдруг почувствовал, что в каюте уж слишком душно, и утёр пот со лба. Эскадра, это не пара кораблей, от которых можно уйти.

Джон вышел из тени, загородив собой свет из окна.

— Капитан, позвольте! — Он стал возле пленника. — Ручаюсь головой, этот Макрэ — храбрый малый, линь мне в печень! Редко встретишь достойного человека, но вот он, перед нами!

Макрэ удивлённо взглянул на Джона. Видно, неожиданная поддержка сильно его удивляла. Я тоже не мог понять, что за игру затеял мой товарищ.

Джон словно уловил мои мысли.

— Что скажешь, Билли?

Что я мог сказать? Всяческие интриги и планы противны моей натуре. Я предпочитал действовать в открытую и поступать по совести.

— Капитан, я скажу одно — мертвые не кусаются. Этот человек искал нашей смерти, а нашёл свою, вот и весь сказ.

Джон стоял на своём.

— Я бы не спешил с эти, капитан. Мне тут кое что известно. И без участия этого сэра обойтись будет сложновато…

— Именно?… — поднял бровь Ингленд.

— Живой Макре стоит дороже мёртвого.

Мы редко расходились в суждениях с Джоном. Но теперь был не тот случай. Однако капитан считал по другому.

— Возможно, квартирмейстер. Что скажете, господин Макрэ? Что Вы можете нам предложить?

Повисла пауза. Затем, словно решившись, Макрэ произнёс:

— Вы хорошо обыскали «Кассандру», капитан?

— Что Вы имеете в виду?

— Я имею целью предложить за себя выкуп в размере пяти тысяч фунтов, серебром, разумеется.

— Интересно. А известно ли Вам, господин Макрэ, что Ваша голова стоит не менее десяти тысяч монет, и об этом было извещено на побережье?

— Да, я слышал об этом. Прошу меня простить, я хотел предложить именно эту сумму.

— Вы торгуетесь, как ростовщик. А ведь дело идёт не столько о Вашей жизни, как о компенсации ущерб, нанесённый Вами моим людям.

— Прошу прощения, сэр, однако я так же потерял людей и корабль в придачу. Неужели в этом случае мы не квиты?

— Резонно. Так что же вы всё‑таки хотите предложить, и при чём здесь «Кассандра»?

— А при том, что Вам ведь не удалось найти мой тайник? Вижу, что нет. И никогда не удастся без моей помощи, хоть по доске разберите!

— Так вот зачем вы на борту…

— Именно. И раз уж я попался, придётся делиться. — Он усмехнулся. — И не моя вина, капитан, что выкуп Вам придётся разделить на троих. — Он кивнул на нас с Джоном.

Ингленд помрачнел. Не потому, что рискнул бы скрыть от команды факт выкупа. Он размышлял.

— Господин Макрэ, возникло недоразумение, и мы в силах его разрешить. Поклянетесь ли Вы забыть наши разногласия и пообещать, что ни Вы, ни Ваши товарищи более не будете нам досаждать?

Не буду вдаваться в дальнейшие детали нашей дискуссии, скажу лишь одно — капитан согласился отпустить Макрэ под честное слово. И за половину припрятанной суммы, на чём уж настоял я. И когда команда узнала, о каких деньгах речь, как все сразу позабыли о мести за погибших товарищей.

Эта сумма составила тридцать пять тысяч серебряных монет. И упрятаны они были действительно ловко, нипочём бы не найти — так и ушли бы торговцам в виде бочек с жиром. И никто бы не заметил, что бочки эти двойное дно имеют.

Будь моя воля, Макре убрался бы восвояси с пустыми карманами, радуясь, что унёс ноги. Но Ингленд сдержал данное слово и воспрепятствовал попытке отправить Макрэ ни с чем.

Пока матросы делили выкуп, бочки с жиром загрузили на баркас с пожеланиями счастливого пути Макрэ и двум его подельникам, о присутствии которых мы ранее и не подозревали. И только мы втроём знали, что ещё было в тех бочках.

Ингленд сделал ошибку. Макрэ был храбрецом и возможно, заслуживал жить, несмотря на все наши потери. Но якшанье с ним капитана пришлось команде не по душе, несмотря на весь полученный выкуп.

Флинт был в ярости, когда узнал об такой измене. Он бушевал и бесился. Несмотря на ранение, Флинт оставался силён, как бык. Будь сейчас на борту «Моржа» Ингленд, Финт разорвал бы его голыми руками, помяните моё слово.

Когда прошла первая эйфория после раздела денег, команда пришла в себя. Я не стал скрывать от товарищей подробностей освобождения Макрэ.

Умные головы тут‑же сообразили, что сумма добычи могла быть вдвое больше против полученного, и матросы зароптали. Хотели даже снарядить погоню за Макрэ, да было поздно — его парус скрылся за горизонтом.

Флинт был в бешенстве.

— Мало того, что мы ходим под одним флагом с лягушатниками, так капитан, не посовещавшись с командой, единолично решил отпустить скота, попортившего мне шкуру! Дьявол его побери, души товарищей взывают к возмездию за это предательство. Кабы в своей ярости они не пришли за нами!

Слова его были справедливы, и нагоняли суеверный страх. С речами Флинта нельзя было не согласиться. Зрел бунт. Я видел настроения команды, да никто и не скрывал недовольства. Капитан Ингленд же словно ничего не замечал, продолжая отсиживаться в каюте «Кассандры». Это не могло длиться вечно.

Дни Ингленда были сочтены.

Джон и тут сумел повернуть дело так, что виноватым остался один капитан, как будто это он вытащил Макрэ из петли! Последнее время я вдруг начал замечать в Долговязом те качества, которые ранее скрывались от моего внимания. В частности и то, что Джон мог нагло соврать, только чтоб добиться своего. Или словно невзначай бросить хитрую фразу, поворачивая общее настроение в нужную ему сторону. Оказывается, Джон Хэнли не так прост и чистосердечен, как казалось раньше.

Ингленд ответил за поступок, в коем, по моему мнению, более повинен был Долговязый. Флинт созвал сходку на берегу, где было принято решение о смещении капитана Ингленда. Черная метка не заставила себя долго ждать, и вручил её сам Флинт. Ингленд принял выбор большинства хладнокровно, как и подобает джентльмену. Но я видел, что глаза его блестят от обиды.

Джеймс Флинт большинством голосов был выбран капитаном. Ингленда с тройкой верных ему людей высадили на Маврикии. Позже мы узнали, что они с помощью плота из бочек, перебрались на Мадагаскар, где счастливо и сгинули.

Глава 22. Побережье Малабари

После отставки Ингленда «Моржом» командовал сам Флинт. Ла Буше со своей шайкой остались на «Кассандре». Флинт негодовал и плевался, всей душой мечтая избавиться от назойливого компаньона. Но у нас было слишком мало людей, чтоб управляться двумя кораблями. А так же был письменный договор. Команда просто не позволила бы нарушить его.

Мне пришлось покинуть «Кассандру». Француз имел собственного штурмана и в моих услугах более не нуждался.

