Белый Клык. Лучшие повести и рассказы о животных

© Голышев В., перевод на русский язык, 2015

© Волжина Н., Гурова И., Хинкис В., перевод на русский язык, наследники, 2015

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2015

* * *

Редьярд Киплинг

Бими

Беседу начал орангутанг в большой железной клетке, приготовленной к овечьему загону. Ночь была душная, и, когда мы с Гансом Брайтманом прошли мимо него, волоча наши постели на форпик парохода, он поднялся и непристойно затараторил. Его поймали где-то на Малайском архипелаге и везли показывать англичанам, по шиллингу с головы. Четыре дня он беспрерывно бился, кричал, тряс толстые железные прутья своей тюрьмы и чуть не убил матроса-индийца, неосторожно оказавшегося там, куда доставала длинная волосатая лапа.

– Тебе бы не повредило, мой друг, немножко морской болезни, – сказал Ганс Брайтман, задержавшись возле клетки. – В твоем Космосе слишком много Эго.

Орангутанг лениво просунул лапу между прутьями. Никто бы не поверил, что она может по-змеиному внезапно кинуться к груди немца. Тонкий шелк пижамы треснул, Ганс равнодушно отступил и оторвал банан от грозди, висевшей возле шлюпки.

– Слишком много Эго, – повторил он, сняв с банана кожуру и протягивая его пленному дьяволу, который раздирал шелк в клочья.

Мы постелили себе на носу среди спавших матросов-индийцев, чтобы обдавало встречным ветерком – насколько позволял ход судна. Море было как дымчатое масло, но под форштевнем оно загоралось, убегая назад, в темноту, языками тусклого пламени. Где-то далеко шла гроза: мы видели ее зарницы. Корабельная корова, угнетенная жарой и запахом зверя в клетке, время от времени горестно мычала, и в тон ей отзывался ежечасно на оклик с мостика впередсмотрящий. Внятно слышался тяжелый перебор судовой машины, и только лязг зольного подъемника, когда он опрокидывался в море, разрывал эту череду приглушенных звуков. Ганс лег рядом со мной и закурил на сон грядущий сигару. Это, естественно, располагало к беседе. У него был успокаивающий, как ропот моря, голос и, как само море, неисчерпаемый запас историй, ибо занятием его было странствовать по свету и собирать орхидеи, диких животных и этнологические экспонаты для немецких и американских заказчиков. Вспыхивал и гас в сумраке огонек его сигары, накатывалась за фразой фраза, и скоро я стал дремать. Орангутанг, растревоженный какими-то снами о лесах и воле, завопил, как душа в чистилище, и бешено затряс прутья клетки.

– Если бы он сейчас выходил, от нас бы мало что оставалось, – лениво промолвил Ганс. – Хорошо кричит. Смотрите, сейчас я его буду укрощать, когда он немножко перестанет.

Крик смолк на секунду, и с губ Ганса сорвалось змеиное шипение, настолько натуральное, что я чуть не вскочил. Протяжный леденящий звук скользнул по палубе, и тряска прутьев прекратилась. Орангутанг дрожал, вне себя от ужаса.

– Я его остановил, – сказал Ганс. – Я научился этот фокус в Могун Танджунге, когда ловил маленькие обезьянки для Берлина. Все на свете боятся обезьянок, кроме змеи. Вот я играю змея против обезьянки, и она совсем замирает. В его Космосе было слишком много Эго. Это есть душевный обычай обезьян. Вы спите или вы хотите послушать, и тогда я вам расскажу история, такая, что вы не поверите?

– Нет такой истории на свете, которой бы я не поверил, – ответил я.

– Если вы научились верить, вы уже кое-чему научились в жизни. Так вот, я сделаю испытание для вашей веры. Хорошо! Когда я эти маленькие обезьянки собирал – это было в семьдесят девятом или восьмидесятом году на островах Архипелага, вон там, где темно. – он показал на юг, примерно в сторону Новой Гвинеи. – Майн готт! Лучше живые черти собирать, чем эти обезьянки. То они откусывают ваши пальцы, то умирают от ностальгия – тоска по родине, – потому что они имеют несовершенная душа, которая остановилась развиваться на полпути, и – слишком много Эго. Я был там почти год и там встречался с человеком по имени Бертран. Он был француз и хороший человек, натуралист до мозга костей. Говорили, что он есть беглый каторжник, но он был натуралист, и этого с меня довольно. Он вызывал из леса все живые твари, и они выходили. Я говорил, что он есть святой Франциск Ассизский, произведенный в новое воплощение, а он смеялся и говорил, что никогда не проповедовал рыбам. Он продавал их за трепанг – bêche-dе-mer.

И этот человек, который был король укротителей, он имел в своем доме вот такой в точности, как этот животный дьявол в клетке, большой орангутанг, который думал, что он есть человек. Он его нашел, когда он был дитя – этот орангутанг, – и он был дитя и брат и комише опера для Бертрана. Он имел в его доме собственная комната, не клетка – комната, с кровать и простыни, и он ложился в кровать, и вставал утром, и курил своя сигара, и кушал свой обед с Бертраном, и гулял с ним под ручку – это было совсем ужасно. Герр готт! Я видел, как этот зверь разваливался в кресле и хохотал, когда Бертран надо мной подшучивал. Он был не зверь, он был человек: он говорил с Бертраном, и Бертран его понимал – я сам это видел. И он всегда был вежливый со мной, если только я не слишком долго говорил с Бертраном, но ничего не говорил с ним. Тогда он меня оттаскивал – большой черный дьявол – своими громадными лапами, как будто я был дитя. Он был не зверь: он был человек. Я это понимал прежде, чем был знаком с ним три месяца, – и Бертран тоже понимал; а Бими, орангутанг со своей сигарой в волчьих зубах с синие десны, понимал нас обоих.

Я был там год – там и на других островах, – иногда за обезьянками, а иногда за бабочками и орхидеями. Один раз Бертран мне говорит, что он женится, потому что он нашел себе хорошая девушка, и спрашивает, как мне нравится эта идея жениться. Я ничего не говорил, потому что это не я думал жениться. Тогда он начал ухаживать за этой девушкой, она была французская полукровка – очень хорошенькая. Вы имеете новый огонь для моей сигары? Погасло? Очень хорошенькая. Но я говорю: «А вы подумали о Бими? Если он меня оттаскивает, когда я с вами говорю, что он сделает с вашей женой? Он растащит ее на куски. На вашем месте, Бертран, я бы подарил моей жене на свадьбу чучело Бими». В то время я уже кое-что знал про эта обезьянья публика. «Застрелить его?» – говорит Бертран. «Это ваш зверь, – говорю я, – если бы он был мой, он бы уже был застрелен».

Тут я почувствовал на моем затылке пальцы Бими. Майн готт! Вы слышите, он этими пальцами говорил. Это был глухонемой алфавит, целиком и полностью. Он просунул своя волосатая рука вокруг моя шея и задрал мне подбородок и посмотрел в лицо – проверить, понял ли я его разговор так хорошо, как он понял мой.

«Ну, посмотрите! – говорит Бертран. – Он вас обнимает, а вы хотите его застрелить? Вот она, тевтонская неблагодарность!»

Но я знал, что сделал Бими моим смертельным врагом, потому что его пальцы говорили убийство в мой затылок. В следующий раз, когда я видел Бими, я имел на поясе пистолет, и он до него дотронулся, а я открыл затвор показать ему, что он заряжен. Он видел, как в лесах убивают обезьянки, и он понял.

Одним словом, Бертран женился и совсем забыл про Бими, который бегал один по берегу, с половиной человечьей душа в своем брюхе. Я видел, как он там бегал, и он хватал большой сук и хлестал песок, пока не получалась яма, большая, как могила. И говорю Бертрану: «Ради всего на свете убей Бими. Он сошел с ума от ревности».

Бертран сказал: «Он совсем не сошел с ума. Он слушается и любит мою жену, и если она говорит, он приносит ей шлепанцы». – И он посмотрел на своя жена на другой конец комната. Она была очень хорошенькая девушка.

Тогда я ему сказал: «Ты претендуешь знать обезьяны и этот зверь, который доводит себя на песках до бешенства, оттого что ты с ним не разговариваешь? Застрели его, когда он вернется в дом, потому что он имеет в своих глазах огонь, который говорит убийство – убийство». Бими пришел в дом, но у него в глазах не был огонь. Он был спрятан, коварно – о, коварно, – и он принес девушке шлепанцы, а Бертран, он повернулся ко мне и говорит: «Или ты лучше узнал его за девять месяцев, чем я за двенадцать лет? Разве дитя зарежет свой отец? Я выкормил его, и он мое дитя. Больше не говори эта чепуха моей жене и мне».

На другой день Бертран пришел в мой дом, помогать мне с деревянные ящики для образцов, и он мне сказал, что пока оставлял жену с Бими в саду. Тогда я быстро кончаю мои ящики и говорю: «Пойдем в твой дом, промочим горло». Он засмеялся и говорит: «Пошли, сухой человек».

Его жена не была в саду, и Бими не пришел, когда Бертран позвал. И жена не пришла, когда он позвал, и он стал стучать в ее спальня, которая была крепко закрыта – заперта. Тогда он посмотрел на меня, и лицо у него было белое. Я сломал дверь сплеча, и в пальмовой крыше была огромная дыра, и на пол светило солнце. Вы когда-нибудь видели бумага в мусорной корзине или карты, разбросанные по столу во время вист? Никакой жены увидеть было нельзя. Вы слышите, в комнате не было ничего похожего на женщину. Только вещество на полу, и ничего больше. Я поглядел на эти вещи, и мне стало очень плохо; но Бертран, он глядел немножко дольше на то, что было на полу, и на стенах, и на дырка в крыше. Потом он начал смеяться, так мягко и тихо, и я понял, что он, слава богу, сошел с ума. Совсем не плакал, совсем не молился. Он стоял неподвижно в дверях и смеялся сам с собой. Потом он сказал: «Она заперлась в комнате, а он сорвал крыша. Fi donc[1]. Именно так. Мы починим крыша и подождем Бими. Он непременно придет».

Вы слышите, после того как мы снова превратили комната в комната, мы ждали в этом доме десять дней и раза два видели, как Бими немножко выходил из леса. Он боялся, потому что он нехорошо поступал. На десятый день, когда он подошел посмотреть, Бертран его позвал, и Бими побежал припрыжку по берегу и издавал звуки, а в руке имел длинный прядь черного волоса. Тогда Бертран смеется и говорит: «Fi donc!» – как будто он просто разбил стакан на столе; и Бими подходил ближе, потому что Бертран говорит с таким сладким нежным голосом и смеется сам с собой. Три дня он ухаживал за Бими, потому что Бими не давал до себя дотронуться. Потом Бими сел обедать с нами за один стол, и шерсть на его руках была вся черная и жесткая от… от того, что на его руках засохло. Бертран подливал ему сангари, пока Бими не стал пьяный и глупый и тогда…

Ганс умолк, попыхивая сигарой.

– И тогда? – сказал я.

– И тогда Бертран убивал его голыми руками, а я пошел погулять по берегу. Это было Бертрана частное дело. Когда я пришел, обезьянка Бими был мертвый, а Бертран, он умирал на нем; но он все еще так немножко тихо смеялся, и он был совсем довольный. Вы ведь знаете формулу для силы орангутанг – это есть семь к одному относительно человека. А Бертран – он убивал Бими тем, чем его вооружал Господь. Это есть чудо.

Адский грохот в клетке возобновился.

– Ага! Наш друг все еще имеет в своем Космосе слишком много Эго. Замолчи, ты!

Ганс зашипел протяжно и злобно. Мы услышали, как большой зверь задрожал у себя в клетке.

– Но почему, скажите, ради бога, вы не помогли Бертрану и дали ему погибнуть? – спросил я.

– Друг мой, – ответил Ганс, поудобнее располагаясь ко сну, – даже мне было не слишком приятно, что я должен жить после того, что я видел эта комната с дыркой в крыше. А Бертран – он был ее муж. Спокойной вам ночи и приятного сна.

Джек Лондон

Белый Клык

Часть первая

Глава 1

Погоня за добычей

Темный еловый лес стоял, нахмурившись, по обоим берегам скованной льдом реки. Недавно пронесшийся ветер сорвал с деревьев белый покров инея, и они, черные, зловещие, клонились друг к другу в надвигающихся сумерках. Глубокое безмолвие царило вокруг. Весь этот край, лишенный признаков жизни с ее движением, был так пустынен и холоден, что дух, витающий над ним, нельзя было назвать даже духом скорби. Смех, но смех страшнее скорби, слышался здесь – смех безрадостный, точно улыбка сфинкса, смех, леденящий своим бездушием, как стужа. Это извечная мудрость – властная, вознесенная над миром – смеялась, видя тщету жизни, тщету борьбы. Это была глушь – дикая, оледеневшая до самого сердца Северная глушь.

И все же что-то живое двигалось в ней и бросало ей вызов. По замерзшей реке пробиралась упряжка ездовых собак. Взъерошенная шерсть их заиндевела на морозе, дыхание застывало в воздухе и кристаллами оседало на шкуре. Собаки были в кожаной упряжи, и кожаные постромки шли от нее к волочившимся сзади саням. Сани без полозьев, из толстой березовой коры, всей поверхностью ложились на снег. Передок их был загнут кверху, как свиток, чтобы приминать мягкие снежные волны, встававшие им навстречу. На санях стоял крепко притороченный узкий, продолговатый ящик. Были там и другие вещи: одежда, топор, кофейник, сковорода; но прежде всего бросался в глаза узкий, продолговатый ящик, занимавший большую часть саней.

Впереди собак на широких лыжах с трудом ступал человек. За санями шел второй. На санях, в ящике, лежал третий, для которого с земными трудами было покончено, ибо Северная глушь одолела, сломила его, так что он не мог больше ни двигаться, ни бороться. Северная глушь не любит движения. Она ополчается на жизнь, ибо жизнь есть движение, а Северная глушь стремится остановить все то, что движется. Она замораживает воду, чтобы задержать ее бег к морю; она высасывает соки из дерева, и его могучее сердце коченеет от стужи; но с особенной яростью и жестокостью Северная глушь ломает упорство человека, потому что человек – самое мятежное существо в мире, потому что человек всегда восстает против ее воли, согласно которой всякое движение в конце концов должно прекратиться.

И все-таки впереди и сзади саней шли два бесстрашных и непокорных человека, еще не расставшиеся с жизнью. Их одежда была сшита из меха и мягкой дубленой кожи. Ресницы, щеки и губы у них так обледенели от застывающего на воздухе дыхания, что под ледяной коркой не было видно лица. Это придавало им вид каких-то призрачных масок, могильщиков из потустороннего мира, совершающих погребение призрака. Но это были не призрачные маски, а люди, проникшие в страну скорби, насмешки и безмолвия, смельчаки, вложившие все свои жалкие силы в дерзкий замысел и задумавшие потягаться с могуществом мира, столь же далекого, пустынного и чуждого им, как и необъятное пространство космоса.

Они шли молча, сберегая дыхание для ходьбы. Почти осязаемое безмолвие окружало их со всех сторон. Оно давило на разум, как вода на большой глубине давит на тело водолаза. Оно угнетало безграничностью и непреложностью своего закона. Оно добиралось до самых сокровенных тайников их сознания, выжимая из него, как сок из винограда, все напускное, ложное, всякую склонность к слишком высокой самооценке, свойственную человеческой душе, и внушало им мысль, что они всего лишь ничтожные, смертные существа, пылинки, мошки, которые прокладывают свой путь наугад, не замечая игры слепых сил природы.

Прошел час, прошел другой. Бледный свет короткого, тусклого дня начал меркнуть, когда в окружающей тишине пронесся слабый, отдаленный вой. Он стремительно взвился вверх, достиг высокой ноты, задержался на ней, дрожа, но не сбавляя силы, а потом постепенно замер. Его можно было принять за стенание чьей-то погибшей души, если б в нем не слышалось угрюмой ярости и ожесточения голода.

Человек, шедший впереди, обернулся, поймал взгляд того, который брел позади саней, и они кивнули друг другу. И снова тишину, как иголкой, пронзил вой. Они прислушались, стараясь определить направление звука. Он доносился из тех снежных просторов, которые они только что прошли.

Вскоре послышался ответный вой, тоже откуда-то сзади, но немного левее.

– Это ведь они за нами гонятся, Билл, – сказал шедший впереди. Голос его прозвучал хрипло и неестественно, и говорил он с явным трудом.

– Добычи у них мало, – ответил его товарищ. – Вот уже сколько дней я не видел ни одного заячьего следа.

Путники замолчали, напряженно прислушиваясь к вою, который поминутно раздавался позади них.

Как только наступила темнота, они повернули собак к елям на берегу реки и остановились на привал. Гроб, снятый с саней, служил им и столом и скамьей. Сбившись в кучу по другую сторону костра, собаки рычали и грызлись, но не выказывали ни малейшего желания убежать в темноту.

– Что-то они уж слишком жмутся к огню, – сказал Билл.

Генри, присевший на корточки перед костром, чтобы установить на огне кофейник с куском льда, молча кивнул. Заговорил он только после того, как сел на гроб и принялся за еду.

– Шкуру свою берегут. Знают, что тут их накормят, а там они сами пойдут кому-нибудь на корм. Собак не проведешь.

Билл покачал головой:

– Кто их знает!

Товарищ посмотрел на него с любопытством.

– Первый раз слышу, чтобы ты сомневался в их уме.

– Генри, – сказал Билл, медленно разжевывая бобы, – а ты не заметил, как собаки грызлись, когда я кормил их?

– Действительно, возни было больше, чем всегда, – подтвердил Генри.

– Сколько у нас собак, Генри?

– Шесть.

– Так вот… – Билл сделал паузу, чтобы придать больше веса своим словам. – Я тоже говорю, что у нас шесть собак. Я взял шесть рыб из мешка, дал каждой собаке по рыбе. И одной не хватило, Генри.

– Значит, обсчитался.

– У нас шесть собак, – безучастно повторил Билл. – Я взял шесть рыб. Одноухому рыбы не хватило. Мне пришлось взять из мешка еще одну рыбу.

– У нас всего шесть собак, – стоял на своем Генри.

– Генри, – продолжал Билл, – я не говорю, что все были собаки, но рыба досталась семерым.

Генри перестал жевать, посмотрел через костер на собак и пересчитал их.

– Сейчас там только шесть, – сказал он.

– Седьмая убежала, я видел, – со спокойной настойчивостью проговорил Билл. – Их было семь.

Генри взглянул на него с состраданием и сказал:

– Поскорее бы нам с тобой добраться до места.

– Это как же понимать?

– А так, что от этой поклажи, которую мы везем, ты сам не свой стал, вот тебе и мерещится бог знает что.

– Я об этом уж думал, – ответил Билл серьезно. – Как только она побежала, я сразу взглянул на снег и увидел следы; потом сосчитал собак – их было шесть. А следы – вот они. Хочешь взглянуть? Пойдем – покажу.

Генри ничего ему не ответил и молча продолжал жевать. Съев бобы, он запил их горячим кофе, вытер рот рукой и сказал:

– Значит, по-твоему, это…

Протяжный тоскливый вой не дал ему договорить.

Он молча прислушался, а потом закончил начатую фразу, ткнув пальцем назад, в темноту:

– …это гость оттуда?

Билл кивнул.

– Как ни вертись, больше ничего не придумаешь. Ты же сам слышал, какую грызню подняли собаки.

Протяжный вой слышался все чаще и чаще, издалека доносились ответные завывания, – тишина превратилась в сущий ад. Вой несся со всех сторон, и собаки в страхе сбились в кучу так близко к костру, что огонь чуть ли не подпаливал им шерсть.

Билл подбросил хвороста в костер и закурил трубку.

– Я вижу, ты совсем захандрил, – сказал Генри.

– Генри… – Билл задумчиво пососал трубку. – Я все думаю, Генри: он куда счастливее нас с тобой. – И Билл постучал пальцем по гробу, на котором они сидели. – Когда мы умрем, Генри, хорошо, если хоть кучка камней будет лежать над нашими телами, чтобы их не сожрали собаки.

– Да ведь ни у тебя, ни у меня нет ни родни, ни денег, – сказал Генри. – Вряд ли нас с тобой повезут хоронить в такую даль, нам такие похороны не по карману.

– Чего я никак не могу понять, Генри, это – зачем человеку, который был у себя на родине не то лордом, не то вроде этого и ему не приходилось заботиться ни о еде, ни о теплых одеялах, – зачем такому человеку понадобилось рыскать на краю света, по этой богом забытой стране?..

– Да. Сидел бы дома, дожил бы до старости, – согласился Генри.

Его товарищ открыл было рот, но так ничего и не сказал. Вместо этого он протянул руку в темноту, стеной надвигавшуюся на них со всех сторон. Во мраке нельзя было разглядеть никаких определенных очертаний; виднелась только пара глаз, горящих, как угли.

Генри молча указал на вторую пару и на третью. Круг горящих глаз стягивался около их стоянки. Время от времени какая-нибудь пара меняла место или исчезала, с тем чтобы снова появиться секундой позже.

Собаки беспокоились все больше и больше и вдруг, охваченные страхом, сбились в кучу почти у самого костра, подползли к людям и прижались к их ногам. В свалке одна собака попала в костер; она завизжала от боли и ужаса, и в воздухе запахло паленой шерстью. Кольцо глаз на минуту разомкнулось и даже чуть-чуть отступило назад, но как только собаки успокоились, оно снова оказалось на прежнем месте.

– Вот беда, Генри! Патронов мало!

Докурив трубку, Билл помог своему спутнику разложить меховую постель и одеяло поверх еловых веток, которые он еще перед ужином набросал на снег. Генри крякнул и принялся развязывать мокасины.

– Сколько у тебя осталось патронов? – спросил он.

– Три, – послышалось в ответ. – А надо бы триста. Я бы им показал, дьяволам!

Он злобно погрозил кулаком в сторону горящих глаз и стал устанавливать свои мокасины перед огнем.

– Когда только эти морозы кончатся! – продолжал Билл. – Вот уже вторую неделю все пятьдесят да пятьдесят градусов. И зачем только я пустился в это путешествие, Генри! Не нравится оно мне. Не по себе мне как-то. Приехать бы уж поскорее, и дело с концом! Сидеть бы нам с тобой сейчас у камина в форте Мак-Гэрри, играть в криббедж… Много бы я дал за это!

Генри проворчал что-то и стал укладываться. Он уже задремал, как вдруг голос товарища разбудил его:

– Знаешь, Генри, что меня беспокоит? Почему собаки не накинулись на того, пришлого, которому тоже досталась рыба?

– Уж очень ты стал беспокойный, Билл, – послышался сонный ответ. – Раньше за тобой этого не водилось. Перестань болтать, спи, а утром встанешь как ни в чем не бывало. Изжога у тебя, оттого ты и беспокоишься.

Они спали рядом, под одним одеялом, тяжело дыша во сне. Костер потухал, и круг горящих глаз, оцепивших стоянку, смыкался все теснее и теснее.

Собаки жались одна к другой, угрожающе рычали, когда какая-нибудь пара глаз подбиралась слишком близко. Вот они зарычали так громко, что Билл проснулся. Осторожно, стараясь не разбудить товарища, он вылез из-под одеяла и подбросил хвороста в костер. Огонь вспыхнул ярче, и кольцо глаз подалось назад.

Билл посмотрел на сбившихся в кучу собак, протер глаза, вгляделся попристальнее и снова забрался под одеяло.

– Генри! – окликнул он товарища. – Генри!

Генри застонал, просыпаясь, и спросил:

– Ну, что там?

– Ничего, – услышал он, – только их опять семь. Я сейчас пересчитал.

Генри встретил это известие ворчанием, тотчас же перешедшим в храп, и снова погрузился в сон.

Утром он проснулся первым и разбудил товарища. До рассвета оставалось еще часа три, хотя было уже шесть часов утра. В темноте Генри занялся приготовлением завтрака, а Билл свернул постель и стал укладывать вещи в сани.

– Послушай, Генри, – спросил он вдруг, – сколько, ты говоришь, у нас было собак?

– Шесть.

– Вот и неверно! – заявил он с торжеством.

– Опять семь? – спросил Генри.

– Нет, пять. Одна пропала.

– Что за дьявол! – сердито крикнул Генри, и, бросив стряпню, пошел пересчитать собак.

– Правильно, Билл, – сказал он. – Фэтти сбежал.

– Улизнул так быстро, что и не заметили. Пойди-ка сыщи его теперь.

– Пропащее дело, – ответил Генри. – Живьем слопали. Он, наверное, не один раз взвизгнул, когда эти дьяволы принялись его рвать.

– Фэтти всегда был глуповат, – сказал Билл.

– У самого глупого пса все-таки хватит ума не идти на верную смерть.

Он оглядел остальных собак, быстро оценивая в уме достоинства каждой.

– Эти умнее, они такой штуки не выкинут.

– Их от костра и палкой не отгонишь, – согласился Билл. – Я всегда считал, что у Фэтти не все в порядке.

Таково было надгробное слово, посвященное собаке, погибшей на Северном пути, – и оно было ничуть не скупее многих других эпитафий погибшим собакам, да, пожалуй, и людям.

Глава 2

Волчица

Позавтракав и уложив в сани свои скудные пожитки, Билл и Генри покинули приветливый костер и двинулись в темноту. И тотчас же послышался вой – дикий, заунывный вой; сквозь мрак и холод он долетал до них отовсюду. Путники шли молча. Рассвело в девять часов.

В полдень небо на юге порозовело – в том месте, где выпуклость земного шара встает преградой между полуденным солнцем и страной Севера. Но розовый отблеск быстро померк. Серый дневной свет, сменивший его, продержался до трех часов, потом и он погас, и над пустынным безмолвным краем опустился полог арктической ночи.

Как только наступила темнота, вой, преследовавший путников и справа, и слева, и сзади, послышался ближе; по временам он раздавался так близко, что собаки не выдерживали и начинали метаться в постромках.

После одного из таких припадков панического страха, когда Билл и Генри снова привели упряжку в порядок, Билл сказал:

– Хорошо бы они на какую-нибудь дичь напали и оставили нас в покое.

– Да, слушать их малоприятно, – согласился Генри.

И они замолчали до следующего привала.

Генри стоял, нагнувшись, над закипающим котелком с бобами и подкладывал туда колотый лед, когда за его спиной вдруг послышался звук удара, возглас Билла и пронзительный визг. Он выпрямился и успел разглядеть только неясные очертания какого-то зверя, промчавшегося по снегу и скрывшегося в темноте. Потом Генри увидел, что Билл не то с торжествующим, не то с убитым видом стоит среди собак, держа в одной руке палку, а в другой хвост вяленого лосося.

– Половину все-таки утащил! – крикнул он. – Зато я всыпал ему как следует. Слышал визг?

– А кто это? – спросил Генри.

– Не разобрал. Могу только сказать, что ноги, и пасть, и шкура у него имеются, как у всякой собаки.

– Ручной волк, что ли?

– Волк или не волк, только, должно быть, действительно ручной, если является прямо к кормежке и хватает рыбу.

Этой ночью, когда они сидели после ужина на ящике, покуривая трубки, круг горящих глаз сузился еще больше.

– Хорошо бы они стадо лосей где-нибудь спугнули и оставили нас в покое, – сказал Билл.

Его товарищ пробормотал что-то не совсем любезное, и минут двадцать они сидели молча: Генри – уставившись на огонь, а Билл – на круг горящих глаз, светившийся в темноте, совсем близко от костра.

– Хорошо было бы сейчас подкатить к Мак-Гэрри… – снова начал Билл.

– Да брось ты свое «хорошо бы, перестань ныть! – не выдержал Генри. – Изжога у тебя, вот ты и скулишь. Выпей соды – сразу полегчает, и мне с тобою будет веселее.

Утром Генри разбудила отчаянная брань. Он поднялся на локте и увидел, что Билл стоит среди собак у разгорающегося костра и с искаженным от бешенства лицом яростно размахивает руками.

– Эй! – крикнул Генри. – Что случилось?

– Фрог убежал, – услышал он в ответ.

– Быть не может!

– Говорю тебе, убежал.

Генри выскочил из-под одеяла и кинулся к собакам.

Внимательно пересчитав их, он присоединил свой голос к проклятиям, которые его товарищ посылал по адресу всесильной Северной глуши, лишившей их еще одной собаки.

– Фрог был самый сильный во всей упряжке, – закончил свою речь Билл.

– И ведь смышленый! – прибавил Генри.

Такова была вторая эпитафия за эти два дня.

Завтрак прошел невесело; оставшуюся четверку собак запрягли в сани. День этот был точным повторением многих предыдущих дней. Путники молча брели по снежной пустыне. Безмолвие нарушал лишь вой преследователей, которые гнались за ними по пятам, не показываясь на глаза. С наступлением темноты, когда погоня, как и следовало ожидать, приблизилась, вой послышался почти рядом; собаки дрожали от страха, метались и путали постромки, еще больше угнетая этим людей.

– Ну, безмозглые твари, теперь уж никуда не денетесь, – с довольным видом сказал Билл на очередной стоянке.

Генри оставил стряпню и подошел посмотреть. Его товарищ привязал собак по индейскому способу, к палкам. На шею каждой собаки он надел кожаную петлю, к петле привязал толстую длинную палку – вплотную к шее; другой конец палки был прикреплен кожаным ремнем к вбитому в землю колу. Собаки не могли перегрызть ремень около шеи, а палки мешали им достать зубами привязь у кола.

Генри одобрительно кивнул головой.

– Одноухого только таким способом и можно удержать. Ему ничего не стоит перегрызть ремень – все равно что ножом полоснуть. А так к утру все целы будут.

– Ну еще бы! – сказал Билл. – Если хоть одна пропадет, я завтра от кофе откажусь.

– А ведь они знают, что нам нечем их припугнуть, – заметил Генри, укладываясь спать и показывая на мерцающий круг, который окаймлял их стоянку. – Пальнуть бы в них разок-другой – живо бы уважение к нам почувствовали. С каждой ночью все ближе и ближе подбираются. Отведи глаза от огня, вглядись-ка в ту сторону. Ну? Видел вон того?

Оба стали с интересом наблюдать за смутными силуэтами, двигающимися позади костра. Пристально всматриваясь туда, где в темноте сверкала пара глаз, можно было разглядеть очертание зверя. По временам удавалось даже заметить, как эти звери переходят с места на место.

Возня среди собак привлекла внимание Билла и Генри. Нетерпеливо повизгивая, Одноухий то рвался с привязи в темноту, то, отступая назад, с остервенением грыз палку.

– Смотри, Билл, – прошептал Генри.

В круг, освещенный костром, неслышными шагами, боком, проскользнул зверь, похожий на собаку. Он подходил трусливо и в то же время нагло, устремив все внимание на собак, но не упуская из виду и людей. Одноухий рванулся к пришельцу, насколько позволяла палка, и нетерпеливо заскулил.

– Этот болван, кажется, ни капли не боится, – тихо сказал Билл.

– Волчица, – шепнул Генри. – Теперь я понимаю, что произошло с Фэтти и с Фрогом. Стая выпускает ее как приманку. Она завлекает собак, а остальные набрасываются и сжирают их.

В огне что-то затрещало. Головня откатилась в сторону с громким шипением. Испуганный зверь одним прыжком скрылся в темноте.

– Знаешь, что я думаю, Генри? – сказал Билл.

– Что?

– Это та самая, которую я огрел палкой.

– Можешь не сомневаться, – ответил Генри.

– Я вот что хочу сказать, – продолжал Билл, – видно, она привыкла к кострам, а это весьма подозрительно.

– Она знает больше, чем полагается знать уважающей себя волчице, – согласился Генри. – Волчица, которая является к кормежке собак, – бывалый зверь.

– У старика Виллэна была когда-то собака, и она ушла вместе с волками, – размышлял вслух Билл. – Кому это знать, как не мне? Я подстрелил ее в стае волков на лосином пастбище у Литл-Стика. Старик Виллэн плакал, как ребенок. Говорил, что целых три года ее не видел. И все эти три года она бегала с волками.

– Это не волк, а собака, и ей не раз приходилось есть рыбу из рук человека. Ты попал в самую точку, Билл.

– Если мне только удастся, я ее уложу, и она будет не волк и не собака, а просто падаль, – заявил Билл. – Нам больше нельзя собак терять.

– Да ведь у тебя только три патрона, – возразил ему Генри.

– А я буду целиться наверняка, – последовал ответ.

Утром Генри снова разжег костер и занялся приготовлением завтрака под храп товарища.

– Уж больно ты хорошо спал, – сказал он, поднимая его ото сна. – Будить тебя не хотелось.

Еще не проснувшись как следует, Билл принялся за еду. Заметив, что его кружка пуста, он потянулся за кофейником. Но кофейник стоял далеко, возле Генри.

– Слушай, Генри, – сказал он с мягким упреком, – ты ничего не забыл?

Генри внимательно огляделся по сторонам и покачал головой. Билл протянул ему пустую кружку.

– Не будет тебе кофе, – объявил Генри.

– Неужели весь вышел? – испуганно спросил Билл.

– Нет, не вышел.

– Боишься, что у меня желудок испортится?

– Нет, не боюсь.

Краска гнева залила лицо Билла.

– Так в чем же тогда дело, объясни, не томи меня, – сказал он.

– Спэнкер убежал, – ответил Генри.

Медленно, с видом полнейшей покорности судьбе, Билл повернул голову и, не сходя с места, пересчитал собак.

– Как это случилось? – безучастно спросил он.

Генри пожал плечами.

– Не знаю. Должно быть, Одноухий перегрыз ему ремень. Сам-то он, конечно, не мог это сделать.

– Проклятая тварь! – медленно проговорил Билл, ничем не выдавая кипевшего в нем гнева. – У себя ремень перегрызть не мог, так у Спэнкера перегрыз.

– Ну, для Спэнкера теперь все жизненные тревоги кончились. Волки, наверно, уже переварили его, и теперь он у них в кишках. – Такую эпитафию прочел Генри третьей собаке. – Выпей кофе, Билл.

Но Билл покачал головой.

– Ну, выпей, – настаивал Генри, подняв кофейник.

Билл отодвинул свою кружку.

– Будь я проклят, если выпью! Сказал, что не буду, если собака пропадет, – значит, не буду.

– Прекрасный кофе! – соблазнял его Генри.

Но Билл не сдался и позавтракал всухомятку, сдабривая еду нечленораздельными проклятиями по адресу Одноухого, сыгравшего с ними такую скверную шутку.

– Сегодня на ночь привяжу их всех поодиночке, – сказал Билл, когда они тронулись в путь.

Пройдя не больше ста шагов, Генри, шедший впереди, нагнулся и поднял какой-то предмет, попавший ему под лыжи. В темноте он не мог разглядеть, что это такое, но узнал на ощупь и швырнул эту вещь назад, так что она стукнулась о сани и отскочила прямо к лыжам Билла.

– Может быть, тебе это еще понадобится, – сказал Генри.

Билл ахнул. Вот все, что осталось от Спэнкера, – палка, которая была привязана ему к шее.

– Начисто сожрали, – сказал Билл. – И даже ремней на палке не оставили. Здорово же они проголодались, Генри… Чего доброго, еще и до нас с тобой доберутся.

Генри вызывающе рассмеялся.

– Правда, волки никогда за мной не гонялись, но мне приходилось и хуже этого, а все-таки жив остался. Десятка назойливых тварей еще недостаточно, чтобы доконать твоего покорного слугу, Билл!

– Посмотрим, посмотрим… – зловеще пробормотал его товарищ.

– Ну вот, когда будем подъезжать к Мак-Гэрри, тогда и посмотришь.

– Не очень-то я на это надеюсь, – стоял на своем Билл.

– Ты просто не в духе, и больше ничего, – решительно заявил Генри. – Тебе надо хины принять. Вот дай только до Мак-Гэрри добраться, я тебе вкачу хорошую дозу.

Билл проворчал что-то, выражая свое несогласие с таким диагнозом, и погрузился в молчание.

День прошел, как и все предыдущие.

Рассвело в девять часов. В двенадцать горизонт на юге порозовел от невидимого солнца, и наступил хмурый день, который через три часа должна была поглотить ночь.

Как раз в ту минуту, когда солнце сделало слабую попытку выглянуть из-за горизонта, Билл вынул из саней ружье и сказал:

– Ты не останавливайся, Генри. Я пойду взглянуть, что там делается.

– Не отходи от саней! – крикнул ему Генри. – Ведь у тебя всего три патрона. Кто его знает, что может случиться…

– Ага! Теперь ты заскулил? – торжествующе спросил Билл.

Генри промолчал и пошел дальше один, то и дело беспокойно оглядываясь назад в пустынную мглу, где исчез его товарищ.

Час спустя Билл догнал сани, сократив расстояние напрямик.

– Широко разбрелись, – сказал он, – повсюду рыщут, но и от нас не отстают. Видно, уверены, что мы от них не уйдем. Решили потерпеть немного, не хотят упускать ничего съедобного.

– То есть им кажется, что мы не уйдем от них, – подчеркнул Генри.

Но Билл оставил эти слова без внимания.

– Я некоторых видел – тощие! Наверно, давно им ничего не перепадало, если не считать Фэтти, Фрога и Спэнкера. А стая большая, съели и не почувствовали. Здорово отощали. Ребра, как стиральная доска, и животы совсем подвело. Одним словом, дошли до крайности. Того и гляди всякий страх забудут, а тогда держи ухо востро!

Через несколько минут Генри, который шел теперь за санями, издал тихий предостерегающий свист.

Билл оглянулся и спокойно остановил собак. За поворотом, который они только что прошли, по их свежим следам бежал поджарый пушистый зверь. Принюхиваясь к снегу, он бежал легкой, скользящей рысцой. Когда люди остановились, остановился и он, вытянув морду и втягивая вздрагивающими ноздрями доносившиеся до него запахи.

– Она. Волчица, – сказал Билл.

Собаки лежали на снегу. Он прошел мимо них к товарищу, стоявшему около саней. Оба стали разглядывать странного зверя, который уже несколько дней преследовал их и уничтожил половину упряжки.

Выждав и осмотревшись, зверь сделал несколько шагов вперед. Он повторял этот маневр до тех пор, пока не подошел к саням ярдов на сто, потом остановился около елей, поднял морду и, поводя носом, стал внимательно следить за наблюдавшими за ним людьми. В этом взгляде было что-то тоскливое, напоминавшее взгляд собаки, но без тени собачьей преданности. Это была тоска, рожденная голодом, жестоким, как волчьи клыки, безжалостным, как стужа.

Для волка зверь был велик, и, несмотря на его худобу, видно было, что он принадлежит к самым крупным представителям своей породы.