Флинт отдал мне штурвал «Моржа», и я некоторое время привыкал к норову нового корабля. Таким образом достигалось шаткое равновесие во взаимоотношениях, хотя каждому было ясно, что вопрос главенства скоро станет ребром.

Но пока всё было мирно. Выпив и погуляв в честь новых назначений, мы вскоре подняли паруса и пошли на северо‑восток, к Малабари. Прекрасной и богатой земле Великого Могола.

По пути захватили два корабля, один сожгли, другой, шестнадцатипушечную «Победу», отдали Ла Бушу.

Флинт настоял на том, чтоб французы скопом перебрались на шлюп, покинув «Кассандру». Дело едва не дошло до схватки. Несомненно, Флинт только этого и ждал. Будь его воля, он бы пустил французов под нож. Но не мог — многие из нас сдружились с ребятами Горлопана.

Сбылась моя мечта. Я стал капитаном!

В Дар‑эс‑Саламе мы набрали команду. Среди новобранцев было много чернокожих. Им еще лишь предстояло обучаться мореходному делу. Негры — люди старательные, поэтому с этим проблем возникнуть не должно было. Черный Пит, их вожак, крепко держал своих людей в узде, и сам беспрекословно выполнял команды. Он был огромен, выше Долговязого на полголовы и почти вдвое шире его в плечах. Я видел, как Пит орудует своей шипастой дубинкой. Это было ещё то зрелище.

В команду мне попал и Бен Ганн. Этот проныра доставал всех своей вездесущностью, но между тем и привносил некоторое оживление в однообразие корабельных будней. Однажды он едва не свалился с грот‑марса, но запутался ногой в петле лиселя и повис вниз головой. Часа полтора развлекались мы его криками, пока я не сжалился над дураком и не приказал ребятам спустить его на палубу.

Мы бродили по Малабарскому берегу от Танзании до Сомали, гоняя караваны и одинокие судна. Слава о нас мигом разнеслась над океаном, от Мадагаскара до Мумбая не было ни одного капитана, что не боялся бы встречи с нашей тройкой.

Три корабля. Команда в двести сорок человек, 66 пушек. Грозная флотилия! Мозамбикский пролив являлся оживлённым морским путём, по которому в Европу и обратно ходило множество судов с ценными грузами. В основном они объединялись в большие караваны, и такая добыча была нам не по зубам. Мы искали отставших, отбившихся от большого каравана, или просто глупцов, рискнувших ходить по опасным водам в одиночку. Но такая добыча, разделённая на команды трёх наших судов, не могла обогатить. Всё, что мы добывали, испарялось за пару дней стоянки в любом из наших портов на Мадагаскаре.

Флинт завоёвывал всё большее уважение команды. Храбростью, уверенностью, бесшабашностью. И жестокостью. Он постепенно разрушил все порядки, установленные Инглендом, и навёл свои. Так, теперь на корабле позволялось пьянствовать. Но если матрос не держался на ногах, ему назавтра заливали через лейку пинту воды, и он страдал болями в животе. Позволялось курить табак, но только на юте, под присмотром вахтенных. Разрешалось играть в карты и кости. Но если проигравший буянил, его просто кидали за борт. А так, как большинство плавать не умело, буянить остерегались.

Флинт изводил команду своими выходками. Однажды он с избранными закрылся в трюме и напустил дыму, чтоб показать людям, что такое ад. Причём пообещал бросить за борт первого, кто покинет трюм, и щедро наградить последнего. Последним оказался он, а первого с хохотом искупали, едва не скормив акулам.

Он держал команду в страхе, и это было правильно. Никто бы не посмел вручить ему «черную метку». Разве только Джон. Язык у Сильвера был подвешен, как у колокола, и он мог убедить кого угодно в чём угодно. Он единственный, кто мог поднять людей на новые выборы, появись в том нужда. Остальные и пикнуть не смели против капитана. Джон же всегда говорил то, что нужно, если это было ему на руку; и никогда не боялся потягаться силой с капитаном. И Флинт знал — единственный, кто может явить угрозу его власти, был Сильвер. И потому держал Джона при себе, как говорится, «на глазу».

А с Сильвером на саблях мог потягаться лишь я. Пусть я не был ловкачом, но мало кто мог сдержать мой удар, или уклониться от него. Сильвер не рискнул бы сразиться со мной насмерть, хочу сказать. Несмотря на свою силу и рост, Джон не был столь непредсказуем, как я.

Характер у капитана был скверный. Флинт, всегда молчаливый, неожиданно становился буйным и энергичным, когда приходила пора действовать. Он сопел и рычал, крушил всё, что попадало под руку. В нём бурлила кровь берсеркеров, первых морских разбойников, ставивших на колени всё европейское побережье. И при абордаже шёл в атаку первым, врубаясь в ряды сопротивлявшихся, словно буйвол в коровье стадо.

Казалось, именно в такие моменты он оживал, делался настоящим Все остальное, скучное время, он проводил как‑бы в полусне. И просыпался лишь когда творилось непотребное, грешное дело — будь то разбой, убийство или насилие.

Если доходило до схватки, о пощаде не могло быть и речи. Став капитаном, он ещё более озверел. Если корабль пытался уйти — Флинт сжигал его вместе с командой. Если вступал в бой — палуба становилась скользкой от крови. А головы капитанов впоследствии украшали наш бушприт. Он облизывал кровь с клинка и таскал за волосы отрубленные головы. Некоторых пленников отпускал, предварительно выкалывая глаза тем, кто пытался смотреть гордо.

Он отрезал языки тем, кто плакал и стенал, моля о пощаде. Флинт называл людей «телятами», и нельзя было с ним не согласиться, видя, как парализованные страхом пленники покорно принимают смерть.

Тех же, кто предпочитал присоединиться к нам, Флинт заставлял закреплять договор кровью. Убийство, вот лучшая рекомендация в команду «Моржа». И каждый, присоединившийся к нам после отставки Ингленда, должен был принести дар — голову одного из плывших на захваченном корабле. Это служило лучшей гарантией того, что человек сжёг все мосты и готов убивать и идти на смерть ради новой, свободной от предрассудков жизни.

Он брал себе женщин, мучил и избивал их. Он кормился чужим страданием. Когда пленницы наскучивали, отдавал на потеху команде, после чего высаживал их на пустынный берег либо просто выбрасывал за борт.

Под его предводительством мы становились злее. Молва о нашей жестокости и бесшабашности гремела над всеми водами Ост Индии.

Пираты — люди беспощадные, но справедливые. У Флинта же было своё понятие о справедливости. Матросы научились не отставать от капитана, избивая стоящих на коленях пленников, бросая за борт раненных и перерезая глотки молившим о пощаде. Мы стали дьяволами и забыли обо всём святом и чистом, что было когда‑то в наших сердцах. Кровь сотен невинных заливала палубы. И делала нас слепыми в бессмысленной жестокости.

Ля Буше участвовал во всех наших предприятиях, не решаясь пока бросить вызов Флинту и отсоединиться. Вместо этого он предложил поход в Красное море, но горький опыт старины Пью предупреждал нас не делать этого. Флинту было безразлично, где и кого грабить, поэтому он представлял выбор пути Джону, как полномочному представителю команды.

Мы продолжали бродить от Мальдив до Маскарен, в надежде на Госпожу Удачу, верными джентльменами коей являлись.

В один ненастный день наша капризная Фортуна улыбнулась верным своим поклонникам.

Её благосклонность привела нас к самому большому сокровищу, когда— либо добытому в Индийском океане…

Глава 23. Сокровища португальской каракки

Рассказывает Бен Ганн

Нашу небольшую эскадру немного потрепало бушевавшим три дня штормом. «Победа» потерялась, отнесённая бурей, «Кассандра» стала на рейде в двух милях от острова Реньон, а «Морж» причалил к берегу, набрать провизии для команды обеих кораблей и узнать новости в порту Сен Дени.

Буря унеслась дальше на восток, но дожди продолжались непрестанно. Торговые суда становились на якорь в портах, под охраной береговых батарей, прячась в гавани, пережидали ненастье. Одно из них, большая каракка под португальским флагом, привлекла наше особое внимание.

Потрёпанный бурей, корабль стоял у берега. Команда занималась ремонтов, так как грот мачта переломилась у салинга, паруса были изорваны и такелаж частично повреждён бурей, частично матросами, рубившими снасти для спасения корабля. По той же причине на корабле почти не было пушек. Их сбросили за борт во время шторма.

Длинному Джону не понадобилось много времени, чтоб выведать — корабль «Ла Вьерж дю Кап» являлся лакомым куском. На его борту находился сам граф ди Эрисейра, вице‑король Гоа. В эти трудные времена, когда Англия прибирала к рукам побережье Индии, Португалия понемногу сдавала свои позиции. И граф предпочёл полное опасностей путешествие в Европу, где мечтал в тишине и спокойствии дожить отпущенные годы с красавицей женой.

— Наивным будет допускать, что такой человек путешествует налегке, без добра, нажитого непосильным трудом. — При этих словах Джон хмыкнул, чтоб самые тугоумные уловили иронию. Я то сразу просёк, что он несерьезно про «труд». — Посему предлагаю братству приступить к изъятию ценностей, и возвращению их простым людям, представителями коих являемся мы!

— Не предлагаешь ли ты, Джон, напасть на охраняемый корабль в гавани, где пушек больше, чем у нас людей? — спросил боцман.

— Ну, что‑то навроде того!

Все загалдели, заволновались. Моряки перешептывались, бросая алчные взгляды на лакомый кусок в трех кабельтовых от «Моржа». Этим бездельникам только покажи, где плохо лежит, тогда уж они своего не упустят. И Бену будет, чем поживиться. Бен ведь не дурак, он поумнее многих будет.

Капитан Флинт сидел на бочке, молча слушая, и попыхкивал трубкой с адской смесью табака и пейотля.

Том Морган, как всегда, решил выделиться:

— Это самоубийство! Не лучше ли дождаться, пока корабль выйдет в открытое море, и уж там подстеречь?

— Вот‑вот, оно самое! — поддержал его боцман. Так было ему положено по рангу, высказаться. Только боцман то наш недалеко по уму от ракушки ушёл, всё ему в силу пошло.

— Джоб, ты хорошо командуешь людьми. Даже очень замечательно. В прямой драке. А вот со стратегией у тебя туговато. Неужто ты думаешь, такой корабль пойдёт без каравана, без охраны военных судов? Да ни в жизнь!

Ага. Остряк Джон умел обозвать человека дураком так, что тот ещё и доволен оставался.

— Уж по всякому лучше, чем идти на самоубийство в порту.

— Зачем же сразу «самоубийство»? Если вы не будете спешить поперед форштевня, а послушаете вашего квотермейстера, то всё пройдёт как по писаному.

Шум немного затих, любопытство присуще всем живым существам. Особенно тем, кто уже видит перед собой полные кошели золота, да ждёт, когда скажут, где те лежат.

— Расскажи им наш план, Джон! — прозвучал хриплый голос Флинта.

План был прост и заковырист одновременно. Как и сам Длинный Джон. Вот уж кого были мозги в голове, а не каша. Такие дела заваривал, а расхлёбывали на раз‑два. Ещё и добавки просили.

Решили приступить к делу тем же вечером, пока кто‑нибудь не признал наши корабли и не испортил сюрприза.

Достать местную одежду и длинную лодку труда не составило. Мы просто заманили на борт торговцев, пообещав купить весь товар, и заперли наивных глупцов в трюме. Длинный Джон заставил их снять одежду, пообещав, что в противном случае сдерёт её сам. С кожей.

Джон казался добряком, но даю голову на отсечение, в таких вещах он не шутил, уж можете не сомневаться. Я разбираюсь в людях, жизнь научила. Как по мне, так лучше с козами жить, нежели с людьми. С козами попроще, всегда ясно, что у них на уме. Не то что у двуногих.

Первоначально необходимо было произвести разведку. Узнать, сколько человек на борту, готовы ли они к отражению нападения. Как всегда, в деле вызвались участвовать сам Джон, Гарри, молчаливый Джейкоб и ваш покорный слуга. Неужели я упущу случай поучаствовать в весёлом приключении? Да ни в жизнь! К тому же, мне не терпелось испробовать в деле подарок Тома с Мадагаскара — духовую трубку пукуна. По словам нашего бывшего проводника, липкая гуща, в которую следовало обмакнуть шип, усыпляла человека за минуту. Или сводила с ума, как повезёт. Это то мне и хотелось проверить. Никогда не видел буйнопомешанных.

Переодевшись в арабов, мы для смуглости измазали лица ореховым маслом. Длинная борода Гарри скрывала его гнусную физиономию, нам же пришлось гримироваться. В этом деле хорошо помог Дик. Он одно время в театре прислуживал, насмотрелся всякого.

Дождь перестал лить, лишь моросил неприятно. Тучи закрывали солнце, было довольно таки холодно для здешних мест. Но это было нам на руку — на палубе были лишь вахтенные да пара часовых. Большинство матросов после дневных трудов отдыхали и грелись в таверне в порту. Длинный Джон всё предусмотрел, светлая голова.

Без проблем мы приблизились к кораблю. И хоть нас встретили вооружённые люди, стволов в башку никто не тыкал.

Мы специально пришвартовались поближе к корме. Теперь всё зависело от артистического таланта Джона. И он не сплоховал. Тех слов по арабски, что он знал, было достаточно, чтоб нас пригласили на борт. Показать, чем торгуем. Бурча себе под нос, Джон как бы неумело поднялся по бортовым сходням, таща на плече тяжёлый мешок. Тем мешком он и огрел первого встречавшего. Остальных двоих так столкнул лбами, так что у них ноги подкосились. Тут подоспели мы с Гарри и успокоили бедолаг рукоятками пистолетов по черепушке. Джейкоб поднялся последним и задержался, чтоб сбросить тела в воду. Нам оставалось лишь вскочить в кормовую каюту и захватить заложников.

Джон менял свои планы по ходу дела. Как он говаривал: «Ни один план не пережил начала дела». Так случилось и на этот раз. Увидев, сколь ничтожно охранение каракки, Джон решил воспользоваться моментом и провернуть дело малыми силами.