– Ростом фута два с половиной, – определил Генри. – И от головы до хвоста наверняка около пяти будет.

– Не совсем обычная масть для волка, – сказал Билл. – Я никогда рыжих не видал. А этот какой-то красновато-коричневый.

Билл ошибался. Шерсть у зверя была настоящая волчья. Преобладал в ней серый волос, но легкий красноватый оттенок, то исчезающий, то появляющийся снова, создавал обманчивое впечатление – шерсть казалась то серой, то вдруг отливала рыжинкой.

– Самая настоящая ездовая лайка, только покрупнее, – сказал Билл. – Того и гляди хвостом завиляет.

– Эй ты, лайка! – крикнул он. – Подойди-ка сюда… Как там тебя зовут!

– Да она ни капельки не боится, – засмеялся Генри.

Его товарищ крикнул громче и погрозил зверю кулаком, однако тот не проявил ни малейшего страха и только еще больше насторожился. Он продолжал смотреть на них все с той же беспощадной голодной тоской. Перед ним было мясо, а он голодал. И если бы у него только хватило смелости, он кинулся бы на людей и сожрал их.

– Слушай, Генри, – сказал Билл, бессознательно понизив голос до шепота. – У нас три патрона. Но ведь ее можно убить наповал. Тут не промахнешься. Трех собак как не бывало, надо же положить этому конец. Что ты скажешь?

Генри кивнул головой в знак согласия.

Билл осторожно вытащил ружье из саней, поднял было его, но так и не донес до плеча. Волчица прыгнула с тропы в сторону и скрылась среди елей. Друзья посмотрели друг на друга. Генри многозначительно засвистал.

– Эх, не сообразил я! – воскликнул Билл, кладя ружье на место. – Как же такой волчице не знать ружья, когда она знает время кормежки собак! Говорю тебе, Генри, во всех наших несчастьях виновата она. Если бы не эта тварь, у нас сейчас было бы шесть собак, а не три. Нет, Генри, я до нее доберусь. На открытом месте ее не убьешь, слишком умна. Но я ее выслежу. Я подстрелю эту тварь из засады.

– Только далеко не отходи, – предупредил его Генри. – Если они на тебя всей стаей набросятся, три патрона тебе помогут, как мертвому припарки. Уж очень это зверье проголодалось. Смотри, Билл, попадешься им!

В эту ночь остановка была сделана рано. Три собаки не могли везти сани так быстро и так подолгу, как это делали шесть; они заметно выбились из сил. Билл привязал их подальше друг от друга, чтобы они не перегрызли ремней, и оба путника сразу легли спать. Но волки осмелели и ночью не раз будили их. Они подходили так близко, что собаки начинали бесноваться от страха, и, для того чтобы удерживать осмелевших хищников на расстоянии, приходилось то и дело подкладывать сучья в костер.

– Моряки рассказывают, будто акулы любят плавать за кораблями, – сказал Билл, забираясь под одеяло после одной из таких прогулок к костру. – Так вот, волки – это сухопутные акулы. Они свое дело получше нас с тобой знают и бегут за нами вовсе не для моциона. Попадемся мы им, Генри. Вот увидишь, попадемся.

– Ты, можно считать, уже попался, если столько говоришь об этом, – отрезал его товарищ. – Кто боится порки, тот все равно что выпорот, а ты все равно что у волков на зубах.

– Они приканчивали людей и получше нас с тобой, – ответил Билл.

– Да перестань ты скулить! Сил моих больше нет!

Генри сердито перевернулся на другой бок, удивляясь тому, что Билл промолчал. Это на него не было похоже, потому что резкие слова легко выводили его из себя. Генри долго думал об этом, прежде чем заснуть, но в конце концов веки его начали слипаться, и он погрузился в сон с такой мыслью: «Хандрит Билл. Надо будет растормошить его завтра».

Глава 3

Песнь голода

Поначалу день сулил удачу. За ночь не пропало ни одной собаки, и Генри с Биллом бодро двинулись в путь среди окружающего их безмолвия, мрака и холода. Билл как будто не вспоминал о мрачных предчувствиях, тревоживших его прошлой ночью, и даже изволил подшутить над собаками, когда на одном из поворотов они опрокинули сани. Все смешалось в кучу. Перевернувшись, сани застряли между деревом и громадным валуном, и, чтобы разобраться во всей этой путанице, пришлось распрягать собак. Путники нагнулись над санями, стараясь поднять их, как вдруг Генри увидел, что Одноухий убегает в сторону.

– Назад, Одноухий! – крикнул он, вставая с колен и глядя собаке вслед.

Но Одноухий припустил еще быстрее, волоча по снегу постромки. А там, на только что пройденном ими пути, его поджидала волчица. Подбегая к ней, Одноухий навострил уши, перешел на легкий мелкий шаг, потом остановился. Он глядел на нее внимательно, недоверчиво, но с жадностью. А она скалила зубы, как будто улыбаясь ему вкрадчивой улыбкой, потом сделала несколько игривых прыжков и остановилась. Одноухий пошел к ней все еще с опаской, задрав хвост, навострив уши и высоко подняв голову.

Он хотел было обнюхать ее, но волчица подалась назад, лукаво заигрывая с ним. Каждый раз, как он делал шаг вперед, она отступала назад. И так, шаг за шагом, волчица увлекала Одноухого за собой, все дальше от его надежных защитников – людей. Вдруг как будто неясное опасение остановило Одноухого. Он повернул голову и посмотрел на опрокинутые сани, на своих товарищей по упряжке и на подзывающих его хозяев. Но если что-нибудь подобное и мелькнуло в голове у пса, волчица вмиг рассеяла всю его нерешительность: она подошла к нему, на мгновение коснулась его носом, а потом снова начала, играя, отходить все дальше и дальше.

Тем временем Билл вспомнил о ружье. Но оно лежало под перевернутыми санями, и, пока Генри помог ему разобрать поклажу, Одноухий и волчица так близко подошли друг к другу, что стрелять на таком расстоянии было рискованно.

Слишком поздно понял Одноухий свою ошибку. Еще не догадываясь, в чем дело, Билл и Генри увидели, как он повернулся и бросился бежать назад, к ним. А потом они увидели штук двенадцать тощих серых волков, которые мчались под прямым углом к дороге, наперерез Одноухому. В одно мгновение волчица оставила всю свою игривость и лукавство – с рычанием кинулась она на Одноухого. Тот отбросил ее плечом, убедился, что обратный путь отрезан, и, все еще надеясь добежать до саней, бросился к ним по кругу. С каждой минутой волков становилось все больше и больше. Волчица неслась за собакой, держась на расстоянии одного прыжка от нее.

– Куда ты? – вдруг крикнул Генри, схватив товарища за плечо.

Билл стряхнул его руку.

– Довольно! – сказал он. – Больше они ни одной собаки не получат!

С ружьем наперевес он бросился в кустарник, окаймлявший речное русло. Его намерения были совершенно ясны: приняв сани за центр круга, по которому бежала собака, Билл рассчитывал перерезать этот круг в той точке, куда погоня еще не достигла. Среди бела дня, имея в руках ружье, отогнать волков и спасти собаку было вполне возможно.

– Осторожнее, Билл! – крикнул ему вдогонку Генри. – Не рискуй зря!

Генри сел на сани и стал ждать, что будет дальше. Ничего другого ему не оставалось. Билл уже скрылся из виду, но в кустах и среди растущих кучками елей то появлялся, то снова исчезал Одноухий. Генри понял, что положение собаки безнадежно. Она прекрасно сознавала опасность, но ей приходилось бежать по внешнему кругу, тогда как стая волков мчалась по внутреннему, более узкому. Нечего было и думать, что Одноухий сможет настолько опередить своих преследователей, чтобы пересечь их путь и добраться до саней. Обе линии каждую минуту могли сомкнуться. Генри знал, что где-то там, в снегах, заслоненные от него деревьями и кустарником, в одной точке должны сойтись стая волков, Одноухий и Билл.

Все произошло быстро, гораздо быстрее, чем он ожидал. Раздался выстрел, потом еще два – один за другим, и Генри понял, что заряды у Билла вышли. Вслед за тем послышались визги и громкое рычание. Генри различил голос Одноухого, взвывшего от боли и ужаса, и вой раненого, очевидно, волка.

И все. Рычание смолкло. Визг прекратился. Над безлюдным краем снова нависла тишина.

Генри долго сидел на санях. Ему незачем было идти туда: все было ясно, как будто встреча Билла со стаей произошла у него на глазах. Только один раз он вскочил с места и быстро вытащил из саней топор, но потом снова опустился на сани и хмуро уставился прямо перед собой, а две уцелевшие собаки жались к его ногам и дрожали от страха.

Наконец он поднялся – так устало, как будто мускулы его потеряли всякую упругость, – и стал запрягать. Одну постромку он надел себе на плечи и вместе с собаками потащил сани. Но шел он недолго и, как только стало темнеть, сделал остановку и заготовил как можно больше хвороста; потом накормил собак, поужинал и постелил себе около самого костра.

Но ему не суждено было насладиться сном. Не успел он закрыть глаза, как волки подошли чуть ли не вплотную к огню. Чтобы разглядеть их, уже не нужно было напрягать зрение. Тесным кольцом окружили они костер, и Генри совершенно ясно видел, как одни из них лежали, другие сидели, третьи подползали на брюхе поближе к огню или бродили вокруг него. Некоторые даже спали. Они свертывались на снегу клубочком, по-собачьи, и спали крепким сном, а он сам не мог теперь сомкнуть глаз.

Генри развел большой костер, так как он знал, что только огонь служит преградой между его телом и клыками голодных волков. Обе собаки сидели у ног своего хозяина – одна справа, другая слева – в надежде, что он защитит их; они выли, взвизгивали и принимались исступленно лаять, если какой-нибудь волк подбирался к костру ближе остальных. Заслышав лай, весь круг приходил в движение, волки вскакивали со своих мест и порывались вперед, нетерпеливо воя и рыча, потом снова укладывались на снегу и один за другим погружались в сон.

Круг сжимался все теснее и теснее. Мало-помалу, дюйм за дюймом, то один, то другой волк ползком подвигался вперед, пока все они не оказывались на расстоянии почти одного прыжка от Генри. Тогда он выхватывал из костра головни и швырял ими в стаю. Это вызывало поспешное отступление, сопровождаемое разъяренным воем и испуганным рычанием, если пущенная меткой рукой головня попадала в какого-нибудь слишком смелого волка.

К утру Генри осунулся, глаза у него запали от бессонницы. В темноте он сварил себе завтрак, а в девять часов, когда дневной свет разогнал волков, принялся за дело, которое обдумал в долгие ночные часы. Он срубил несколько молодых елей и, привязав их высоко к деревьям, устроил помост, затем, перекинув через него веревки от саней, с помощью собак поднял гроб и установил его там, наверху.

– До Билла добрались и до меня, может, доберутся, но вас-то, молодой человек, им не достать, – сказал он, обращаясь к мертвецу, погребенному высоко на деревьях.

Покончив с этим, Генри пустился в путь. Порожние сани легко подпрыгивали за собаками, которые прибавили ходу, зная, как и человек, что опасность минует их только тогда, когда они доберутся до форта Мак-Гэрри.

Теперь волки совсем осмелели: спокойной рысцой бежали они позади саней и рядом, высунув языки, поводя тощими боками. Волки были до того худы – кожа да кости, только мускулы проступали, точно веревки, – что Генри удивлялся, как они держатся на ногах и не валятся в снег.

Он боялся, что темнота застанет его в пути. В полдень солнце не только согрело южную часть неба, но даже бледным золотистым краешком показалось над горизонтом. Генри увидел в этом доброе предзнаменование. Дни становились длиннее. Солнце возвращалось в эти края. Но как только приветливые лучи его померкли, Генри сделал привал. До полной темноты оставалось еще несколько часов серого дневного света и мрачных сумерек, и он употребил их на то, чтобы запасти как можно больше хвороста.

Вместе с темнотой к нему пришел ужас. Волки осмелели, да и проведенная без сна ночь давала себя знать. Закутавшись в одеяло, положив топор между ног, он сидел около костра и никак не мог преодолеть дремоту. Обе собаки жались вплотную к нему. Среди ночи он проснулся и в каких-нибудь двенадцати футах от себя увидел большого серого волка, одного из самых крупных во всей стае. Зверь медленно потянулся, точно разленившийся пес, и всей пастью зевнул Генри прямо в лицо, поглядывая на него, как на свою собственность, как на добычу, которая рано или поздно достанется ему.

Такая уверенность чувствовалась в поведении всей стаи. Генри насчитал штук двадцать волков, смотревших на него голодными глазами или спокойно спавших на снегу. Они напоминали ему детей, которые собрались вокруг накрытого стола и ждут только разрешения, чтобы наброситься на лакомство. И этим лакомством суждено стать ему! «Когда же волки начнут свой пир?» – думал он.

Подкладывая хворост в костер, Генри заметил, что теперь он совершенно по-новому относится к собственному телу. Он наблюдал за работой своих мускулов и с интересом разглядывал хитрый механизм пальцев. При свете костра он несколько раз подряд сгибал их, то поодиночке, то все сразу, то растопыривал, то быстро сжимал в кулак. Он приглядывался к строению ногтей, пощипывал кончики пальцев, то сильнее, то мягче, испытывая чувствительность своей нервной системы. Все это восхищало Генри, и он внезапно проникся нежностью к своему телу, которое работало так легко, так точно и совершенно. Потом он бросал боязливый взгляд на волков, смыкавшихся вокруг костра все теснее, и его, словно громом, поражала вдруг мысль, что это чудесное тело, эта живая плоть есть не что иное, как мясо – предмет вожделения прожорливых зверей, которые разорвут, раздерут его своими клыками, утолят им свой голод так же, как он сам не раз утолял голод мясом лося и зайца.

Он очнулся от дремоты, граничившей с кошмаром, и увидел перед собой рыжую волчицу. Она сидела в каких-нибудь шести футах от костра и тоскливо поглядывала на человека. Обе собаки скулили и рычали у его ног, но волчица словно и не замечала их. Она смотрела на человека, и в течение нескольких минут он отвечал ей тем же. Вид у нее был совсем не свирепый. В глазах ее светилась страшная тоска, но Генри знал, что тоска эта порождена таким же страшным голодом. Он был пищей, и вид этой пищи возбуждал в волчице вкусовые ощущения. Пасть ее была разинута, слюна капала на снег, и она облизывалась, предвкушая поживу.

Безумный страх охватил Генри. Он быстро протянул руку за головней, но не успел дотронуться до нее, как волчица отпрянула назад: видимо, она привыкла к тому, чтобы в нее швыряли чем попало. Волчица огрызнулась, оскалив белые клыки до самых десен, тоска в ее глазах сменилась такой кровожадной злобой, что Генри вздрогнул. Он взглянул на свою руку, заметил, с какой ловкостью пальцы держали головню, как они прилаживались ко всем ее неровностям, охватывая со всех сторон шероховатую поверхность, как мизинец, помимо его воли, сам собой отодвинулся подальше от горячего места – взглянул и в ту же минуту ясно представил себе, как белые зубы волчицы вонзятся в эти тонкие, нежные пальцы и разорвут их. Никогда еще Генри не любил своего тела так, как теперь, когда существование его было столь непрочно.

Всю ночь Генри отбивался от голодной стаи горящими головнями, засыпал, когда бороться с дремотой не хватало сил, и просыпался от визга и рычания собак. Наступило утро, но на этот раз дневной свет не прогнал волков. Человек напрасно ждал, что его преследователи разбегутся. Они по-прежнему кольцом оцепляли костер и смотрели на Генри с такой наглой уверенностью, что он снова лишился мужества, которое вернулось было к нему вместе с рассветом.

Генри тронулся в путь, но едва он вышел из-под защиты огня, как на него бросился самый смелый волк из стаи; однако прыжок был плохо рассчитан, и волк промахнулся. Генри спасся тем, что отпрыгнул назад, и зубы волка щелкнули в нескольких дюймах от его бедра.

Вся стая кинулась к человеку, заметалась вокруг него, и только горящие головни отогнали ее на почтительное расстояние.

Даже при дневном свете Генри не осмеливался отойти от огня и нарубить хвороста. Шагах в двадцати от саней стояла громадная засохшая ель. Он потратил половину дня, чтобы растянуть до нее цепь костров, все время держа наготове для своих преследователей несколько горящих веток. Добравшись до цели, он огляделся вокруг, высматривая, где больше хвороста, чтобы свалить ель в ту сторону.

Эта ночь была точным повторением предыдущей, с той только разницей, что Генри почти не мог бороться со сном. Он уже не просыпался от рычания собак. К тому же они рычали не переставая, а его усталый, погруженный в дремоту мозг уже не улавливал оттенков в их голосах.

И вдруг он проснулся, будто от толчка. Волчица стояла совсем близко. Машинально он ткнул головней в ее оскаленную пасть. Волчица отпрянула назад, воя от боли, а Генри с наслаждением вдыхал запах паленой шерсти и горелого мяса, глядя, как зверь трясет головой и злобно рычит уже в нескольких шагах от него.

Но на этот раз, прежде чем заснуть, Генри привязал к правой руке тлеющий сосновый сук. Едва он закрывал глаза, как боль от ожога будила его. Так продолжалось несколько часов. Просыпаясь, он отгонял волков горящими головнями, подбрасывал в огонь хвороста и снова привязывал сук к руке. Все шло хорошо; но в одно из таких пробуждений Генри плохо затянул ремень, и, как только глаза его закрылись, сук выпал у него из руки.

Ему снился сон. Форт Мак-Гэрри. Тепло, уютно. Он играет в криббедж с начальником фактории. И ему снится, что волки осаждают форт. Волки воют у самых ворот, и они с начальником по временам отрываются от игры, чтобы прислушаться к вою и посмеяться над тщетными усилиями волков проникнуть внутрь форта. Потом – какой странный сон ему снился! – раздался треск. Дверь распахнулась настежь. Волки ворвались в комнату. Они кинулись на него и на начальника. Как только дверь распахнулась, вой стал оглушительным, он уже не давал ему покоя. Сон принимал какие-то другие очертания. Генри не мог еще понять, какие, и понять это ему мешал вой, не прекращающийся ни на минуту.

А потом он проснулся и услышал вой и рычание уже наяву. Волки всей стаей бросились на него. Чьи-то клыки впились ему в руку. Он прыгнул в костер и, прыгая, почувствовал, как острые зубы полоснули его по ноге. И вот началась битва. Толстые рукавицы защищали его руки от огня, он полными горстями расшвыривал во все стороны горящие угли, и костер стал под конец чем-то вроде вулкана.

Но это не могло продолжаться долго. Лицо у Генри покрылось волдырями, брови и ресницы были опалены, ноги уже не терпели жара. Схватив в руки по головне, он прыгнул ближе к краю костра. Волки отступили. Справа и слева – всюду, куда только падали угли, шипел снег: и по отчаянным прыжкам, фырканью и рычанию можно было догадаться, что волки наступали на них.

Расшвыряв головни, человек сбросил с рук тлеющие рукавицы и принялся топать по снегу ногами, чтобы остудить их. Обе собаки исчезли, и он прекрасно знал, что они послужили очередным блюдом на том затянувшемся пиру, который начался с Фэтти и в один из ближайших дней, может быть, закончится им самим.

– А все-таки до меня вы еще не добрались! – крикнул он, бешено погрозив кулаком голодным зверям.

Услышав его голос, стая заметалась, дружно зарычала, а волчица подступила к нему почти вплотную и уставилась на него тоскливыми, голодными глазами.

Генри принялся обдумывать новый план обороны. Разложив костер широким кольцом, он бросил на тающий снег свою постель и сел на ней внутри этого кольца. Как только человек скрылся за огненной оградой, вся стая окружила ее, любопытствуя, куда он девался. До сих пор им не было доступа к огню, а теперь они расселись около него тесным кругом и, как собаки, жмурились, зевали и потягивались в непривычном для них тепле. Потом волчица уселась на задние лапы, подняла голову и завыла. Волки один за другим подтягивали ей, и наконец вся стая, уставившись мордами в звездное небо, затянула песнь голода.

Стало светать, потом наступил день. Костер догорал. Хворост подходил к концу, надо было пополнить запас. Человек попытался выйти за пределы огненного кольца, но волки кинулись ему навстречу. Горящие головни заставляли их отскакивать в стороны, но назад они уже не убегали. Тщетно старался человек прогнать их. Убедившись наконец в безнадежности своих попыток, он отступил внутрь горящего кольца, и в это время один из волков прыгнул на него, но промахнулся и всеми четырьмя лапами угодил в огонь. Зверь взвыл от страха, огрызнулся и отполз от костра, стараясь остудить на снегу обожженные лапы.

Человек, сгорбившись, сидел на одеяле. По безвольно опущенным плечам и поникшей голове можно было понять, что у него больше нет сил продолжать борьбу. Время от времени он поднимал голову и смотрел на догорающий костер. Кольцо огня и тлеющих углей кое-где уже разомкнулось, распалось на отдельные костры. Свободный проход между ними все увеличивался, а сами костры уменьшались.

– Ну, теперь вы до меня доберетесь, – пробормотал Генри. – Но мне все равно, я хочу спать…

Проснувшись, он увидел между двумя кострами прямо перед собой волчицу, смотревшую на него пристальным взглядом.

Спустя несколько минут, которые показались ему часами, он снова поднял голову. Произошла какая-то непонятная перемена, настолько непонятная для него, что он сразу очнулся. Что-то случилось. Сначала он не мог понять, что именно. Потом догадался: волки исчезли.

Только по вытоптанному кругом снегу можно было судить, как близко они подбирались к нему.

Волна дремоты снова охватила Генри, голова его упала на колени, но вдруг он вздрогнул и проснулся.

Откуда-то доносились людские голоса, скрип полозьев, нетерпеливое повизгивание собак. От реки к стоянке между деревьями подъезжало четверо нарт. Несколько человек окружили Генри, скорчившегося в кольце угасающего огня. Они расталкивали и трясли его, стараясь привести в чувство. Он смотрел на них, как пьяный, и бормотал вялым, сонным голосом:

– Рыжая волчица… приходила к кормежке собак… Сначала сожрала собачий корм… потом собак… А потом Билла…

– Где лорд Альфред? – крикнул ему в ухо один из приехавших, с силой тряхнув его за плечо.

Он медленно покачал головой.

– Его она не тронула… Он там, на деревьях… у последней стоянки.

– Умер?

– Да. В гробу, – ответил Генри.

Он сердито дернул плечом, высвобождаясь от наклонившегося над ним человека.

– Оставьте меня в покое, я не могу… Спокойной ночи…

Веки Генри дрогнули и закрылись, голова упала на грудь. И как только его опустили на одеяло, в морозной тишине раздался громкий храп.

Но к этому храпу примешивались и другие звуки. Издали, еле уловимый на таком расстоянии, доносился вой голодной стаи, погнавшейся за другой добычей, взамен только что оставленного ею человека.

Часть вторая

Глава 1

Битва клыков

Волчица первая услышала звуки человеческих голосов и повизгивание ездовых собак, и она же первая отпрянула от человека, загнанного в круг угасающего огня. Неохотно расставаясь с уже затравленной добычей, стая помедлила несколько минут, прислушиваясь, а потом кинулась следом за волчицей.

Во главе стаи бежал крупный серый волк, один из ее вожаков. Он-то и направил стаю по следам волчицы, предостерегающе огрызаясь на более молодых своих собратьев и отгоняя их ударами клыков, когда они отваживались забегать вперед. И это он прибавил ходу, завидев впереди волчицу, медленной рысцой бежавшую по снегу.

Волчица побежала рядом с ним, как будто место это было предназначено для нее, и уже больше не удалялась от стаи. Вожак не рычал и не огрызался на волчицу, когда случайный скачок выносил ее вперед, – напротив, он, по-видимому, был очень расположен к ней, потому что старался все время бежать рядом. А ей это не нравилось, и она рычала и скалила зубы, не подпуская его к себе. Иногда волчица не останавливалась даже перед тем, чтобы куснуть его за плечо. В таких случаях вожак не выказывал никакой злобы, а только отскакивал в сторону и делал несколько неуклюжих скачков, всем своим видом и поведением напоминая сконфуженного влюбленного простачка.

Это было единственное, что мешало ему управлять стаей. Но волчицу одолевали другие неприятности. Справа от нее бежал тощий старый волк, серая шкура которого носила следы многих битв. Он все время держался справа от волчицы. Объяснялось это тем, что у него был только один глаз, левый. Старый волк то и дело теснил ее, тыкаясь своей покрытой рубцами мордой то в бок ей, то в плечо, то в шею. Она встречала его ухаживания лязганьем зубов, так же как и ухаживание вожака, бежавшего слева, и, когда оба они начинали приставать к ней одновременно, ей приходилось туго: надо было рвануть зубами обоих, в то же время не отставать от стаи и смотреть себе под ноги. В такие минуты оба волка угрожающе рычали и скалили друг на друга зубы. В другое время они бы подрались, но сейчас даже любовь и соперничество уступали место более сильному чувству – чувству голода, терзающего всю стаю.

После каждого такого отпора старый волк отскакивал от строптивого предмета своих вожделений и сталкивался с молодым, трехлетним волком, который бежал справа, со стороны его слепого глаза. Трехлеток был вполне возмужалый и, если принять во внимание слабость и истощенность остальных волков, выделялся из всей стаи своей силой и живостью. И все-таки он бежал так, что голова его была вровень с плечом одноглазого волка. Лишь только он отваживался поравняться с ним (что случалось довольно редко), старик рычал, лязгал зубами и тотчас же осаживал его на прежнее место. Однако время от времени трехлеток отставал и украдкой втискивался между ним и волчицей. Этот маневр встречал двойной, даже тройной отпор. Как только волчица начинала рычать, старый волк делал крутой поворот и набрасывался на трехлетка. Иногда заодно со стариком на него набрасывалась и волчица, а иногда к ним присоединялся и вожак, бежавший слева.

Видя перед собой три свирепые пасти, молодой волк останавливался, оседал на задние лапы и, весь ощетинившись, показывал зубы. Замешательство во главе стаи неизменно сопровождалось замешательством и в задних рядах. Волки натыкались на трехлетка и выражали свое недовольство тем, что злобно кусали его за ляжки и за бока. Его положение было опасно, так как голод и ярость обычно сопутствуют друг другу. Но безграничная самоуверенность молодости толкала его на повторение этих попыток, хотя они не имели ни малейшего успеха и доставляли ему лишь одни неприятности.

Попадись волкам какая-нибудь добыча – любовь и соперничество из-за любви тотчас же завладели бы стаей, и она рассеялась бы. Но положение ее было отчаянное. Волки отощали от длительной голодовки и подвигались вперед гораздо медленнее обычного. В хвосте, прихрамывая, плелись слабые – самые молодые и старики. Сильные шли впереди. Все они походили скорее на скелеты, чем на настоящих волков. И все-таки в их движениях – если не считать тех, кто прихрамывал, – не было заметно ни усталости, ни малейших усилий. Казалось, что в мускулах, выступавших у них на теле, как веревки, таится неиссякаемый запас мощи. За каждым движением стального мускула следовало другое движение, за ним третье, четвертое – и так без конца.

В тот день волки пробежали много миль. Они бежали и ночью. Наступил следующий день, а они все еще бежали. Оледеневшее мертвое пространство. Нигде ни малейших признаков жизни. Только они одни и двигались в этой застывшей пустыне. Только в них была жизнь, и они рыскали в поисках других живых существ, чтобы растерзать их – и жить, жить!

Волкам пришлось пересечь не один водораздел и обрыскать не один ручей в низинах, прежде чем поиски их увенчались успехом. Они встретили лосей. Первой их добычей был крупный лось-самец. Это была жизнь. Это было мясо, и его не защищали ни таинственный костер, ни летающие головни. С раздвоенными копытами и ветвистыми рогами волкам приходилось встречаться не впервые, и они отбросили свое обычное терпение и осторожность. Битва была короткой и жаркой. Лося окружили со всех сторон. Меткими ударами тяжелых копыт он распарывал волкам животы, пробивал черепа, громадными рогами ломал им кости. Лось подминал их под себя, катаясь по снегу, но он был обречен на гибель, и в конце концов ноги у него подломились. Волчица с остервенением впилась ему в горло, а зубы остальных волков рвали его на части – живьем, не дожидаясь, пока он затихнет и перестанет отбиваться.

Еды было вдоволь. Лось весил свыше восьмисот фунтов – по двадцати фунтов на каждую волчью глотку. Если волки с поразительной выдержкой умели поститься, то не менее поразительна была и быстрота, с которой они пожирали пищу, и вскоре от великолепного, полного сил животного, столкнувшегося несколько часов назад со стаей, осталось лишь несколько разбросанных по снегу костей.

Теперь волки подолгу отдыхали и спали. На сытый желудок самцы помоложе начали ссориться и драться, и это продолжалось весь остаток дней, предшествовавших распаду стаи. Голод кончился. Волки дошли до богатых дичью мест; охотились они по-прежнему всей стаей, но действовали уже с большей осторожностью, отрезая от небольших лосиных стад, попадавшихся им на пути, стельных самок или старых больных лосей.

И вот наступил день в этой стране изобилия, когда волчья стая разбилась на две. Волчица, молодой вожак, бежавший слева от нее, и Одноглазый, бежавший справа, повели свою половину стаи на восток, к реке Маккензи, и дальше, к озерам. И эта маленькая стая тоже с каждым днем уменьшалась. Волки разбивались на пары – самец с самкой. Острые зубы соперника то и дело отгоняли прочь какого-нибудь одинокого волка. И наконец волчица, молодой вожак, Одноглазый и дерзкий трехлеток остались вчетвером.

К этому времени характер у волчицы окончательно испортился. Следы ее зубов имелись у всех троих ухаживателей. Но волки ни разу не ответили ей тем же, ни разу не попробовали защищаться. Они только подставляли плечи под самые свирепые укусы волчицы, повиливали хвостом и семенили вокруг нее, стараясь умерить ее гнев. Но если к самке волки проявляли кротость, то по отношению друг к другу они были сама злоба. Свирепость трехлетка перешла все границы. В одну из очередных ссор он подлетел к старому волку с той стороны, с которой тот ничего не видел, и на клочки разорвал ему ухо. Но седой одноглазый старик призвал на помощь против молодости и силы всю свою долголетнюю мудрость и весь свой опыт. Его вытекший глаз и исполосованная рубцами морда достаточно красноречиво говорили о том, какого рода был этот опыт. Слишком много битв пришлось ему пережить на своем веку, чтобы хоть на одну минуту задуматься над тем, как следует поступить сейчас.

Битва началась честно, но нечестно кончилась. Трудно было бы заранее судить о ее исходе, если б к старому вожаку не присоединился молодой; вместе они набросились на дерзкого трехлетка. Безжалостные клыки бывших собратьев вонзались в него со всех сторон. Позабыты были те дни, когда волки вместе охотились, добыча, которую они вместе убивали, голод, одинаково терзавший их троих. Все это было делом прошлого. Сейчас ими владела любовь – чувство еще более суровое и жестокое, чем голод.

Тем временем волчица – причина всех раздоров – с довольным видом уселась на снегу и стала следить за битвой. Ей это даже нравилось. Пришел ее час – что случается редко, – когда шерсть встает дыбом, клык ударяется о клык, рвет, полосует податливое тело, – и все это только ради обладания ею.

И трехлеток, впервые в своей жизни столкнувшийся с любовью, поплатился за нее жизнью. Оба соперника стояли над его телом. Они смотрели на волчицу, которая сидела на снегу и улыбалась им. Но старый волк был мудр – мудр в делах любви не меньше, чем в битвах. Молодой вожак повернул голову зализать рану на плече. Загривок его был обращен к сопернику. Своим единственным глазом старик углядел, какой удобный случай представляется ему. Кинувшись стрелой на молодого волка, он полоснул его клыками по шее, оставив на ней длинную, глубокую рану и вспоров вену, и тут же отскочил назад.

Молодой вожак зарычал, но его страшное рычание сразу перешло в судорожный кашель. Истекая кровью, кашляя, он кинулся на старого волка, но жизнь уже покидала его, ноги подкашивались, глаза застилал туман, удары и прыжки становились все слабее и слабее.

А волчица сидела в сторонке и улыбалась. Зрелище битвы вызывало в ней какое-то смутное чувство радости, ибо такова любовь в Северной глуши, а трагедию ее познает лишь тот, кто умирает. Для тех же, кто остается в живых, она уже не трагедия, а торжество осуществившегося желания.

Когда молодой волк вытянулся на снегу, Одноглазый гордой поступью направился к волчице. Впрочем, полному торжеству победителя мешала необходимость быть начеку. Он простодушно ожидал резкого приема и так же простодушно удивился, когда волчица не показала ему зубов, – впервые за все это время его встретили так ласково. Она обнюхалась с ним и даже принялась прыгать и резвиться, совсем как щенок. И Одноглазый, забыв свой почтенный возраст и умудренность опытом, тоже превратился в щенка, пожалуй, даже еще более глупого, чем волчица.

Забыты были и побежденные соперники и повесть о любви, кровью написанная на снегу. Только раз вспомнил об этом Одноглазый, когда остановился на минуту, чтобы зализать раны. И тогда губы его злобно задрожали, шерсть на шее и на плечах поднялась дыбом, когти судорожно впились в снег, тело изогнулось, приготовившись к прыжку. Но в следующую же минуту все было забыто, и он бросился вслед за волчицей, игриво манившей его в лес.

А потом они побежали рядом, как добрые друзья, пришедшие наконец к взаимному соглашению. Дни шли, а они не расставались – вместе гонялись за добычей, вместе убивали ее, вместе съедали. Но потом волчицей овладело беспокойство. Казалось, она ищет что-то и никак не может найти. Ее влекли к себе укромные местечки под упавшими деревьями, и она проводила целые часы, обнюхивая запорошенные снегом расселины в утесах и пещеры под нависшими берегами реки. Старого волка все это нисколько не интересовало, но он покорно следовал за ней, а когда эти поиски затягивались, ложился на снег и ждал ее.

Не задерживаясь подолгу на одном месте, они пробежали до реки Маккензи и уже не спеша отправились вдоль берега, время от времени сворачивая в поисках добычи на небольшие притоки, но неизменно возвращаясь к реке. Иногда им попадались другие волки, бродившие обычно парами; но ни та, ни другая сторона не выказывала ни радости при встрече, ни дружелюбных чувств, ни желания снова собраться в стаю. Встречались на их пути и одинокие волки. Это были самцы, которые охотно присоединились бы к Одноглазому и его подруге. Но Одноглазый не желал этого, и стоило только волчице стать плечо к плечу с ним, ощетиниться и оскалить зубы, как навязчивые чужаки отступали, поворачивали вспять и снова пускались в свой одинокий путь.

Как-то раз, когда они бежали лунной ночью по затихшему лесу, Одноглазый вдруг остановился. Он задрал кверху морду, напружил хвост и, раздув ноздри, стал нюхать воздух. Потом поднял переднюю лапу, как собака на стойке. Что-то встревожило его, и он продолжал принюхиваться, стараясь разгадать несущуюся по воздуху весть. Волчица потянула носом и побежала дальше, подбодряя своего спутника. Все еще не успокоившись, он последовал за ней, но то и дело останавливался, чтобы вникнуть в предостережение, которое нес ему ветер.

Осторожно ступая, волчица вышла из-за деревьев на большую поляну. Несколько минут она стояла там одна. Потом, весь насторожившись, каждым своим волоском излучая безграничное недоверие, к ней подошел Одноглазый. Они стали рядом, продолжая прислушиваться, всматриваться, поводить носом.

До их слуха донеслись звуки собачьей грызни, гортанные голоса мужчин, пронзительная перебранка женщин и даже тонкий жалобный плач ребенка. С поляны им были видны только большие, обтянутые кожей вигвамы, пламя костров, которое поминутно заслоняли человеческие фигуры, и дым, медленно поднимающийся в спокойном воздухе. Но их ноздри уловили множество запахов индейского поселка, говорящих о вещах, совершенно непонятных Одноглазому и знакомых волчице до мельчайших подробностей. Волчицу охватило странное беспокойство, и она продолжала принюхиваться все с большим и большим наслаждением. Но Одноглазый все еще сомневался. Он нерешительно тронулся с места и выдал этим свои опасения. Волчица повернулась, ткнула его носом в шею, как бы успокаивая, потом снова стала смотреть на поселок. В ее глазах светилась тоска, но это уже не была тоска, рожденная голодом. Она дрожала от охватившего ее желания бежать туда, подкрасться ближе к кострам, вмешаться в собачью драку, увертываться и отскакивать от неосторожных шагов людей.

Одноглазый нетерпеливо топтался возле нее; но вот прежнее беспокойство вернулось к волчице, она снова почувствовала неодолимую потребность найти то, что так долго искала. Она повернулась и, к большому облегчению Одноглазого, побежала в лес, под прикрытие деревьев.

Бесшумно, как тени, скользя в освещенном луной лесу, они напали на тропинку и сразу уткнулись носом в снег. Следы на тропинке были совсем свежие. Одноглазый осторожно двигался вперед, а его подруга следовала за ним по пятам. Их широкие лапы с толстыми подушками мягко, как бархат, ложились на снег. Но вот Одноглазый увидел что-то белое на такой же белой снежной глади. Скользящая поступь Одноглазого скрадывала быстроту его движений, а теперь он припустил еще быстрее. Впереди него мелькало какое-то неясное белое пятно.

Они с волчицей бежали по узкой прогалине, окаймленной по обеим сторонам зарослью молодых елей и выходившей на залитую луной поляну. Старый волк настигал мелькавшее перед ним пятнышко. Каждый его прыжок сокращал расстояние между ними. Вот оно уже совсем близко. Еще один прыжок – и зубы волка вопьются в него. Но прыжка этого так и не последовало. Белое пятно, оказавшееся зайцем, взлетело высоко в воздух прямо над головой Одноглазого и стало подпрыгивать и раскачиваться там, наверху, не касаясь земли, точно танцуя какой-то фантастический танец. С испуганным фырканьем Одноглазый отскочил назад и, припав на снег, грозно зарычал на этот страшный и непонятный предмет. Однако волчица преспокойно обошла его, примерилась к прыжку и подскочила, стараясь схватить зайца. Она взвилась высоко, но промахнулась и только лязгнула зубами. За первым прыжком последовали второй и третий.