Госпожа Фортуна, моя покровительница, и тут не подвела нас. Да и время было подобрано удачное — час ужина. За столом сидел не только капитан с тройкой офицеров, но и разодетый павлином пожилой толстяк с красивой женщиной по левую руку; а также плотный святоша со сверкающим крестом на груди. Никак не меньше, как архиепископ! Им прислуживал смуглый мальчик в индийском костюмчике и с тюрбаном на голове.

Мы навели пистолеты. Джон усмехался, довольный удачным воплощением своего плана в жизнь.

— Прошу прощения, господа, за неожиданный визит. Мы к вам по делу.

Женщина испуганно уронила бокал, толстяк непонимающе уставился на пистолет, а один из офицеров поднялся из‑за стола. Грянул выстрел. Офицер опустился обратно, схватившись за живот. Будто съел не то. И закашлял кровью на белую скатерть. Дама побледнела, остальные замерли, как на картинке.

«Явление Долговязого на тайную вечерю», мысленно дал я название картинке и заулыбался.

— Господа, я бы попросил не предпринимать излишних движений. Как видите, это чревато…

Ага, у Длинного Джона было своеобразное чувство юмора. И каламбурить он любил. А еще он иногда любил вставлять слова по латыни, хвастал образованием, так сказать.

В это время на палубе раздались крики и топот. Но это уже не играло роли. Гарри закрыл дверь на засов и остался сторожить, осторожно выглядывая в окошко. Я же цепко следил за сидящими у стола, чтоб никому не пришло в голову наделать глупостей.

— Кто вы? — приподнялся из‑за стола капитан в военном мундире.

— Вы меня не расслышали? — Длинный повёл стволом второго пистолета. — Присядьте, господин капитан. И я, с вашего позволения, сделаю то же самое. Нам предстоят переговоры. Надеюсь, не затяжные. Ибо воспитание моё в последнее время начинает уступать сдержанности и терпению. Memento mori, правда, святой отец?

Архиепископ страшно побледнел. Граф молчал, как рыба. И глаза стали рыбьими, навыкате, выдавали крайнюю степень испуга и непонимания. С надеждой он смотрел на двух офицеров за столом, со страхом — на наши пистолеты.

Женщина молчала. Я всегда заглядываю людям в глаза. Зачем слова, если по взгляду всё ясно? В её глазах было застыли слёзы. Жаль было голубку, да что поделать? Такова селяви, как говорит Лавассер.

Наконец, капитан, видя, что его гости безмолвствуют, взял заботу о переговорах на себя. И то верно, кому ещё?

— Чего вы хотите? — Говорил он с сильным акцентом, но вполне разборчиво.

— Вот это по нашему, по делу! — оживился Длинный. — Нам нужно немного — все ваши ценности.

— Это, по вашему, немного? — португалец пытался говорить спокойно, но голос его дрожал.

— Разумеется! Мы же не требуем ваши головы. А это большая ценность, согласитесь?!

Согласились. В общем, мы связали офицеров. Даже того, кто поел свинца и страдал несварением. А пассажиров и капитана вывели на палубу под стволами пистолетов. Открытые порты «Моржа» невдалеке намекали, что не стоит сильно раздумывать. И нам не пришлось упрашивать команду составить компанию своим командирам, спуститься в трюм и сесть под замок.

После этого дали сигнал второй шлюпке приблизиться для перегрузки товара.

Дама осталась сидеть за столом. Красивая леди, уже не миссис, держалась достойно, хоть я видел, как дрожали её тонкие пальчики, вцепившиеся в ненужный при такой прохладе веер. Мальчик жался к ней, то ли ища защиты, то ли наоборот, предлагая её, так как смотрел он на нас без особого страха.

Гарри плотоядно таращил глаза на темноволосую красавицу, и она вздрагивала от каждого бросаемого им взгляда, как осенний лист. Я не завидовал её участи. Все знали, как Флинт обращается с женщинами. Страх перед капитаном сдерживал Гарри, служа лучшей защитой даме в этот момент. Но по правде, уж лучше ей быть в грубых лапах Великана, чем в руках Флинта.

Бог с ней, с дамой. У нас были дела поважнее и интересней.

Мы откинули ковёр и спустились в сейф под капитанской каютой.

У меня во рту пересохло от предвкушения. Что мы сейчас увидим? Правда ли то, о чём трепали языками пьяные матросы в порту? Если правда, я сейчас помру от восторга. А если враки — от разочарования.

Тайник напоминал деревенский погребок, футов пять высотой, и пять на десять площадью. У бортов стояли опечатанные ящики, сундуки и бочонки. Сбив замки, мы перестали дышать. Как вы думаете, что в них было? Кто скажет «Сыр», тот ошибётся. А может, солонина? Как бы не так! И не гадайте.

В одних ящиках хранились картины, замотанные в несколько слоёв шёлка и, по видимому, очень дорогие. Я почувствовал лёгкое разочарование и надвигающуюся панику. Кому нужна мазня на мешковине? На этом денег не подымешь! С замиранием сердца я заглянул во второй ящик. Там лежало оружие — дамасские сабли и кинжалы, церемониальные жезлы, бесценные ружья. Всё украшенное золотом и каменьями, оправленное серебром с инкрустацией и ручной резьбой тонкими завитками. Уже получше. Губы сами собой растянулись в довольной улыбке.

В третьих ящиках — церковная утварь: дарохранительница, лампады, кресты, серебряные семисвечники и блюда. Особо привлекал внимание запрестольный крест, покрытый серебром и украшенный жемчугами. Добра этого хватило бы на украшение большой церкви. И мне, как человеку верующему, не могла не прийти в голову мысль — что все эти святыни делают на корабле? По какому праву архиепископ вывозил сие сокровище с собой в Европу, из какого храма?

Я всегда был набожным. До того, как начал ходить по морю, и после того тоже, да не так. Флинт, не веривший ни в Бога, ни в чёрта, одним своим существованием доказывал, что справедливости нет на свете, кроме справедливости сильного. В его понимании это означало: если у тебя власть, то ты и есть бог. Я ждал первое время, что вот‑вот разверзнутся небеса, шандарахнет молния, и грешник полетит прямиком в тартарары. Но ничего такого не происходило, капитан продолжал отправлять на тот свет праведников, выполняя работу Жнеца. Может, потому его терпела… нет, не земля, вода. Мы ж по волнам ходим. А земля так, временно. На земле слишком много народу, чтоб спокойно себя чувствовать.

Да, наш капитан был особенным, я до сих пор горжусь, что ходил под его флагом.

Так вот, мы добрались до сундуков. На каждом — печать и два хороших замка. Окованы железом так, что дерева почти и видно‑то не было. Только тот, кто с головой не дружит, будет покупать такие сундуки для барахла.

Я не ошибся. С трудом сломав замки (понадобились лом и молот), мы подняли первую тяжёлую крышку.

Я обомлел. Замер. Шею вытянул и глаза протёр, чтоб проверить, не мерещится ли. Уж слишком невероятное зрелище то было.