Медленно поднявшись, Одноглазый наблюдал за волчицей. Наконец ее промахи рассердили его, он подпрыгнул сам и, ухватив зайца зубами, опустился на землю вместе с ним. Но в ту же минуту сбоку послышался какой-то подозрительный шорох, и Одноглазый увидел склонившуюся над ним молодую елку, которая готова была вот-вот ударить его. Челюсти волка разжались; оскалив зубы, он метнулся от этой непонятной опасности назад, в горле его заклокотало рычание, шерсть встала дыбом от ярости и страха. А стройное деревце выпрямилось, и заяц снова заплясал высоко в воздухе.

Волчица рассвирепела. Она укусила Одноглазого в плечо, а он, испуганный этим неожиданным наскоком, с остервенением полоснул ее зубами по морде. Такой отпор, в свою очередь, оказался неожиданностью для волчицы, и она накинулась на Одноглазого, рыча от негодования. Тот уже понял свою ошибку и попытался умилостивить волчицу, но она продолжала кусать его. Тогда, оставив все надежды на примирение, Одноглазый начал увертываться от ее укусов, пряча голову и подставляя под ее зубы то одно плечо, то другое.

Тем временем заяц продолжал плясать в воздухе. Волчица уселась на снегу, и Одноглазый, боясь теперь своей подруги еще больше, чем таинственной елки, снова сделал прыжок. Схватив зайца и опустившись с ним на землю, он уставился своим единственным глазом на деревце. Как и прежде, оно согнулось до самой земли. Волк съежился, ожидая неминуемого удара, шерсть на нем встала дыбом, но зубы не выпускали добычи. Однако удара не последовало. Деревце так и осталось склоненным над ним. Стоило волку двинуться, как елка тоже двигалась, и он ворчал на нее сквозь стиснутые челюсти; когда он стоял спокойно, деревце тоже не шевелилось, и волк решил, что так безопаснее. Но теплая кровь зайца была такая вкусная!

Из этого затруднительного положения Одноглазого вывела волчица. Она взяла у него зайца и, пока елка угрожающе раскачивалась и колыхалась над ней, спокойно отгрызла ему голову. Елка сейчас же выпрямилась и больше не беспокоила их, заняв подобающее ей вертикальное положение, в котором дереву положено расти самой природой. А волчица с Одноглазым поделили между собой добычу, пойманную для них этим таинственным деревцем.

Много попадалось им таких тропинок и прогалин, где зайцы раскачивались высоко в воздухе, и волчья пара обследовала их все. Волчица всегда была первой, а Одноглазый шел за ней следом, наблюдая и учась, как надо обкрадывать западни. И наука эта впоследствии сослужила ему хорошую службу.

Глава 2

Логовище

Два дня и две ночи бродили волчица и Одноглазый около индейского поселка. Одноглазый беспокоился и трусил, а волчицу поселок чем-то притягивал, и она никак не хотела уходить. Но однажды утром, когда в воздухе, совсем неподалеку от них, раздался выстрел и пуля ударила в дерево всего в нескольких дюймах от головы Одноглазого, волки уже больше не колебались и пустились в путь длинными ровными прыжками, быстро увеличивая расстояние между собой и опасностью.

Они бежали недолго – всего дня три. Волчица все с большей настойчивостью продолжала свои поиски. Она сильно отяжелела за эти дни и не могла быстро бегать. Однажды, погнавшись за зайцем, которого в обычное время ей ничего не стоило бы поймать, она вдруг оставила погоню и прилегла на снег отдохнуть. Одноглазый подошел к ней, но не успел он тихонько коснуться носом ее шеи, как она с такой яростью укусила его, что он упал на спину и, являя собой весьма комическое зрелище, стал отбиваться от ее зубов. Волчица сделалась еще раздражительнее, чем прежде; но Одноглазый был терпелив и заботлив, как никогда.

И вот наконец волчица нашла то, что искала. Нашла в нескольких милях вверх по течению небольшого ручья, летом впадавшего в Маккензи; теперь, промерзнув до каменистого дна, ручей затих, превратившись от истоков до устья в сплошной лед. Волчица усталой рысцой бежала позади Одноглазого, ушедшего далеко вперед, и вдруг приметила, что в одном месте высокий глинистый берег нависает над ручьем. Она свернула в сторону и подбежала туда. Буйные весенние ливни и тающие снега размыли узкую трещину в береге и образовали там небольшую пещеру.

Волчица остановилась у входа в нее и внимательно оглядела наружную стену пещеры, потом обежала ее с обеих сторон до того места, где обрыв переходил в пологий скат. Вернувшись назад, она вошла в пещеру через узкое отверстие. Первые фута три ей пришлось ползти, потом стены раздались вширь и ввысь, и волчица вышла на небольшую круглую площадку футов шести в диаметре. Головой она почти касалась потолка. Внутри было сухо и уютно. Волчица принялась обследовать пещеру, а Одноглазый стоял у входа и терпеливо наблюдал за ней. Опустив голову и почти касаясь носом близко сдвинутых лап, волчица несколько раз перевернулась вокруг себя, не то с усталым вздохом, не то с ворчанием подогнула ноги и растянулась на земле, головой ко входу. Одноглазый, навострив уши, посмеивался над ней, и волчице было видно, как кончик его хвоста добродушно ходит взад и вперед на фоне светлого пятна – входа в пещеру. Она прижала свои острые уши, открыла пасть и высунула язык, всем своим видом выражая полное удовлетворение и спокойствие.

Одноглазому хотелось есть. Он заснул у входа в пещеру, но сон его был тревожен. Он то и дело просыпался и, навострив уши, прислушивался к тому, что говорил ему мир, залитый ярким апрельским солнцем, играющим на снегу. Лишь только Одноглазый начинал дремать, до ушей его доносился еле уловимый шепот невидимых ручейков, и он поднимал голову, напряженно вслушиваясь в эти звуки. Солнце снова появилось на небе, и пробуждающийся Север слал свой призыв волку. Все вокруг оживало. В воздухе чувствовалась весна, под снегом зарождалась жизнь, деревья набухали соком, почки сбрасывали с себя ледяные оковы.

Одноглазый беспокойно поглядывал на свою подругу, но она не выказывала ни малейшего желания подняться с места. Он посмотрел по сторонам, увидел стайку пуночек, вспорхнувших неподалеку от него, приподнялся, но, взглянув еще раз на волчицу, лег и снова задремал. До его слуха донеслось слабое жужжание. Сквозь дремоту он несколько раз обмахнул лапой морду – потом проснулся. У кончика его носа с жужжанием вился комар. Комар был большой, вероятно, он провел всю зиму в сухом пне, а теперь солнце вывело его из оцепенения. Волк был не в силах противиться зову окружающего мира; кроме того, ему хотелось есть.

Одноглазый подполз к своей подруге и попробовал убедить ее подняться. Но она только огрызнулась на него. Тогда волк решил отправиться один и, выйдя на яркий солнечный свет, увидел, что снег под ногами проваливается и путешествие будет делом не легким. Он побежал вверх по замерзшему ручью, где снег в тени деревьев был все еще твердый. Побродив часов восемь, Одноглазый вернулся затемно, еще голоднее прежнего. Он не раз видел дичь, но не мог поймать ее. Зайцы легко скакали по таявшему насту, а он проваливался и барахтался в снегу.

Какое-то смутное подозрение заставило Одноглазого остановиться у входа в пещеру. Оттуда доносились странные слабые звуки. Они не были похожи на голос волчицы, но вместе с тем в них чудилось что-то знакомое. Он осторожно вполз внутрь и услышал предостерегающее рычание своей подруги. Это не смутило Одноглазого, но заставило все же держаться в некотором отдалении; его интересовали другие звуки – слабое, приглушенное повизгивание и плач.

Волчица сердито заворчала на него. Одноглазый свернулся клубком у входа в пещеру и заснул. Когда наступило утро и в логовище проник тусклый свет, волк снова стал искать источник этих смутно знакомых звуков. В предостерегающем рычании волчицы появились новые нотки: в нем слышалась ревность, – и это заставляло волка держаться от нее подальше. И все-таки ему удалось разглядеть, что между ногами волчицы, прильнув к ее брюху, копошились пять маленьких живых клубочков; слабые, беспомощные, они тихо повизгивали и не открывали глаз на свет. Волк удивился. Это случалось не в первый раз в его долгой и удачливой жизни, это случалось часто, и все-таки каждый раз он заново удивлялся. Волчица смотрела на него с беспокойством. Время от времени она тихо ворчала, а когда волк, как ей казалось, подходил слишком близко, это ворчание становилось грозным. Инстинкт, опережающий у всех матерей-волчиц опыт, смутно подсказывал ей, что отцы могут съесть свое беспомощное потомство, хотя до сих пор она не знала такой беды. И страх заставлял ее гнать Одноглазого от порожденных им волчат.

Впрочем, волчатам ничто не грозило. Старый волк, в свою очередь, почувствовал веление инстинкта, перешедшего к нему от его отцов. Не задумываясь над ним, не противясь ему, он ощутил это веление всем своим существом и, повернувшись спиной к своему новорожденному потомству, отправился на поиски пищи.

В пяти-шести милях от логовища ручей разветвлялся, и оба его рукава под прямым углом поворачивали к горам. Волк пошел вдоль левого рукава и вскоре наткнулся на чьи-то следы. Обнюхав их и убедившись, что следы совсем свежие, он припал на снег и взглянул в том направлении, куда они вели. Потом не спеша повернулся и побежал вдоль правого рукава. Следы были гораздо крупнее его собственных – и он знал, что там, куда они приведут, надежды на добычу мало.

Пробежав с полмили вдоль правого рукава, волк уловил своим чутким ухом какой-то скрежещущий звук. Подкравшись ближе, он увидел дикобраза, который, встав на задние лапы, точил зубы о дерево. Одноглазый осторожно подобрался к нему, не надеясь, впрочем, на удачу. Так далеко на севере дикобразы ему не попадались, но он знал этих зверьков, хотя за всю свою жизнь ни разу не попробовал их мяса. Однако опыт научил волка, что бывают в жизни счастье или удача, и он продолжал подбираться к дикобразу. Трудно угадать, чем кончится эта встреча, ведь исхода борьбы с живым существом никогда нельзя знать заранее.

Дикобраз свернулся клубком, растопырив во все стороны свои длинные острые иглы, и нападение стало теперь невозможным. В молодости Одноглазый ткнулся однажды мордой в такой же вот безжизненный с виду клубок игл и неожиданно получил удар хвостом по носу. Одна игла так и осталась торчать у него в носу, причиняя жгучую боль, и вышла из раны только через несколько недель. Он лег, приготовившись к прыжку и держа нос на расстоянии целого фута от хвоста дикобраза. Замерев на месте, он ждал. Кто знает? Все может быть. Вдруг дикобраз развернется. Вдруг представится случай ловким ударом лапы распороть нежное, ничем не защищенное брюхо.

Но через полчаса Одноглазый поднялся, злобно зарычал на неподвижный клубок и побежал дальше. Слишком часто приходилось ему в прошлом караулить дикобразов – вот так же, без всякого толка, чтобы сейчас тратить на это время. И он побежал дальше по правому рукаву ручья. День подходил к концу, а его поиски все еще не увенчались успехом.

Проснувшийся инстинкт отцовства управлял волком. Он знал, что пищу надо найти во что бы то ни стало. В полдень ему попалась белая куропатка. Он выбежал из зарослей кустарника и очутился нос к носу с этой глупой птицей. Она сидела на пне, в каком-нибудь футе от его морды. Они увидели друг друга одновременно. Птица испуганно взмахнула крыльями, но волк ударил ее лапой, сшиб на землю и схватил зубами как раз в тот миг, когда она заметалась по снегу, пытаясь взлететь на воздух. Как только зубы Одноглазого вонзились в нежное мясо, ломая хрупкие кости, челюсти его заработали. Потом он вдруг вспомнил что-то и пустился бежать к пещере, прихватив куропатку с собой.

Пробежав еще с милю своей бесшумной поступью, скользя, словно тень, и внимательно приглядываясь к каждому новому береговому изгибу, он опять наткнулся на следы все тех же больших лап. Следы удалялись в ту сторону, куда лежал и его путь, и он приготовился в любую минуту встретить обладателя этих лап.

Волк осторожно высунул голову из-за скалы в том месте, где ручей круто поворачивал, и его зоркий глаз заприметил нечто такое, что заставило его сейчас же прильнуть к земле. Это был тот самый зверь, который оставил большие следы на снегу, – крупная самка-рысь. Она лежала перед свернувшимся в тугой клубок дикобразом в той же позе, в какой рано утром лежал перед таким же дикобразом и сам волк. Если раньше Одноглазого можно было сравнить со скользящей тенью, то теперь это был призрак той тени, осторожно огибающий с подветренной стороны безмолвную, неподвижную пару – дикобраза и рысь.

Волк лег на снег, положив куропатку рядом с собой, и сквозь иглы низкорослой сосны стал пристально следить за игрой жизни, развертывающейся у него на глазах, – за рысью и дикобразом, которые хоть и притаились, но были полны сил и отстаивали каждый свое существование. Смысл же этой игры заключался в том, что один из ее участников хотел съесть другого, а тот не хотел быть съеденным.

Старый волк тоже принимал участие в этой игре из своего прикрытия, надеясь, а вдруг счастье окажется на его стороне и он добудет пищу, необходимую ему, чтобы жить.

Прошло полчаса, прошел час; все оставалось по-прежнему. Клубок игл сохранял полную неподвижность, и его легко можно было принять за камень; рысь превратилась в мраморное изваяние, а Одноглазый – тот был точно мертвый. Однако все трое жили такой напряженной жизнью, напряженной почти до ощущения физической боли, что вряд ли когда-нибудь им приходилось чувствовать в себе столько сил, сколько они чувствовали сейчас, когда тела их казались окаменелыми.

Одноглазый подался вперед, насторожившись еще больше. Там, за сосной, произошли какие-то перемены. Дикобраз в конце концов решил, что враг его удалился. Медленно, осторожно стал он расправлять свою непроницаемую броню. Его не тревожило ни малейшее подозрение. Колючий клубок медленно-медленно развернулся и начал выпрямляться. Одноглазый почувствовал, что рот у него наполняется слюной при виде живой дичи, лежавшей перед ним, как готовое угощение.

Еще не успев развернуться до конца, дикобраз увидел своего врага. И в это мгновение рысь ударила его.

Удар был быстрый, как молния. Лапа с крепкими когтями, согнутыми, как у хищной птицы, распорола нежное брюхо и тотчас же отдернулась назад. Если бы дикобраз развернулся во всю длину или заметил врага на какую-нибудь десятую долю секунды позже, лапа осталась бы невредимой, но в то мгновение, когда рысь отдернула лапу, дикобраз ударил ее сбоку хвостом и вонзил в нее свои острые иглы.

Все произошло одновременно – удар, ответный удар, предсмертный визг дикобраза и крик огромной кошки, ошеломленной болью. Одноглазый привстал, навострил уши и вытянул хвост, дрожащий от волнения. Рысь дала волю своему нраву. Она с яростью набросилась на зверя, причинившего ей такую боль. Но дикобраз, хрипя, взвизгивая и пытаясь свернуться в клубок, чтобы спрятать вывалившиеся из распоротого брюха внутренности, еще раз ударил хвостом. Большая кошка снова взвыла от боли и с фырканьем отпрянула назад; нос ее, весь утыканный иглами, стал похож на подушку для булавок. Она царапала его лапами, стараясь избавиться от этих жгучих, как огонь, стрел, тыкалась мордой в снег, терлась о ветки и прыгала вперед, назад, направо, налево, не помня себя от безумной боли и страха.

Не переставая фыркать, рысь судорожно дергала своим коротким хвостом, потом мало-помалу затихла. Одноглазый продолжал следить за ней и вдруг вздрогнул и ощетинился: рысь с отчаянным воем взметнулась высоко в воздух и кинулась прочь, сопровождая каждый свой прыжок пронзительным визгом. И только тогда, когда она скрылась и визги ее замерли вдали, Одноглазый решился выйти вперед. Он ступал с такой осторожностью, как будто весь снег был усыпан иглами, готовыми каждую минуту вонзиться в мягкие подушки на его лапах. Дикобраз встретил появление волка яростным визгом и лязганьем зубов. Он ухитрился кое-как свернуться, но это уже не был прежний непроницаемый клубок: порванные мускулы не повиновались ему, он был разорван почти пополам и истекал кровью.

Одноглазый хватал пастью и с наслаждением глотал окровавленный снег. После такой закуски голод его только усилился; но он недаром пожил на свете – жизнь научила его осторожности. Надо было выждать время. Он лег на снег перед дикобразом, а тот скрежетал зубами, хрипел и тихо повизгивал. Несколько минут спустя Одноглазый заметил, что иглы дикобраза мало-помалу опускаются и по всему его телу пробегает дрожь. Потом дрожь сразу прекратилась. Длинные зубы лязгнули в последний раз, иглы опустились, тело обмякло и больше уже не двигалось.

Робким, боязливым движением лапы Одноглазый растянул дикобраза во всю длину и перевернул его на спину. Все обошлось благополучно. Дикобраз был мертв. После внимательного осмотра волк осторожно взял свою добычу в зубы и побежал вдоль ручья, волоча ее по снегу и повернув голову в сторону, чтобы не наступать на колючие иглы. Но вдруг он вспомнил что-то, бросил дикобраза и вернулся к куропатке. Он не колебался ни минуты, он знал, что надо сделать: надо съесть куропатку. И, съев ее, Одноглазый побежал туда, где лежала его добыча.

Когда он втащил свою ношу в логовище, волчица осмотрела ее, подняла голову и лизнула волка в шею. Но сейчас же вслед за тем она легонько зарычала, отгоняя его от волчат, – правда, на этот раз рычание было не такое уж злобное, в нем слышалось скорее извинение, чем угроза. Инстинктивный страх перед отцом ее потомства постепенно пропадал. Одноглазый вел себя, как и подобало волку-отцу, и не проявлял беззаконного желания сожрать малышей, произведенных ею на свет.

Глава 3

Серый волчонок

Он сильно отличался от своих братьев и сестер. Их шерсть уже принимала рыжеватый оттенок, унаследованный от матери-волчицы, а он пошел весь в Одноглазого. Он был единственным серым волчонком во всем помете. Он родился настоящим волком и очень напоминал отца, с той лишь разницей, что у него было два глаза, а у отца – один.

Глаза у серого волчонка только недавно открылись, а он уже хорошо видел. И даже когда глаза у него были еще закрыты, чувства обоняния, осязания и вкуса уже служили ему. Он прекрасно знал своих двух братьев и двух сестер. Он поднимал с ними неуклюжую возню, подчас уже переходившую в драку, и его горлышко начинало дрожать от хриплых звуков, предвестников рычания. Задолго до того, как у него открылись глаза, он научился по запаху, осязанию и вкусу узнавать волчицу – источник тепла, пищи и нежности. И когда она своим мягким, ласкающим языком касалась его нежного тельца, он успокаивался, прижимался к ней и мирно засыпал.

Первый месяц его жизни почти весь прошел во сне; но теперь он уже хорошо видел, спал меньше и мало-помалу начинал знакомиться с миром. Мир его был темен, хотя он не подозревал этого, так как не знал никакого другого мира. Волчонка окружала полутьма, но глазам его не приходилось приспосабливаться к иному освещению. Мир его был очень мал, он ограничивался стенами логовища; волчонок не имел никакого понятия о необъятности внешнего мира, и поэтому жизнь в таких тесных пределах не казалась ему тягостной.

Впрочем, он очень скоро обнаружил, что одна из стен его мира отличается от других, – там был выход из пещеры, и оттуда шел свет. Он обнаружил, что эта стена не похожа на другие, еще задолго до того, как у него появились мысли и осознанные желания. Она непреодолимо влекла к себе волчонка еще в ту пору, когда он не мог видеть ее. Свет, идущий оттуда, бил ему в сомкнутые веки, и его зрительные нервы отвечали на эти теплые искорки, вызывавшие такое приятное и вместе с тем странное ощущение. Жизнь его тела, каждой клеточки его тела, жизнь, составляющая самую его сущность и действующая помимо его воли, рвалась к этому свету, влекла его к нему, так же как сложный химический состав растения заставляет его поворачиваться к солнцу.

Еще задолго до того, как в волчонке забрезжило сознание, он то и дело подползал к выходу из пещеры. Сестры и братья не отставали от него. И в эту пору их жизни никто из них не забирался в темные углы у задней стены. Свет привлекал их к себе, как будто они были растениями; химический процесс, называющийся жизнью, требовал света; свет был необходимым условием их существования, и крохотные щенячьи тельца тянулись к нему, точно усики виноградной лозы, не размышляя, повинуясь только инстинкту. Позднее, когда в каждом из них начала проявляться индивидуальность, когда у каждого появились желания и сознательные побуждения, тяга к свету только усилилась. Они непрестанно ползли и тянулись к нему, и матери приходилось то и дело загонять их обратно.

Вот тут-то волчонок узнал и другие особенности своей матери, помимо ее мягкого, ласкающего языка.

Настойчиво порываясь к свету, он убедился, что у матери есть нос, которым она в наказание может отбросить его назад; затем он узнал и лапу, умевшую примять его к земле и быстрым, точно рассчитанным движением перекатить в угол. Так он впервые испытал боль и стал избегать ее, сначала просто не подвергая себя такому риску, а потом научившись увертываться и удирать от наказания. Это уже были сознательные поступки – результат появившейся способности обобщать явления мира. До сих пор он увертывался от боли бессознательно, так же бессознательно, как и лез к свету. Но теперь он увертывался от нее потому, что знал, что такое боль.

Он был очень свирепым волчонком. И такими же были его братья и сестры. Этого и следовало ожидать. Ведь он был хищником и происходил из рода хищников, питавшихся мясом. Молоко, которое он сосал с первого же дня своей едва теплившейся жизни, вырабатывалось из мяса; и теперь, когда ему исполнился месяц и глаза его уже целую неделю были открыты, он тоже начал есть мясо, наполовину пережеванное волчицей для ее пяти подросших детенышей, которым теперь не хватало молока.

С каждым днем серый волчонок становился все злее и злее. Рычание получалось у него более хриплым и громким, чем у братьев и сестер, припадки щенячьей ярости были страшнее. Он первый научился ловким ударом лапы опрокидывать их навзничь. И он же первый схватил другого волчонка за ухо и принялся теребить и таскать его из стороны в сторону, яростно рыча сквозь стиснутые челюсти. И уж конечно, он больше всех других волчат причинял беспокойство матери, старавшейся отогнать свой выводок от выхода из пещеры.

Свет с каждым днем все сильнее и сильнее манил к себе серого волчонка. Он поминутно пускался в странствования по пещере, стремясь к выходу из нее, и так же поминутно его оттаскивали назад. Правда, он не знал, что это был выход. Он не подозревал о существовании разных входов и выходов, которые ведут из одного места в другое. Он вообще не имел понятия о существовании других мест, а о способах добраться туда и подавно. Поэтому выход из пещеры казался ему стеной – стеной света. Чем солнце было для живущих на воле, тем для него была эта стена – солнцем его мира. Она притягивала его к себе, как огонь притягивает бабочку. Он беспрестанно стремился добраться туда. Жизнь, быстро растущая в нем, толкала его к стене света. Жизнь, таившаяся в нем, знала, что это единственный путь в мир – путь, на который ему суждено ступить. Но сам он ничего не знал об этом. Он не знал, что внешний мир существует.

У этой стены света было одно странное свойство. Его отец (а волчонок уже признал в нем одного из обитателей своего мира – похожее на мать существо, которое спит ближе к свету и приносит пищу) – его отец имел обыкновение проходить прямо сквозь далекую светлую стену и исчезать за ней. Серый волчонок не мог понять этого. Мать не позволяла ему приближаться к светлой стене, но он подходил к другим стенам пещеры, и всякий раз его нежный нос натыкался на что-то твердое. Это причиняло боль. И после нескольких таких путешествий обследование стен прекратилось. Не задумываясь, он принял исчезновение отца за его отличительное свойство, так же как молоко и мясная жвачка были отличительными свойствами матери.

В сущности говоря, серый волчонок не умел мыслить, во всяком случае так, как мыслят люди. Мозг его работал в потемках. И все-таки его выводы были не менее четки и определенны, чем выводы людей. Он принимал вещи такими, как они есть, не утруждая себя вопросом, почему случилось то-то или то-то. Достаточно было знать, что это случилось. Таков был его метод познания окружающего мира. И поэтому, ткнувшись несколько раз подряд носом в стены пещеры, он примирился с тем, что не может проходить сквозь них, не может делать то, что делает отец. Но желания разобраться в разнице между отцом и собой никогда не возникало у него. Логика и физика не принимали участия в формировании его мозга.

Как и большинству обитателей Северной глуши, ему рано пришлось испытать чувство голода. Наступили дни, когда отец перестал приносить мясо, когда даже материнские соски не давали молока. Волчата повизгивали и скулили и большую часть времени проводили во сне; потом на них напало голодное оцепенение. Не было уже возни и драк, никто из них не приходил в ярость, не пробовал рычать; и путешествия к далекой белой стене прекратились. Они спали, и жизнь, чуть теплившаяся в них, мало-помалу гасла.

Одноглазый совсем потерял покой. Он рыскал повсюду и мало спал в логовище, которое стало теперь унылым и безрадостным. Волчица тоже оставила свой выводок и вышла на поиски корма. В первые дни после рождения волчат Одноглазый не раз наведывался к индейскому поселку и обкрадывал заячьи силки, но как только снег растаял и реки вскрылись, индейцы ушли дальше, и этот источник пищи иссяк.

Когда серый волчонок немного окреп и снова стал интересоваться далекой белой стеной, он обнаружил, что население его мира сильно уменьшилось. У него осталась всего лишь одна сестра. Остальные исчезли. Как только силы вернулись к нему, он стал играть, но играть в одиночестве, потому что сестра не могла ни поднять головы, ни шевельнуться. Его маленькое тело округлилось от мяса, которое он ел теперь, а для нее пища пришла слишком поздно. Она все время спала, и искра жизни в ее маленьком тельце, похожем на обтянутый кожей скелет, мерцала все слабее и слабее и наконец угасла.

Потом наступило время, когда Одноглазый перестал появляться сквозь стену и исчезать за ней; место, где он спал у входа в пещеру, опустело. Это случилось в конце второй, менее свирепой голодовки. Волчица знала, почему Одноглазый не вернулся в логовище, но не могла рассказать серому волчонку о том, что ей пришлось увидеть.

Отправившись за добычей вверх по левому рукаву ручья, туда, где жила рысь, она напала на вчерашний след Одноглазого. И там, где следы кончились, она нашла его самого – вернее, то, что от него осталось. Все кругом говорило о недавней схватке и о том, что, выиграв эту схватку, рысь ушла к себе в нору. Волчица отыскала эту нору, но, судя по многим признакам, рысь была там, и волчица не решилась войти к ней.

После этого волчица перестала охотиться на левом рукаве ручья. Она знала, что у рыси в норе есть детеныши и что сама рысь славится своей злобой и неустрашимостью в драках. Трем-четырем волкам ничего не стоит загнать на дерево фыркающую, ощетинившуюся рысь; однако совсем иное дело встретиться с ней с глазу на глаз, особенно когда знаешь, что за спиной у нее голодный выводок.

Но Северная глушь есть Северная глушь, и материнство есть материнство, – оно не останавливается ни перед чем как в Северной глуши, так и вне ее; и неминуемо должен был настать день, когда ради своего серого детеныша волчица отважится пойти по левому рукаву к норе в скалах, навстречу разъяренной рыси.

Глава 4

Стена мира

К тому времени, когда мать стала оставлять пещеру и уходить на охоту, волчонок уже постиг закон, согласно которому ему запрещалось приближаться к выходу из логовища. Закон этот много раз внушала ему мать, толкая его то носом, то лапой, да и в нем самом начинал развиваться инстинкт страха. За всю свою короткую жизнь в пещере он ни разу не встретил ничего такого, что могло испугать его, – и все-таки он знал, что такое страх. Страх перешел к волчонку от отдаленных предков, через тысячу тысяч жизней. Это было наследие, полученное им непосредственно от Одноглазого и волчицы; но и к ним, в свою очередь, оно перешло через все поколения волков, бывших до них. Страх – наследие Северной глуши, и ни одному зверю не дано от него избавиться или променять его на чечевичную похлебку!

Итак, серый волчонок знал страх, хотя и не понимал его сущности. Он, вероятно, примирился с ним, как с одной из преград, которые ставит жизнь. А в том, что такие преграды существуют, ему уже пришлось убедиться: он испытал голод и, не имея возможности утолить его, наткнулся на преграду своим желаниям. Плотные стены пещеры, резкие толчки носом, которыми наделяла его мать, сокрушительный удар ее лапы, неутоленный голод выработали в нем уверенность, что не все в мире дозволено, что в жизни существует множество ограничений и запретов. И эти ограничения и запреты были законом. Повиноваться им – значило избегать боли и всяких жизненных осложнений.

Волчонок не размышлял обо всем этом так, как размышляют люди. Он просто разграничил окружающий мир на то, что причиняет боль, и то, что боли не причиняет, и, разграничив, старался избегать всего, причиняющего боль, то есть запретов и преград, и пользоваться только наградами и радостями, которые дает жизнь.

Вот почему, повинуясь закону, внушенному матерью, повинуясь неведомому закону страха, волчонок держался подальше от выхода из пещеры. Выход все еще казался ему светлой белой стеной. Когда матери в пещере не было, он большей частью спал, а просыпаясь, лежал тихо и сдерживал жалобное повизгивание, которое щекотало ему горло и рвалось наружу.

Проснувшись однажды, он услышал у белой стены непривычные звуки. Он не знал, что это была росомаха, которая остановилась у входа в пещеру и, трепеща от собственной дерзости, осторожно принюхивалась к идущим оттуда запахам. Волчонок понимал только одно: звуки были непривычные, странные, а значит, неизвестные и страшные, – ведь неизвестное было одним из основных элементов, из которых складывался страх.

Шерсть на спине у волчонка встала дыбом, но он молчал. Почему он догадался, что в ответ на эти звуки надо ощетиниться? У него не было такого опыта в прошлом – и все же так проявлялся в нем страх, которому нельзя было найти объяснения в прожитой жизни. Но страх сопровождался еще одним инстинктивным желанием – желанием притаиться, спрятаться. Волчонка охватил ужас, но он лежал без звука, без движения, застыв, окаменев, – лежал, как мертвый. Вернувшись домой и учуяв следы росомахи, его мать зарычала, бросилась в пещеру и с необычной для нее нежностью принялась лизать и ласкать волчонка. И волчонок понял, что ему удалось избежать сильной боли.

Но в нем действовали и другие силы, главной из которых был рост. Инстинкт и закон требовали от него повиновения, а рост требовал неповиновения. Мать и страх заставляли держаться подальше от белой стены, но рост есть жизнь, а жизни положено вечно тянуться к свету, – и никакими преградами нельзя было остановить волну жизни, поднимавшейся в нем, поднимавшейся с каждым съеденным куском мяса, с каждым глотком воздуха. И наконец страх и послушание были отброшены в сторону напором жизни, и в один прекрасный день волчонок неверными, робкими шагами направился к выходу из пещеры.

В противоположность другим стенам, с которыми ему приходилось сталкиваться, эта стена, казалось, отступала все дальше и дальше, по мере того как он приближался к ней. Испытующе вытянув вперед свой маленький нежный нос, он ждал, что натолкнется на твердую поверхность, но стена оказалась такой же прозрачной и проницаемой, как свет. Волчонок вошел в то, что мнилось ему стеной, и погрузился в составляющее ее вещество.

Это сбивало его с толку: ведь он полз сквозь что-то твердое! А свет становился все ярче и ярче. Страх гнал волчонка назад, но крепнущая жизнь заставляла идти дальше. А вот и выход из пещеры. Стена, внутри которой, как ему мнилось, он находился, неожиданно отошла неизмеримо далеко. От яркого света стало больно глазам, он ослеплял волчонка; внезапно раздвинувшееся пространство кружило ему голову. Глаза понемногу привыкали к яркому свету и приноравливались к увеличившемуся расстоянию между предметами. Сначала стена отодвинулась так далеко, что потерялась из виду. Теперь он снова разглядел ее, но она отступила вдаль и выглядела уже совсем по-другому. Стена стала пестрой: в нее входили деревья, окаймляющие ручей, и гора, возвышающаяся позади деревьев, и небо, которое было еще выше горы.

На волчонка напал ужас. Неизвестных и грозных вещей стало еще больше. Он съежился у входа в пещеру и стал смотреть на открывшийся перед ним мир. Как страшно! Все неизвестное казалось ему враждебным. Шерсть у него на спине встала дыбом; он оскалил зубы, пытаясь издать яростное, устрашающее рычание. Крошечный испуганный звереныш бросал вызов и грозил всему миру.

Однако все обошлось благополучно. Волчонок продолжал смотреть и от любопытства даже позабыл, что надо рычать, забыл даже про свой испуг. Жизнь, крепнущая в нем, на время победила страх, и страх уступил место любопытству. Волчонок начал различать то, что было у него перед глазами: открытую часть ручья, сверкающего на солнце, засохшую сосну около откоса и самый откос, поднимающийся прямо к пещере, у входа в которую он примостился.

До сих пор серый волчонок жил на ровной поверхности, ему еще не приходилось испытывать ушибы от падений – да он и не знал, что такое падение, – поэтому он смело шагнул прямо в воздух. Задние ноги у него задержались на выступе у входа в пещеру, так что он упал головой вниз. Земля больно стукнула его по носу, он жалобно тявкнул и тут же вслед за этим покатился кубарем по откосу. На него напал панический страх. Неизвестное наконец овладело им, оно держало его в своей власти и готовилось причинить ему невыносимую боль. Жизнь, крепнущая в нем, снова уступила место страху, и он завизжал, как завизжал бы всякий перепуганный щенок.

Неизвестное грозило ему; он еще не мог понять – чем, и выл и визжал, не переставая. Это было куда хуже, чем лежать, замирая от страха, когда неизвестное только промелькнуло мимо него. Теперь оно завладело им целиком. Молчание ничему не поможет. Кроме того, теперь его терзал уже не страх, а ужас.

Но откос становился все более пологим, а у его подножия росла трава. Скорость падения уменьшилась. Остановившись наконец, волчонок отчаянно взвыл, потом заскулил протяжно и жалобно; а вслед за тем, как ни в чем не бывало, точно ему уже тысячу раз приходилось заниматься своим туалетом, принялся слизывать приставшую к бокам сухую глину.

Покончив с этим, он сел и осмотрелся по сторонам – так же, как это сделал бы первый человек, попавший с Земли на Марс. Волчонок пробился сквозь стену мира, неизвестное выпустило его из своих объятий, и он остался невредимым. Но первый человек на Марсе встретил бы гораздо меньше необычного для себя, чем волчонок здесь, на земле. Без всякого предварительного знания, без всякой подготовки он очутился в роли исследователя совершенно незнакомого ему мира.

Теперь, когда страшная неизвестность отпустила волчонка на свободу, он забыл обо всех ее ужасах. Он испытывал лишь любопытство ко всему, что его окружало. Он осмотрел траву под собой, кустик брусники чуть подальше, ствол засохшей сосны, которая стояла на краю полянки, окруженной деревьями. Белка выбежала из-за сосны прямо на волчонка и привела его в ужас.

Он припал к земле и зарычал. Но белка перепугалась еще больше; она быстро вскарабкалась на дерево и, очутившись в безопасности, сердито зацокала оттуда.

Это придало волчонку храбрости, и хотя дятел, с которым ему пришлось вслед за тем встретиться, заставил его вздрогнуть, он уверенно продолжал свой путь. Уверенность эта возросла до такой степени, что, когда какая-то дерзкая птица подскочила к волчонку, он, играя, протянул к ней лапу. В ответ на это птица больно клюнула его в нос; он весь сжался и завизжал. Птица испугалась его визга и тут же упорхнула.

Волчонок учился. Его маленький, слабый мозг хоть и бессознательно, но сделал вывод. Вещи бывают живые и неживые. И живых вещей надо остерегаться. Неживые всегда остаются на месте, а живые двигаются, и никогда нельзя знать заранее, что они могут сделать. От них надо ждать всяких неожиданностей, с ними надо быть начеку.

Волчонок шагал неуклюже, он то и дело натыкался на что-нибудь. Ветка, которая, казалось, была так далеко, задевала его по носу или хлестала по бокам; земля была неровная. Он спотыкался, ушибал нос, лапы. Мелкие камни выскальзывали у него из-под ног, лишь только он наступал на них. И наконец волчонок понял, что не все неживые вещи находятся в состоянии устойчивого равновесия, как его пещера, и что маленькие неживые вещи гораздо чаще падают и переворачиваются, чем большие. С каждой своей ошибкой волчонок узнавал все больше и больше. Чем дальше он шел, тем тверже становился его шаг. Он приспосабливался. Он учился рассчитывать свои движения, приноравливаться к своим физическим возможностям, измерять расстояние между различными предметами, а также между ними и собой.

Удача всегда сопутствует новичкам. Рожденный, чтобы стать охотником (хотя сам он и не знал этого), волчонок напал на дичь сразу около пещеры, в первую же свою вылазку на свет божий. Искусно спрятанное гнездо куропатки попалось ему только вследствие его же собственной неловкости: он свалился на него. Он попробовал пройтись по стволу упавшей сосны; гнилая кора подалась под его ногами, и он с отчаянным визгом сорвался с круглого ствола, упал на куст и, пролетев сквозь листву и ветви, очутился прямо в гнезде, где сидели семь птенцов куропатки.

Птенцы запищали, и волчонок сначала испугался; потом, увидев, что они совсем маленькие, он осмелел. Птенцы двигались. Он примял одного лапой, и тот затрепыхался еще сильнее. Волчонку это очень понравилось. Он обнюхал птенца, взял его в рот. Птенец бился и щекотал ему язык. В ту же минуту волчонок почувствовал голод. Челюсти его сомкнулись, птичьи косточки хрустнули, и он почувствовал на языке теплую кровь. Кровь оказалась очень вкусной. В зубах у него была дичь, такая же дичь, какую ему приносила мать, только гораздо вкуснее, потому что она была живая. Волчонок съел птенца и остановился только тогда, когда покончил со всем выводком. Вслед за тем он облизнулся, точно так же, как это делала его мать, и стал выбираться из куста.