В сундуке лежало золото. До самого верха золотые слитки и монеты, цепочки и другие украшения. Целое состояние! Я провёл рукой по переливающейся блестящей поверхности. Послышался благословенный звон.

Таких сундуков было четыре. Целое богатство. Королевская удача. Я лишь сожалел, что делить придётся на всех, хотя добыли это мы вчетвером.

Но уж такова справедливость братства, с этим ничего не поделаешь. Всё для всех. Приходилось мириться.

Дошло дело и до бочонков. Два пузатых анкерка ютились на последнем сундуке. Я всё гадал — что может в них храниться? Может, дорогое вино? Но какое вино в Индии? Там и слова то такого не знали, пока португальцы не припёрлись со своей «цивилизацией». Может, масло? Так мала то посуда, для масла. И вообще, место ему в трюме, а не в тайнике.

Я горел нетерпением. Но тут надо было быть поосторожней — чипа не бало, а выбив донышко, мы рисковали разлить или рассыпать содержимое. Может, там золотой песок? Сгребай потом, выковыривай со щелей… Джон поднял анкерок, как арбуз, поднёс к уху и встряхнул.

— Не булькает. Значит, не ром! — Сказал он и засмеялся, словно это заявление должно было кого разочаровать.

— Джон, открывай, не тяни… — Гарри едва умещался в трюме, скорчившись в три погибели.

В конце концов, справились и с этим. Просто подставили ведро, и выбили дно. Ежели что посыплется — не пропадёт.

В бочонках были прозрачные камни, похожие на битое стекло. В свете фонаря они ослепительно засверкали, словно чистый ледник на горной вершине в яркий, солнечный день. Все замерли, не веря в своё счастье.

Бриллианты! Рога мне на темечко, то были гранёные алмазы!

Мы словно попали в историю «Тысячи и одной ночи», в волшебную пещеру Сезам, полную сокровищ. И всё это было наше! Такой добычи на морях не случалось со времён Моргана. А если посчитать, что Морган богатство захватил на суше, то и того дольше. Разве что Дрейк мог похвастать подобной удачей.

Я попал в рай и предпочёл бы умереть на месте, нежели расстаться с таким сокровищем.

Флинт прибыл на борт с вернувшимися на погрузку шлюпками. Верный Дарби тотчас уселся на бочку с пером и тетрадью, и занялся составлением списка добычи. Всё честь по чести. Пока мы горбатились под весом сокровищ, он работал лёгким пёрышком. Вот правду говорят, ученье — покровитель лени!

В основной трюм мы заглянули лишь мельком, когда запирали пленников. Но и беглого осмотра хватило, чтоб определить, что он под завязку загружен шелками, пряностями, бивнями и ценным деревом. Ещё одно состояние.

Потерявшие спесь богачи приуныли в трюме, а бывший правитель Гоа вообще тихо рыдал, утирая слёзы батистовым платочком. Кровь из разбитого носа мешалась с соплями, но по крайней мере, он больше не голосил на весь трюм.

Под прикрытием корпуса «Ла Вьерж дю Капа», невидимые с берега и, к тому‑же, скрытые завесой дождя и наступившей темнотой, мы поспешили переправить сокровища на «Морж». Две полных шлюпки, одну из которых мы одолжили на галеоне, едва не черпали воду. А мы забрали лишь бриллианты и малую часть золота! Вторую ходку мы полностью загрузили золотом, для удобства ссыпанным в мешки.

За этим занятием нас и застукал Ла Буше.

Пока мы занимались перегрузкой, в порт вошла «Победа». Француз, поначалу направившийся в ялике к «Моржу», поспешил следом за Флинтом на палубу каракки, чтобы самому оценить стоимость добычи.

Уже совсем стемнело, когда в третий раз мы поднялись на борт. Тут то и произошёл спор между Ла Буше и Флинтом.

Глава 24. Ссора с Горлопаном

Продолжение рассказа Бена Ганна

Наш капитан был уверен, и не без оснований, что француз не имеет права на часть добычи. По договору, равные доли мы имели лишь с трофеев, захваченных совместно. Мне хотелось кричать «Ура капитану», так по душе пришлось его решение. Уверен, все парни с нашей команды с ним согласятся.

Француз же уверял, что данный пункт не фиксировался, и добыча делится вся, независимо от того, каким образом была добыта. Вот уж жадный до чужого добра негодяй!

Ля Буше кричал, доказывал и возмущался. Флинт пыхтел трубкой, потягивал вино и молчал. Когда француз выдохся, капитан вдруг взмахнул бутылью и огрел его по голове. Горлопан сразу же угомонился и прилёг на палубу.

— Ненавижу Лягушек. Квакают много. — Сказал наш капитан.

Вот так раз! Тут уже пахло серьезным разбором. Пора чистить мушкеты…

Мы вышли из каюты. Ребята как ни в чём не бывало продолжали выносить мешки и спускать в шлюпку.

Люди Ля Буша, ожидавшие своего капитана под навесом на шкафуте, заволновались. Видно, стали подозревать, что их капитан не просто так пропал из виду. Их было четверо, нас восемь. Но Джон успокоил их.

— Джентльмены, с вашим капитаном всё в порядке. Весь товар из трюмов передаётся в собственность команды «Победы», можете приступать к перегрузке. Позже, после реализации товаров, прибыль мы разделим по чести.

Ага, кабы не так. Будто я не знаю Флинта. Французам повезёт, если их самих не разделают, как кроличьи тушки.

Погода ухудшалась. Море заволновалось, волны поднимались до второго бархоута. Шлюпки подвергались опасности быть разбитыми о борт корабля. Следовало спешить с погрузкой. Вдалеке сверкнула молния, пророкотал гром, предвещая грозу. В такое время кораблям лучше держаться на всех якорях в закрытой бухте. Либо наоборот, выходить в открытое море. Нет для моряка опасности страшнее, чем близость скал в большую бурю.

Мы загружали шлюпки с противоположного берегу борта, поэтому не сразу заметили приближающийся вельбот. На носу стоял офицер в военной форме, освещая путь факелом. Факел искрил и дымил под дождём. В вельботе находилось с полдюжины солдат. Оружие они держали под навесом, стараясь уберечь от брызг и слякоти.

— Эй, на «Дю Капе», у вас всё в порядке? — прокричал офицер, когда шлюпка приблизилась.

— Так точно, сэр! — ответил Джон, перевесившись через борт. — А что случилось?

— Вы не отбивали склянки. — Офицер пристально вглядывался, пытаясь рассмотреть в слабом свете факела, что творится на палубе.

— Вы совершенно правы, сэр! Просим прощения, такая сырость, да и ночь. Немножко поленились, сэр.

— Вы англичанин?

— Да, сэр! Джон Хоукинс, старший матрос, к вашим услугам.

— Где капитан Оливейра?

— Капитан изволят отдыхать, сэр, и просили его не тревожить.

— Всё же… Сбросьте мне трап, я хочу подняться на борт и убедиться, что всё в порядке.