Его встретил крылатый вихрь. Стремительный натиск и яростные удары крыльев ослепили, ошеломили волчонка. Он уткнулся головой в лапы и завизжал. Удары посыпались с новой силой. Куропатка-мать была вне себя от ярости. Тогда волчонок разозлился. Он вскочил с рычанием и начал отбиваться лапами, потом запустил свои мелкие зубы в крыло птицы и принялся что есть силы дергать и таскать ее из стороны в сторону. Куропатка рвалась, ударяя его другим крылом. Это была первая схватка волчонка. Он ликовал. Он забыл весь свой страх перед неизвестным и уже ничего не боялся. Он рвал и бил живое существо, которое наносило ему удары. Кроме того, это живое существо было мясо. Волчонком овладела жажда крови. Он только что уничтожил семь маленьких живых существ. Сейчас он уничтожит большое живое существо. Он был слишком поглощен дракой и слишком счастлив, чтобы ощущать свое счастье. Он весь дрожал от возбуждения, которого до сих пор ему никогда не приходилось испытывать.

Он не выпускал крыла и рычал сквозь стиснутые зубы. Куропатка вытащила его из куста. Когда же она попыталась втащить его туда обратно, он выволок ее на открытое место. Птица кричала и била его свободным крылом, а перья ее разлетались по воздуху, как снежные хлопья. Волчонок уже не помнил себя от ярости, воинственная кровь предков поднялась и забушевала в нем. Сам того не ощущая, волчонок жил в эти минуты полной жизнью. Он выполнял предназначенную ему роль, делал то дело, для которого был рожден, – убивал добычу и дрался, прежде чем убить ее. Он оправдывал свое существование, выполняя высшее назначение жизни, потому что жизнь достигает своих вершин в те минуты, когда все ее силы устремляются на осуществление поставленных перед ней целей.

Наконец птица перестала бороться. Волчонок все еще держал ее за крыло. Они лежали на земле и смотрели друг на друга. Он попробовал яростно и угрожающе зарычать. Куропатка клюнула его в нос, и без того болевший. Волчонок вздрогнул, но не выпустил крыла. Птица клюнула его еще и еще раз. Он завизжал и попятился, не сообразив, что вместе с крылом потащит за собой и птицу. Град ударов посыпался на его многострадальный нос. Воинственный пыл волчонка погас. Выпустив добычу, он со всех ног пустился в бесславное бегство на другую сторону поляны и лег там возле кустарника, тяжело дыша, высунув язык и жалобно повизгивая. И вдруг предчувствие неминуемой беды сжало ему сердце. Неизвестное со всеми своими ужасами снова обрушилось на волчонка. Он инстинктивно отпрянул под защиту куста. На него пахнуло ветром, и большое крылатое тело в зловещем молчании пронеслось мимо: ястреб, ринувшийся на волчонка из поднебесья, промахнулся.

Пока волчонок лежал под кустом и, мало-помалу приходя в себя, начинал боязливо выглядывать оттуда, на другой стороне поляны из разоренного гнезда выпорхнула куропатка, – горе утраты заставило ее забыть о крылатой молнии небес. Но волчонок все видел, и это послужило ему предостережением и уроком. Он видел, как ястреб камнем упал вниз, пронесся над землей, почти задевая траву крыльями, вонзил когти в куропатку, пронзительно вскрикнувшую от смертельной боли и ужаса, и взмыл ввысь, унося ее с собой.

Волчонок долго не выходил из своего убежища. Он познал многое. Живые существа – это мясо, они приятны на вкус. Но большие живые существа причиняют боль. Надо есть маленьких – таких, как птенцы куропатки, а с большими, как сама куропатка, лучше не связываться. И все же его самолюбие было ущемлено. Ему вдруг захотелось еще раз схватиться с большой птицей – жаль, что ястреб унес ее. А может быть, найдутся другие куропатки? Надо пойти поискать.

Волчонок спустился по отлогому берегу к ручью. Воды он до сих пор еще не видал. На первый взгляд она была вполне надежная, ровная. Он смело шагнул вперед и, визжа от страха, пошел ко дну, прямо в объятия неизвестного. Стало холодно, у него перехватило дыхание. Вместо воздуха, которым он привык дышать, в легкие хлынула вода. Удушье сдавило ему горло, как смерть. Для волчонка оно было равносильно смерти. Он не знал, что такое смерть, но, как и все жители Северной глуши, боялся ее. Она была для него олицетворением самой страшной боли. В ней таилась самая сущность неизвестного, совокупность всех его ужасов. Это была последняя, непоправимая беда, которой он страшился, хоть и не мог представить ее себе до конца.

Волчонок выбрался на поверхность и всей пастью глотнул свежего воздуха. На этот раз он не пошел ко дну. Он ударил всеми четырьмя лапами, словно это было для него самым привычным делом, и поплыл. Ближний берег находился в каком-нибудь ярде от волчонка, но он вынырнул спиной к нему и, увидев дальний, сейчас же устремился туда. Ручей был узкий, но как раз в этом месте разливался широкой заводью.

На середине волчонка подхватило и понесло вниз по течению, прямо на маленькие пороги, начинавшиеся там, где русло снова сужалось. Плыть здесь было трудно. Спокойная вода вдруг забурлила. Волчонок то выбивался на поверхность, то уходил с головой под воду. Его кидало из стороны в сторону, переворачивало то на бок, то на спину, ударяло о камни. При каждом таком ударе он взвизгивал, и по этим визгам можно было сосчитать, сколько подводных камней попалось ему на пути.

Ниже порогов, где берега снова расширялись, волчонок попал в водоворот, который легонько отнес его к берегу и так же легонько положил на отмель. Он выкарабкался из воды и лег. Его знакомство с внешним миром продолжалось. Вода была неживая и все-таки двигалась!

Кроме того, на первый взгляд она казалась твердой, как земля, на самом же деле твердости в ней не было и в помине. И волчонок пришел к выводу, что вещи не всегда таковы, какими кажутся. Страх перед неизвестным, бывший не чем иным, как унаследованным от предков недоверием к окружающему миру, только усилился после столкновения с действительностью. Отныне в нем на всю жизнь укоренится это недоверие к внешнему виду вещей. И, прежде чем довериться им, он постарается узнать, каковы они на самом деле.

В этот день волчонку было суждено испытать еще одно приключение. Он вдруг вспомнил, что у него есть мать, и почувствовал, что она нужна ему больше всего на свете. От всех перенесенных испытаний у него устало не только тело – устал и мозг. За всю предыдущую жизнь мозгу его не приходилось так работать, как за один этот день. К тому же волчонку захотелось спать. И он отправился на поиски пещеры и матери, испытывая гнетущее чувство одиночества и полной беспомощности.

Пробираясь сквозь кустарник, волчонок вдруг услышал пронзительный свирепый крик. Перед глазами у него промелькнуло что-то желтое. Он увидел метнувшуюся в кусты ласку. Ласка была маленькая, и волчонок не испугался ее. Потом у самых своих ног он увидел живое существо, совсем крохотное, – это был детеныш ласки, который, так же как и волчонок, убежал из дому и отправился путешествовать. Крохотная ласка хотела было юркнуть в траву. Волчонок перевернул ее на спину. Ласка пискнула – голос у нее был скрипучий. В ту же минуту перед глазами у волчонка снова пронеслось желтое пятно. Он услышал свирепый крик, что-то сильно ударило его по голове, и острые зубы ласки-матери впились ему в шею.

Пока он с визгом и воем пятился назад, ласка подбежала к своему детенышу и скрылась с ним в кустах. Боль от укуса все еще не проходила, но боль от обиды давала себя чувствовать еще сильнее, и волчонок сел и тихо заскулил. Ведь ласка-мать была такая маленькая, а кусалась так больно! Волчонок еще не знал, что маленькая ласка – один из самых свирепых, мстительных и страшных хищников Северной глуши, но скоро ему предстояло узнать это.

Он еще не перестал скулить, когда ласка-мать снова появилась перед ним. Она не бросилась на него сразу, потому что теперь ее детеныш был в безопасности. Она приближалась осторожно, так что он мог рассмотреть ее тонкое, змеиное тельце и высоко поднятую змеиную головку. В ответ на резкий, угрожающий крик ласки шерсть на спине у волчонка поднялась дыбом, он зарычал. Она подходила все ближе и ближе. И вдруг прыжок, за которым он не мог уследить своим неопытным глазом, – тонкое желтое тело на одну секунду исчезло из его поля зрения, и ласка вцепилась ему в горло, глубоко прокусив шкуру.

Волчонок рычал, отбивался, но он был очень молод, это был его первый выход в мир, и поэтому рычание его перешло в визг, и он уже не дрался, а старался вырваться из зубов ласки и убежать. Но ласка не отпускала волчонка. Продолжая висеть у него на шее, она добиралась до вены, где пульсирует жизнь. Ласка любила кровь и предпочитала сосать ее прямо из горла – средоточия жизни.

Серого волчонка ждала верная гибель, и рассказ о нем остался бы ненаписанным, если бы из-за кустов не выскочила волчица. Ласка выпустила его и метнулась к горлу волчицы, но, промахнувшись, вцепилась ей в челюсть. Волчица, взмахнула головой, как бичом, зубы ласки сорвались, и она взлетела высоко в воздух. Не дав тонкому желтому тельцу даже опуститься на землю, волчица подхватила его на лету, и ласка встретила свою смерть на ее острых зубах.

Новый прилив материнской нежности послужил наградой волчонку. Мать радовалась еще больше, чем сын. Она легонько подкидывала его носом, зализывала ему раны. А потом оба они поделили между собой кровопийцу-ласку, съели ее, вернулись в пещеру и легли спать.

Глава 5

Закон добычи

Волчонок развивался с поразительной быстротой. Два дня он отдыхал, а затем снова отправился путешествовать. В этот свой выход он встретил молодую ласку, мать которой была съедена с его помощью, и позаботился, чтобы детеныш отправился вслед за матерью. Но теперь он уже не плутал и, устав, нашел дорогу к пещере и лег спать. После этого волчонок каждый день отправлялся на прогулку и с каждым разом заходил все дальше и дальше.

Он привык точно соразмерять свою силу и слабость, соображая, когда надо проявить отвагу, а когда – осторожность. Оказалось, что осторожность следует соблюдать всегда, за исключением тех редких случаев, когда уверенность в собственных силах позволяет дать волю злобе и жадности.

При встречах с куропатками волчонок становился сущим дьяволом. Точно так же не упускал он случая ответить злобным рычанием на трескотню белки, которая попалась ему впервые около засохшей сосны. И один только вид птицы, напоминавшей ему ту, что клюнула его в нос, почти неизменно приводил его в бешенство.

Но бывало и так, что волчонок не обращал внимания даже на птиц, и это случалось тогда, когда ему грозило нападение других хищников, которые так же, как он, рыскали в поисках добычи. Волчонок не забыл ястреба и, завидев его тень, скользящую по траве, прятался подальше в кусты. Лапы его больше не разъезжались на ходу в разные стороны – он уже перенял от матери ее легкую, бесшумную походку, быстрота которой была неприметна для глаза.

Что касается охоты, то удачи его кончились – с первым же днем. Семь птенцов куропатки и маленькая ласка – вот и вся добыча волчонка. Но жажда убивать крепла в нем день ото дня, и он лелеял мечту добраться когда-нибудь до белки, которая своей трескотней извещала всех обитателей леса о его приближении. Но белка с такой же легкостью лазала по деревьям, с какой птицы летали по воздуху, и волчонку оставалось только одно: незаметно подкрадываться к ней, пока она была на земле.

Волчонок питал глубокое уважение к своей матери. Она умела добывать мясо и никогда не забывала принести сыну его долю. Больше того – она ничего не боялась. Волчонку не приходило в голову, что это бесстрашие – плод опыта и знания. Он думал, что бесстрашие есть выражение силы. Мать была олицетворением силы; и, подрастая, он ощутил эту силу и в более резких ударах ее лапы и в том, что толчки носом, которыми мать наказывала его прежде, заменились теперь свирепыми укусами. Это тоже внушало волчонку уважение к матери. Она требовала от него покорности, и чем больше он подрастал, тем суровее становилось ее обращение с ним.

Снова наступил голод, и теперь волчонок уже вполне сознательно испытывал его муки. Волчица совсем отощала в поисках пищи. Проводя почти все время на охоте и большей частью безуспешно, она редко приходила спать в пещеру. На этот раз голодовка была недолгая, но свирепая. Волчонок не мог высосать ни капли молока из материнских сосков, а мяса ему уже давно не перепадало.

Прежде он охотился ради забавы, ради того удовольствия, которое доставляет охота, теперь же принялся за это по-настоящему, и все-таки ему не везло. Но неудачи лишь способствовали развитию волчонка. Он с еще большей старательностью изучал повадки белки и прилагал еще больше усилий к тому, чтобы подкрасться к ней незамеченным. Он выслеживал полевых мышей и учился выкапывать их из норок, узнал много нового о дятлах и других птицах. И вот наступило время, когда волчонок уже не забирался в кусты при виде скользящей по земле тени ястреба. Он стал сильнее, опытнее, чувствовал в себе большую уверенность. Кроме того, голод ожесточил его. Теперь он садился посреди поляны на самом видном месте и ждал, когда ястреб спустится к нему. Там, над ним, в синеве неба летала пища – пища, которой так настойчиво требовал его желудок. Но ястреб отказывался принять бой, и волчонок забирался в чащу, жалобно скуля от разочарования и голода.

Голод кончился. Волчица принесла домой мясо. Мясо было необычное, совсем не похожее на то, которое она приносила раньше. Это был детеныш рыси, уже подросший, но не такой крупный, как волчонок. И все мясо целиком предназначалось волчонку. Мать уже успела утолить свой голод, хотя сын ее и не подозревал, что для этого ей понадобился весь выводок рыси. Не подозревал он и того, какой отчаянный поступок пришлось совершить матери. Волчонок знал только одно: молоденькая рысь с бархатистой шкуркой была мясом; и он ел это мясо, наслаждаясь каждым проглоченным куском.

Полный желудок располагает к покою, и волчонок прилег в пещере рядом с матерью и заснул. Его разбудил ее голос. Никогда еще волчонок не слыхал такого страшного рычания. Возможно, за всю свою жизнь его мать никогда не рычала страшнее. Но для такого рычания повод был, и никто не знал этого лучше, чем сама волчица. Выводок рыси нельзя уничтожить безнаказанно.

В ярких лучах полуденного солнца волчонок увидел самку-рысь, припавшую к земле у входа в пещеру. Шерсть у него на спине поднялась дыбом. Ужас смотрел ему в глаза – он понял это, не дожидаясь подсказки инстинкта. И если бы даже вид рыси был недостаточно грозен, то ярость, которая послышалась в ее хриплом визге, внезапно сменившем рычание, говорила сама за себя.

Жизнь, крепнущая в волчонке, словно подтолкнула его вперед. Он зарычал и храбро занял место рядом с матерью. Но его позорно оттолкнули назад. Низкий вход не позволял рыси сделать прыжок, она скользнула в пещеру, но волчица ринулась ей навстречу и прижала ее к земле. Мало что удалось волчонку разобрать в этой схватке. Он слышал только рев, фырканье и пронзительный визг. Оба зверя катались по земле; рысь рвала свою противницу зубами и когтями, а волчица могла пускать в ход только зубы.

Волчонок подскочил к рыси и с яростным рычанием вцепился ей в заднюю ногу. Тяжестью своего тела он, сам того не подозревая, мешал ее движениям и помогал матери. Борьба приняла новый оборот: сражающиеся подмяли под себя волчонка, и ему пришлось разжать зубы. Но вот обе матери отскочили друг от друга, и рысь, прежде чем снова сцепиться с волчицей, ударила волчонка своей могучей лапой, разорвала ему плечо до самой кости и отбросила его к стене. Теперь к реву сражающихся прибавился жалобный плач. Но схватка так затянулась, что у волчонка было достаточно времени, чтобы наплакаться вдоволь и испытать новый прилив мужества. И к концу схватки он снова вцепился в заднюю ногу рыси, яростно рыча сквозь сжатые челюсти.

Рысь была мертва. Но и волчица ослабела от полученных ран. Она принялась было ласкать волчонка и лизать ему плечо, но потеря крови лишила ее сил, и весь этот день и всю ночь она пролежала около своего мертвого врага, не двигаясь и еле дыша. Следующую неделю, выходя из пещеры только для того, чтобы напиться, волчица еле передвигала ноги, так как каждое движение причиняло ей боль. А потом, когда рысь была съедена, раны волчицы уже настолько зажили, что она могла снова начать охоту.

Плечо у волчонка все еще болело, и он еще долго ходил прихрамывая. Но за это время его отношение к миру изменилось. Он держался теперь с большей уверенностью, с чувством гордости, незнакомой ему до схватки с рысью. Он убедился, что жизнь сурова; он участвовал в битве; он вонзил зубы в тело врага и остался жив. И это придало ему смелости, в нем появился даже задор, чего раньше не было. Он перестал робеть и уже не боялся мелких зверьков, но неизвестное с его тайнами и ужасами по-прежнему властвовало над ним и не переставало угнетать его.

Волчонок стал сопровождать волчицу на охоту, много раз видел, как она убивает дичь, и сам принимал участие в этом. Он смутно начинал постигать закон добычи. В жизни есть две породы: его собственная и чужая. К первой принадлежит он с матерью, ко второй – все остальные существа, обладающие способностью двигаться. Но и они, в свою очередь, не едины. Среди них существуют не хищники и мелкие хищники – те, кого убивают и едят его сородичи; и существуют враги, которые убивают и едят его сородичей или сами попадаются им. Из этого разграничения складывался закон. Цель жизни – добыча. Сущность жизни – добыча. Жизнь питается жизнью. Все живое в мире делится на тех, кто ест, и тех, кого едят. И закон этот говорил: ешь, или съедят тебя самого. Волчонок не мог ясно и четко сформулировать этот закон и не пытался сделать из него вывод. Он даже не думал о нем, а просто жил согласно его велениям.

Действие этого закона волчонок видел повсюду. Он съел птенцов куропатки. Ястреб съел их мать и хотел съесть самого волчонка. Позднее, когда волчонок подрос, ему захотелось съесть ястреба. Он съел маленькую рысь. Мать-рысь съела бы волчонка, если бы сама не была убита и съедена. Так оно и шло. Все живое вокруг волчонка жило согласно этому закону, крохотной частицей которого являлся и он сам. Он был хищником. Он питался только мясом, живым мясом, которое убегало от него, взлетало на воздух, карабкалось по деревьям, пряталось под землю или вступало с ним в бой, а иногда и обращало его в бегство.

Если бы волчонок умел мыслить, как человек, он, возможно, пришел бы к выводу, что жизнь – это неутомимая жажда насыщения, а мир – арена, где сталкиваются все те, кто, стремясь к насыщению, преследует друг друга, охотится друг за другом, поедает друг друга; арена, где льется кровь, где царит жестокость, слепая случайность и хаос без начала и конца.

Но волчонок не умел мыслить, как человек, и не обладал способностью к обобщениям. Поставив себе какую-нибудь одну цель, он только о ней и думал, только ее одной и добивался. Кроме закона добычи, в жизни волчонка было множество других, менее важных законов, которые все же следовало изучить и, изучив, повиноваться им. Мир был полон неожиданностей. Жизнь, играющая в волчонке, силы, управляющие его телом, служили ему неиссякаемым источником счастья. Погоня за добычей заставляла его дрожать от наслаждения. Ярость и битвы приносили с собой одно удовольствие. И даже ужасы и тайны неизвестного помогали ему жить.

Кроме этого, в жизни было много других приятных ощущений. Полный желудок, ленивая дремота на солнышке – все это служило волчонку наградой за его рвение и труды, а рвение и труды сами по себе доставляли ему радость. И волчонок жил в ладу с окружающей его враждебной средой. Он был полон сил, он был счастлив и гордился собой.

Часть третья

Глава 1

Творцы огня

Волчонок наткнулся на это совершенно неожиданно. Все произошло по его вине. Осторожность – вот что было забыто. Он вышел из пещеры и побежал к ручью напиться. Причиной его оплошности, возможно, было еще и то, что ему хотелось спать. (Вся ночь прошла на охоте, и волчонок только что проснулся.) Но ведь дорога к ручью была ему так хорошо знакома! Он столько раз бегал по ней, и до сих пор все сходило благополучно.

Волчонок спустился по тропинке к засохшей сосне, пересек полянку и побежал между деревьями. И вдруг он одновременно увидел и почуял что-то незнакомое. Перед ним молча сидели на корточках пять живых существ – таких ему еще не приходилось видеть. Это была первая встреча волчонка с людьми. Но люди не вскочили, не оскалили зубов и не зарычали на него. Они не двигались и продолжали сидеть на корточках, храня зловещее молчание.

Не двигался и волчонок. Повинуясь инстинкту, он, не раздумывая, кинулся бы бежать от них, но впервые за всю его жизнь в нем внезапно возникло другое, совершенно противоположное чувство: волчонка объял трепет. Сознание собственной слабости и ничтожества лишило его способности двигаться. Перед ним были власть и сила, неведомые ему до сих пор.

Волчонок никогда еще не видел человека, но инстинктивно понял все его могущество. Где-то в глубине его сознания возникла уверенность, что это живое существо отвоевало себе право первенства у всех остальных обитателей Северной глуши. На человека сейчас смотрела не одна пара глаз – на него уставились глаза всех предков волчонка, круживших в темноте около бесчисленных зимних стоянок, приглядывавшихся издали, из-за густых зарослей, к странному двуногому существу, которое стало властителем над всеми другими живыми существами. Волчонок очутился в плену у своих предков, в плену благоговейного страха, рожденного вековой борьбой и опытом, накопленным поколениями. Это наследие подавило волка, который был всего-навсего волчонком. Будь он постарше, он бы убежал. Но сейчас он припал к земле, скованный страхом и готовый изъявить ту покорность, с которой его отдаленный предок шел к человеку, чтобы погреться у разведенного им костра.

Один из индейцев встал, подошел к волчонку и нагнулся над ним. Волчонок еще ниже припал к земле. Неизвестное обрело наконец плоть и кровь, приблизилось к нему и протянуло руку, собираясь схватить его. Шерсть у волчонка поднялась дыбом, губы дрогнули, обнажив маленькие клыки. Рука, нависшая над ним, на минуту задержалась, и человек сказал со смехом:

– Вабам вабиска ип пит та! (Смотрите! Какие белые клыки!)

Остальные громко рассмеялись и стали подзадоривать индейца, чтобы он взял волчонка. Рука опускалась все ниже и ниже, а в волчонке бушевали два инстинкта: один внушал, что надо покориться, другой толкал на борьбу. В конце концов волчонок пошел на сделку с самим собой. Он послушался обоих инстинктов: покорялся до тех пор, пока рука не коснулась его, а потом решил бороться и схватил ее зубами. И сейчас же вслед за тем удар по голове свалил его на бок. Всякая охота бороться пропала. Волчонок превратился в покорного щенка, сел на задние лапы и заскулил. Но человек, которого он укусил за руку, рассердился. Волчонок получил второй удар по голове и, поднявшись на ноги, заскулил еще громче прежнего.

Индейцы рассмеялись, и даже тот, с укушенной рукой, присоединился к их смеху. Все еще смеясь, они окружили волчонка, продолжавшего выть от боли и ужаса.

И вдруг он насторожился. Индейцы тоже насторожились. Волчонок узнал этот голос и, издав последний протяжный вопль, в котором звучало скорее торжество, чем горе, смолк и стал ждать появления матери – своей неустрашимой, свирепой матери, которая умела сражаться с противниками, умела убивать их и никогда ни перед кем не трусила. Волчица приближалась с громким рычанием: она услыхала крики своего детеныша и бежала к нему на помощь.

Волчица бросилась к людям. Разъяренная, готовая на все, она являла собой малоприятное зрелище, но волчонка ее спасительный гнев только обрадовал.

Он взвизгнул от счастья и кинулся ей навстречу, а люди быстро отступили на несколько шагов назад. Волчица стала между своим детенышем и людьми. Шерсть на ней поднялась дыбом, в горле клокотало яростное рычание, губы и нос судорожно подергивались.

И вдруг один из индейцев крикнул:

– Кичи!

В этом возгласе слышалось удивление.

Волчонок почувствовал, как мать съежилась при звуке человеческого голоса.

– Кичи! – снова крикнул индеец, на этот раз резко и повелительно.

И тогда волчонок увидел, как волчица, его бесстрашная мать, припала к земле, коснувшись ее брюхом, и завиляла хвостом, повизгивая и прося мира. Волчонок ничего не понял. Его охватил ужас. Он снова затрепетал перед человеком. Инстинкт говорил ему правду. И мать подтвердила это. Она тоже выражала покорность людям.

Человек, сказавший «Кичи», подошел к волчице. Он положил ей руку на голову, и волчица еще ниже припала к земле. Она не укусила его, да и не собиралась это делать. Те четверо тоже подошли к ней, стали ощупывать и гладить ее, но она не протестовала. Волчонок не сводил глаз с людей. Их рты издавали громкие звуки. В этих звуках не было ничего угрожающего. Волчонок прижался к матери и решил смириться, но шерсть у него на спине все-таки стояла дыбом.

– Что же тут удивительного? – заговорил один из индейцев. – Отец у нее был волк, а мать собака. Ведь брат мой привязывал ее весной на три ночи в лесу! Значит, отец Кичи был волк.

– С тех пор как Кичи убежала, Серый Бобр, прошел целый год, – сказал другой индеец.

– И тут нет ничего удивительного, Язык Лосося, – ответил Серый Бобр. – Тогда был голод, и собакам не хватало мяса.

– Она жила среди волков, – сказал третий индеец.

– Ты прав, Три Орла, – усмехнулся Серый Бобр, дотронувшись до волчонка, – и вот доказательство твоей правоты.

Почувствовав прикосновение человеческой руки, волчонок глухо зарычал, и рука отдернулась назад, готовясь ударить его. Тогда он спрятал клыки и покорно приник к земле, а рука снова опустилась и стала почесывать у него за ухом и гладить его по спине.

– Вот доказательство твоей правоты, – повторил Серый Бобр. – Кичи – его мать. Но отец у него был волк. Поэтому собачьего в нем мало, а волчьего много. У него белые клыки, и я дам ему кличку Белый Клык. Я сказал. Это моя собака. Разве Кичи не принадлежала моему брату? И разве брат мой не умер?

Волчонок, получивший имя, лежал и слушал. Люди продолжали говорить. Потом Серый Бобр вынул нож из ножен, висевших у него на шее, подошел к кусту и вырезал палку. Белый Клык наблюдал за ним. Серый Бобр сделал на обоих концах палки по зарубке и обвязал вокруг них ремни из сыромятной кожи. Один ремень он надел на шею Кичи, подвел ее к невысокой сосне и привязал второй ремень к дереву.

Белый Клык пошел за матерью и улегся рядом с ней. Язык Лосося протянул к волчонку руку и опрокинул его на спину. Кичи испуганно смотрела на них. Белый Клык почувствовал, как страх снова охватывает его. Он не удержался и зарычал, но кусаться уже не посмел. Рука с растопыренными крючковатыми пальцами стала почесывать ему живот и перекатывать с боку на бок. Лежать на спине с задранными вверх ногами было глупо и унизительно. Кроме того, Белый Клык чувствовал себя совершенно беспомощным, и все его существо восставало против такого унижения. Но что тут поделаешь? Если этот человек захочет причинить ему боль, он в его власти. Разве можно отскочить в сторону, когда все четыре ноги болтаются в воздухе? И все-таки покорность взяла верх над страхом, и Белый Клык ограничился тихим рычанием. Рычания он не смог подавить, но человек не рассердился и не ударил его по голове. И, как это ни странно, Белый Клык испытывал какое-то необъяснимое удовольствие, когда рука человека гладила его по шерсти взад и вперед. Перевернувшись на бок, он перестал рычать. Пальцы начали скрести и почесывать у него за ухом, и от этого приятное ощущение только усилилось. И когда наконец человек погладил его в последний раз и отошел, Белый Клык окончательно приободрился. Ему предстояло еще не один раз испытать страх перед человеком, но дружеские отношения между ними зародились в эти минуты.

Спустя немного Белый Клык услышал приближение каких-то странных звуков. Он быстро догадался, что звуки эти исходят от людей. На тропинку вереницей вышло все индейское племя, перекочевывавшее на новое место. Их было человек сорок – мужчин, женщин, детей, сгибавшихся под тяжестью лагерного скарба. С ними шло много собак; и все собаки, кроме щенят, тоже были нагружены разной поклажей. Каждая собака несла на спине мешок с вещами фунтов в двадцать-тридцать весом.

Белый Клык никогда еще не видал собак, но сразу почувствовал, что они мало чем отличаются от его собственной породы. Учуяв волчонка и его мать, собаки сейчас же доказали, как незначительна эта разница. Началась свалка. Весь ощетинившись, Белый Клык рычал и огрызался на окружившие его со всех сторон разверстые собачьи пасти; собаки повалили волчонка, но он не переставал кусать и рвать их за ноги и за брюхо, чувствуя в то же время, как собачьи зубы впиваются ему в тело. Поднялся оглушительный лай. Волчонок слышал рычание Кичи, рванувшейся ему на подмогу, слышал крики людей, удары палок и визг собак, которым доставались эти удары.

Через несколько секунд волчонок снова был на ногах. Он увидел, что люди отгоняют собак палками и камнями, защищая, спасая его от свирепых клыков этих существ, которые все же чем-то отличались от волчьей породы. И хотя волчонок не мог ясно представить себе такого отвлеченного понятия, как справедливое возмездие, тем не менее он по-своему почувствовал справедливость человека и признал в нем существо, которое устанавливает закон и следит за его выполнением. Оценил он также способ, которым люди заставляют подчиняться своим законам. Они не кусались и не пускали в ход когтей, как все прочие звери, а использовали силы неживых предметов. Неживые предметы подчинялись их воле: камни и палки, брошенные этими странными существами, летали по воздуху, как живые, и наносили собакам чувствительные удары.

Власть эта казалась Белому Клыку необычайной, божественной властью, она выходила за пределы всего мыслимого. Белый Клык по самой природе своей не мог даже подозревать о существовании богов, в лучшем случае он чувствовал, что есть вещи непостижимые. Но благоговение и трепет, которые ему внушали люди, были сродни тому благоговению и трепету, которые ощутил бы человек при виде божества, мечущего с горной вершины молнии на землю.

Но вот последняя собака отбежала в сторону, суматоха улеглась, и Белый Клык принялся зализывать раны, размышляя о своем первом приобщении к стае и о своем первом знакомстве с ее жестокостью. До сих пор ему казалось, что вся их порода состоит из Одноглазого, матери и его самого. Они трое стояли особняком. Но вдруг, совершенно внезапно, обнаружилось, что есть еще много других существ, принадлежащих, очевидно, к его породе. И где-то в глубине сознания у волчонка появилось чувство обиды на своих собратьев, которые, едва завидев его, воспылали к нему смертельной ненавистью. Кроме того, он негодовал, что мать привязали к палке, хотя это и было сделано руками высшего существа. Тут попахивало капканом, неволей. Но что волчонок мог знать о капкане, о неволе? Свободу бродить, бегать, лежать, когда заблагорассудится, он унаследовал от предков. Теперь движения волчицы ограничивались длиной палки, и та же самая палка ограничивала и движения волчонка, потому что он еще не мог обойтись без матери.

Волчонку это не нравилось, и, когда люди поднялись и отправились в путь, он окончательно остался недоволен такими порядками, потому что какое-то маленькое человеческое существо взяло в руки палку, к которой была привязана Кичи, и повело ее за собой, как пленницу, а за Кичи побрел и Белый Клык, очень смущенный и обеспокоенный всем происходящим.

Они отправились вниз по речной долине, гораздо дальше тех мест, куда заходил в своих скитаниях Белый Клык, и дошли до самого конца ее, где речка впадала в Маккензи. На берегу стояли пироги, поднятые на высокие шесты, лежали решетки для сушки рыбы. Индейцы разбили здесь стоянку. Белый Клык с удивлением осматривался вокруг себя. Могущество людей росло с каждой минутой. Он уже убедился в их власти над свирепыми собаками. Эта власть говорила о силе. Но еще больше изумляла Белого Клыка власть людей над неживыми предметами, их способность изменять лицо мира. Это было самое поразительное. Вот люди установили шесты для вигвамов; тут, собственно, не было ничего примечательного – это делали те же самые люди, которые умели бросать камни и палки. Однако, когда шесты обтянули кожей и парусиной и они стали вигвамами, Белый Клык окончательно растерялся.

Больше всего его поражали огромные размеры вигвамов. Они росли повсюду с чудовищной быстротой, словно какие-то живые существа. Они занимали почти все поле зрения. Он боялся их. Вигвамы зловеще маячили в вышине, и, когда ветер пробегал по стоянке, вздувая на них парусину и кожу, Белый Клык в страхе припадал к земле, не сводя глаз с этих громад и готовясь отскочить в сторону, как только они начнут валиться на него.

Но скоро Белый Клык привык к вигвамам. Он видел, что женщины и дети входят и выходят оттуда без всякого вреда для себя, что собакам тоже хочется проникнуть внутрь, но люди прогоняют их с бранью и швыряют камни им вслед. К концу дня Белый Клык оставил Кичи и осторожно подполз к ближайшему вигваму. Его подстрекала любознательность – потребность учиться жить, действовать и набираться опыта. Последние несколько шагов, отделявших его от стены вигвама, Белый Клык полз мучительно долго и осторожно. События этого дня уже подготовили его к тому, что неизвестное имеет склонность проявлять себя самым неожиданным, самым невероятным образом. Наконец его нос коснулся парусины. Белый Клык ждал, что будет. Ничего… все обошлось благополучно. Тогда он понюхал это страшное вещество, пропитанное запахом человека, взял его зубами и слегка потянул к себе. Опять все обошлось благополучно, хотя парусиновая стена и дрогнула. Он потянул еще раз. Стена заколыхалась. Ему это очень понравилось. Он тянул все сильнее и сильнее, пока вся стена не пришла в движение. Тогда в вигваме послышался резкий окрик индианки, и Белый Клык опрометью бросился к Кичи. Но с тех пор он перестал бояться высоких вигвамов.

Не прошло и пяти минут, как Белый Клык снова убежал от матери. Она была привязана к колышку, вбитому в землю, и не могла пойти за своим детенышем. К волчонку с воинственным видом приближался щенок гораздо старше и крупнее его. Щенка звали Лип-Лип, как это узнал позднее Белый Клык. Он уже был искушен в боях и слыл большим забиякой среди своих собратьев.

Белый Клык признал в щенке существо своей породы, к тому же на вид совсем неопасное, и, не ожидая от него никаких враждебных действий, приготовился оказать ему дружеский прием. Но как только незнакомец оскалил зубы и весь подобрался, Белый Клык тоже подобрался и тоже оскалил зубы. Ощетинившись и грозно рыча, волчонок и щенок стали кружить друг за другом, готовые ко всему. Это продолжалось довольно долго, и Белому Клыку такая игра начинала нравиться. И вдруг Лип-Лип сделал стремительный прыжок, рванул волчонка зубами и отскочил в сторону. Укус пришелся как раз в то плечо, которое все еще болело у Белого Клыка после схватки с рысью, болело глубоко, около самой кости. Белый Клык взвыл от неожиданности и боли, но тут же с яростью кинулся на Лип-Липа и впился в него зубами.

Но Лип-Лип недаром родился в индейском поселке и недаром участвовал в стольких драках со щенками. Новичку пришлось плохо от его мелких острых зубов, и он с визгом постыдно бежал под защиту матери. Это была первая схватка Белого Клыка с Лип-Липом, и таких схваток им предстояло много, потому что они с первой же встречи почувствовали глубокую врожденную ненависть друг к другу, которая приводила к непрестанным столкновениям.

Кичи ласково облизывала своего детеныша и старалась удержать его около себя, но любопытство Белого Клыка было ненасытно. Несколько минут спустя он снова отправился на разведку и натолкнулся на человека, которого звали Серым Бобром. Присев на корточки, Серый Бобр делал что-то с сухим мохом и палками, разложенными возле него на земле. Белый Клык подошел поближе и стал наблюдать за ним. Серый Бобр издал какие-то звуки, в которых, как показалось Белому Клыку, не было ничего враждебного, и он подошел еще ближе.

Женщины и дети подносили Серому Бобру палки и сучья. По-видимому, готовилось что-то интересное. Любопытство Белого Клыка так разгорелось, что он подошел к Серому Бобру вплотную, забыв, что перед ним находится грозное человеческое существо. И вдруг он увидел, что из-под рук Серого Бобра над сучьями и мохом поднимается что-то странное, похожее на туман. Потом из этого тумана, крутясь и извиваясь, возникло что-то живое, красное, как солнце в небе. Белый Клык не подозревал о существовании огня. Но огонь притягивал его к себе, как когда-то в пещере в дни младенчества его притягивал свет. Он подполз поближе, услышал над собой смех Серого Бобра и понял, что и в этих звуках нет ничего враждебного. Потом Белый Клык коснулся пламени носом и одновременно высунул язык.

В первую секунду он оцепенел. Притаившись среди сучьев и моха, неизвестное вцепилось ему в нос. Белый Клык отпрянул от огня, разразившись отчаянным визгом. Услышав этот визг, Кичи с рычанием рванулась вперед, насколько позволяла палка, и заметалась в бессильной ярости, чувствуя, что не может помочь сыну. Но Серый Бобр смеялся, хлопая себя по бедрам, и рассказывал всем о случившемся, и все тоже громко смеялись. А Белый Клык, усевшись на задние лапы, визжал и визжал и казался таким маленьким и жалким среди окружающих его людей.

Это была самая сильная боль, какую ему пришлось испытать. Живое существо, возникшее под руками Серого Бобра и похожее цветом на солнце, обожгло ему нос и язык. Белый Клык скулил, скулил не переставая, и каждый его вопль люди встречали новым взрывом смеха. Он попробовал лизнуть нос, но прикосновение обожженного языка к обожженному носу только усилило боль, и он завыл еще отчаянней, еще тоскливей.

А потом ему стало стыдно. Он понял, почему люди смеются. Нам не дано знать, каким образом некоторые животные понимают, что такое смех, и догадываются, что мы смеемся над ними. Вот это и произошло с Белым Клыком, и ему стало стыдно, когда люди подняли его на смех. Он повернулся и убежал, но убежать его заставила не боль от ожогов, а смех, потому что смех проникал глубже и ранил сильнее, чем огонь. Белый Клык кинулся к матери, бесновавшейся на привязи, к единственному в мире существу, которое не смеялось над ним.

Наступили сумерки, вслед за ними пришла ночь, а Белый Клык не отходил от Кичи. Нос и язык у него по-прежнему болели, но ему не давало успокоиться другое, еще более сильное чувство. Его охватила тоска. Он ощущал какую-то пустоту в себе, он томился по тишине и миру, царившим у ручья и в родной пещере. Жизнь стала слишком беспокойной. Тут было слишком много человеческих существ – мужчин, женщин, детей, – все они шумели и раздражали его. Собаки непрестанно ссорились, рычали, грызлись. Спокойное одиночество, которое он знал раньше, кончилось. Здесь даже самый воздух был насыщен жизнью. Она жужжала и гудела вокруг Белого Клыка, не умолкая ни на минуту. Новые звуки смущали и тревожили его, заставляя все время ждать новых событий.

Белый Клык наблюдал за людьми, которые ходили между вигвамами, исчезали, снова появлялись. Подобно тому как человек взирает на им же сотворенных богов, Белый Клык взирал на окружающих его людей. Они были для него высшими существами. Он видел во всех их деяниях ту же чудотворную силу, которой человек наделяет бога. Они обладали непостижимым, безграничным могуществом. Они были властелинами живого и неживого мира; они держали в повиновении все, что способно двигаться, и сообщали движение неподвижным вещам; из сухого моха и палок они творили жизнь, которая больно жгла и цветом своим напоминала солнце. Они творили огонь! Они были боги!

Глава 2

Неволя

Каждый новый день приносил Белому Клыку что-нибудь новое. Пока мать сидела на привязи, он бегал по всему поселку, исследуя, изучая его и набираясь опыта. Он быстро ознакомился с повадками человеческих существ, но такое близкое знакомство не вызвало в нем пренебрежения к ним. Чем больше он узнавал людей, тем больше убеждался в их могуществе.

Человек испытывает душевную боль, когда его богов ниспровергают и когда алтари, воздвигнутые его руками, рушатся, но волку и дикой собаке такая боль неведома. В противоположность человеку, боги которого – это легкая дымка мечты, никогда не обретающая реальности, это призраки, наделенные добротой и силой, это взлеты его «я» в царство духа, – в противоположность человеку волк и дикая собака, пригревшиеся у разведенного человеком костра, видят, что их боги облечены в плоть и кровь, что они осязаемы, занимают определенное место в пространстве и добиваются своих целей, оправдывают свое назначение в жизни, подчиняясь закону времени. Вера в таких богов дается легко, ее ничто не может поколебать. От такого бога никуда не уйдешь. Вот он стоит во весь рост, с палкой в руке – всесильный, гневный и добрый. В нем тайна и могущество, облеченные плотью, которая истекает кровью, когда ее рвут, и которая на вкус ничем не хуже любого другого мяса.

Так было и с Белым Клыком. Человеческие существа казались ему богами, несомненными и вездесущими богами. И он покорился им, так же как покорилась его мать Кичи, едва только она услышала свое имя из их уст. Он уступал им дорогу. Когда они подзывали его – он подходил, когда прогоняли прочь – поспешно убегал, когда грозили – припадал к земле, потому что за каждым их желанием была сила, которая проявлялась при помощи кулака и палки, летающих по воздуху камней и обжигающих болью ударов бича.

Белый Клык принадлежал людям, как принадлежали им все собаки. Его поступки зависели от их велений. Его тело они вольны были искалечить, растоптать или пощадить. Этот урок Белый Клык запомнил быстро, но дался он ему не легко, – слишком многое в его натуре восставало против того, с чем ему приходилось сталкиваться на каждом шагу. И вместе с тем незаметно для самого себя Белый Клык начинал постигать прелесть новой жизни, хотя привыкать к ней было и трудно, и неприятно. Он отдал свою судьбу в чужие руки и снял с себя всякую ответственность за собственное существование. Уже одно это служило ему наградой, потому что опираться на другого всегда легче, чем стоять одному.

Но все это случилось не сразу – за один день нельзя отдаться человеку и душой и телом. Белый Клык не мог отречься от наследия предков, не мог забыть Северную глушь. Бывали дни, когда он выходил на опушку леса и стоял там, прислушиваясь к зовам, влекущим его вдаль. И с таких прогулок он возвращался беспокойный, встревоженный, жалобно и тихо повизгивая, ложился рядом с Кичи и лизал ей морду своим быстрым, пытливым язычком.

Белый Клык быстро изучил жизнь индейского поселка. Он узнал, как несправедливы и жадны взрослые собаки при раздаче мяса и рыбы. Убедился, что мужчины справедливы, дети жестоки, а женщины добры, и от них скорее, чем от других, можно получить кусок мяса или кость. А после двух или трех стычек с матерями щенят Белый Клык понял, что с этими фуриями лучше не связываться – чем дальше от них держаться, тем будет спокойнее.

Но больше всех ему отравлял жизнь Лип-Лип. Он был старше и сильнее его. Белый Клык не избегал драк с ним, но всегда терпел поражение. Такой противник был ему не по силам. Лип-Лип преследовал свою жертву всюду. Стоило Белому Клыку отойти от матери, и забияка был тут как тут, ходил за ним по пятам, рычал, привязывался к нему и, если людей поблизости не было, лез в драку. Эти стычки доставляли Лип-Липу громадное удовольствие, потому что он всегда выходил из них победителем. Но то, что было для Лип-Липа самым большим наслаждением в жизни, приносило Белому Клыку лишь одни страдания.

Однако запугать Белого Клыка было не так легко. Он терпел поражение за поражением, но не смирялся. И все-таки эта вечная вражда начинала сказываться на нем. Он стал злобным и угрюмым. Свирепость была свойственна ему как волку, а бесконечные преследования еще больше ожесточали его. То добродушное, веселое, юное, что было в нем, не находило себе выхода. Он никогда не играл и не возился со своими сверстниками: Лип-Лип не допускал этого. Стоило Белому Клыку появиться среди щенят, как Лип-Лип подлетал к нему, затевал ссору и в конце концов прогонял его прочь.

Вскоре почти все щенячье, что было в Белом Клыке, исчезло, и он стал казаться гораздо старше своего возраста. Лишенный возможности давать выход своей энергии в игре, он ушел в себя и стал развиваться умственно. В нем появилась хитрость, а времени, чтобы обдумать свои проделки, у него было достаточно. Так как ему мешали получать свою долю мяса и рыбы во время общей кормежки собак, он сделался ловким вором. Приходилось самому заботиться о себе, и Белый Клык ухитрялся промышлять еду так искусно, что стал настоящим бичом для индианок. Он шнырял по всему поселку, знал, где что происходит, все видел и слышал, применялся к обстоятельствам и всячески избегал встреч со своим заклятым врагом.

Еще в первые дни своей жизни в поселке Белый Клык сыграл злую шутку с Лип-Липом и вкусил сладость мести. Он заманил его прямо в пасть свирепой Кичи примерно тем же способом, каким она когда-то заманивала собак и уводила их от людской стоянки на съедение волкам. Спасаясь от Лип-Липа, Белый Клык побежал не напрямик, а стал кружить между вигвамами. Бегал он хорошо, быстрее любого щенка его возраста и быстрее самого Лип-Липа. Но на этот раз он не особенно торопился и подпустил своего преследователя на расстояние всего только одного прыжка от себя.

Возбужденный погоней и близостью жертвы, Лип-Лип оставил всякую осторожность и забыл, где находится. Когда он вспомнил об этом, было уже поздно. На всем бегу обогнув вигвам, он с размаху налетел прямо на Кичи, лежавшую на привязи. Лип-Лип взвыл от ужаса. Хоть Кичи и была привязана, но отделаться от нее оказалось не так-то легко. Она сбила его с ног, чтобы он не мог убежать, и впилась в него зубами.

Откатившись наконец от волчицы в сторону, Лип-Лип с трудом поднялся, весь взлохмаченный, побитый и телесно и морально. Шерсть на нем торчала клочьями в тех местах, где по ней прошлись зубы Кичи. Он раскрыл пасть и разразился протяжным, душераздирающим щенячьим воем. Но Белый Клык не дал ему даже повыть как следует. Он кинулся на своего врага и рванул его за заднюю ногу. Куда девалась былая воинственность щенка! Лип-Лип пустился наутек, а его жертва гналась за ним по пятам и не отстала до тех пор, пока ее мучитель не добежал до своего вигвама. Тут на выручку Лип-Липу подоспели индианки, и Белый Клык, превратившийся в разъяренного дьявола, отступил только под градом сыпавшихся на него камней.

Настал день, когда Серый Бобр отвязал Кичи, решив, что теперь она уже не убежит. Белый Клык ликовал, видя мать на свободе. Он с радостью отправился бродить с ней по всему поселку и, пока Кичи была близко, Лип-Лип держался от Белого Клыка на почтительном расстоянии. Белый Клык даже ощетинивался и подходил к нему с воинственным видом, но Лип-Лип не принимал вызова. Он был неглуп и решил подождать с отмщением до тех пор, пока не встретится с Белым Клыком один на один.

В тот же день Кичи и Белый Клык вышли на опушку леса неподалеку от поселка. Белый Клык постепенно, шаг за шагом, уводил туда мать, и, когда она остановилась на опушке, он попробовал завлечь ее дальше. Ручей, логовище и спокойный лес манили к себе Белого Клыка, и ему хотелось, чтобы мать ушла вместе с ним. Он отбежал на несколько шагов, остановился и посмотрел на нее. Она стояла не двигаясь. Белый Клык жалобно заскулил и, играя, стал бегать среди кустов, потом вернулся, лизнул мать в морду и снова отбежал. Но она продолжала стоять на месте. Белый Клык смотрел на нее, и казалось, что настойчивость и нетерпение вселились вдруг в волчонка и затем медленно покинули его, когда Кичи повернула голову и посмотрела на поселок.

Даль звала Белого Клыка. И мать слышала этот зов. Но еще яснее она слышала зов огня и человека, зов, на который из всех зверей откликается только волк – волк и дикая собака, ибо они братья.

Кичи повернулась и медленно, рысцой побежала обратно. Поселок держал ее в своей власти крепче всякой привязи. Невидимыми, таинственными путями боги завладели волчицей и не отпускали ее от себя. Белый Клык сел в тени березы и тихо заскулил. Пахло сосной, нежные лесные ароматы наполняли воздух, напоминая Белому Клыку о прежней вольной жизни, на смену которой пришла неволя. Но Белый Клык был всего-навсего щенком, и зов матери доносился до него яснее, чем зов Северной глуши или человека. Он привык полагаться на нее во всем. Независимость была еще впереди. Белый Клык встал и грустно поплелся в поселок, но по дороге раза два остановился и поскулил, прислушиваясь к зову, который все еще летел из лесной чащи.

В Северной глуши мать и детеныш недолго живут друг подле друга, но люди часто сокращают и этот короткий срок. Так было и с Белым Клыком. Серый Бобр задолжал другому индейцу, которого звали Три Орла. А Три Орла уходил вверх по реке Маккензи на Большое Невольничье озеро. Кусок красной материи, медвежья шкура, двадцать патронов и Кичи пошли в уплату долга. Белый Клык увидел, как Три Орла взял его мать к себе в пирогу, и хотел последовать за ней. Ударом кулака Три Орла отбросил его обратно на берег. Пирога отчалила. Белый Клык прыгнул в воду и поплыл за ней, не обращая внимания на крики Серого Бобра. Белый Клык не внял даже голосу человека – так боялся он разлуки с матерью.

Но боги привыкли, чтобы им повиновались, и разгневанный Серый Бобр, спустив на воду пирогу, поплыл вдогонку за Белым Клыком. Настигнув беглеца, он вытащил его за загривок из воды и, держа в левой руке, задал ему хорошую трепку. Белому Клыку попало как следует. Рука у индейца была тяжелая, удары были рассчитаны точно и сыпались один за другим.

Под градом этих ударов Белый Клык болтался из стороны в сторону, как испортившийся маятник. Самые разнообразные чувства волновали его. Сначала он удивился, потом на него напал страх, и он начал взвизгивать от каждого удара. Но страх вскоре сменился злобой. Свободолюбивая натура заявила о себе – Белый Клык оскалил зубы и бесстрашно зарычал прямо в лицо разгневанному божеству. Божество разгневалось еще больше. Удары посыпались чаще, стали тяжелее и больнее.

Серый Бобр не переставал бить Белого Клыка, Белый Клык не переставал рычать. Но это не могло продолжаться вечно, кто-то должен был уступить, и уступил Белый Клык. Страх снова овладел им. В первый раз в жизни человек бил его по-настоящему. Случайные удары палкой или камнем казались лаской по сравнению с тем, что ему пришлось испытать сейчас. Белый Клык сдался и начал визжать и выть. Сначала он взвизгивал от каждого удара, но скоро страх его перешел в ужас, и визги сменились непрерывным воем, не совпадающим с ритмом побоев. Наконец Серый Бобр опустил правую руку. Белый Клык продолжал выть, повиснув в воздухе, как тряпка. Хозяин, по-видимому, остался доволен этим и швырнул его на дно пироги. Тем временем пирогу отнесло вниз по течению. Серый Бобр взялся за весло. Белый Клык мешал ему грести. Серый Бобр злобно толкнул его ногой. В этот миг свободолюбие снова дало себя знать в Белом Клыке, и он впился зубами в ногу, обутую в мокасин.

Предыдущая трепка была ничто в сравнении с той, которую ему пришлось вынести. Гнев Серого Бобра был страшен, и Белого Клыка обуял ужас. На этот раз Серый Бобр пустил в ход тяжелое весло, и, когда Белый Клык очутился на дне пироги, на всем его маленьком теле не было ни одного живого места. Серый Бобр еще раз ударил его ногой. Белый Клык не бросился на эту ногу. Неволя преподала ему еще один урок: никогда, ни при каких обстоятельствах, нельзя кусать бога – твоего хозяина и повелителя; тело бога священно, и зубы таких, как Белый Клык, не смеют осквернять его. Это считалось, очевидно, самой страшной обидой, самым страшным проступком, за который не было ни пощады, ни снисхождения.

Пирога причалила к берегу, но Белый Клык не шевельнулся и продолжал лежать, повизгивая и дожидаясь, когда Серый Бобр изъявит свою волю. Серый Бобр пожелал, чтобы Белый Клык вышел из пироги, и швырнул его на берег так, что тот со всего размаху ударился боком о землю. Дрожа всем телом, Белый Клык встал и заскулил. Лип-Лип, который наблюдал за происходящим с берега, кинулся, сшиб его с ног и впился в него зубами. Белый Клык был слишком беспомощен и не мог защищаться, и ему бы несдобровать, если бы Серый Бобр не ударил Лип-Липа ногой так, что тот взлетел высоко в воздух и шлепнулся на землю далеко от Белого Клыка.

Такова была человеческая справедливость, и Белый Клык, несмотря на боль и страх, не мог не почувствовать признательность к человеку. Он послушно поплелся за Серым Бобром через весь поселок к его вигваму. И с того дня Белый Клык запомнил, что право наказывать боги оставляют за собой, а животных, подвластных им, этого права лишают.

В ту же ночь, когда в поселке все стихло, Белый Клык вспомнил мать и загрустил. Но грустил он так громко, что разбудил Серого Бобра, и тот побил его. После этого в присутствии богов он тосковал молча и давал волю своему горю тогда, когда выходил один на опушку леса.

В эти дни Белый Клык мог бы внять голосу прошлого, который звал его обратно к пещере и ручью, но память о матери удерживала его на месте. Может быть, она вернется в поселок, как возвращаются люди после охоты. И Белый Клык оставался в неволе, поджидая Кичи.

Подневольная жизнь не так уж тяготила Белого Клыка. Многое в ней его интересовало. События в поселке следовали одно за другим. Странным поступкам, которые совершали боги, не было конца, а Белый Клык всегда отличался любопытством. Кроме того, он научился ладить с Серым Бобром. Послушание, строгое, неукоснительное послушание требовалось от Белого Клыка, и, усвоив это, он не вызывал гнева у людей и избегал побоев.

А иногда случалось даже, что Серый Бобр сам швырял Белому Клыку кусок мяса и, пока тот ел, не подпускал к нему других собак. И такому куску не было цены. Он один был почему-то дороже, чем десяток кусков, полученных из рук женщин. Серый Бобр ни разу не погладил и не приласкал Белого Клыка. И, может быть, его тяжелый кулак, может быть, его справедливость и могущество или все это вместе влияло на Белого Клыка, но в нем начинала зарождаться привязанность к угрюмому хозяину.

Какие-то предательские силы незаметно опутывали Белого Клыка узами неволи, и действовали они так же безошибочно, как палка или удар кулаком. Инстинкт, который издавна гонит волков к костру человека, развивается быстро. Развивался он и в Белом Клыке. И хотя его теперешняя жизнь была полна горестей, поселок становился ему все дороже и дороже. Но сам он не подозревал этого. Он чувствовал только тоску по Кичи, надеялся на ее возвращение и жадно тянулся к прежней свободной жизни.

Глава 3

Отщепенец

Лип-Лип до такой степени отравлял жизнь Белому Клыку, что тот становился злее и свирепее, чем это полагалось ему от природы. Свирепость была свойственна его нраву, но теперь она перешла всякие границы. Он был известен своей злобой даже людям. Каждый раз, когда в поселке слышался лай, собачья грызня или женщины поднимали крик из-за украденного куска мяса, никто не сомневался, что виновником всего этого был Белый Клык. Люди не старались разобраться в причинах такого поведения. Они видели только следствия, и следствия эти были дурные. Белый Клык слыл пронырой, вором и зачинщиком всех драк; разгневанные индианки обзывали его волком, предрекали ему плохой конец, а он, слушая все это, зорко следил за ними и каждую минуту готов был увернуться от удара палкой или камнем.

Белый Клык чувствовал себя отщепенцем среди обитателей поселка. Все молодые собаки следовали примеру Лип-Липа. Между ними и Белым Клыком было какое-то различие. Может быть, собаки чуяли в нем другую породу и питали к нему инстинктивную вражду, которая всегда возникает между домашней собакой и волком. Как бы то ни было, но они присоединились к Лип-Липу. И, объявив Белому Клыку войну, собаки имели достаточно поводов, чтобы не прекращать ее. Все они до одной познакомились с его острыми зубами, и, надо отдать ему справедливость, он воздавал своим врагам сторицей. Многих собак он мог бы одолеть один на один, но такой возможности не представлялось. Начало каждой драки служило сигналом для всех молодых собак, они сбегались со всего поселка и набрасывались на Белого Клыка.

Вражда с собачьей сворой научила его двум важным вещам: отбиваться сразу от всей стаи и, имея дело с одним противником, наносить ему возможно большее количество ран в кратчайший срок. Не упасть, устоять среди осаждающих его со всех сторон врагов – значило сохранить жизнь, и Белый Клык постиг эту науку в совершенстве. Он умел держаться на ногах не хуже кошки. Даже взрослые собаки могли сколько угодно теснить его – Белый Клык подавался назад, подскакивал, ускользал в сторону, и все же ноги не изменяли ему и твердо стояли на земле.

Перед каждой дракой собаки обычно соблюдают некий ритуал: рычат, прохаживаются друг перед другом, шерсть у них встает дыбом. Белый Клык обходился без этого. Всякая задержка грозила появлением всей собачьей стаи. Дело надо делать быстро, а затем удирать. И Белый Клык не показывал своих намерений. Он кидался в драку без всякого предупреждения и начинал кусать и рвать своего противника, не дожидаясь, пока тот приготовится. Таким образом, он научился наносить собакам тяжелые раны. Кроме того, Белый Клык понял, что важно застать врага врасплох, надо напасть неожиданно, распороть ему плечо, изорвать в клочья ухо, прежде чем он опомнится, – и тогда дело наполовину сделано.

Он убедился, что собаку, застигнутую врасплох, ничего не стоит сбить с ног, а тогда самое уязвимое место у нее на шее будет незащищенным. Белый Клык знал, где находится это место. Знание это досталось ему по наследству от многих поколений волков. И, нападая, он придерживался такой тактики: во-первых, подстерегал собаку, когда она была одна; во-вторых, налетал на нее неожиданно и сбивал с ног; и, в-третьих, вцеплялся ей в горло.

Белый Клык был еще молод, и его неокрепшие челюсти не могли наносить смертельных ударов, но все же не один щенок бегал по поселку со следами его зубов на шее. И как-то раз, поймав одного из своих врагов на опушке леса, он все же ухитрился перекусить ему горло и выпустил из него дух. В тот вечер поселок заволновался. Его проделку заметили, весть о ней дошла до хозяина издохшей собаки, женщины припомнили Белому Клыку все его кражи, и около жилища Серого Бобра собралась толпа народу. Но он решительно закрыл вход в вигвам, где отсиживался преступник, и отказался выдать его своим соплеменникам.

Белого Клыка возненавидели и люди и собаки. Он не знал ни минуты покоя. Каждая собака скалила на него зубы, каждый человек на него замахивался. Сородичи встречали его рычанием, боги – проклятиями и камнями. Он держался все время начеку, каждую минуту был готов напасть, отразить нападение или увернуться от удара. Он действовал стремительно и хладнокровно: сверкнув клыками, кидался на противника или с грозным рычанием отскакивал назад.

Что до рычания, то рычать он умел пострашнее собак – и старых и молодых. Цель рычания – предостеречь или испугать врага; и надо хорошо разбираться в том, когда и при каких обстоятельствах следует пускать в ход такое средство. И Белый Клык знал это. В свое рычание он вкладывал всю ярость и злобу, все, чем только мог устрашить врага. Вздрагивающие ноздри, вставшая дыбом шерсть, язык, красной змейкой извивающийся между зубами, прижатые уши, горящие ненавистью глаза, подергивающиеся губы, оскаленные клыки заставляли призадуматься многих собак. Когда Белого Клыка застигали врасплох, ему было достаточно секунды, чтобы обдумать план действий. Но часто пауза эта затягивалась, противник отказывался от драки, и рычание Белого Клыка сплошь и рядом давало ему возможность отступить с почетом даже при стычках со взрослыми собаками.

Изгнав Белого Клыка из стаи, объявив ему войну, молодые собаки тем самым поставили себя лицом к лицу с его злобой, ловкостью и силой. Дело обернулось так, что теперь враги Белого Клыка и сами ни на шаг не могли отойти от стаи. Он не допускал этого. Молодые собаки каждую минуту ждали его нападения и не решались бегать поодиночке. Всем им, за исключением Лип-Липа, приходилось держаться стаей, чтобы общими усилиями отбиваться от своего грозного противника. Отправляясь в одиночестве к реке, щенок или шел на верную смерть, или оглашал весь поселок пронзительным визгом, улепетывая от выскочившего из засады волчонка.

Но Белый Клык продолжал мстить собакам даже после того, как они запомнили раз и навсегда, что им надо держаться всем вместе. Он нападал на собак, заставая их поодиночке; они нападали на него всей сворой. Стоило собакам завидеть Белого Клыка, как они дружно кидались за ним в погоню, и в таких случаях его спасали только быстрые ноги. Но горе тому псу, который, увлекшись, обгонял своих товарищей! Белый Клык на всем ходу поворачивался к преследователю, несущемуся впереди стаи, и бросался на него. Это случалось часто, потому что возбужденные погоней собаки забывали обо всем на свете, а Белый Клык всегда сохранял хладнокровие. То и дело оглядываясь назад, он готов был в любую минуту сделать на всем бегу крутой поворот и кинуться на слишком рьяного преследователя, отделившегося от своих товарищей.

В молодых собаках живет непреодолимая потребность играть, и враги Белого Клыка удовлетворяли эту потребность, превращая войну с ним в увлекательную забаву. Охота за волчонком стала для них самым любимым развлечением – правда, развлечением не шуточным и подчас смертельно опасным. А Белый Клык, с которым никто из собак не мог сравниться быстротой ног, в свою очередь, не останавливался перед риском. В те дни, когда надежда на возвращение Кичи еще не покидала Белого Клыка, он часто заманивал собачью стаю в соседний лес. Но собакам не удавалось догнать его там. По тявканью и вою Белый Клык определял, где они находятся; сам же он бежал молча, тенью скользя между деревьями, как это делали его отец и мать. Кроме того, связь его с Северной глушью была теснее, чем у собак; он лучше понимал все ее тайны и хитрости. Чаще всего Белый Клык прибегал к такой уловке: переплывал ручей, запутывал свои следы и спокойно отлеживался где-нибудь в лесных зарослях, прислушиваясь к лаю потерявших его преследователей.

Вызывая и у своих собратьев и у людей только одну ненависть и вечно враждуя со всеми, Белый Клык развивался быстро, но односторонне. При такой жизни в нем не могли зародиться ни добрые чувства, ни потребность в ласке. Обо всем этом он не имел ни малейшего понятия. Повинуйся сильному, угнетай слабого – вот закон, который руководил им. Серый Бобр – божество, он наделен силой, поэтому Белый Клык повиновался ему. Но собаки – те, которые моложе и меньше его ростом, слабы, и их надо уничтожать.

В Белом Клыке развивались все те качества, которые помогали ему противостоять опасности, часто грозившей его жизни. Стальные мускулы выступали на его худом, гибком теле, как веревки. В проворстве и хитрости с ним не мог сравниться никто; он бегал быстрее, был беспощаднее в драках, выносливее, злее, ожесточеннее и умнее всех остальных собак. Белый Клык должен был стать таким, иначе он не уцелел бы в той враждебной среде, в которую привела его жизнь.

Глава 4

Погоня за богами

Осенью, когда дни стали короче и в воздухе уже чувствовалось приближение холодов, Белому Клыку представился случай вырваться на свободу. Уже несколько дней в поселке царила суматоха. Индейцы разбирали летние вигвамы и готовились выйти на осеннюю охоту. Белый Клык зорко следил за этими приготовлениями, и, когда вигвамы были разобраны, а вещи погружены в пироги, он понял все. Пироги одна за другой начали отчаливать от берега, и часть их уже скрылась из виду.

Белый Клык решил остаться и при первой же возможности улизнул из поселка в лес. Переплыв ручей, который уже затягивался льдом, он запутал свои следы. Потом забрался поглубже в чащу и стал ждать. Время шло. Он успел несколько раз заснуть, проснуться и снова заснуть. Его разбудил голос Серого Бобра. Потом послышались и другие голоса – жены хозяина, принимавшей участие в поисках, и Мит-Са – сына Серого Бобра.

Белый Клык задрожал от страха, услышав свою кличку, но устоял и не вышел из лесу, хотя что-то подстрекало его откликнуться на зов хозяина. Вскоре голоса замерли вдали, и тогда он выбрался из кустарника, довольный, что побег удался. Наступали сумерки. Белый Клык резвился между деревьями, радуясь свободе. И вдруг его охватило чувство одиночества. Он сел, тревожно прислушиваясь к лесной тишине: ни звука, ни движения… Это показалось ему подозрительным, его подстерегала какая-то неведомая опасность. Он всматривался в смутные очертания высоких деревьев, в густые тени между ними, где мог притаиться любой враг.

Потом ему стало холодно. Теплой стены вигвама, около которой он всегда грелся, здесь не было. Он сидел, поочередно поджимая то одну, то другую переднюю лапу, потом прикрыл их своим пушистым хвостом, и в эту минуту перед ним пронеслось видение. В этом не было ничего странного: перед его глазами встали знакомые картины. Он снова увидел поселок, вигвамы, пламя костров. Он услышал пронзительные голоса женщин, грубый бас мужской речи, лай собак. Белый Клык проголодался и вспомнил куски мяса и рыбы, которые ему перепадали от людей. Но сейчас его окружала тишина, сулившая не еду, а опасность.

Неволя изнежила Белого Клыка. Зависимость от людей лишила его части силы. Он разучился добывать себе корм. Над ним спускалась ночь. Его зрение и слух, привыкшие к шуму и движению поселка, к непрерывному чередованию звуков и картин, не находили себе работы. Ему нечего было делать, нечего слушать, не на что смотреть. Он старался уловить хоть малейший шорох или движение. В этом безмолвии и неподвижности природы таилась какая-то страшная опасность.

И вдруг Белый Клык вздрогнул. Что-то громадное и бесформенное пронеслось у него перед глазами. На землю легла тень дерева, освещенного выглянувшей из-за облаков луной. Успокоившись, он тихо заскулил, но, вспомнив, что это может привлечь к нему притаившегося где-нибудь врага, смолк.

Дерево, схваченное ночным морозом, громко скрипнуло у него над головой. Белый Клык взвыл и, не чуя под собой ног от ужаса, опрометью кинулся к поселку. Он чувствовал непреодолимую потребность в людском обществе, в защите, которую оно дает. В его ноздрях стоял запах дыма от костров, в ушах звенели голоса и крики. Он выбежал из лесу на залитую луной поляну, где не было ни теней, ни мрака, но глаза его не увидели знакомого поселка. Он забыл, что люди ушли оттуда.

Белый Клык остановился как вкопанный. Бежать было некуда. Он грустно бродил по опустевшему становищу, обнюхивая кучи мусора и хлама, оставленного богами. Теперь его обрадовал бы даже камень, брошенный какой-нибудь рассерженной женщиной, даже тяжелая рука Серого Бобра, а Лип-Липа и всю рычащую, трусливую свору собак он встретил бы с восторгом.

Он побрел к тому месту, где стоял прежде вигвам Серого Бобра, сел посредине и поднял морду к луне. Спазмы сжимали ему горло; пасть у него раскрылась, и одиночество, страх, тоска по Кичи, все прошлые горести и предчувствие грядущих невзгод и страданий – все это вылилось в протяжном, тоскливом вое. Это был волчий вой, впервые вырвавшийся из груди Белого Клыка.

С наступлением утра его страхи исчезли, но чувство одиночества только усилилось. Вид заброшенного становища, в котором еще так недавно кипела жизнь, наводил на него тоску. Долго раздумывать ему не пришлось: он повернул в лес и побежал вдоль берега реки. Он бежал весь день, не давая себе ни минуты отдыха. Казалось, он может бежать вечно. Его сильное тело не знало утомления. И даже когда утомление все-таки пришло, выносливость, доставшаяся ему от предков, продолжала гнать его все дальше и дальше.

Там, где река протекала между крутыми берегами, Белый Клык бежал в обход, по горам. Ручьи и речки, впадавшие в Маккензи, он переплывал или переходил вброд. Часто ему приходилось бежать по узкой кромке льда, намерзшей около берега; тонкий лед ломался, и, проваливаясь в ледяную воду, Белый Клык не раз бывал на волосок от гибели. И все это время он ждал, что вот-вот нападет на след богов в том месте, где они причалят к берегу и направятся в глубь страны.

По уму Белый Клык превосходил многих своих собратьев, и все-таки мысль о другом береге реки Маккензи не приходила ему в голову. Что, если след богов выйдет на ту сторону? Этого он не мог сообразить. Вероятно, позднее, когда Белый Клык набрался бы опыта в странствиях, повзрослел, научился бы отыскивать следы вдоль речных берегов, он допустил бы и эту возможность. Такая зрелость ждала его в будущем. Сейчас же он бежал наугад, принимая в расчет только один берег Маккензи.

Белый Клык бежал всю ночь, натыкаясь в темноте на препятствия и преграды, которые замедляли его бег, но не отбивали охоты двигаться дальше. К середине второго дня, через тридцать часов, его железные мускулы стали сдавать, поддерживало только напряжение воли. Он ничего не ел почти двое суток и совсем обессилел от голода. Сказывались на нем и непрестанные погружения в ледяную воду. Его великолепная шкура была вся в грязи, широкие подушки на лапах кровоточили. Он начал прихрамывать – сначала слегка, потом все больше и больше. В довершение всего небо нахмурилось и пошел снег – мокрый, тающий снег, который прилипал к его разъезжавшимся лапам, заволакивал все вокруг и скрывал неровности почвы, затрудняя и без того мучительную дорогу.

В эту ночь Серый Бобр решил сделать привал на дальнем берегу реки Маккензи, потому что путь к местам охоты шел в том направлении. Но незадолго до темноты Клу-Куч, жена Серого Бобра, приметила на ближнем берегу лося, который подошел к реке напиться. И вот, не подойди лось к берегу, не сбейся Мит-Са из-за метели с правильного курса, Клу-Куч не заметила бы лося, Серый Бобр не уложил бы его метким выстрелом из ружья, и все дальнейшие события сложились бы совершенно по-иному. Серый Бобр не сделал бы привала на ближнем берегу реки Маккензи, а Белый Клык, пробежав мимо, или погиб бы, или попал бы к своим диким сородичам и остался бы волком до конца своих дней.

Наступила ночь. Снег повалил сильнее, и Белый Клык, спотыкаясь, прихрамывая и тихо повизгивая на ходу, напал на свежий след. След был настолько свеж, что Белый Клык сразу узнал его. Заскулив от нетерпения, он повернул от реки и бросился в лес. До ушей его донеслись знакомые звуки. Он увидел пламя костра, Клу-Куч, занятую стряпней, Серого Бобра, присевшего на корточки и жевавшего кусок сырого сала. У людей было свежее мясо!

Белый Клык ожидал расправы. При мысли о ней шерсть у него на спине встала дыбом. Потом он, крадучись, двинулся вперед. Он боялся ненавистных ему побоев и знал, что их не миновать. Но он знал также, что будет греться около огня, будет пользоваться покровительством богов, встретит общество собак, хоть и враждебное ему, но все же общество, которое способно удовлетворить его потребность в близости к живым существам.

Белый Клык ползком приближался к костру. Серый Бобр увидел его и перестал жевать сало. Белый Клык пополз еще медленнее; чувство унижения и покорности давило его, заставляя пресмыкаться перед человеком. Он полз прямо к Серому Бобру, все замедляя и замедляя движение, как будто ползти ему с каждым дюймом становилось труднее, и наконец лег у ног хозяина, которому предался отныне добровольно душой и телом. По собственному желанию подошел он к костру человека и признал над собой человеческую власть. Белый Клык дрожал, ожидая неминуемого наказания. Рука поднялась над ним. Он весь съежился, готовясь принять удар. Но удара не последовало.

Белый Клык украдкой взглянул вверх. Серый Бобр разорвал сало на две части. Серый Бобр протягивал ему кусок сала! Осторожно и недоверчиво Белый Клык понюхал его, а потом потянул к себе. Серый Бобр велел дать Белому Клыку мяса и, пока он ел, не подпускал к нему других собак. Благодарный и довольный, Белый Клык улегся у ног своего хозяина, глядя на жаркое пламя костра и сонно щурясь. Он знал, что утро застанет его не в мрачном лесу, а на привале, среди богов, которым он отдавал всего себя и от воли которых теперь зависел.

Глава 5

Договор

В середине декабря Серый Бобр отправился вверх по реке Маккензи. Мит-Са и Клу-Куч поехали вместе с ним. Сани Серого Бобра везли собаки, которых он выменял или взял взаймы у соседей. Во вторые сани, поменьше, были впряжены молодые собаки, и ими правил Мит-Са. Упряжка и сани больше походили на игрушечные, но Мит-Са был в восторге: он чувствовал, что исполняет настоящую мужскую работу. Кроме того, он учился управлять собаками и натаскивать их, и щенки тоже привыкали к упряжи. Сани Мит-Са шли не пустые, а везли около двухсот фунтов всякого скарба и провизии.

Белому Клыку приходилось и раньше видеть ездовых собак, и, когда его самого в первый раз запрягли в сани, он не противился этому. На шею ему надели набитый мохом ошейник, от которого шли две лямки к ремню, перекинутому поперек груди и через спину; к этому ремню была привязана длинная веревка, соединявшая его с санями.

Упряжка состояла из семи собак. Всем им исполнилось по девять-десять месяцев, и только одному Белому Клыку было восемь. Каждая собака шла на отдельной веревке. Все веревки были разной длины, и разница между ними измерялась длиной корпуса собаки. Соединялись они в кольце на передке саней. Передок был загнут кверху, чтобы сани – берестяные, без полозьев – не зарывались в мягкий, пушистый снег. Благодаря такому устройству тяжесть самих саней и поклажи распределялась на большую поверхность. С той же целью – как можно более равномерного распределения тяжести – собак привязывали к передку саней веером, и ни одна из них не шла по следу другой.

У веерообразной упряжки было еще одно преимущество: разная длина веревок мешала собакам, бегущим сзади, кидаться на передних, а затевать драку можно было только с той соседкой, которая шла на более короткой веревке. Однако тогда нападающий оказывался нос к носу со своим врагом и, кроме того, подставлял себя под удары бича погонщика. Но самое большое преимущество этой упряжки заключалось в том, что, стараясь напасть на передних собак, задние налегали на постромки, а чем быстрее катились сани, тем быстрее бежала и преследуемая собака. Таким образом, задняя никогда не могла догнать переднюю. Чем быстрее бежала одна, тем быстрее удирала от нее другая и тем быстрее бежали все остальные собаки. В результате всего этого быстрее катились и сани. Вот такими хитрыми уловками человек и укреплял свою власть над животными.

Мит-Са, очень похожий на отца, унаследовал от него и мудрость. Он давно уже заметил, что Лип-Лип не дает прохода Белому Клыку; но тогда у Лип-Липа были свои хозяева, и Мит-Са осмеливался только исподтишка бросать в него камнем. А теперь Лип-Лип принадлежал Мит-Са, и, решив отомстить ему за прошлое, Мит-Са привязал его на самую длинную веревку. Таким образом, Лип-Лип стал вожаком, ему как будто оказали большую честь, – но на самом деле чести в этом было мало, потому что забияку и главаря всей стаи Лип-Липа ненавидели и преследовали теперь все собаки.

Так как Лип-Лип был привязан на самую длинную веревку, собакам казалось, что он удирает от них. Им были видны только его задние ноги и пушистый хвост, а это далеко не так страшно, как вставшая дыбом шерсть и сверкающие клыки. Кроме того, зрелище бегущей собаки вызывает в других собаках уверенность, что она убегает именно от них и что ее надо во что бы то ни стало догнать.

Как только сани тронулись, вся упряжка погналась за Лип-Липом, и эта погоня продолжалась весь день. На первых порах оскорбленный Лип-Лип то и дело порывался кинуться на своих преследователей, но Мит-Са каждый раз хлестал его по голове тридцатифутовым бичом, свитым из вяленых оленьих кишок, и заставлял вернуться на место. Лип-Лип не побоялся бы схватиться со всей упряжкой, однако бич был куда страшнее, – и ему не оставалось ничего другого, как натягивать веревку и уносить свои бока от зубов товарищей.

Ум индейца неистощим на хитрости. Чтобы усилить вражду всей упряжки к Лип-Липу, Мит-Са стал отличать его перед другими собаками, возбуждая в них ревность и ненависть к вожаку. Мит-Са кормил его мясом в присутствии всей своры и никому другому мяса не давал. Собаки приходили в ярость. Они метались вокруг Лип-Липа, пока он ел, но близко подходить не осмеливались, так как Мит-Са стоял возле него с бичом в руке. А когда мяса не было, Мит-Са отгонял упряжку подальше и делал вид, что кормит Лип-Липа.