— Подождите минутку, сэр…

Джон отошёл от борта, и тут началась пальба. Один из французов не выдержал, и выпалил из мушкета в сидящих в шлюпке. Защёлкали курки, в ответ грянули нестройные выстрелы. Гребцы дали обратный ход, офицер со всей силы задул в свисток.

Я воспользовался случаем и наконец испытал своё духовое ружьё. Наверное, промахнулся, или не смог пробить плотной ткани камзола. А может, яд действовал не мгновенно, так как офицер в шлюпке продолжал исступленно дуть в свисток и поторапливать гребцов.

Стало небезопасным оставаться на борту. В бойницах форта замелькали огни, раздавались крики и команды. Мы мигом побросали в лодки последние мешки с золотом, рискуя проломить днище. Сами погрузились в шлюпку Ля Буша.

Французиков отогнали обнажёнными клинками. Флинт оскалился:

— Оставайтесь на борту, французские собаки! Там ещё полно добра, не оставите же вы его португальцам?

Не знаю, каким образом очутился в нашей шлюпке мальчишка прислужник. Я отвернулся лишь на миг, чтоб взяться за весло, как он в прямом смысле слова свалился мне на голову.

— Ты чего? — спросил я, ошарашенный этим нежданным появлением.

— Я с вами. — Только и ответил он. Причём на чистом английском. Раздумывать было некогда. Я отодвинул мальца себе за спину и взялся за весло.

В спешке мы отчалили от ограбленного корабля. Под прикрытием корпуса каракки мы вскоре удалились на безопасное расстояние.

Проклятья с покинутого корабля могли, казалось, разверзнуть небеса нам на голову. Ещё долго над волнами разносились невнятные крики и бесполезная пальба.

Горлопан Левассер остался в дураках. Если не откинул копыта от удара бутылкой.

Глядя на уменьшающийся силуэт корабля, я с каким‑то облегчением подумал о женщине, избежавшей компании нашего капитана. О Ля Буше я не беспокоился. Несмотря на скверный характер, француз оставался французом, галантным кавалером. И уж по всякому красивее её урода — мужа, отставного короля. В который раз я убеждался: чтоб заполучить женщину — нужен тугой кошелёк. Иначе каким образом такая красивая леди могла сделаться женой плешивого толстяка? Да уж простите!

Мы вернулись на «Морж» героями. Нас едва не на руках подняли на палубу, обнимали, кричали троекратное «Ура!».

Я был на седьмом небе от счастья. К тому же нам четверым полагалась двойная доля. За риск, ловкость, и отвагу. Бен Ганн стал молодцом!

Мальчика приняли на борт без вопросов. По правде говоря, я волновался о его судьбе. Капитан запросто мог выбросить мальца за борт. Но он лишь взглянул мельком в чистые глаза мальчика, не отводившего взгляд, и одобрительно хмыкнул. Хорошее настроение от свалившейся на нас удачи передалось даже хмурому капитану. Он приказал Дарби покормить парнишку и найти ему подобающую одежду. Капитан не переставал иногда удивлять. Особенно добрыми делами — их то от Флинта никогда не ждали.

Подняли якорь. В полной темноте, при сильном волнении Флинт стал за руль и вывел корабль из бухты. Хотя, полной темноты и не было. Грозы в южных широтах отличаются таким количеством молний, что они практически не гаснут, освещая океан пронзительными вспышками.

Дав сигнал «Кассандре», где ещё даже не подозревали о наших приключениях, мы поставили верхние паруса и пошли в море.

— Ненавижу лягушатников! — снова произнёс Флинт, когда мы поворачивались кормой к «Победе». — Стервятники! Хорниголд их развешивал на реях, в старые времена.

— К чёрту французов и их короля! — подхватил я слова капитана. — Как до дела, так их и нет. Зато мигом летят делить чужую добычу.

— Пусть проклятый Ла Буше благодарит небо, что не отправился в гости к крабам!

Это была целая речь, как для Флинта. Наш капитан редко произносил более двух фраз. Уж как ему нужно было раззадориться, чтоб сказать столько слов за раз!

Кстати, с тех пор мы Ля Буша и не называли иначе, как Стервятник.

Смешавшись с раскатами грома, с суши донеслись пушечные залпы. Но нам на это было плевать с высокой мачты. Ливень скрыл наши корабли, и мы как призраки, растворились в океане.

Когда Дарби с Билли окончили подсчёты, одна доля составила 5 000 золотых гиней и 42 бриллианта.

Бриллианты поделили поровну, сразу. А золото Флинт приказал опечатать и разделить позже. В золоте доля моя составила 10000 гиней. Бриллианты потянут, наверне, сталько же. И ещё мне полагалось одно из ружей, тоже приличной стоимости и качества. Баснословное, неслыханное состояние! «Морж» проседал под весом золота. Команда находилась на седьмом небе от счастья. Наконец мы стали богачами.

И могли возвращаться домой.

Глава 25. Сбыт камней

Бен Ганн продолжает рассказ

На Мадагаскар мы больше не заходили. Нужно было драпать как можно дальше, пока нам в погоню не отправили целую эскадру. Не думаю, что ограбленные даго так просто смирятся с потерей своего богатства.

Мы должны были всё же сойти на берег. Необходимо было заправиться водой и провизией для длинного перехода. Мы зашли в один из небольших южноафриканских портов, и Флинт позволил команде сойти на берег. Длинный Джон поначалу быв против, но сдался, заявив, что если уж кто не вернётся к отплытию — пусть пеняет на себя. Его долю разделят между оставшимися.

Когда мы захватили вице‑короля Индии с камушками, все словно с катушек скатились. Многие расплатились бриллиантами в таверне, во сто дорога, другие проиграли свою часть в кости, благо на берегу это весёлое занятие не воспрещалось.

А вот иные, как им казалось, самые разумные, отправились к ростовщику, менять камушки на привычные нашему сердцу весёлые пиастры… Рассуждения мои были здравыми — камни, они завсегда камни, карман не обрывают, в цене не падают. К о всему тому в Европе, за бриллианты дадут втрое больше, чем на этом диком побережье, где их пруд пруди.

Всё таки я решил сходить с Бонсом и Диком Псом, чтобы узнать хоть примерную цену свалившегося на нас сокровища. В полдень мы были на месте, указанном нам одним из местных матросов.

Ростовщик — голландец жил в неприметном доме без вывески, с дубовыми дверями и маленькими окошками под потолком. Кабы не точные указания, полученные в портовом трактире, мы бы прошли мимо неприметного, похожего на другие, домика.

Хозяин встретил нас маленькой комнатёнке с прилавком у стены и единственным столом, на котором чадила свеча.

— Чем могу служить господам?

— Вот, во что вы оцените?

Чёрный Пёс высыпал из мешочка на стол пару средних камней.

— О…Блеск! Господа имеют камни…

— Да, мил человек! И хотим продать их подороже!

— И много продать хотите?

— Зависит от цены.

— Хочу сказать господам, что я единственный торговец, имеющий возможным покупать такой товар. Именно за этим я и прибыл из Европы. Вы пришли как раз по адресу. И, смею заметить, лучшей цены, чем у Ван Варенбурга, вам не сыскать на всём побережье от Рас‑Гафуна до Агульяса.

— Хватит болтать, сколько даёшь?

— Господа, торговля не терпит спешки… Камни нужно взвесить, осмотреть, оценить. Одинаковые за размером камни могут иметь разную цену.

— Ну так оцени камни, мил человек, и не вздумай меня обманывать. Ты ведь не хочешь обмануть бедного моряка, ведь так? — Пёс смотрел, наклонив голову. Он был само добродушие, и те, кто не знал Дика Пса, могли жестоко ошибиться на сей счёт.

Голландец гордо поднял голову, посмотрел сверху вниз немного обиженно:

— Ван Варенбурги честные торговцы! Покажите, что у вас есть, и получите самую лучшую цену!

Дик выложил мешочек. Глаза голландца сверкнули.

— Хорошие камни… — он отобрал несколько. — Вы позволите? Мне нужно рассмотреть их получше.

Он удалился в соседнюю комнату. Сквозь открытую дверь мы могли наблюдать за тем, как он зажёг лампу и принялся рассматривать камушки в лупу, а затем взвешивать их на точных весах. Наконец он вышел.

— Господа. Стоимость этих камней примерно гинея за карат. Но никто из перекупщиков не даст вам более десятой части. Я же даю пятую. Как видите, я честен с вами…

— Да вы вор! Пятую часть! — Дик начинал сериться.

— Господа, если речь должна зайти о ворах, то может, вам также известно, кто ограбил нао «Ла Вьерж дю Кап»? Ходят слухи, там пропало множество подобных камней.

Нож Дика воткнулся в столешницу.

— Что за гнусный намёк? Что мы, честные моряки, знать об ограбленных кораблях?

Голландец даже головы не поднял. Разглядывая камушки, он словно невзначай выложил на прилавок под рукой заряженный двуствольный пистолет.

— Ну конечно же! Ведь на Африканском побережье матросы повсеместно получают расчёт драгоценными камнями.

Этот голландец был тёртым калачом, следует отдать ему должное. Видимо, Дик посчитал так же. Он рассмеялся:

— Нашего косяка рыбка! Давай третью часть, и по рукам!

— Господа, не хочу вас разочаровывать, но треть стоимости вы могли бы получить лишь в Европе. Да и то, знаете ли… В цивилизованных странах задают много вопросов, а у вас найдутся на них ответы? Вас и расспрашивать не станут, поволокут к судье, а там прямая дорога на виселицу.

У меня екнуло внутри. По всей видимости, скупщик говорил правду.

— Не может быть, чтоб не нашлось покупателя…

— Найдётся, обязательно! Да только цену назначать будете не вы. Посему, камни там сбыть удастся не дороже, чем за двадцатую часть. Если повезёт…

Двадцатую! Да так я отдам своё состояние за бесценок. Было над чем подумать. Идея оставить камни, чтоб сбыть дома, не казалась уже такой привлекательной. Билли сопел, раздумывая. Он иногда долго ворочал мозгами, как застоявшийся шпиль.

Дик более не сомневался:

— Давай деньги!

Я последовал его примеру. Билли посопел, посопел, и кивнул головой.

— Господа, сумма очень велика, и в данный момент я не располагаю таким количеством наличных. Устроят ли вас ценные бумаги…

— Катись к чёрту со своими бумажками! Только монеты!

— Тогда, господа, я бы попросил вас вернуться завтра, после рассвета. Не желают ли ваши товарищи также обменять стекляшки на наличные деньги? Дабы я знал, какую сумму приготовить…

— Возможно. — буркнул я, уже тревожась о своей доле. Ели этот гад не купит мои камни, я потеряю изрядную сумму.

— Буду очень признателен, если вы приведёте товарищей. Обещаю в этом случае несколько увеличить стоимость покупки ваших личных камней, господа…

Звучало заманчиво.

— Тогда договорились! — голландец протянул руку. Мы закрепили договор. — И ещё… Маленькая деталь. Сумма покупки довольно высока, и во избежание недоразумений, я попрошу присутствовать пару знакомых правоохранителей. Надеюсь, вы не против?

— Зачем? — заподозрил я неладное.

— Ну как же. У меня будет огромная сумма наличных…

— А, ну ясно. Только послушайте меня, сэр… — штурман решил, что пришёл его черёд высказаться. — Если запахнет подвохом, или что пойдёт не так, то клянусь, прежде чем меня повяжут, я успею намотать на тесак ваши внутренности, мистер торговец камнями. Не будь я Билли Бонс, гром и молния! Уяснили?

— Разумеется, герр Бонс! Всё будет чисто‑блеск!

Дик вытащил кортик из столешницы и спрятал. Пересчитав камни, он ссыпал их обратно в мешочек и оскалился.

— До завтра, мил человек! Готовьте наши денежки!

На следующий день спозаранку мы были у голландца. Кроме нас с Псом, нашлось еще с десяток желающих избавиться от стекляшек в пользу весёлых золотых.

Голландец был не один. На лавке сидело двое крепких парней, вооружённых мушкетами.

— О, господа, вас больше, чем я ожидал…

— Неужто на всех не хватит денег? — заволновался Аллардайс, которому вечно чудилось, что на нём кончается удача.

— Не волнуйтесь, господа, хватит. Вот сидят представители банка, они же принесут ещё наличных, если этих будет недостаточно.

— Господа, позвольте ссыпать камни в мешочки, туда же положите бумажки с вашими именами. Пока я займусь оценкой, мой писарь составит купчие, всё честь по чести.

Он выложил на стол с полтора десятка кисетов, и столько же чистых бумажек. На каждой мы ставили имя, и вкладывали бумажки с камнями в кисеты.

— После оценки я напишу на каждой бумажке сумму, и отдам вам. Если вы согласны с условиями торга, писец заключит сделку и выплатит деньги.

Собрав мешочки с алмазами, ювелир удалился в заднюю комнату и уселся за стол.

Матросы расселись, кто где горазд, прямо на пол. Невесть откуда появилась выпивка и кости. Никто не собирался покидать помещения, пока не произойдёт окончательный расчет. Ребята не монахи, чтоб сидеть тихо, потому шум стоял невообразимый.

— Господа, вы мешаете мне сосредоточиться! — голландец поднялся, чтоб закрыть дверь.

— Стоять! Билли Бонса на мякине не проведешь! — Штурман подставил ногу и заглянул в комнату.

В комнате было четыре стены и одна дверь. Других выходов Бонс не заметил.

— Вы не против? — голландец выжидательно посмотрел на Билли сверху‑вниз.

— Валяйте… — Бонс нехотя убрал ногу, и дверь захлопнулась.

Охранники безучастно сидели в углу, писарь составлял бумаги, иногда переспрашивая наши имена.

Прошло полчаса, прежде чем Билли надоело ждать, и он снова заглянул в заднюю комнату.

Я видел, как он обмер, схватившись за косяк. Затем повернулся к нам, и его лицо напоминало лик мертвеца, так бледен он был. Я думал, беднягу хватил удар. Он вскочил в комнату, грохнул опрокинутый стол. Но раньше, чем я смог заглянуть туда, Билли вышел, пошатываясь. В руке он держал свой тесак.