Белый Клык принялся за работу охотно. Покорившись богам, он в свое время проделал гораздо более длинный путь, чем остальные собаки, и гораздо глубже, чем они, постиг всю тщетность сопротивления воле богов. Кроме того, ненависть, которую питали к нему все собаки, уменьшала их значение в его глазах и увеличивала значение человека. Он не нуждался в обществе своих собратьев: Кичи была почти забыта, и верность богам, власть которых признал над собой Белый Клык, служила ему чуть ли не единственным способом выражать свои чувства. И Белый Клык усердно работал, слушался приказаний и подчинялся дисциплине. Он трудился честно и охотно. Честность в труде присуща всем прирученным волкам и прирученным собакам, а Белый Клык был наделен этим качеством в полной мере.

Белый Клык общался и с собаками, но это общение выражалось во вражде и ненависти. Он никогда не играл с ними. Он умел драться – и дрался, воздавая сторицей за все укусы и притеснения, которые ему пришлось вынести в те дни, когда Лип-Лип был главарем стаи. Теперь Лип-Лип главенствовал над ней лишь тогда, когда бежал на конце длинной веревки впереди своих товарищей и подскакивающих по снегу саней. На стоянках Лип-Лип держался поближе к Мит-Са, Серому Бобру и Клу-Куч, не решаясь отойти от богов, потому что теперь клыки всех собак были направлены против него и он испытал на себе всю горечь вражды, которая приходилась раньше на долю Белого Клыка.

После падения Лип-Липа Белый Клык мог бы сделаться вожаком стаи, но он был слишком угрюм и замкнут для этого. Товарищи по упряжке получали от него только одни укусы, в остальном он словно не замечал их. При встречах с ним они сворачивали в сторону, и ни одна, даже самая смелая, собака не решалась отнять у Белого Клыка его долю мяса. Напротив, они старались как можно скорее проглотить свою долю, боясь, как бы он не отнял ее. Белый Клык хорошо усвоил закон: притесняй слабого и подчиняйся сильному. Он торопливо съедал брошенный хозяином кусок, и тогда – горе той собаке, которая еще не кончила есть. Грозное рычание, оскаленные клыки – и ей оставалось только изливать свое негодование равнодушным звездам, пока Белый Клык доканчивал ее долю.

Время от времени то одна, то другая собака поднимала бунт против Белого Клыка, но он быстро усмирял их. Он ревниво оберегал свое обособленное положение в стае и нередко брал его с бою. Но такие схватки бывали непродолжительны. Собаки не могли тягаться с ним. Он наносил раны противнику, не дав ему опомниться, и собака истекала кровью, еще не успев как следует начать драку.

Белый Клык так же, как и боги, поддерживал среди своих собратьев суровую дисциплину. Он не давал им никаких поблажек и требовал безграничного уважения к себе. Между собой собаки могли делать все, что угодно. Это его не касалось. Белый Клык следил только за тем, чтобы собаки не посягали на его обособленность, уступали ему дорогу, когда он появлялся среди стаи, и признавали его господство над собой. Стоило какому-нибудь смельчаку принять воинственный вид, оскалить зубы или ощетиниться, как Белый Клык кидался на него и без всякой жалости доказывал ему ошибочность его поведения.

Он был свирепым тираном, он правил с железной непреклонностью. Слабые не знали пощады от него. Жестокая борьба за существование, которую ему пришлось вести с раннего детства, когда вдвоем с матерью, одни, без всякой помощи, они бились за жизнь, преодолевая враждебность Северной глуши, не прошла бесследно. При встречах с сильнейшим противником Белый Клык вел себя смирно. Он угнетал слабого, но зато уважал сильного. И когда Серый Бобр встречал на своем долгом пути стоянки других людей, Белый Клык ходил между чужими взрослыми собаками тихо и осторожно.

Прошло несколько месяцев, а путешествие Серого Бобра все еще продолжалось. Долгая дорога и усердная работа в упряжке укрепили силы Белого Клыка, и умственное развитие его, видимо, завершилось. Окружающий мир был познан им до конца. И он смотрел на него мрачно, не питая по отношению к нему никаких иллюзий. Мир этот был суров и жесток, в нем не существовало ни тепла, ни ласки, ни привязанностей.

Белый Клык не чувствовал привязанности даже к Серому Бобру. Правда, Серый Бобр был богом, но богом жестоким. Белый Клык охотно признавал его власть над собой, хотя власть эта основывалась на умственном превосходстве и на грубой силе. В натуре Белого Клыка было нечто такое, что шло навстречу этому господству, иначе он не вернулся бы из Северной глуши и не доказал бы этим своей верности богам. В нем таились еще никем не исследованные глубины. Добрым словом или ласковым прикосновением Серый Бобр мог бы проникнуть в эти глубины, но Серый Бобр никогда не ласкал Белого Клыка, не сказал ему ни одного доброго слова. Это было не в его обычае. Превосходство Серого Бобра основывалось на жестокости, и с такой же жестокостью он повелевал, отправляя правосудие при помощи палки, наказуя преступление физической болью и воздавая по заслугам не лаской, а тем, что воздерживался от удара.

И Белый Клык не подозревал о том блаженстве, которым может наградить рука человека. Да он и не любил человеческих рук: в них было что-то подозрительное. Правда, иногда эти руки давали мясо, но чаще всего они причиняли боль. От них надо было держаться подальше, они швыряли камни, размахивали палками, дубинками, бичами, они могли бить и толкать, а если и прикасались, то лишь затем, чтобы ущипнуть, дернуть, вырвать клок шерсти. В чужих поселках он узнал, что детские руки тоже умеют причинять боль. Какой-то малыш однажды чуть не выколол ему глаз. После этого Белый Клык стал относиться к детям с большой подозрительностью. Он просто не выносил их. Когда те подходили и протягивали к нему свои руки, не сулившие добра, он вставал и уходил.

В одном из поселков на берегу Большого Невольничьего озера Белому Клыку довелось уточнить преподанный ему Серым Бобром закон, согласно которому нападение на богов считается непростительным грехом. По обычаю всех собак во всех поселках, Белый Клык отправился на поиски пищи. Он увидел мальчика, который разрубал топором мерзлую тушу лося. Кусочки мяса разлетались в разные стороны. Белый Клык остановился и стал подбирать их. Мальчик бросил топор и схватил увесистую дубинку. Белый Клык отскочил назад, еле успев увернуться от удара. Мальчик побежал за ним, и он, незнакомый с поселком, кинулся в проход между вигвамами и очутился в тупике перед высоким земляным валом.

Деваться было некуда. Мальчик загораживал единственный выход из тупика. Подняв дубинку, он сделал шаг вперед. Белый Клык рассвирепел. Его чувство справедливости было возмущено, он весь ощетинился и встретил мальчика грозным рычанием. Белый Клык хорошо знал закон: все остатки мяса, например, кусочки мерзлой туши лося, принадлежат собаке, которая их находит; он не сделал ничего дурного, не нарушил никакого закона, и все-таки мальчик собирался побить его. Белый Клык сам не знал, как это случилось. Он сделал это в припадке бешенства, и все произошло так быстро, что его противник тоже ничего не успел понять. Мальчик вдруг растянулся на снегу, а зубы Белого Клыка прокусили ему руку, державшую дубинку.

Но Белый Клык знал, что закон, установленный богами, нарушен. Вонзивший зубы в священное тело одного из богов должен ждать самого страшного наказания. Он убежал под защиту Серого Бобра и сидел, съежившись, у его ног, когда укушенный мальчик и вся его семья явились требовать возмездия. Но они ушли ни с чем; Серый Бобр стал на защиту Белого Клыка. То же сделали Мит-Са и Клу-Куч. Прислушиваясь к перебранке людей и наблюдая за тем, как они гневно машут руками, Белый Клык начинал понимать, что для его проступка есть оправдание. И таким образом он узнал, что боги бывают разные: они делятся на его богов и на богов чужих; и это далеко не одно и то же. От своих богов следует принимать все – и справедливость и несправедливость. Но он не обязан сносить несправедливость чужих богов, он вправе мстить за нее зубами. И это также было законом.

В тот же день Белый Клык познакомился с новым законом еще ближе. Собирая хворост в лесу, Мит-Са натолкнулся на компанию мальчиков, среди которых был и потерпевший. Произошла ссора. Мальчики набросились на Мит-Са. Ему приходилось плохо. Удары сыпались на него со всех сторон. Белый Клык сначала просто наблюдал за дракой – это дело богов, это его не касается. Но потом он сообразил, что ведь бьют Мит-Са, одного из его собственных богов. И то, что он сделал вслед за этим, он сделал не рассуждая. Порыв бешеной ярости бросил его в самую середину свалки. Пять минут спустя мальчики разбежались с поля битвы, и многие из них оставили на снегу кровавые следы, говорившие о том, что зубы Белого Клыка не бездействовали. Когда Мит-Са рассказал в поселке о случившемся, Серый Бобр велел дать Белому Клыку мяса. Он велел дать ему много мяса. И Белый Клык, насытившись, лег у костра и заснул, твердо уверенный в том, что понял закон правильно.

Вслед за этим Белый Клык усвоил закон собственности и то, что собственность хозяина надо охранять. От защиты тела бога до защиты его имущества был один шаг, и Белый Клык этот шаг сделал. То, что принадлежало богу, следовало защищать от всего мира, не останавливаясь даже перед нападением на других богов. Но поступок этот, святотатственный сам по себе, всегда сопряжен с большой опасностью. Боги всемогущи, и собаке трудно тягаться с ними; и все-таки Белый Клык научился безбоязненно давать им отпор. Чувство долга побеждало в нем страх, и в конце концов вороватые боги решили оставить имущество Серого Бобра в покое.

Белый Клык скоро понял, что вороватые боги трусливы и, заслышав тревогу, сейчас же убегают. Кроме того (как он убедился на опыте), промежуток времени между поднятой тревогой и появлением Серого Бобра бывал обычно очень короткий. И он понял также, что вор убегает не потому, что боится его, Белого Клыка, а потому, что боится Серого Бобра. Учуяв вора, Белый Клык не поднимал лая – да он и не умел лаять, – он кидался на непрошеного гостя и, если удавалось, впивался в него зубами. Угрюмость и необщительность помогли Белому Клыку стать надежным сторожем при хозяйском добре, и Серый Бобр всячески поощрял его в этом. И в конце концов Белый Клык стал еще злее, еще неукротимее и окончательно замкнулся в себе.

Месяцы шли один за другим, и время все больше и больше скрепляло договор между собакой и человеком. Этот договор еще в незапамятные времена был заключен первым волком, пришедшим из Северной глуши к человеку. И, подобно всем своим предшественникам – волкам и диким собакам, Белый Клык сам выработал условия этого договора. Они были очень просты. За поклонение божеству он отдал свою свободу. От бога Белый Клык получил общение с ним, покровительство, корм и тепло. Взамен он сторожил его имущество, защищал его тело, работал на него и покорялся ему.

Если у тебя есть бог, ему надо служить. И Белый Клык служил своему богу, повинуясь чувству долга и благоговейного страха. Но он не любил его. Он не знал, что такое любовь, и никогда не испытывал этого чувства. Кичи стала далеким воспоминанием. Кроме того, отдавшись человеку, Белый Клык не только порвал с Северной глушью и со своими сородичами, но подчинился и такому условию договора, которое не позволило бы ему покинуть бога и пойти за Кичи, даже если бы он встретил ее. Преданность человеку стала законом для Белого Клыка, и закон этот был сильнее любви к свободе, сильнее кровных уз.

Глава 6

Голод

Весна была уже не за горами, когда длинное путешествие Серого Бобра кончилось. В один из апрельских дней Белый Клык, которому к этому времени исполнился год, снова вернулся в старый поселок, и там Мит-Са снял с него упряжь. Хотя Белый Клык еще не достиг полной зрелости, все же после Лип-Липа он был самым крупным из годовалых щенков. Унаследовав свой рост и силу от отца-волка и от Кичи, он почти сравнялся со взрослыми собаками, но уступал им в крепости сложения. Тело у него было поджарое и стройное; в драках он брал скорее увертливостью, чем силой; шкура серая, как у волка. И по виду он казался самым настоящим волком. Кровь собаки, перешедшая к нему от Кичи, не оставила следов на его внешнем облике, но характер его складывался не без ее участия.

Белый Клык бродил по поселку, с чувством спокойного удовлетворения узнавая богов, знакомых ему еще до путешествия. Встречал он здесь и щенят, тоже подросших за это время, и взрослых собак, которые теперь уже не казались ему такими большими и страшными. Белый Клык почти перестал бояться их и прогуливался среди своры с непринужденностью, доставлявшей ему на первых порах большое удовольствие.

Был здесь и старый седой Бэсик, которому раньше требовалось только оскалить зубы, чтобы прогнать Белого Клыка за тридевять земель. В прежние дни Бэсик не раз заставлял Белого Клыка убеждаться в собственном ничтожестве, но теперь тот же Бэсик помог ему оценить происшедшие в нем самом перемены. Бэсик старел, дряхлел, а Белый Клык был молод, и сил у него прибывало с каждым днем.

Перемена во взаимоотношениях с собаками стала ясна Белому Клыку вскоре после возвращения в поселок. Люди разделывали тушу только что убитого лося. Он получил копыто с частью берцовой кости, на которой было довольно много мяса. Убежав от дерущихся собак подальше в лес, чтобы его никто не видел, Белый Клык принялся за свою добычу. И вдруг на него налетел Бэсик. Еще не успев как следует сообразить, в чем дело, Белый Клык дважды полоснул старого пса зубами и отскочил в сторону. Остолбенев от такой дерзкой и стремительной атаки, Бэсик бессмысленно уставился на Белого Клыка, а кость со свежим мясом лежала между ними.

Бэсик был стар и уже испытал на себе отвагу той самой молодежи, которую раньше ему ничего не стоило припугнуть. Как это ни было горько, но волей-неволей обиды приходилось глотать, призывая на помощь всю свою мудрость, чтобы не сплоховать перед молодыми собаками. В прежние дни справедливый гнев заставил бы его кинуться на дерзновенного юнца, но теперь убывающие силы не позволяли отважиться на такой поступок. Весь ощетинившись, он грозно поглядывал на Белого Клыка, а тот, вспомнив свой былой страх, съежился, словно маленький щенок, и уже прикидывал мысленно, как бы ему отступить с возможно меньшим позором.

Тут-то Бэсик и совершил ошибку. Удовольствуйся он грозным и свирепым видом – все сошло бы хорошо. Приготовившийся к бегству Белый Клык отступил бы, оставив кость ему. Но Бэсик не захотел ждать. Решив, что победа осталась за ним, он сделал шаг вперед и понюхал кость. Белый Клык слегка ощетинился. Даже сейчас можно было спасти положение. Продолжай Бэсик стоять с высоко поднятой головой, грозно поглядывая на противника, Белый Клык в конце концов удрал бы. Но ноздри Бэсику щекотал запах свежего мяса, и, не удержавшись, он схватил кость.

Этого Белый Клык не смог перенести. Господство над товарищами по упряжке было еще свежо в его памяти, и он уже не мог совладать с собой, глядя, как другая собака пожирает принадлежащее ему мясо. По своему обыкновению он кинулся на Бэсика, не дав тому опомниться. После первого же укуса правое ухо у старого пса повисло клочьями. Внезапность нападения ошеломила его. Но немедленно вслед за этим и с такой же внезапностью последовали еще более печальные события: Бэсик был сбит с ног, на шее его зияла рана. Не дав старику подняться, молодая собака дважды рванула его за плечо. Стремительность нападения была поистине ошеломляющей. Бэсик кинулся на Белого Клыка, но зубы его только яростно щелкнули в воздухе. В следующую же минуту нос у Бэсика оказался располосованным, и он, шатаясь, отступил прочь.

Положение круто изменилось. Над костью стоял грозно ощетинившийся Белый Клык, а Бэсик держался поодаль, готовясь в любую минуту отступить. Он не осмеливался затеять драку с молодым, быстрым, как молния, противником. И снова, с еще большей горечью, Бэсик почувствовал приближающуюся старость. Его попытка сохранить достоинство была поистине героической. Спокойно повернувшись спиной к молодой собаке и лежавшей на земле кости, как будто и то и другое совершенно не заслуживало внимания, он величественно удалился. И только тогда, когда Белый Клык уже не мог видеть его, Бэсик лег на землю и начал зализывать свои раны.

После этого случая Белый Клык окончательно уверовал в себя и возгордился. Теперь он спокойно расхаживал среди взрослых собак, стал не так уступчив. Не то чтобы он искал поводов для ссоры, далеко нет, – он требовал внимания к себе. Он отстаивал свои права и не хотел отступать перед другими собаками. С ним приходилось считаться, вот и все. Никто не смел пренебрегать им. Это участь щенят, и мириться с такой участью приходилось всей упряжке, щенки сторонились взрослых собак, уступали им дорогу, а иногда были вынуждены отдавать им свою долю мяса. Но необщительный, одинокий, угрюмый, грозный, чуждающийся всех Белый Клык был принят как равный в среду взрослых собак. Они быстро поняли, что его надо оставить в покое, не объявляли ему войны и не делали попыток завязать с ним дружбу. Белый Клык платил им тем же, и после нескольких стычек собаки убедились, что такое положение дел устраивает всех как нельзя лучше.

В середине лета с Белым Клыком произошел неожиданный случай. Пробегая своей бесшумной рысцой в конец поселка, чтобы обследовать там новый вигвам, поставленный, пока он уходил с индейцами на охоту за лосем, Белый Клык наткнулся на Кичи. Он остановился и посмотрел на нее. Он помнил мать смутно, все-таки помнил, а Кичи забыла сына. Грозно зарычав, она оскалила на него зубы, и Белый Клык вспомнил все. Детство и то, о чем говорило это рычание, предстало перед ним. До встречи с богами Кичи была для Белого Клыка центром вселенной. Старые чувства вернулись и овладели им. Он подскочил к матери, но она встретила его оскаленной пастью и распорола ему скулу до самой кости. Белый Клык не понял, что произошло, и растерянно попятился назад, ошеломленный таким приемом.

Но Кичи была не виновата. Волчицы забывают своих волчат, которым исполнился год или больше года. Так и Кичи забыла Белого Клыка. Он был для нее незнакомцем, чужаком, и выводок, которым она обзавелась за это время, давал ей право враждебно относиться к таким незнакомцам.

Один из ее щенков подполз к Белому Клыку. Сами того не зная, они приходились друг другу сводными братьями. Белый Клык с любопытством обнюхал щенка, за что Кичи еще раз наскочила на него и располосовала ему морду. Белый Клык попятился еще дальше. Все старые воспоминания, воскресшие было в нем, снова умерли и превратились в прах. Он смотрел на Кичи, которая лизала своего детеныша и время от времени поднимала голову и рычала. Теперь Кичи была не нужна Белому Клыку. Он научился обходиться без нее и забыл, чем она была дорога ему. В его мире не осталось места для Кичи, так же как и в ее мире не осталось места для Белого Клыка.

Воспоминаний как не бывало – он стоял растерянный, ошеломленный всем случившимся. И тут Кичи метнулась к нему в третий раз, прогоняя его с глаз долой. Белый Клык покорился. Кичи была самка, а по закону, установленному его породой, самцы не должны драться с самками. Он ничего не знал об этом законе, он постиг его не на основании жизненного опыта, – этот закон был подсказан ему инстинктом, тем самым инстинктом, который заставлял его выть на луну, на ночные звезды, бояться смерти и неизвестного.

Месяцы шли один за другим. Сил у Белого Клыка все прибавлялось, он становился крупнее, шире в плечах, а характер его развивался по тому пути, который предопределяли наследственность и окружающая среда. Белый Клык был создан из материала, мягкого, как глина, и таившего в себе много всяких возможностей. Среда лепила из этой глины все, что ей было угодно, придавая ей любую форму. Так, не подойди Белый Клык на огонь, зажженный человеком, Северная глушь сделала бы из него настоящего волка. Но боги даровали ему другую среду, и из Белого Клыка получилась собака, в которой было много волчьего, и все-таки это была собака, а не волк.

И вот под влиянием окружающей обстановки податливый материал, из которого был сделан Белый Клык, принял определенную форму. Это было неизбежно. Он становился все угрюмее, злее, он сторонился своих собратьев. И они поняли, что с ним лучше жить в мире, чем враждовать, а Серый Бобр день ото дня все больше и больше ценил его.

Но возмужалость не освободила Белого Клыка от одной слабости: он не терпел, когда над ним смеялись. Человеческий смех выводил его из себя. Люди могли смеяться между собой над чем угодно, и он не обращал на это внимания. Но стоило кому-нибудь засмеяться над ним, как он приходил в ярость: степенная, полная достоинства собака неистовствовала до нелепости. Смех так озлоблял ее, что она превращалась в сущего дьявола. И горе тем щенкам, которые попадались Белому Клыку в эти минуты! Он слишком хорошо знал закон, чтобы вымещать злобу на Сером Бобре; Серому Бобру помогали палка и ум, а у щенков не было ничего, кроме открытого пространства, которое и спасало их, когда перед ними появлялся Белый Клык, доведенный смехом до бешенства.

Когда Белому Клыку пошел третий год, индейцев, живших на реке Маккензи, постиг голод. Летом не ловилась рыба. Зимой олени ушли со своих обычных мест. Лоси попадались редко, зайцы почти исчезли. Хищные животные гибли. Изголодавшись, ослабев от голода, они стали пожирать друг друга. Выживали только сильные. Боги Белого Клыка всегда промышляли охотой. Старые и слабые среди них умирали один за другим. В поселке стоял плач. Женщины и дети уступали свою жалкую долю еды отощавшим, осунувшимся охотникам, которые рыскали по лесу в тщетных поисках дичи.

Голод довел богов до такой крайности, что они ели мокасины и рукавицы из сыромятной кожи, а собаки съедали свою упряжь и даже бичи. Кроме того, собаки ели друг друга, а боги ели собак. Сначала покончили с самыми слабыми и менее ценными. Собаки, оставшиеся в живых, видели все это и понимали, что их ждет такая же участь. Те, что были посмелее и поумнее, покинули костры, разведенные человеком, около которых теперь шла бойня, и убежали в лес, где их ждала голодная смерть или волчьи зубы.

В это тяжелое время Белый Клык тоже убежал в лес. Он был более приспособлен к жизни, чем другие собаки, – сказывалась школа, пройденная в детстве. Особенно искусно выслеживал он маленьких зверьков. Он мог часами следить за каждым движением осторожной белки и ждать, когда она решится слезть с дерева на землю; при этом он проявлял такое громадное терпение, которое ни в чем не уступало мучившему его голоду. Белый Клык никогда не торопился. Он выжидал до тех пор, пока можно было действовать наверняка, не боясь, что белка опять удерет на дерево. Тогда, и только тогда, Белый Клык с молниеносной быстротой выскакивал из своей засады, как снаряд, никогда не пролетающий мимо намеченной цели – мимо белки, которую не могли спасти ее быстрые ноги.

Но хотя охота на белок обычно кончалась удачей, одно обстоятельство мешало Белому Клыку наедаться досыта: белки попадались редко, и ему волей-неволей приходилось охотиться на более мелкую дичь. По временам голод так мучил его, что он не останавливался даже перед тем, чтобы выкапывать мышей из норок. Не погнушался он и вступить в бой с лаской, такой же голодной, как он сам, но в тысячу раз более свирепой.

Когда голод донимал Белого Клыка особенно жестоко, он подкрадывался поближе к кострам богов, но вплотную к ним не подходил. Он бегал по лесу, избегая встреч с богами, и обкрадывал силки, когда в них изредка попадалась дичь. Однажды он даже обворовал силок на зайца, поставленный Серым Бобром, а Серый Бобр в это время шел, пошатываясь, по лесу и то и дело садился отдыхать, еле переводя дух от слабости.

Как-то раз Белый Клык наткнулся на молодого волка, изможденного и еле державшегося на ногах. Если бы Белый Клык не был так голоден, он, вероятно, отправился бы дальше с ним и в конце концов примкнул бы к волчьей стае, но сейчас ему не оставалось ничего другого, как погнаться за волком, задрать и съесть его.

Судьба, казалось, благоприятствовала Белому Клыку. Всякий раз, когда недостаток в пище ощущался особенно остро, он находил какую-нибудь добычу. Счастье не изменило ему даже в те дни, когда сил совсем не стало, – ни разу за это время он не попался на глаза более крупным хищникам. Однажды, подкрепившись рысью, которой хватило на целых два дня, Белый Клык встретился с волчьей стаей. Началась долгая, жестокая погоня, но Белый Клык был крепче волков и в конце концов убежал от них. И не только убежал, а описал большой круг и, вернувшись назад, напал на одного из своих изможденных преследователей.

Вскоре Белый Клык покинул эти места и отправился в долину, на свою родину. Разыскав прежнее логовище, он встретил там Кичи. Кичи тоже покинула негостеприимные костры богов и, как только ей пришла пора щениться, вернулась в пещеру. К тому времени, когда около пещеры появился Белый Клык, из всего выводка Кичи остался лишь один волчонок, но и он доживал последние дни – молодой жизни трудно было уцелеть в такой голод.

Прием, который Кичи оказала своему взрослому сыну, нельзя было назвать теплым. Но Белый Клык отнесся к этому равнодушно. Не нуждаясь больше в матери, он невозмутимо отвернулся от нее и побежал вверх по ручью. На левом его рукаве Белый Клык нашел логовище рыси, с которой некогда ему пришлось сразиться вместе с матерью. Здесь, в заброшенной норе, он лег и отдыхал весь день.

Ранним летом, когда голодовка уже подходила к концу, Белый Клык встретил Лип-Липа, который, так же как и он, убежал в лес и влачил там жалкое существование. Белый Клык встретил его совершенно неожиданно. Огибая с противоположных сторон выступ крутого берега, они одновременно выбежали из-за высокой скалы и столкнулись нос к носу. Оба замерли, испуганные такой встречей, и уставились друг на друга.

Белый Клык был в прекрасном состоянии. Всю эту неделю он очень удачно охотился и ел много, а последней своей добычей был сыт до отвала. Но стоило ему только увидеть Лип-Липа, как шерсть у него на спине встала дыбом. Он ощетинился совершенно непроизвольно – это внешнее проявление злобы в прошлом сопутствовало каждой встрече с забиякой Лип-Липом. Так было и теперь: завидев своего врага, Белый Клык ощетинился и зарычал на него. Ни одна минута не пропала даром. Все было сделано быстро, в одно мгновение. Лип-Лип попятился назад, но Белый Клык сшибся с ним плечо к плечу, сбил его с ног, опрокинул на спину и впился зубами в его жилистую шею. Лип-Лип бился в предсмертных судорогах, а Белый Клык похаживал вокруг, не сводя с него глаз. Затем он снова пустился в путь и исчез за крутым поворотом берега.

Вскоре после этого Белый Клык выбежал на опушку леса и по узкой прогалине спустился к реке Маккензи. Он забегал сюда и раньше, но тогда на этом берегу было пусто, а сейчас тут виднелся поселок. Белый Клык остановился и, не выходя из-за деревьев, стал осматриваться. Звуки и запахи показались ему знакомыми. Это был старый поселок, перебравшийся на другое место, но в его звуках и запахах чувствовалось что-то новое. Не слышно было ни воя, ни плача. Эти звуки говорили о довольстве. И когда Белый Клык услышал сердитый женский голос, он понял, что так сердиться можно только на сытый желудок. В воздухе пахло рыбой – значит, в поселке была пища. Голод кончился. Он смело вышел из лесу и побежал прямо к хозяйскому вигваму. Самого хозяина не было дома, но Клу-Куч встретила Белого Клыка радостными криками, дала ему целую свежую рыбину, и он лег и стал ждать возвращения Серого Бобра.

Часть четвертая

Глава 1

Враг

Если в натуре Белого Клыка была заложена хоть малейшая возможность сблизиться с представителями его породы, то возможность эта безвозвратно погибла после того, как он стал вожаком упряжки. Собаки возненавидели его; возненавидели за то, что Мит-Са подкидывал ему лишний кусок мяса; возненавидели за все те действительные и воображаемые преимущества, которыми он пользовался; возненавидели за то, что он всегда бежал в голове упряжки, доводя их до бешенства одним видом своего пушистого хвоста и быстро мелькающих ног.

И Белый Клык проникся к собакам точно такой же острой ненавистью. Роль вожака не доставляла ему ни малейшего удовольствия. Он через силу мирился с тем, что ему приходится убегать от заливающихся лаем собак, которые в течение трех лет находились под его властью. Но с этим надо было мириться, иначе ему грозила гибель, а жизни, бившей в нем ключом, гибнуть не хотелось. Лишь только Мит-Са трогал с места, вся упряжка с яростным лаем кидалась в погоню за Белым Клыком.

Защищаться он не мог: стоило ему повернуть голову к собакам, как Мит-Са хлестал его по морде бичом. Белому Клыку не оставалось ничего другого, как мчаться вперед. Отражать хвостом и задними ногами нападение всей завывающей своры он не мог – таким оружием нельзя обороняться против множества безжалостных клыков. И Белый Клык несся вскачь, каждым прыжком насилуя свою природу и унижая свою гордость, а бежать так приходилось целый день.

Такое насилие над собой не проходит безнаказанно. Если волос, выросший на теле, заставить расти в глубь кожи, он будет причинять мучительную боль. То же самое происходило и с Белым Клыком. Всем своим существом он стремился разделаться с собаками, преследующими его по пятам, но волю богов нарушать было нельзя, тем более что воля их подкреплялась ударами тридцатифутового бича, свитого из оленьих кишок. И Белый Клык терпел все это, затаив в себе такую ненависть и злобу, на какую только был способен его свирепый и неукротимый нрав.

Если какое-нибудь живое существо и можно было назвать врагом своих собратьев, то это относилось именно к Белому Клыку. Он никогда не просил пощады и сам никого не щадил. Раны и шрамы не сходили у него с тела, а собаки, в свою очередь, не расставались с отметинами его зубов. В противоположность многим вожакам, кидавшимся под защиту богов, как только собак распрягали, Белый Клык пренебрегал такой защитой. Он безбоязненно разгуливал по стоянке, ночью расправляясь с собаками за все то, что приходилось терпеть от них днем. В те времена, когда Белый Клык еще не был вожаком, его теперешние товарищи по упряжке обычно старались не попадаться ему на дороге. Теперь положение изменилось. Погоня, длившаяся с утра и до вечера, сознание, что весь день Белый Клык убегал от них, находился в их власти, – все это не позволяло собакам отступать перед ним. Стоило ему появиться среди стаи, сейчас же начиналась драка. Его прогулки по стоянке сопровождались рычанием, грызней, визгом. Самый воздух, которым он дышал, был насыщен ненавистью и злобой, и это лишь усиливало ненависть и злобу в нем самом.

Когда Мит-Са приказывал упряжке остановиться, Белый Клык слушался его окрика. На первых порах эта остановка вызывала замешательство среди собак, все они набрасывались на ненавистного вожака. Но тут дело принимало совсем другой оборот: размахивая бичом, на помощь Белому Клыку приходил Мит-Са. И собаки поняли наконец, что, если сани останавливаются по приказанию Мит-Са, вожака лучше не трогать. Но если Белый Клык останавливался самовольно, значит, над ним можно было чинить расправу.

Вскоре Белый Клык перестал останавливаться без приказания. Такие уроки усваиваются быстро. Да Белый Клык и не мог не усваивать их, иначе он не выжил бы в той суровой среде, которую уготовила ему жизнь.

Но для собак эти уроки пропадали даром – они не оставляли его в покое на стоянках. Дневная погоня и яростный лай, в который упряжка вкладывала всю свою ненависть к вожаку, заставляли ее забывать то, что было предыдущей ночью; на следующую ночь урок повторялся, но к утру от него не оставалось и следа. Кроме того, вражду собак к Белому Клыку питало еще одно немаловажное обстоятельство: они чувствовали в нем иную породу, и этого было вполне достаточно, чтобы противопоставить их друг другу.

Так же как и Белый Клык, все они были прирученные волки, но за ними стояло уже несколько прирученных поколений. Многое, чем наделяет волка Северная глушь, было уже утеряно, и для собак в Северной глуши таилась лишь неизвестность, вечная угроза и вечная вражда. Но внешность Белого Клыка, все его повадки и инстинкты говорили о крепкой связи с Северной глушью; он был символом и олицетворением ее. И поэтому, скаля на него зубы, собаки тем самым охраняли себя от гибели, таившейся в сумраке лесов и во тьме, со всех сторон обступавшей костры человека.

Впрочем, один урок собаки заучили твердо: надо держаться вместе. Белый Клык был слишком опасным противником, и никто не решался встретиться с ним один на один. Собаки нападали на него всей сворой, иначе он разделался бы с ними за одну ночь. И Белому Клыку не удавалось разделаться ни с одним из своих врагов. Он сбивал противника с ног, но стая сейчас же набрасывалась на него, не давая ему прокусить собаке горло. При малейшем намеке на ссору вся упряжка дружно ополчалась на своего вожака. Собаки постоянно грызлись между собой, но стоило только кому-нибудь из них затеять драку с Белым Клыком, как все прочие ссоры мигом забывались.

Однако загрызть Белого Клыка они не могли при всем своем старании. Он был слишком подвижен для них, слишком грозен и умен. Он избегал тех мест, где можно было попасть в ловушку, и всегда ускользал, когда свора старалась окружить его кольцом. А о том, чтобы сбить Белого Клыка с ног, не могла помышлять ни одна собака. Ноги его с таким же упорством цеплялись за землю, с каким сам он цеплялся за жизнь. И поэтому в той нескончаемой войне, которую Белый Клык вел со стаей, сохранить жизнь и удержаться на ногах – были для него понятия равнозначные, и никто не знал этого лучше, чем он сам.

Итак, Белый Клык стал непримиримым врагом своих собратьев – врагом волков, которые пригрелись у костра, разведенного человеком, и изнежились под спасительною сенью человеческого могущества. Таким сделала его жизнь. Он объявил кровную месть всем собакам и мстил так жестоко, что даже Серый Бобр, в котором было достаточно ярости и дикости, не мог надивиться злобе Белого Клыка. «Нет другой такой собаки!» – говорил Серый Бобр. И индейцы из чужих поселков подтверждали его слова, вспоминая, как Белый Клык расправлялся с их собаками.

Белому Клыку было около пяти лет, когда Серый Бобр снова взял его с собой в длинное путешествие, и в поселках у Скалистых Гор, вдоль рек Маккензи и Поркьюпайн, вплоть до самого Юкона, долго помнили расправы Белого Клыка с собаками. Он упивался своей местью. Чужие собаки не ждали от него ничего плохого, им не приходилось встречаться с противником, который нападал бы так внезапно. Они не знали, что имеют дело с врагом, убивающим, как молния, с одного удара. Собаки в чужих поселках подходили к Белому Клыку с вызывающим видом, а он, не теряя времени на предварительные церемонии, кидался на них стремительно, словно развернувшаяся стальная пружина, хватал за горло и убивал противника, не дав ему опомниться от изумления.

Белый Клык стал опытным бойцом. Он дрался расчетливо, никогда не тратил сил понапрасну, не затягивал борьбы. Он налетал и, если случалось промахнуться, сейчас же отскакивал назад. Как и все волки, Белый Клык избегал длительного соприкосновения с противником. Он не выносил этого. Такое соприкосновение таило в себе опасность и приводило его в бешенство. Он хотел быть свободным, хотел твердо держаться на ногах. Северная глушь не выпускала Белого Клыка из своих цепких объятий и утверждала свою власть над ним. Отчужденность с самого раннего детства от общества ему подобных только усилила в нем это стремление к свободе. Непосредственная близость к противнику таила в себе какую-то угрозу. Белый Клык подозревал здесь ловушку, и страх перед этой ловушкой не покидал его.

Чужие собаки не могли тягаться с ним. Белый Клык увертывался от их клыков; он расправлялся с ними и убегал невредимый. Правда, нет правила без исключения. Бывало и так, что на Белого Клыка налетало сразу несколько противников и он не успевал убежать от них, а иногда ему здорово влетало и от какой-нибудь одной собаки. Но это случалось редко. Белый Клык стал таким искусным бойцом, что выходил с честью почти из всех драк.

Он обладал еще одним достоинством – умением правильно рассчитывать время и расстояние. Делалось это, разумеется, совершенно бессознательно. Просто его никогда не подводило зрение, и весь его организм, слаженный лучше, чем у других собак, работал точно и быстро; координация сил умственных и физических была совершеннее, чем у них. Когда зрительные нервы передавали мозгу Белого Клыка движущееся изображение, его мозг без всякого усилия определял пространство и время, необходимое для того, чтобы это движение завершилось. Таким образом, он мог увернуться от прыжка собаки или от ее клыков и в то же время использовать каждую секунду, чтобы самому броситься на противника. Но воздавать ему хвалу за это не следует – природа одарила его более щедро, чем других, вот и все.

Было лето, когда Белый Клык попал в форт Юкон. В конце зимы Серый Бобр пересек водораздел между Маккензи и Юконом и всю весну проохотился на западных отрогах Скалистых Гор. А когда река Поркьюпайн очистилась ото льда, Серый Бобр сделал пирогу и спустился вниз по ней к месту слияния ее с Юконом, как раз под самым Полярным кругом. Здесь стоял форт Компании Гудзонова залива. В форте было много индейцев, много съестных припасов – повсюду царило небывалое оживление. Было лето 1898 года, и золотоискатели тысячами двигались вверх по Юкону, к Доусону и на Клондайк. До цели путешествия им оставались еще сотни миль, а между тем многие из них находились в пути уже год; меньше пяти тысяч миль не сделал никто, а некоторые приехали сюда с другого конца света.

В форте Юкон Серый Бобр сделал остановку. Слухи о золотой лихорадке достигли и его ушей, и он привез с собой несколько тюков с мехами и один тюк с рукавицами и мокасинами. Серый Бобр никогда не отважился бы пуститься в такой далекий путь, если б его не привлекла сюда надежда на большую наживу. Но то, что Серый Бобр увидел здесь, превзошло все его ожидания. В самых своих безудержных мечтах он рассчитывал выручить от продажи мехов сто процентов, а убедился, что можно выручить и тысячу. И, как истинный индеец, Серый Бобр принялся за дело не спеша, решив просидеть здесь хоть до осени, только бы не просчитаться и не продешевить.

В форте Юкон Белый Клык впервые увидел белых людей. Рядом с индейцами они казались ему существами другой породы – богами, власть которых опиралась на еще большее могущество. Эта уверенность пришла к Белому Клыку сама собой; ему не надо было напрягать свои мыслительные способности, чтобы убедиться в могуществе белых богов. Он только чувствовал его, но чувствовал с необычайной силой. Вигвамы, построенные индейцами, казались ему когда-то свидетельством величия человека, а теперь его поражали громадный форт и дома из толстых бревен. Все это говорило о могуществе. Белые боги обладали силой. Власть их простиралась дальше власти прежних богов Белого Клыка, среди которых самым могущественным существом был Серый Бобр. Но и Серый Бобр казался ничтожеством по сравнению с белокожими богами.

Разумеется, Белый Клык только чувствовал все это и не отдавал себе ясного отчета в своих ощущениях. Но животные действуют чаще всего на основании именно таких ощущений; и каждый поступок Белого Клыка объяснялся теперь уверенностью в могуществе белых богов. Он относился к ним с большой опаской. Кто знает, какого неведомого ужаса и какой новой беды можно ждать от них? Белый Клык с любопытством наблюдал за белыми богами, но боялся попадаться им на пути. Первые несколько часов он довольствовался тем, что настороженно следил за ними издали, но потом, увидев, что белые боги не причиняют никакого вреда своим собакам, подошел поближе.

В свою очередь, Белый Клык привлекал к себе всеобщее внимание: его сходство с волком сразу же бросалось в глаза, и люди показывали на него друг другу пальцами. Это заставило Белого Клыка насторожиться. Лишь только кто-нибудь подходил к нему, он скалил зубы и отбегал в сторону. Людям так и не удавалось дотронуться до него рукой – и хорошо, что не удавалось.

Вскоре Белый Клык узнал, что очень немногие из этих богов – всего человек десять – постоянно живут в форте. Каждые два-три дня к берегу приставал пароход (еще одно великое доказательство всемогущества белых людей) и по нескольку часов стоял у причала. Боги приезжали и снова уезжали на пароходах. Казалось, людям этим нет числа. В первые же два дня Белый Клык увидел их столько, сколько не видел индейцев за всю свою жизнь. И каждый день они приезжали, ходили по форту и снова уезжали вверх по реке.

Но если белые боги были всемогущи, то собаки их ничего не стоили. Белый Клык быстро убедился в этом, столкнувшись с теми, что сходили на берег вместе со своими хозяевами. Все они были не похожи одна на другую. У одних были короткие, слишком короткие ноги; у других – длинные, слишком длинные. Вместо густого меха их покрывала короткая шерсть, а у некоторых и шерсти почти не было. И ни одна из этих собак не умела драться.

Питая ненависть ко всей своей породе, Белый Клык считал себя обязанным вступать в драку и с этими собаками. После нескольких стычек он проникся к ним глубочайшим презрением: они оказались неуклюжими, беспомощными и старались одолеть Белого Клыка одной силой, тогда как он брал сноровкой и хитростью. Собаки кидались на него с лаем. Белый Клык прыгал в сторону. Они теряли его из виду, и тогда он налетал на них сбоку, сбивал плечом с ног и вцеплялся им в горло.

Часто укус этот бывал смертельным, и его противник бился в грязи под ногами индейских собак, которые только и ждали той минуты, когда можно будет броситься всей стаей и разорвать чужака на куски. Белый Клык был мудр. Он уже давно знал, что боги гневаются, когда кто-нибудь убивает их собак. Белые боги не составляли исключения. Поэтому, свалив противника с ног и прокусив ему горло, он отбегал в сторону и позволял стае доканчивать начатое им дело. В это время белые люди подбегали и обрушивали свой гнев на стаю, а Белый Клык выходил сухим из воды. Обычно он стоял в стороне и наблюдал, как его собратьев бьют камнями, палками, топорами и всем, что только попадалось людям под руку. Белый Клык был мудр.

Но его собратья тоже кое-чему научились: они поняли, что самая потеха начинается в ту минуту, когда пароход пристает к берегу. Вот собаки сбежали с парохода, и две-три из них мгновенно оказались растерзанными. Тогда люди загоняют остальных обратно и принимаются за жестокую расправу. Однажды белый человек, на глазах у которого разорвали его сеттера, выхватил револьвер. Он выстрелил шесть раз подряд, и шесть собак из стаи повалились замертво. Это было еще одно проявление могущества белых людей, надолго запомнившееся Белому Клыку.

Белый Клык упивался всем этим, он не жалел своих собратьев, а сам ухитрялся оставаться в таких стычках невредимым. На первых порах драки с собаками белых людей просто развлекали его, потом он принялся за это по-настоящему. Другого дела у него не было. Серый Бобр занялся торговлей, богател. И Белый Клык слонялся по пристани, поджидая вместе со сворой беспутных индейских собак прибытия пароходов. Как только пароход причаливал к берегу, начиналась потеха. К тому времени, когда белые люди приходили в себя от неожиданности, собачья свора разбегалась в разные стороны и ожидала следующего парохода.

Однако Белого Клыка нельзя было считать членом собачьей своры. Он не смешивался с ней, держался в стороне, никогда не терял своей независимости, и собаки даже побаивались его. Правда, он действовал с ними заодно. Он затевал ссору с чужаком и сбивал его с ног. Тогда собаки кидались и приканчивали чужака, а Белый Клык сейчас же удирал, предоставляя своре получать наказание от разгневанных богов.

Для того чтобы затеять такую ссору, не требовалось большого труда. Белому Клыку стоило только показаться на пристани, когда чужие собаки сходили на берег, – и этого было достаточно, они кидались на него. Так повелевал им инстинкт. Собаки чуяли в Белом Клыке Северную глушь, неизвестное, ужас, вечную угрозу; чуяли в нем то, что ходило, крадучись, во мраке, окружающем человеческие костры, когда они, подобравшись к этим кострам, отказывались от своих прежних инстинктов и боялись Северной глуши, покинутой и преданной ими. От поколения к поколению передавался собакам этот страх перед Северной глушью. Северная глушь грозила гибелью, но их повелители дали им право убивать все живое, что приходит оттуда. И, воспользовавшись этим правом, они защищали себя и богов, допустивших их в свое общество.

И поэтому выходцам с Юга, сбегавшим по сходням на берег Юкона, достаточно было увидеть Белого Клыка, чтобы почувствовать непреодолимое желание кинуться и растерзать его. Среди приезжих собак попадались и городские, но инстинктивный страх перед Северной глушью сохранился и в них. На представшего перед ними средь бела дня зверя, похожего на волка, они смотрели не только своими глазами, – они смотрели на Белого Клыка глазами предков, и память, унаследованная от всех предыдущих поколений, подсказывала им, что перед ними стоит волк, к которому порода их питает извечную вражду.

Все это доставляло удовольствие Белому Клыку. Если одним своим видом он заставляет собак кидаться в драку, тем лучше для него и тем хуже для них. Они чуяли в Белом Клыке свою законную добычу, и точно так же относился к ним и он.

Недаром Белый Клык впервые увидел дневной свет в уединенном логовище и в первых же своих битвах имел таких противников, как белая куропатка, ласка и рысь. И недаром его раннее детство было омрачено враждой с Лип-Липом и со всей стаей молодых собак. Сложись его жизнь по-иному – и он сам был бы иным. Не будь в поселке Лип-Липа, Белый Клык подружился бы с другими щенками, был бы больше похож на собаку и с большей терпимостью относился бы к своим собратьям. Будь Серый Бобр мягче и добрее, он сумел бы пробудить в нем чувство привязанности и любви. Но все сложилось по-иному. Жизнь круто обошлась с Белым Клыком, и он стал угрюмым, замкнутым, злобным зверем – врагом своих собратьев.

Глава 2

Сумасшедший бог

Белых людей в форте Юкон было немного. Все они уже давно жили здесь, называли себя «кислым тестом» и очень гордились этим. Тех, кто приезжал сюда из других мест, старожилы презирали. Люди, сходившие с парохода на берег, были новичками и назывались «чечако». Новички сильно недолюбливали свое прозвище. Они замешивали тесто на сухих дрожжах, и это проводило резкую грань между ними и старожилами, которые ставили хлеб на закваске, потому что дрожжей у них не было.

Но все это – между прочим. Жители форта презирали приезжих и радовались всякий раз, когда у тех случалась какая-нибудь неприятность. Особенное удовольствие доставляли им расправы Белого Клыка и всей бесчинствующей своры с чужими собаками. Как только пароход подходил, старожилы форта спешили на берег, чтобы не прозевать потехи. Они предвкушали развлечение не меньше индейских собак и, конечно, сейчас же оценили ту роль, какую играл в этих драках Белый Клык.

Но был среди старожилов один человек, которому эта забава доставляла особенное удовольствие. Заслышав гудок приближающегося парохода, он со всех ног пускался к берегу, а когда драка заканчивалась и свора собак разбегалась в разные стороны, человек этот медленно уходил с пристани, всем своим видом выражая глубокое сожаление. Часто, когда изнеженная южная собака с предсмертным воем падала на землю и погибала, раздираемая на клочки налетевшей на нее сворой, человек этот кричал и прыгал от восторга. И каждый раз он завистливо поглядывал на Белого Клыка.

Старожилы форта прозвали этого человека Красавчиком. Настоящего его имени никто не знал, и в здешних местах он был известен как Красавчик Смит. Правда, красивого в нем было мало; поэтому, вероятно, ему и дали такое прозвище. Он был на редкость уродлив. Создавая его, природа поскупилась. Он был низкорослый, а на его щуплом теле сидела неправильной формы, удлиненная голова. В детстве, еще до того как за ним укрепилось новое прозвище, Красавчик, сверстники звали его Гвоздиком.

Затылок у Смита был совершенно приплюснутый, лоб низкий и несуразно широкий. А потом природа вдруг расщедрилась и наделила Красавчика Смита вылупленными глазами, к тому же расставленными так широко, что между ними могла бы поместиться еще одна пара глаз. Чтобы как-нибудь заполнить оставшееся свободное пространство, природа дала ему тяжелую нижнюю челюсть, которая выдавалась вперед и чуть ли не лежала у него на груди, а может быть, это только так казалось, ибо шея у Красавчика Смита была слишком тонка для такой громоздкой ноши.

Нижняя челюсть придавала его лицу выражение свирепой решительности, но в эту решительность как-то не верилось, – возможно, потому, что челюсть была слишком уж велика и массивна. Другими словами, никакой решительности в натуре Красавчика Смита не было и в помине. Он слыл повсюду за презренного, жалкого труса. Для полноты картины следует упомянуть, что зубы у него были длинные и желтые, а оба клыка вылезали наружу из-под тонких губ. На глаза у природы, видимо, не хватило краски, она соскребла для них все остатки со своей палитры – и получилось нечто мутно-желтое. То же самое можно сказать и про жидкие волосы, которые клочьями торчали у него на голове и на скулах, напоминая растрепанный ветром сноп соломы.

Короче говоря, Красавчик Смит был урод, но винить в этом его самого не следует. Таким уж человек появился на свет божий. Он стряпал на жителей форта, мыл посуду и исполнял всякую черную работу. В форте к нему относились терпимо и даже снисходительно, как к существу, которому не повезло в жизни. Кроме того, Красавчика Смита побаивались. От такого злобного труса можно было получить и пулю в спину и стакан кофе с отравой. Но ведь кому-нибудь нужно было заниматься стряпней, а Красавчик Смит, несмотря на все его недостатки, знал свое дело.

Таков был человек, который восхищался отчаянной удалью Белого Клыка и мечтал завладеть им. Красавчик Смит начал заигрывать с Белым Клыком. Тот не обращал на это никакого внимания. Когда заигрывания стали настойчивее, Белый Клык скалил на Красавчика Смита зубы, ощетинивался и убегал. Этот человек не нравился ему. Белый Клык чуял в нем что-то злое и ненавидел его, боясь его протянутой руки и вкрадчивого голоса.

Добро и зло воспринимаются простым существом очень просто. Добро есть все то, что прекращает боль, что несет с собой свободу и удовлетворение. Поэтому добро приятно. Зло же ненавистно, потому что оно приносит беспокойство, опасность, страдание. Как над гнилым болотом поднимается туман, так и от уродливого тела и грязной душонки Красавчика Смита веяло чем-то дурным, нездоровым. Бессознательно, словно с помощью шестого чувства, Белый Клык угадывал, что этот человек таит в себе зло, грозит гибелью и что его надо ненавидеть.

Белый Клык был дома, когда Красавчик Смит впервые зашел на стоянку Серого Бобра. Еще задолго до появления Красавчика Смита, по одному звуку его шагов, Белый Клык понял, кто идет к ним, и ощетинился. Хоть ему было и очень удобно лежать, но, лишь только этот человек подошел ближе, он сейчас же поднялся и бесшумно, как настоящий волк, отбежал в сторону. Белый Клык не знал, о чем шел разговор с этим человеком у Серого Бобра, он видел только, что хозяин разговаривает с ним. Во время беседы Красавчик Смит показал на Белого Клыка пальцем, и тот зарычал, как будто эта рука была не на расстоянии пятидесяти футов от него, а опускалась ему на спину. Красавчик Смит захохотал, и Белый Клык решил скрыться в лес и, убегая, все оглядывался назад, на разговаривавших людей.

Серый Бобр отказался продать собаку. Он разбогател, у него все есть. Кроме того, лучшей ездовой собаки и лучшего вожака нигде не сыщешь – ни на Маккензи, ни на Юконе. Белый Клык мастер драться. Разорвать собаку ему ничего не стоит – все равно что человеку прихлопнуть комара. (Глаза у Красавчика Смита заблестели при этих словах, и он с жадностью облизал свои тонкие губы.) Нет, Серый Бобр ни за какие деньги не продаст Белого Клыка.

Но Красавчик Смит хорошо знал индейцев. Он стал часто наведываться к Серому Бобру и каждый раз приносил за пазухой бутылку. Виски обладает одним могучим свойством – оно возбуждает жажду. И такая жажда появилась у Серого Бобра. Его нутро требовало все больше и больше этой жгучей жидкости, и, потеряв с непривычки к ней власть над собой, он был готов на что угодно, лишь бы раздобыть эту жидкость. Деньги, вырученные от продажи мехов, рукавиц и мокасин, начали таять. Их становилось все меньше и меньше, и чем больше пустел мешок, в котором они хранились у Серого Бобра, тем он становился беспокойнее.

Наконец все ушло – и деньги, и товары, и спокойствие. У Серого Бобра осталась только жажда, которая росла с каждой минутой. И тогда Красавчик Смит снова завел речь о продаже Белого Клыка; но на этот раз цена определялась уже не долларами, а бутылками виски, и Серый Бобр прислушался к предложению более внимательно.

– Сумеешь поймать – собака твоя, – было его последнее слово.

Бутылки перешли к нему, но через два дня Красавчик Смит сам сказал Серому Бобру:

– Поймай собаку.

Вернувшись как-то вечером домой, Белый Клык со вздохом облегчения улегся около вигвама. Страшного белого бога не было. За последние дни он все больше и больше приставал к Белому Клыку, и тот предпочел на это время совсем уйти из дому. Он не знал, какую опасность таят в себе руки этого человека, он только чуял что-то недоброе и решил держаться от них подальше.

Как только Белый Клык улегся, Серый Бобр, пошатываясь, подошел к нему и обвязал ремень вокруг его шеи. Потом Серый Бобр сел рядом с Белым Клыком, держа в одной руке конец ремня. В другой он держал бутылку и то и дело прикладывался к ней, и тогда Белый Клык слышал бульканье.

Так прошел час, и вдруг до ушей Белого Клыка донеслись звуки чьих-то шагов. Он различил их первый и, догадавшись, кто идет, весь ощетинился. Серый Бобр сидел и клевал носом. Белый Клык осторожно потянул ремень из рук хозяина, но ослабевшие пальцы сжались крепче, и Серый Бобр проснулся.

Красавчик Смит подошел к вигваму и остановился рядом с Белым Клыком. Тот глухо зарычал на это страшное существо, не сводя глаз с его рук. Одна рука вытянулась вперед и стала опускаться над его головой. Белый Клык зарычал громче. Рука продолжала медленно опускаться, а Белый Клык, злобно глядя на нее и уже задыхаясь от яростного рычания, все ниже и ниже припадал к земле. И вдруг его зубы сверкнули, как у змеи, и с резким металлическим звуком лязгнули в воздухе. Рука отдернулась вовремя. Красавчик Смит испугался и рассвирепел. Серый Бобр ударил Белого Клыка по голове, и тот снова покорно лег на землю.

Белый Клык следил за каждым движением обоих людей. Он увидел, что Красавчик Смит ушел и вскоре вернулся с увесистой палкой. Серый Бобр передал ему ремень. Красавчик Смит шагнул вперед. Ремень натянулся. Белый Клык все еще лежал. Серый Бобр ударил его несколько раз, заставляя подняться с места. Белый Клык повиновался и прыгнул прямо на чужого человека, который хотел увести его с собой. Тот ждал этого нападения и ударом палки свалил Белого Клыка на землю, остановив его прыжок на полпути. Серый Бобр засмеялся и одобрительно закивал головой. Красавчик Смит снова потянул за ремень, и Белый Клык, оглушенный ударом, с трудом поднялся на ноги.

Он не повторил своего прыжка. Одного такого удара было достаточно, чтобы убедить его, что белый бог не зря держит палку в руках. Белый Клык был мудр и видел всю тщету борьбы с неизбежностью. Поджав хвост и не переставая глухо рычать, он поплелся за Красавчиком Смитом, а тот не спускал с него глаз и держал палку наготове.

Придя в форт, Красавчик Смит крепко привязал Белого Клыка и улегся спать. Белый Клык прождал час, а потом принялся за ремень и через какие-нибудь десять секунд очутился на свободе. Он не тратил времени понапрасну: ремень был перерезан наискось чисто, как ножом. Оглядевшись по сторонам, Белый Клык ощетинился и зарычал. Потом повернулся и побежал к вигваму Серого Бобра. Он не был обязан повиноваться этому чужому и страшному богу. Он отдал всего себя Серому Бобру, и никто другой, кроме Серого Бобра, не мог владеть им.

Все предыдущее повторилось, но с некоторой разницей. Серый Бобр снова привязал его и утром отвел к Красавчику Смиту. Вот тут-то Белый Клык и ощутил эту разницу. Красавчик Смит задал ему трепку. Белому Клыку, крепко привязанному на этот раз, не оставалось ничего другого, как метаться в бессильной ярости и сносить наказание. Красавчик Смит пустил в ход палку и хлыст, и таких побоев Белому Клыку не приходилось испытывать еще ни разу в жизни. Даже та порка, которую когда-то давно ему задал Серый Бобр, была пустяком по сравнению с тем, что пришлось вынести теперь.

Красавчик Смит испытывал наслаждение. Он жадно глядел на свою жертву, и глаза его загорались тусклым огнем, когда Белый Клык выл от боли и рычал после каждого удара палкой или хлыстом. Красавчик Смит был жесток, как бывают жестоки только трусы. Покорно снося от людей удары и брань, он вымещал свою злобу на слабейших существах. Все живое любит власть, и Красавчик Смит не представлял собою исключения: не имея возможности властвовать над равными себе, он пользовался беззащитностью животных. Но Красавчика Смита не следует винить за это. Уродливое тело и низкий интеллект были даны ему от рождения, а жизнь обошлась с ним сурово и не выправила его.

Белый Клык знал, почему его бьют. Когда Серый Бобр надел ремень ему на шею и передал привязь Красавчику Смиту, Белый Клык понял, что его бог приказывает ему идти с этим человеком. И когда Красавчик Смит посадил его на привязь в форте, он понял, что тот приказывает ему остаться здесь. Следовательно, он нарушил волю обоих богов и заслужил наказание. Ему приходилось и раньше видеть, как собак, убежавших от нового хозяина, били так же, как били сейчас его. Белый Клык был мудр, но в нем жили силы, перед которыми отступала и сама мудрость. Одной из этих сил была верность. Белый Клык не любил Серого Бобра – и все же хранил верность ему наперекор его воле, его гневу. Он ничего не мог с собой поделать. Таким он был создан. Верность была достоянием породы Белого Клыка, верность отличала его от всех других животных, верность привела волка и дикую собаку к человеку и позволила им стать его товарищами. После избиения Белого Клыка оттащили обратно в форт, и на этот раз Красавчик Смит привязал его по индейскому способу – с палкой. Но отказываться от своего божества нелегко, и Белый Клык испытал это на себе. Серый Бобр был для него богом, и он продолжал цепляться за Серого Бобра против его воли. Серый Бобр предал и отверг Белого Клыка, но это ничего не значило. Недаром же Белый Клык отдался Серому Бобру душой и телом. Узы, связывающие его с хозяином, было не так легко порвать.

И ночью, когда весь форт спал, Белый Клык принялся грызть палку, к которой его привязали. Палка была сухая и твердая и так близко примыкала к шее, что он с трудом, после мучительного напряжения мускулов, дотянулся до нее зубами, а для того, чтобы перегрызть привязь, ему понадобилось несколько часов терпеливейшей работы. До него ни одна собака не делала ничего подобного, но Белый Клык сделал это и рано утром убежал из форта с болтавшимся на шее огрызком палки.

Белый Клык был мудр. И будь он только мудр, он не пришел бы к Серому Бобру, уже два раза предавшему его. Но мудрость сочеталась в нем с верностью – он прибежал домой, и хозяин предал его в третий раз. Снова Белый Клык позволил надеть себе ремень на шею, и снова за ним пришел Красавчик Смит. И на этот раз Белому Клыку досталось еще больше. Серый Бобр безучастно смотрел, как белый человек взмахивает хлыстом. Он не пытался защитить собаку. Она уже не принадлежала ему. Когда избиение кончилось, Белый Клык был чуть жив. Изнеженная южная собака не вынесла бы таких побоев, но Белый Клык вынес. Его закалила суровая жизненная школа. Он был слишком жизнеспособен, и его хватка за жизнь была сильнее, чем у других собак. Но сейчас Белый Клык еле дышал. Он не мог даже шевельнуться. Красавчику Смиту пришлось подождать с полчаса, прежде чем вести его домой. А потом Белый Клык встал, пошатываясь, и, ничего перед собой не видя, поплелся за Красавчиком Смитом в форт.

На этот раз его посадили на цепь, которую нельзя было перегрызть. Он старался вырвать скобу, вбитую в бревно, но все его усилия были тщетны. Через несколько дней разорившийся Серый Бобр протрезвился и отправился в долгий путь по реке Поркьюпайн на Маккензи. Белый Клык остался в форте Юкон и перешел в полную собственность к сумасшедшему, потерявшему человеческий облик существу. Но что знает собака о сумасшествии? Для Белого Клыка Красавчик Смит стал богом – страшным, но все же богом. Это был сумасшедший бог, но Белый Клык не знал, что такое сумасшествие; он знал только, что надо подчиняться воле этого человека и исполнять все его прихоти и капризы.

Глава 3

Царство ненависти

В руках сумасшедшего бога Белый Клык превратился в дьявола. Устроив в дальнем конце форта загородку, Красавчик Смит посадил Белого Клыка на цепь и принялся дразнить его и доводить до бешенства мелкими, но мучительными нападками. Он очень скоро обнаружил, что Белый Клык не выносит, когда над ним смеются, и обычно заканчивал свои пытки взрывами оглушительного хохота. Издеваясь над Белым Клыком, бог показывал на него пальцем. В эти минуты собака теряла всякую власть над собой и в припадках ярости, обуревавшей ее, казалась более бешеной, чем Красавчик Смит.

До сих пор Белый Клык чувствовал вражду – правда, свирепую вражду – только к существам одной с ним породы. Теперь он стал врагом всего, что видел вокруг себя. Издевательства Красавчика Смита доводили его до такого озлобления, что он слепо и безрассудно ненавидел всех и вся. Он возненавидел свою цепь, людей, глазевших на него сквозь перекладины загородки, приходивших вместе с людьми собак, на злобное рычание которых он ничем не мог ответить. Белый Клык ненавидел даже доски, из которых была сделана его загородка. Но прежде всего и больше всего он ненавидел Красавчика Смита.

Обращаясь так с Белым Клыком, Красавчик Смит преследовал определенную цель. Однажды около загородки собралось несколько человек. Красавчик Смит вошел к Белому Клыку, держа в руке палку, и снял с него цепь. Как только хозяин вышел, Белый Клык заметался по загородке из угла в угол, стараясь добраться до глазевших на него людей. Белый Клык был великолепен в своей ярости. Полных пяти футов в длину и двух с половиной в вышину, он весил девяносто фунтов – гораздо больше любого взрослого волка. Массивный корпус собаки он унаследовал от матери, причем на теле его не было и следов жира. Мускулы, кости, сухожилия – и ни унции лишнего веса, как и подобает бойцу, который находится в прекрасной форме.

Дверь в загородку снова приоткрылась. Белый Клык остановился. Происходило что-то непонятное. Дверь открылась шире. И вдруг к нему втолкнули большую собаку. Дверь тотчас же захлопнулась. Белый Клык никогда не видел такой породы (это был мастиф), но размеры и свирепый вид незнакомца ничуть не смутили его. Он видел перед собой не дерево, не железо, а живое существо, на котором можно было сорвать злобу. Сверкнув клыками, он прыгнул на мастифа и располосовал ему шею. Мастиф замотал головой и с хриплым рычанием ринулся на Белого Клыка. Но Белый Клык скакал из стороны в сторону, ухитряясь увертываться и ускользать от противника, и в то же время успевал рвать его клыками и снова отпрыгивать назад.

Зрители кричали, аплодировали, а Красавчик Смит, дрожа от восторга, не отрывал жадного взгляда от Белого Клыка, расправлявшегося с противником. Грузный, неповоротливый мастиф был обречен с самого начала, и схватка кончилась тем, что Красавчик Смит палкой отогнал Белого Клыка, а мастифа, полумертвого, выволокли наружу. Затем проигравшие уплатили пари, и в руке Красавчика Смита зазвенели деньги.

С этого дня Белый Клык уже с нетерпением ждал той минуты, когда вокруг его загородки снова соберется толпа. Это предвещало драку, а драка стала теперь для него единственным способом проявлять свою сущность. Сидя взаперти, затравленный, обезумевший от ненависти, он находил исход для этой ненависти только тогда, когда хозяин впускал к нему в загородку собаку. Красавчик Смит, видимо, умел рассчитывать силы Белого Клыка, потому что Белый Клык всегда выходил победителем из таких сражений. Однажды к нему впустили одну за другой трех собак. Потом, через несколько дней, – только что пойманного взрослого волка. А в третий раз ему пришлось драться с двумя собаками сразу. Из всех его драк это была самая отчаянная, и хотя он уложил обоих своих противников, но к концу побоища и сам еле дышал.

Осенью, когда выпал первый снег и по реке потянулось сало, Красавчик Смит взял место для себя и для Белого Клыка на пароходе, отправлявшемся вверх по Юкону в Доусон. Слава о Белом Клыке прокатилась повсюду. Он был известен под кличкой «бойцового волка», и поэтому около его клетки на палубе всегда толпились любопытные. Он рычал и кидался на зрителей или же лежал неподвижно и с холодной ненавистью смотрел на них. Разве эти люди не заслуживали его ненависти? Белый Клык никогда не задавал себе такого вопроса. Он знал только одно это чувство и весь отдавался ему. Жизнь стала для него адом. Как и всякий дикий зверь, попавший в руки к человеку, он не мог сидеть взаперти. А ему приходилось терпеть неволю.

Зеваки глазели на Белого Клыка, совали палки сквозь решетку; он рычал, а они смеялись над ним. Эти люди будили в нем такую ярость, какой не предполагала наделить его и сама природа. Однако природа дала ему способность приспосабливаться. Там, где другое животное погибло бы или смирилось, Белый Клык применялся к обстоятельствам и продолжал жить, не ломая своего упорства. Возможно, что дьяволу в образе Красавчика Смита в конце концов и удалось бы сломить Белого Клыка, но пока что все его старания были тщетны.

Если в Красавчике Смите сидел дьявол, то и Белый Клык не уступал ему в этом, и оба дьявола вели нескончаемую войну друг против друга. Прежде у Белого Клыка хватало благоразумия на то, чтобы покориться человеку, который держит палку в руке; теперь же это благоразумие его оставило. Ему достаточно было увидеть Красавчика Смита, чтобы прийти в бешенство. И когда они сталкивались и палка загоняла Белого Клыка в угол клетки, он и тогда не переставал рычать и скалить зубы. Унять его было невозможно. Красавчик Смит мог бить Белого Клыка как угодно и сколько угодно – тот не сдавался. Лишь только хозяин прекращал избиение и уходил, вслед ему слышался вызывающий рев или же Белый Клык кидался на прутья клетки и выл от бушевавшей в нем ненависти.

Когда пароход прибыл в Доусон, Белого Клыка свели на берег. Но и в Доусоне он жил по-прежнему на виду у всех, в клетке, постоянно окруженный зеваками. Красавчик Смит выставил напоказ своего «бойцового волка», и люди платили по пятидесяти центов золотым песком, чтобы поглядеть на него. У Белого Клыка не было ни минуты покоя. Если он спал, его будили, поднимали с места палкой. Зрители хотели получить полное удовольствие за свои деньги. А для того, чтобы сделать зрелище еще более занимательным, Белого Клыка постоянно держали в состоянии бешенства.

Но хуже всего была та атмосфера, в которой он жил. На него смотрели как на страшного, дикого зверя, и это отношение людей проникало к Белому Клыку сквозь прутья клетки. Каждое их слово, каждое движение убеждало его в том, насколько страшна людям его ярость. Это лишь подливало масла в огонь, и свирепость Белого Клыка росла с каждым днем. Вот еще одно доказательство податливости материала, из которого он был сделан, – доказательство его способности применяться к окружающей среде.

Красавчик Смит не только выставил Белого Клыка напоказ, он сделал из него и профессионального бойца. Когда являлась возможность устроить бой, Белого Клыка выводили из клетки и вели в лес, за несколько миль от города. Обычно это делалось ночью, чтобы избежать столкновения с местной конной полицией. Через несколько часов, на рассвете, появлялись зрители и собака, с которой ему предстояло драться. Белому Клыку приходилось встречать противников всех пород и всех размеров. Он жил в дикой стране, и люди здесь были дикие, а собачьи бои обычно кончались смертью одного из участников.

Но Белый Клык продолжал сражаться, и, следовательно, погибали его противники. Он не знал поражений. Боевая закалка, полученная с детства, когда Белому Клыку приходилось сражаться с Лип-Липом и со всей стаей молодых собак, сослужила ему хорошую службу. Белого Клыка спасала твердость, с которой он держался на ногах. Ни одному противнику не удавалось повалить его. Собаки, в которых еще сохранилась кровь их далеких предков – волков, пускали в ход свой излюбленный боевой прием: кидались на противника прямо или неожиданным броском сбоку, рассчитывая ударить его в плечо и опрокинуть навзничь. Гончие, лайки, овчарки, ньюфаундленды – все испробовали на Белом Клыке этот прием и ничего не добились. Не было случая, чтобы Белый Клык потерял равновесие. Люди рассказывали об этом друг другу и каждый раз надеялись, что его собьют с ног, но он неизменно разочаровывал их.

Белому Клыку помогала его молниеносная быстрота. Она давала ему громадный перевес над противниками. Даже самые опытные из них еще не встречали такого увертливого бойца. Приходилось считаться и с неожиданностью его нападения. Все собаки обычно выполняют перед дракой определенный ритуал – скалят зубы, ощетиниваются, рычат, и все собаки, которым приходилось драться с Белым Клыком, бывали сбиты с ног и прикончены прежде, чем вступали в драку или приходили в себя от неожиданности. Это случалось так часто, что Белого Клыка стали придерживать, чтобы дать его противнику возможность выполнить положенный ритуал и даже первым броситься в драку.

Но самое большое преимущество в боях давал Белому Клыку его опыт. Белый Клык понимал толк в драках, как ни один его противник. Он дрался чаще их всех, умел отразить любое нападение, а его собственные боевые приемы были гораздо разнообразнее и вряд ли нуждались в улучшении.

Время шло, и драться приходилось все реже и реже. Любители собачьих боев уже потеряли надежду подыскать Белому Клыку достойного соперника, и Красавчику Смиту не оставалось ничего другого, как выставлять его против волков. Индейцы ловили их капканами специально для этой цели, и бой Белого Клыка с волком неизменно привлекал толпы зрителей. Однажды удалось раздобыть где-то взрослую самку-рысь, и на этот раз Белому Клыку пришлось отстаивать в бою свою жизнь. Рысь не уступала ему ни в быстроте движений, ни в ярости и пускала в ход и зубы и острые когти, тогда как Белый Клык действовал только зубами.

Но после схватки с рысью бои прекратились. Белому Клыку уже не с кем было драться – никто не мог выпустить на него достойного противника. И он просидел в клетке до весны, а весной в Доусон приехал некто Тим Кинен, по профессии картежный игрок. Кинен привез с собой бульдога – первого бульдога, появившегося на Клондайке. Встреча Белого Клыка с этой собакой была неизбежна, и для некоторых обитателей города предстоящая схватка между ними целую неделю служила главной темой разговоров.

Глава 4

Цепкая смерть

Красавчик Смит снял с него цепь и отступил назад.

И впервые Белый Клык кинулся в бой не сразу. Он стоял как вкопанный, навострив уши, и с любопытством всматривался в странное существо, представшее перед ним. Он никогда не видел такой собаки. Тим Кинен подтолкнул бульдога вперед и сказал:

– Взять его!

Приземистый, неуклюжий пес проковылял на середину круга и, моргая глазами, остановился против Белого Клыка.

Из толпы закричали:

– Взять его, Чероки! Всыпь ему как следует! Взять, взять его!

Но Чероки, видимо, не имел ни малейшей охоты драться. Он повернул голову, посмотрел на кричавших людей и добродушно завилял обрубком хвоста. Чероки не боялся Белого Клыка, просто ему было лень начинать драку. Кроме того, он не был уверен, что с собакой, стоявшей перед ним, надо вступать в бой. Чероки не привык встречать таких противников и ждал, когда к нему приведут настоящего бойца.

Тим Кинен вошел в круг и, нагнувшись над бульдогом, стал поглаживать его против шерсти и легонько подталкивать вперед. Эти движения должны были подзадорить Чероки. И они не только подзадорили, но и разозлили его. Послышалось низкое, приглушенное рычание. Движения рук человека точно совпадали с рычанием собаки. Когда руки подталкивали Чероки вперед, он начинал рычать, потом умолкал, но на следующее прикосновение отвечал тем же. Каждое движение рук, поглаживавших Чероки против шерсти, заканчивалось легким толчком, и так же, словно толчком, из горла у него вырывалось рычание.

Белый Клык не мог оставаться равнодушным ко всему этому. Шерсть на загривке и на спине поднялась у него дыбом. Тим Кинен подтолкнул Чероки в последний раз и отступил назад. Пробежав по инерции несколько шагов вперед, бульдог не остановился и, быстро перебирая своими кривыми лапами, выскочил на середину круга. В эту минуту Белый Клык кинулся на него. Зрители восхищенно вскрикнули. Белый Клык с легкостью кошки в один прыжок покрыл все расстояние между собой и противником, с тем же кошачьим проворством рванул его зубами и отскочил в сторону.

На толстой шее бульдога, около самого уха, показалась кровь. Словно не заметив этого, даже не зарычав, Чероки повернулся и побежал за Белым Клыком. Подвижность Белого Клыка и упорство Чероки разожгли страсти толпы. Зрители заключали новые пари, увеличивали ставки. Белый Клык прыгнул на бульдога еще и еще раз, рванул его зубами и отскочил в сторону невредимым, а этот необычный противник продолжал спокойно и как бы деловито бегать за ним, не торопясь, но и не замедляя хода. В поведении Чероки чувствовалась какая-то определенная цель, от которой его ничто не могло отвлечь.

Все его движения, все повадки были проникнуты этой целью. Он сбивал Белого Клыка с толку. Никогда в жизни не встречалась ему такая собака. Шерсть у нее была совсем короткая, кровь показывалась на ее мягком теле от малейшей царапины. И где пушистый мех, который так мешает в драках? Зубы Белого Клыка без всякого труда впивались в податливое тело бульдога, который, судя по всему, совсем не умел защищаться. И почему он не визжит, не лает, как делают все собаки в таких случаях? Если не считать глухого рычания, бульдог терпел укусы молча и ни на минуту не прекращал погони за противником.

Чероки нельзя было упрекнуть в неповоротливости. Он вертелся и сновал из стороны в сторону, но Белый Клык все-таки ускользал от него. Чероки тоже был сбит с толку. Ему еще ни разу не приходилось драться с собакой, которая не подпускала бы его к себе. Желание сцепиться друг с другом до сих пор всегда было обоюдным. Но эта собака все время держалась на расстоянии, прыгала взад и вперед и увертывалась от него. И, даже рванув Чероки зубами, она сейчас же разжимала челюсти и отскакивала прочь.

А Белый Клык никак не мог добраться до горла своего противника. Бульдог был слишком мал ростом; кроме того, выдающаяся вперед челюсть служила ему хорошей защитой. Белый Клык бросался на него и отскакивал в сторону, ухитряясь не получить ни одной царапины, а количество ран на теле Чероки все росло и росло. Голова и шея у него были располосованы с обеих сторон, из ран хлестала кровь, но Чероки не проявлял ни малейших признаков беспокойства. Он все так же упорно, так же добросовестно гонялся за Белым Клыком и за все это время остановился всего лишь раз, чтобы недоуменно посмотреть на людей и помахать обрубком хвоста в знак своей готовности продолжать драку.

В эту минуту Белый Клык налетел на Чероки и, рванув его за ухо, и без того изодранное в клочья, отскочил в сторону. Начиная сердиться, Чероки снова пустился в погоню, бегая внутри круга, который описывал Белый Клык, и стараясь вцепиться мертвой хваткой ему в горло. Бульдог промахнулся на самую малость, и Белый Клык, вызвав громкое одобрение толпы, спас себя только тем, что сделал неожиданный прыжок в противоположную сторону.

Время шло. Белый Клык плясал и вертелся около Чероки, то и дело кусая его и сейчас же отскакивая прочь. А бульдог с мрачной настойчивостью продолжал бегать за ним. Рано или поздно, а он добьется своего и, схватив Белого Клыка за горло, решит исход боя. Пока же ему не оставалось ничего другого, как терпеливо переносить все нападения противника. Его короткие уши повисли бахромой, шея и плечи покрылись множеством ран, и даже губы у него были разодраны и залиты кровью, – и все это наделали молниеносные укусы Белого Клыка, которых нельзя было ни предвидеть, ни избежать.