Писарь так и остался за столом, когда Билли разрубил его умную башку надвое. А молчаливые стрелки орали, как недорезанные. Впрочем, такими они и были, когда мы поджигали лавку.

Глава 26. «Пора домой»

Билли Бонс завершает повествование

Я не поверил своим глазам, когда увидел, что голландец исчез из запертой комнаты. Ноги едва не подкосились, сердце глухо застучало в предчувствии несчастья. И оно случилось.

Команда едва меня самого не изрубила в куски, когда мы обнаружили, что проклятый голландец удрал со всеми нашими сокровищами, оставив подставных работников нам на растерзание.

Я выкрутился лишь потому, что не долго размышлял перед тем, как пустить кровь. Вид мозгов на столе охладил желание ребят винить меня в содеянном проклятым голландцем.

— Что вы замерли, как надутые ежи, пороху вам на задницы! Ищите негодяя, он не мог сбежать далеко!

Двое бросились в потайной ход в полу, остальные выбежали на улицу, выхватив клинки и ругаясь, на чём свет стоит.

Да где уж сыскать беглеца в этом лабиринте улиц? Уж проще иголку найти в снопе сена. Мы лишь замотались, избили пару‑тройку прохожих, попавших под горячую руку, и сожгли проклятую лавку вместе с доброй половиной прилегавших к ней домов.

К вечеру, утомившись от бесплодных поисков, мы вернулись на корабль. Под насмешки товарищей, сохранивших камни, злые и усталые мы завалились по гамакам.

Забегая наперёд, сообщу, что первый же захваченный в море голландский корабль мы сожгли. Капитана я собственноручно изрубил на куски. А кормовой флаг мы исписали похабными и злыми пожеланиями всем голландцам, и бросили в шлюпку оставшимся в живых, среди коих не все оказались представителями этого гнилого племени. Туда же отправили голову капитана голландца, с просьбой передать её месьйору Ван Варенбергу. С наилучшими пожеланиями…

Таким образом в дальнейшем мы поступали со всеми голландцами на пути. Флинт, это вам не миляга Ингленд. У Флинта завсегда был порядок на корабле, и хоть он сам иногда бывал жесток со своей командой, но в обиду нас не давал. И плевать ему, что у Англии с Голландией мир. У нас своя страна, свой парламент и свои законы.

Долго мы на этом берегу задерживаться не могли. Ювелира и след простыл, и нам задерживаться не стоило. В этом порту уже каждая собака знала, что за груз в нашем трюме. Посему на следующее утро, перед рассветом, мы снялись с якоря и продолжили путь на северо‑запад.

Со временем глупый случай начал забываться, жизнь пошла своим чередом.

Я сдружился с мальчишкой. Звали его Джеком. Был он бойким мальчуганом, смелым и любопытным. Страшно было смотреть, как он взбирался по вантам до самого салинга, и свешивался вниз, словно всю жизнь провёл на высоте. Он даже переплюнул Хенки, прозванного обезьяной за длинные руки и умение взбираться по снастям. Я знал, что из Джека вырастет первоклассный моряк, если судьба позволит ему дожить до наших годов.

И Проглота мальчишка быстро прибрал к рукам. Раньше я был единственным на корабле, на чей зов отзывался этот одичалый кот. И вот однажды я увидел, как он трётся о ноги мальцу! Такого он себе даже со мной не позволял, и правду говоря, во мне зашевелился червячок обиды, ощущение, что меня если и не предали, то уж точно нашли кого получше. Может, и так. Я всё реже искал кота, чтоб подкормить. Хватало с головой и других забот.

А вот с Каторжником парнишка не сдружился. И не мудрено — попугай, птица мстительная, и за выдранное из хвоста перо благодарить не будет. При появлении юнги Каторжник начинал кричать: «Каброн! Режут!», и дико метаться, пытаясь порвать цепь и слететь куда повыше.

В общем, резвый малыш скоро стал общим любимцем.

Я часто задавался вопросом — что будет с мальчиком дальше? Мы то, скорее всего, оставим корабль, разбредёмся по миру, кому куда дорога поведёт. Я вернусь домой. Не раз представлял я свою встречу с родными, своё триумфальное возвращение в заказной карете, чтоб соседи видели, каким уважаемым человеком я стал. Я представлял, как выкуплю дом старины Хэтча, и заживу в нём в своё удовольствие. Если экономить, денег мне хватит до конца жизни. Найму кухарку, буду пить хорошие вина и курить лучший табак на крыльце собственного дома. Сделаю модели «Кассандры» и «Моржа», поставлю на камине и стану предаваться воспоминаниям, как старый путешественник.

И вот теперь в мои представления о будущем проник маленький шустрый мальчик, сирота без роду и племени. Почему бы не взять его с собой? У лордов поголовно индийские служки, пусть и со мной живёт индус. Не в качестве прислуги, нет. Но ведь соседям о том знать необязательно.

Течение уверенно несло нас вокруг южной оконечности чёрного континента. Впереди ждал дом, слава, будущее. Что ещё нужно скромному моряку? И пусть я не нашёл таинственного острова, о котором узнал от своего первого друга, старого морского разбойника и корабельного плотника в одном лице, я не возвращался с пустыми руками. В надёжном месте на дне моего сундучка лежали тяжёлые мешочки с золотыми монетами. Богатые одежды, дорогие пистолеты, ценная коллекция разных побрякушек заполняли сундук до верху, так что поднять его без посторонней помощи казалось невозможным. Этого добра хватит для того, чтоб стать самым богатым человеком в нашей деревне. Что ещё нужно молодому человеку, едва начинавшему жизнь? Семья — то дело наживное. С таким положением, что могло дать нажитое в морских походах, от лучших невест отбоя не будет.

Впереди было яркое будущее. Всё тёмное и плохое оставалось позади, в мрачных водах чёрного континента.

Я возвращался домой.

КОНЕЦ ПЕРВОЙ КНИГИ

Content

Стивен Робертс
ПИАСТРЫ, ПИАСТРЫ!!!

Предисловие. Посланник судьбы

Часть первая. ЮНГА

Глава 1. Старый плотник

Глава 2. Путь в неизвестность

Глава 3. Портсмут

Глава 4. Юнга

Глава 5. Плавание

Глава 6. Бумаги старого моряка

Глава 7. «Чёрное дерево»

Глава 8. «Попутного ветра Билли Бонсу»

Часть вторая. ШТУРМАН

Глава 9. Ночной разговор

Глава 10. Каторжник

Глава 11. Заговорщики

Глава 12. Капитан Ингленд

Глава 13. «Король Джеймс»

Глава 14. Флинт

Часть третья. СОКРОВИЩА

Глава 15. Джон Эйвори

Глава 16. Бен Ганн

Глава 17. Первая кровь

Глава 18. Мадагаскарский дьявол

Глава 19. Пью Живодёр

Глава 20. Морской бой

Глава 21. Судьба врага

Глава 22. Побережье Малабари

Глава 23. Сокровища португальской каракки

Глава 24. Ссора с Горлопаном

Глава 25. Сбыт камней

Глава 26. «Пора домой»