Много раз Белый Клык пытался сбить Чероки с ног, но разница в росте была слишком велика между ними. Чероки был коренастый, приземистый. И на этот раз счастье изменило Белому Клыку. Прыгая и вертясь юлой около Чероки, он улучил минуту, когда противник, не успев сделать крутой поворот, отвел голову в сторону и оставил плечо незащищенным. Белый Клык кинулся вперед, но его собственное плечо пришлось гораздо выше плеча противника, он не смог удержаться и со всего размаху перелетел через его спину. И впервые за всю боевую карьеру Белого Клыка люди стали свидетелями того, как «бойцовый волк» не сумел устоять на ногах. Он извернулся в воздухе, как кошка, и только это помешало ему упасть навзничь. Он грохнулся на бок и в следующее же мгновение опять стоял на ногах, но зубы Чероки уже впились ему в горло.

Хватка была не совсем удачная, она пришлась слишком низко, ближе к груди, но Чероки не разжимал челюстей. Белый Клык заметался из стороны в сторону, пытаясь стряхнуть с себя бульдога. Эта волочащаяся за ним тяжесть доводила его до бешенства. Она связывала его движения, лишала его свободы, как будто он попал в капкан. Его инстинкт восставал против этого. Он не помнил себя. Жажда жизни овладела им. Его тело властно требовало свободы. Мозг, разум не участвовали в этой борьбе, отступив перед слепой тягой к жизни, к движению – прежде всего к движению, ибо в нем и проявляется жизнь.

Не останавливаясь ни на секунду, Белый Клык кружился, прыгал вперед, назад, силясь стряхнуть пятидесятифунтовый груз, повисший у него на шее. А бульдогу было важно только одно: не разжимать челюстей. Изредка, когда ему удавалось на одно мгновение коснуться лапами земли, он пытался сопротивляться Белому Клыку и тут же описывал круг в воздухе, повинуясь каждому движению обезумевшего противника. Чероки поступал так, как велел ему инстинкт. Он знал, что поступает правильно, что разжимать челюсти нельзя, и по временам вздрагивал от удовольствия. В такие минуты он даже закрывал глаза и, не считаясь с болью, позволял Белому Клыку крутить себя то вправо, то влево. Все это не имело значения. Сейчас Чероки важно было одно: не разжимать зубов, и он не разжимал их.

Белый Клык перестал метаться, только окончательно выбившись из сил. Он уже ничего не мог сделать, ничего не мог понять. Ни разу за всю его жизнь ему не приходилось испытывать ничего подобного. Собаки, с которыми он дрался раньше, вели себя совершенно по-другому. С ними надо было действовать так: вцепился, рванул зубами, отскочил, вцепился, рванул зубами, отскочил. Тяжело дыша, Белый Клык полулежал на земле. Не разжимая зубов, Чероки налегал на него всем телом, пытаясь повалить навзничь. Белый Клык сопротивлялся и чувствовал, как челюсти бульдога, словно жуя его шкуру, передвигаются все выше и выше. С каждой минутой они приближались к горлу. Бульдог действовал расчетливо: стараясь не упустить захваченного, он пользовался малейшей возможностью захватить больше. Такая возможность предоставлялась ему, когда Белый Клык лежал спокойно, но лишь только тот начинал рваться, бульдог сразу сжимал челюсти.

Белый Клык мог дотянуться только до загривка Чероки. Он запустил ему зубы повыше плеча, но перебирать ими, как бы жуя шкуру, не смог – этот способ был незнаком ему, да и челюсти его не были приспособлены для такой хватки. Он судорожно рвал Чероки зубами и вдруг почувствовал, что положение их изменилось. Чероки опрокинул его на спину и, все еще не разжимая челюстей, ухитрился встать над ним. Белый Клык согнул задние ноги и, как кошка, начал рвать когтями своего врага. Чероки рисковал остаться с распоротым брюхом и спасся только тем, что прыгнул в сторону, под прямым углом к Белому Клыку.

Высвободиться из его хватки было немыслимо. Она сковывала с неумолимостью судьбы. Зубы Чероки медленно передвигались вверх, вдоль вены. Белого Клыка оберегали от смерти только широкие складки кожи и густой мех на шее. Чероки забил себе всю пасть его шкурой, но это не мешало ему пользоваться малейшей возможностью, чтобы захватить ее еще больше. Он душил Белого Клыка, и дышать тому с каждой минутой становилось все труднее и труднее.

Борьба, по-видимому, приближалась к концу. Те, кто ставил на Чероки, были вне себя от восторга и предлагали чудовищные пари. Сторонники Белого Клыка приуныли и отказывались поставить десять против одного и двадцать против одного. Но нашелся один человек, который рискнул принять пари в пятьдесят против одного. Это был Красавчик Смит. Он вошел в круг и, показав на Белого Клыка пальцем, стал презрительно смеяться над ним. Это возымело свое действие. Белый Клык обезумел от ярости. Он собрал последние силы и поднялся на ноги. Но стоило ему заметаться по кругу с пятидесятифунтовым грузом, повисшим у него на шее, как эта ярость уступила место ужасу. Жажда жизни снова овладела им, и разум в нем погас, подчиняясь велениям тела. Он бегал по кругу, спотыкаясь, падая и снова поднимаясь, взвивался на дыбы, вскидывал своего врага вверх, и все-таки все его попытки стряхнуть с себя цепкую смерть были тщетны.

Наконец Белый Клык опрокинулся навзничь, и бульдог сразу же перехватил зубами еще выше и, забирая его шкуру пастью, почти не давал ему перевести дух. Гром аплодисментов приветствовал победителя, из толпы кричали: «Чероки! Чероки!» Бульдог рьяно завилял обрубком хвоста. Но аплодисменты не помешали ему. Хвост и массивные челюсти действовали совершенно независимо друг от друга. Хвост ходил из стороны в сторону, а челюсти все сильнее и сильнее сдавливали Белому Клыку горло.

И тут зрители отвлеклись от этой забавы. Вдали послышались крики погонщиков собак, звон колокольчиков. Все, кроме Красавчика Смита, насторожились, решив, что нагрянула полиция. Но на дороге вскоре показались двое мужчин, бежавших рядом с нартами. Они направлялись не из города, а в город, возвращаясь, по всей вероятности, из какой-нибудь разведочной экспедиции. Увидев собравшуюся толпу, незнакомцы остановили собак и подошли узнать, что тут происходит.

Один из них был высокий молодой человек; его гладко выбритое лицо раскраснелось от быстрого движения на морозе. Другой, погонщик, был ниже ростом и с усами.

Белый Клык прекратил борьбу. Время от времени он начинал судорожно биться, но теперь всякое сопротивление было бесцельно. Безжалостные челюсти бульдога все сильнее сдавливали ему горло, воздуху не хватало, дыхание его становилось все прерывистее. Чероки давно прокусил бы ему вену, если бы его зубы с самого начала не пришлись так близко к груди. Он перехватывал ими все выше, подбираясь к горлу, но на это уходило много времени, к тому же пасть его была вся забита толстыми складками шкуры Белого Клыка.

Тем временем зверская жестокость Красавчика Смита вытеснила в нем последние остатки разума. Увидев, что глаза Белого Клыка уже заволакивает пеленой, он понял, что бой проигран. Словно сорвавшись с цепи, он бросился к Белому Клыку и начал яростно бить его ногами. Зрители закричали, послышался свист, но тем дело и ограничилось. Не обращая внимания на эти протесты, Красавчик Смит продолжал бить Белого Клыка. Но вдруг в толпе произошло какое-то движение: высокий молодой человек пробирался вперед, бесцеремонно расталкивая всех направо и налево. Он вошел в круг как раз в ту минуту, когда Красавчик Смит заносил правую ногу для очередного удара; перенеся всю тяжесть на левую, он находился в состоянии неустойчивого равновесия. В это мгновение молодой человек с сокрушительной силой ударил его кулаком по лицу. Красавчик Смит не удержался и, подскочив в воздухе, рухнул на снег.

Молодой человек повернулся к толпе.

– Трусы! – закричал он. – Мерзавцы!

Он не помнил себя от гнева, того гнева, которым загорается только здравомыслящий человек. Его серые глаза сверкали стальным блеском. Красавчик Смит встал и боязливо двинулся к нему. Незнакомец не понял его намерения. Не подозревая, что перед ним отчаянный трус, он решил, что Красавчик Смит хочет драться, и, крикнув: «Мерзавец!» – вторично опрокинул его навзничь. Красавчик Смит сообразил, что лежать на снегу безопаснее, и уже не делал больше попыток подняться на ноги.

– Мэтт, помогите-ка мне! – сказал незнакомец погонщику, который вместе с ним вошел в круг.

Оба они нагнулись над собаками. Мэтт приготовился оттащить Белого Клыка в сторону, как только Чероки ослабит свою мертвую хватку. Молодой человек стал разжимать зубы бульдогу. Но все его усилия были напрасны. Стараясь разомкнуть ему челюсти, он не переставал повторять вполголоса: «Мерзавцы!»

Зрители заволновались, и кое-кто уже начинал протестовать против такого непрошеного вмешательства. Но стоило незнакомцу поднять голову и посмотреть на толпу, как протестующие голоса смолкли.

– Мерзавцы вы этакие! – крикнул он снова и принялся за дело.

– Нечего и стараться, мистер Скотт. Так мы их никогда не растащим, – сказал наконец Мэтт.

Они выпрямились и осмотрели сцепившихся собак.

– Крови вышло немного, – сказал Мэтт, – до горла еще не успел добраться.

– Того и гляди доберется, – ответил Скотт. – Видали? Еще выше перехватил.

Волнение молодого человека и его страх за участь Белого Клыка росли с каждой минутой. Он ударил Чероки по голове – раз, другой. Но это не помогло. Чероки завилял обрубком хвоста в знак того, что, прекрасно понимая смысл этих ударов, он все же исполнит свой долг до конца и не разожмет челюстей.

– Помогите кто-нибудь! – крикнул Скотт, в отчаянии обращаясь к толпе.

Но ни один человек не двинулся с места. Зрители начинали подтрунивать над ним и засыпали его целым градом язвительных советов.

– Всуньте ему что-нибудь в пасть, – посоветовал Мэтт.

Скотт схватился за кобуру, висевшую у него на поясе, вынул револьвер и попробовал просунуть дуло между сжатыми челюстями бульдога. Он старался изо всех сил, слышно было, как сталь скрипит о стиснутые зубы Чероки. Они с погонщиком стояли на коленях, нагнувшись над собаками.

Тим Кинен шагнул в круг. Подойдя к Скотту, он тронул его за плечо и проговорил угрожающим тоном:

– Не сломайте ему зубов, незнакомец.

– Не зубы, так шею сломаю, – ответил Скотт, продолжая всовывать револьверное дуло в пасть Чероки.

– Говорю вам, не сломайте зубов! – еще настойчивее повторил Тим Кинен.

Но если он рассчитывал запугать Скотта, это ему не удалось.

Продолжая орудовать револьвером, Скотт поднял голову и хладнокровно спросил:

– Ваша собака?

Тим Кинен буркнул что-то себе под нос.

– Тогда разожмите ей зубы.

– Вот что, друг любезный, – со злобой заговорил Тим, – это не так просто, как вам кажется. Я не знаю, что тут делать.

– Тогда убирайтесь, – последовал ответ, – и не мешайте мне. Видите, я занят.

Тим Кинен не уходил, но Скотт уже не обращал на него никакого внимания. Он кое-как втиснул бульдогу дуло между зубами и теперь старался просунуть его дальше, чтобы оно вышло с другой стороны.

Добившись этого, Скотт начал осторожно, потихоньку разжимать бульдогу челюсти, а Мэтт тем временем освобождал из его пасти складки шкуры Белого Клыка.

– Держите свою собаку! – скомандовал Скотт Тиму.

Хозяин Чероки послушно нагнулся и обеими руками схватил бульдога.

– Ну! – крикнул Скотт, сделав последнее усилие.

Собак растащили в разные стороны. Бульдог отчаянно сопротивлялся.

– Уведите его, – приказал Скотт, и Тим Кинен увел Чероки в толпу.

Белый Клык попытался встать – раз, другой. Но ослабевшие ноги подогнулись под ним, и он медленно повалился на снег. Его полузакрытые глаза потускнели, нижняя челюсть отвисла, язык вывалился наружу… Задушенная собака. Мэтт осмотрел его.

– Чуть жив, – сказал он, – но дышит все-таки.

Красавчик Смит встал и подошел взглянуть на Белого Клыка.

– Мэтт, сколько стоит хорошая ездовая собака? – спросил Скотт.

Погонщик подумал с минуту и ответил, не поднимаясь с колен:

– Триста долларов.

– Ну, а такая, на которой живого места не осталось? – И Скотт ткнул Белого Клыка ногой.

– Половину, – решил погонщик.

Скотт повернулся к Красавчику Смиту.

– Слышали вы, зверь? Я беру у вас собаку и плачу за нее полтораста долларов.

Он открыл бумажник и отсчитал эту сумму. Красавчик Смит заложил руки за спину, отказываясь взять протянутые ему деньги.

– Не продаю, – сказал он.

– Нет, продаете, – заявил Скотт, – потому что я покупаю. Получите деньги. Собака моя.

Все еще держа руки за спиной, Красавчик Смит попятился назад. Скотт шагнул к нему и замахнулся кулаком.

Красавчик Смит втянул голову в плечи.

– Собака моя… – начал было он.

– Вы потеряли все права на эту собаку, – перебил его Скотт. – Возьмете деньги или мне ударить вас еще раз?

– Хорошо, хорошо, – испуганно забормотал Красавчик Смит. – Но вы меня принуждаете. Этой собаке цены нет. Я не позволю себя грабить. У каждого человека есть свои права.

– Верно, – ответил Скотт, передавая ему деньги. – У всякого человека есть свои права. Но вы не человек, а зверь.

– Дайте мне только вернуться в Доусон, – пригрозил ему Красавчик Смит, – там я найду на вас управу.

– Посмейте только рот открыть, я вас живо из Доусона выпровожу! Поняли?

Красавчик Смит пробормотал что-то невнятное.

– Поняли? – крикнул Скотт, рассвирепев.

– Да, – буркнул Красавчик Смит, попятившись от него.

– Как?

– Да, сэр! – рявкнул Красавчик Смит.

– Осторожнее! Он кусается! – крикнул кто-то, и в толпе захохотали.

Скотт повернулся к Красавчику Смиту спиной и подошел к погонщику, который все еще возился с Белым Клыком.

Кое-кто из зрителей уже уходил, другие собирались кучками, поглядывая на Скотта и переговариваясь между собой.

К одной из этих групп подошел Тим Кинен.

– Что это за птица? – спросил он.

– Уидон Скотт, – ответил кто-то.

– Какой такой Уидон Скотт?

– Да инженер с приисков. Он среди здешних заправил свой человек. Если не хочешь нажить неприятностей, держись от него подальше. Ему сам начальник приисков друг-приятель.

– Я сразу понял, что это важная персона, – сказал Тим Кинен. – Нет, думаю, с таким лучше не связываться.

Глава 5

Неукротимый

– Нет! Ничего тут не поделаешь! – безнадежным тоном сказал Уидон Скотт.

Он опустился на ступеньку и посмотрел на погонщика, который так же безнадежно пожал плечами.

Оба перевели взгляд на Белого Клыка. Весь ощетинившись и злобно рыча, он рвался с цепи, стараясь добраться до собак, выпряженных из нарт. Собаки же, получив изрядное количество наставлений от Мэтта – наставлений, подкрепленных палкой, понимали, что с Белым Клыком лучше не связываться.

Сейчас они лежали в сторонке и, казалось, совершенно забыли о его существовании.

– Да-а, он волк, а волка не приручишь, – сказал Уидон Скотт.

– Кто его знает? – возразил Мэтт. – Может, в нем от собаки больше, чем от волка. Но в чем я уверен, с того меня уж не собьешь.

Погонщик замолчал и с таинственным видом кивнул в сторону Лосиной горы.

– Ну, не заставляйте себя просить, – резко проговорил Скотт, так и не дождавшись продолжения, – выкладывайте, в чем дело.

Погонщик ткнул большим пальцем через плечо, показывая на Белого Клыка.

– Волк он или собака – это неважно, а только его пробовали приручить.

– Быть того не может!

– Я вам говорю – пробовали. Он и в упряжке ходил. Вы посмотрите поближе. У него стертые места на груди.

– Правильно, Мэтт! До того как попасть к Красавчику Смиту, он ходил в упряжке.

– А почему бы ему не походить в упряжке и у нас?

– А в самом деле! – воскликнул Скотт.

Но появившаяся было надежда сейчас же угасла, и он сказал, покачивая головой:

– Мы его держим уже две недели, а он, кажется, еще злее стал.

– Давайте спустим его с цепи – посмотрим, что получится, – предложил Мэтт.

Скотт недоверчиво взглянул на него.

– Да, да! – продолжал Мэтт. – Я знаю, что вы это уже пробовали, так попробуйте еще раз, только не забудьте взять палку.

– Хорошо, но теперь я поручу это вам.

Погонщик вооружился палкой и подошел к сидевшему на привязи Белому Клыку. Тот следил за палкой, как лев следит за бичом укротителя.

– Смотрите, как на палку уставился, – сказал Мэтт. – Это хороший признак. Значит, пес не так уж глуп. Не посмеет броситься на меня, пока я с палкой. Не бешеный же он, в конце концов.

Как только рука человека приблизилась к шее Белого Клыка, он ощетинился и с рычанием припал к земле. Не спуская глаз с руки Мэтта, он в то же время следил за палкой, занесенной над его головой. Мэтт быстро отстегнул цепь с ошейника и шагнул назад.

Белому Клыку не верилось, что он очутился на свободе. Многие месяцы прошли с тех пор, как им завладел Красавчик Смит, и за все это время его спускали с цепи только для драк с собаками, а потом опять сажали на привязь.

Что ему было делать со своей свободой? А вдруг боги снова замыслили какую-нибудь дьявольскую штуку?

Белый Клык сделал несколько медленных, осторожных шагов, каждую минуту ожидая нападения. Он не знал, как вести себя, настолько непривычна была эта свобода. На всякий случай лучше держаться подальше от наблюдающих за ним богов и отойти за угол хижины. Так он и сделал, и все обошлось благополучно.

Озадаченный этим, Белый Клык вернулся обратно и, остановившись футах в десяти от людей, настороженно уставился на них.

– А не убежит? – спросил новый хозяин.

Мэтт пожал плечами.

– Рискнем! Риск – благородное дело.

– Бедняга! Больше всего он нуждается в человеческой ласке, – с жалостью пробормотал Скотт и вошел в хижину. Он вынес оттуда кусок мяса и швырнул его Белому Клыку. Тот отскочил в сторону и стал недоверчиво разглядывать кусок издали.

– Назад, Майор! – крикнул Мэтт, но было уже поздно.

Майор кинулся к мясу, и в ту минуту, когда кусок уже был у него в зубах, Белый Клык налетел и сбил его с ног. Мэтт бросился к ним, но Белый Клык сделал свое дело быстро. Майор с трудом привстал, и кровь, хлынувшая у него из горла, красной лужей расползлась по снегу.

– Жалко Майора, но поделом ему, – поспешно сказал Скотт.

Но Мэтт уже занес ногу, чтобы ударить Белого Клыка. Быстро один за другим последовали прыжок, лязг зубов и громкий крик боли.

Свирепо рыча, Белый Клык отполз назад, а Мэтт нагнулся и стал осматривать свою прокушенную ногу.

– Цапнул все-таки, – сказал он, показывая на разорванную штанину и нижнее белье, на котором расплывался кровавый круг.

– Я же говорил вам, что это безнадежно, – упавшим голосом проговорил Скотт. – Я об этой собаке много думал, не выходит она у меня из головы. Ну что ж, ничего другого не остается.

С этими словами он нехотя вынул из кармана револьвер и, осмотрев барабан, убедился, что пули в нем есть.

– Послушайте, мистер Скотт, – взмолился Мэтт, – чего только этой собаке не пришлось испытать! Нельзя же требовать, чтобы она сразу превратилась в ангелочка. Дайте ей срок.

– Полюбуйтесь на Майора, – ответил Скотт.

Погонщик взглянул на искалеченную собаку. Она валялась на снегу в луже крови и была, по-видимому, при последнем издыхании.

– Поделом ему. Вы же сами так сказали, мистер Скотт. Позарился на чужой кусок – значит, спета его песенка. Этого следовало ожидать. Я и гроша ломаного не дам за собаку, которая отдаст свой корм без боя.

– Ну, а вы сами, Мэтт? Собаки собаками, но всему должна быть мера.

– И мне поделом, – не сдавался Мэтт. – За что, спрашивается, я его ударил? Вы же сами сказали, что он прав. Значит, не за что было его бить.

– Мы сделаем доброе дело, застрелив эту собаку, – настаивал Скотт. – Нам ее не приручить!

– Послушайте, мистер Скотт. Дадим ему, бедняге, показать себя. Ведь он черт знает что вытерпел, прежде чем попасть к нам. Давайте попробуем. А если он не оправдает нашего доверия, я его сам застрелю.

– Да мне вовсе не хочется его убивать, – ответил Скотт, пряча револьвер. – Пусть побегает на свободе, и посмотрим, чего от него можно добиться добром. Вот я сейчас попробую.

Он подошел к Белому Клыку и заговорил с ним мягким, успокаивающим голосом.

– Возьмите палку на всякий случай! – предостерег его Мэтт.

Скотт отрицательно покачал головой и продолжал говорить, стараясь завоевать доверие Белого Клыка.

Белый Клык насторожился. Ему грозила опасность. Он загрыз собаку этого бога, укусил его товарища. Чего же теперь ждать, кроме сурового наказания? И все-таки он не смирился. Шерсть на нем встала дыбом, все тело напряглось, он оскалил зубы и зорко следил за человеком, приготовившись ко всякой неожиданности. В руках у Скотта не было палки, и Белый Клык подпустил его к себе совсем близко. Рука бога стала опускаться над его головой. Белый Клык съежился и припал к земле. Вот где таится опасность и предательство! Руки богов с их непререкаемой властью и коварством были ему хорошо известны. Кроме того, он по-прежнему не выносил прикосновения к своему телу. Он зарычал еще злее и пригнулся к земле еще ниже, а рука все продолжала опускаться. Он не хотел кусать эту руку и терпеливо переносил опасность, которой она грозила, до тех пор, пока мог бороться с инстинктом – с ненасытной жаждой жизни.

Уидон Скотт был уверен, что всегда успеет вовремя отдернуть руку. Но тут ему довелось испытать на себе, как Белый Клык умеет разить с меткостью и стремительностью змеи, развернувшей свои кольца.

Скотт вскрикнул от неожиданности и схватил прокушенную правую руку левой рукой. Мэтт громко выругался и подскочил к нему. Белый Клык отполз назад, весь ощетинившись, скаля зубы и угрожающе поглядывая на людей. Теперь уж, наверное, его ждут побои, не менее страшные, чем те, которые приходилось выносить от Красавчика Смита.

– Что вы делаете? – вдруг крикнул Скотт. А Мэтт уже успел сбегать в хижину и появился на пороге с ружьем в руках.

– Ничего особенного, – медленно, с напускным спокойствием проговорил он. – Хочу сдержать свое обещание. Сказал, что застрелю собаку, значит, застрелю.

– Нет, не застрелите.

– Нет, застрелю! Вот смотрите.

Теперь настала очередь Уидона Скотта вступиться за Белого Клыка, как вступился за него несколько минут назад укушенный Мэтт.

– Вы сами предлагали испытать его, так испытайте! Мы же только начали, нельзя сразу бросать дело. Я сам виноват. И… посмотрите-ка на него!

Глядя на них из-за угла хижины, Белый Клык рычал с такой яростью, что кровь стыла в жилах, но ярость его вызывал не Скотт, а погонщик.

– Ну что ты скажешь! – воскликнул Мэтт.

– Видите, какой он понятливый! – торопливо продолжал Скотт. – Он не хуже нас с вами знает, что такое огнестрельное оружие. С такой умной собакой стоит повозиться. Оставьте ружье.

– Ладно. Давайте попробуем. – И Мэтт прислонил ружье к штабелю дров. – Да нет! Вы только полюбуйтесь на него! – воскликнул он в ту же минуту.

Белый Клык успокоился и перестал ворчать.

– Попробуйте еще раз. Следите за ним.

Мэтт взял ружье, и Белый Клык снова зарычал. Мэтт отошел от ружья – Белый Клык спрятал зубы.

– Ну, еще раз. Это просто интересно!

Мэтт взял ружье и стал медленно поднимать его к плечу. Белый Клык сразу же зарычал, и рычание его становилось все громче и громче по мере того, как ружье поднималось кверху. Но не успел Мэтт навести на него дуло, как он отпрыгнул в сторону и скрылся за углом хижины. На прицеле у Мэтта был белый снег, а место, где только что стояла собака, опустело.

Погонщик медленно отставил ружье, повернулся и посмотрел на своего хозяина.

– Правильно, мистер Скотт. Пес слишком умен. Жалко его убивать.

Глава 6

Новая наука

Увидев приближающегося Уидона Скотта, Белый Клык ощетинился и зарычал, давая этим понять, что не потерпит расправы над собой. С тех пор как он прокусил Скотту руку, которая была теперь забинтована и висела на перевязи, прошли сутки. Белый Клык помнил, что боги иногда откладывают наказание, и сейчас ждал расплаты за свой проступок. Иначе не могло и быть. Он совершил святотатство: впился зубами в священное тело бога, притом белокожего бога. По опыту, который остался у него от общения с богами, Белый Клык знал, какое суровое наказание грозит ему.

Бог сел в нескольких шагах от него. В этом еще не было ничего страшного – обычно они наказывают стоя. Кроме того, у этого бога не было ни палки, ни хлыста, ни ружья, да и сам Белый Клык находился на свободе. Ничто его не удерживало – ни цепь, ни ремень с палкой, и он мог спастись бегством прежде, чем бог успеет встать на ноги. А пока что надо подождать и посмотреть, что будет дальше.

Бог сидел совершенно спокойно, не делая попыток встать с места, и злобный рев Белого Клыка постепенно перешел в глухое ворчание, а потом и ворчание смолкло. Тогда бог заговорил, и при первых же звуках его голоса шерсть на загривке у Белого Клыка поднялась дыбом, в горле снова заклокотало. Но бог продолжал говорить все так же спокойно, не делая никаких резких движений. Белый Клык рычал в унисон с его голосом, и между словами и рычанием установился согласный ритм. Но речь человека лилась без конца. Он говорил так, как еще никто никогда не говорил с Белым Клыком. В мягких, успокаивающих словах слышалась нежность, и эта нежность находила какой-то отклик в Белом Клыке. Невольно, вопреки всем предостережениям инстинкта, он почувствовал доверие к своему новому богу. В нем родилась уверенность в собственной безопасности – в том, в чем ему столько раз приходилось разубеждаться при общении с людьми.

Бог говорил долго, а потом встал и ушел. Когда же он снова появился на пороге хижины, Белый Клык подозрительно осмотрел его. В руках у него не было ни хлыста, ни палки, ни оружия. И здоровая рука его не пряталась за спину. Он сел на то же самое место в нескольких шагах от Белого Клыка и протянул ему мясо. Навострив уши, Белый Клык недоверчиво оглядел кусок, ухитряясь смотреть одновременно и на него и на бога, и приготовился отскочить в сторону при первом же намеке на опасность.

Но наказание все еще откладывалось. Бог протягивал ему еду – только и всего. Мясо как мясо, ничего страшного в нем не было. Но Белый Клык все еще сомневался и не взял протянутого куска, хотя рука Скотта подвигалась все ближе и ближе к его носу. Боги мудры – кто знает, какое коварство таится в этой безобидной с виду подачке? По своему прошлому опыту, особенно когда приходилось иметь дело с женщинами, Белый Клык знал, что мясо и наказание сплошь и рядом имели между собой тесную и неприятную связь.

В конце концов бог бросил мясо на снег, к ногам Белого Клыка. Тот тщательно обнюхал подачку, не глядя на нее, – глаза его были устремлены на бога. Ничего плохого не произошло. Тогда он взял кусок в зубы и проглотил его. Но и тут все обошлось благополучно. Бог предлагал ему другой кусок. И во второй раз Белый Клык отказался принять его из рук, и бог снова бросил мясо на снег. Так повторилось несколько раз. Но наступило время, когда бог отказался бросить мясо. Он держал кусок и настойчиво предлагал Белому Клыку взять подачку у него из рук.

Мясо было вкусное, а Белый Клык проголодался. Мало-помалу, с бесконечной осторожностью, он подошел ближе и наконец решился взять кусок из человеческих рук. Не спуская глаз с бога, Белый Клык вытянул шею и прижал уши, шерсть у него на загривке встала дыбом, в горле клокотало глухое рычание, как бы предостерегающее человека, что шутки сейчас неуместны. Белый Клык съел кусок, и ничего с ним не случилось. И так мало-помалу он съел все мясо, и все-таки с ним ничего не случилось. Значит, наказание откладывалось.

Белый Клык облизнулся и стал ждать, что будет дальше. Бог продолжал говорить. В голосе его слышалась ласка – то, о чем Белый Клык не имел до сих пор никакого понятия. И ласка эта будила в нем неведомые до сих пор ощущения. Он почувствовал странное спокойствие, словно удовлетворялась какая-то его потребность, заполнялась какая-то пустота в его существе. Потом в нем снова проснулся инстинкт, и прошлый опыт снова послал ему предостережение. Боги хитры: трудно угадать, какой путь они выберут, чтобы добиться своих целей.

Так и есть! Коварная рука тянется все дальше и дальше и опускается над его головой. Но бог продолжает говорить. Голос его звучит мягко и успокаивающе. Несмотря на угрозу, которую таит в себе рука, голос внушает доверие, но несмотря на всю мягкость голоса, рука внушает страх. Противоположные чувства и ощущения боролись в Белом Клыке. Казалось, он упадет замертво, раздираемый на части враждебными силами, ни одна из которых не получала перевеса в этой борьбе только потому, что он прилагал неимоверные усилия, чтобы обуздать их.

И Белый Клык пошел на сделку с самим собой: он рычал, прижимал уши, но не делал попыток ни укусить Скотта, ни убежать от него. Рука опускалась. Расстояние между ней и головой Белого Клыка становилось все меньше и меньше. Вот она коснулась вставшей дыбом шерсти. Белый Клык припал к земле. Рука последовала за ним, прижимаясь плотнее и плотнее. Съежившись, чуть ли не дрожа, он все еще сдерживал себя. Он испытывал муку от прикосновения этой руки, насиловавшей его инстинкты. Он не мог забыть в один день все то зло, которое причинили ему человеческие руки. Но такова была воля бога, и он делал все возможное, чтобы заставить себя подчиниться ей.

Рука поднялась и снова опустилась, лаская и гладя его. Так повторилось несколько раз, но стоило только руке подняться, как поднималась и шерсть на спине у Белого Клыка. И каждый раз, как рука опускалась, уши его прижимались к голове и в горле начинало клокотать рычание. Белый Клык рычал, предупреждая бога, что готов отомстить за боль, которую ему причинят. Кто знает, когда наконец обнаружатся истинные намерения бога! В любую минуту его мягкий, внушающий такое доверие голос может перейти в гневный крик, а эти нежные, ласкающие пальцы сожмутся, как тиски, и лишат Белого Клыка всякой возможности сопротивляться наказанию.

Но слова бога были по-прежнему ласковы, а рука его все так же поднималась и снова касалась Белого Клыка, и в этих прикосновениях не было ничего враждебного. Белый Клык испытывал двойственное чувство. Инстинкт восставал против такого обращения, оно стесняло его, шло наперекор его стремлению к свободе. И все-таки физической боли он не испытывал. Наоборот, эти прикосновения были даже приятны. Мало-помалу рука бога передвинулась к его ушам и стала осторожно почесывать их; приятное ощущение как будто даже усилилось. Но страх не оставлял Белого Клыка; он все так же настораживался, ожидая чего-то недоброго и испытывая попеременно то страдание, то удовольствие, в зависимости от того, какое из этих чувств одерживало в нем верх.

– Ах, черт возьми!

Эти слова вырвались у Мэтта. Он вышел из хижины с засученными рукавами, неся в руках таз с грязной водой, и только хотел выплеснуть ее на снег, как вдруг увидел, что Уидон Скотт ласкает Белого Клыка.

При первых же звуках его голоса Белый Клык отскочил назад и свирепо зарычал.

Мэтт посмотрел на своего хозяина, неодобрительно и сокрушенно покачав головой.

– Вы меня извините, мистер Скотт, но, ей-богу, в вас сидят по крайней мере семнадцать дураков, и каждый орудует на свой лад.

Уидон Скотт улыбнулся с видом превосходства, встал и нагнулся над Белым Клыком. Он ласково заговорил с ним, потом медленно протянул руку и снова начал гладить его по голове. Белый Клык терпеливо сносил это поглаживание, но смотрел он – смотрел во все глаза – не на того, кто его ласкал, а на Мэтта, стоявшего в дверях хижины.

– Может быть, из вас и получился первоклассный инженер, мистер Скотт, – разглагольствовал погонщик, – но, я считаю, вы многое утратили в жизни: вам бы следовало в детстве удрать из дому и поступить в цирк.

Белый Клык зарычал, услышав голос Мэтта, но на этот раз уже не отскочил от руки, ласково гладившей его по голове и по шее.

И это было началом конца прежней жизни, конца прежнего царства ненависти. Для Белого Клыка началась новая, непостижимо прекрасная жизнь. В этом деле от Уидона Скотта требовалось много терпения и ума. А Белый Клык должен был преодолеть веления инстинкта, пойти наперекор собственному опыту, отказаться от всего, чему научила его жизнь.

Прошлое не только не вмещало всего нового, что ему пришлось узнать теперь, но опровергало это новое. Короче говоря, от Белого Клыка требовалось неизмеримо большее умение разбираться в окружающей обстановке, чем то, с которым он пришел из Северной глуши и добровольно подчинился власти Серого Бобра. В то время он был всего-навсего щенком, еще не сложившимся, готовым принять любую форму под руками жизни. Но теперь все шло по-иному. Прошлая жизнь обработала Белого Клыка слишком усердно; она ожесточила его, превратила в свирепого, неукротимого бойцового волка, который никого не любил и не пользовался ничьей любовью. Переродиться – значило для него пройти через полный внутренний переворот, отбросить все прежние навыки, – и это требовалось от него теперь, когда молодость была позади, когда гибкость была утрачена и мягкая ткань приобрела несокрушимую твердость, стала узловатой, неподатливой, как железо, а инстинкты раз и навсегда установили потребности и законы поведения.

И все-таки новая обстановка, в которой очутился Белый Клык, опять взяла его в обработку. Она смягчала в нем ожесточенность, лепила из него иную, более совершенную форму. В сущности говоря, все зависело от Уидона Скотта. Он добрался до самых глубин натуры Белого Клыка и лаской вызвал к жизни все те чувства, которые дремали и уже наполовину заглохли в нем. Так Белый Клык узнал, что такое любовь. Она заступила место склонности – самого теплого чувства, доступного ему в общении с богами.

Но любовь не может прийти в один день. Возникнув из склонности, она развивалась очень медленно. Белому Клыку нравился его вновь обретенный бог, и он не убегал от него, хотя все время оставался на свободе. Жить у нового бога было несравненно лучше, чем в клетке у Красавчика Смита; кроме того, Белый Клык не мог обойтись без божества. Чувствовать над собой человеческую власть стало для него необходимостью. Печать зависимости от человека осталась на Белом Клыке с тех далеких дней, когда он покинул Северную глушь и подполз к ногам Серого Бобра, покорно ожидая побоев. Эта неизгладимая печать снова была наложена на него, когда он во второй раз вернулся из Северной глуши после голодовки и почувствовал запах рыбы в поселке Серого Бобра.

И Белый Клык остался у своего нового хозяина, потому, что он не мог обходиться без божества, и потому, что Уидон Скотт был лучше Красавчика Смита. В знак преданности он взял на себя обязанности сторожа при хозяйском добре. Он бродил вокруг хижины, когда ездовые собаки уже спали, и первому же запоздалому гостю Скотта пришлось отбиваться от него палкой до тех пор, пока на выручку не прибежал сам хозяин. Но Белый Клык вскоре научился отличать воров от честных людей, понял, как много значат походка и поведение.

Человека, который твердой поступью шел прямо к дверям, он не трогал, хотя и не переставал зорко следить за ним, пока дверь не открывалась и благонадежность посетителя не получала подтверждения со стороны хозяина. Но тот, кто пробирался крадучись, окольными путями, стараясь не попасться на глаза, – тот не знал пощады от Белого Клыка и пускался в поспешное и позорное бегство.

Уидон Скотт задался целью вознаградить Белого Клыка за все то, что ему пришлось вынести, вернее – искупить грех, в котором человек был повинен перед ним. Это стало для Скотта делом принципа, делом совести. Он чувствовал, что люди остались в долгу перед Белым Клыком и долг этот надо выплатить, – и поэтому он старался проявлять к Белому Клыку как можно больше нежности. Он взял себе за правило ежедневно и подолгу ласкать и гладить его.

На первых порах эта ласка вызывала у Белого Клыка одни лишь подозрения и враждебность, но мало-помалу он начал находить в ней удовольствие. И все-таки от одной своей привычки Белый Клык никак не мог отучиться: как только рука человека касалась его, он начинал рычать и не умолкал до тех пор, пока Скотт не отходил. Но в этом рычании появились новые нотки. Посторонний не расслышал бы их, для него рычание Белого Клыка оставалось по-прежнему выражением первобытной дикости, от которой у человека кровь стынет в жилах. С той дальней поры, когда Белый Клык жил с матерью в пещере и первые приступы ярости овладевали им, его горло огрубело от рычания, и он уже не мог выразить свои чувства по-иному. Тем не менее чуткое ухо Скотта различало в этом свирепом реве новые нотки, которые только одному ему чуть слышно говорили о том, что собака испытывает удовольствие.

Время шло, и любовь, возникшая из склонности, все крепла и крепла. Белый Клык сам начал чувствовать это, хотя и бессознательно. Любовь давала знать о себе ощущением пустоты, которая настойчиво, жадно требовала заполнения. Любовь принесла с собой боль и тревогу, которые утихали только от прикосновения руки нового бога. В эти минуты любовь становилась радостью – необузданной радостью, пронизывающей все существо Белого Клыка. Но стоило богу уйти, как боль и тревога возвращались и Белого Клыка снова охватывало ощущение пустоты, ощущение голода, властно требующего утоления.

Белый Клык понемногу находил самого себя. Несмотря на свои зрелые годы, несмотря на жесткость формы, в которую он был отлит жизнью, в характере его возникали все новые и новые черты. В нем зарождались непривычные чувства и побуждения. Теперь Белый Клык вел себя совершенно по-другому. Прежде он ненавидел неудобства и боль и всячески старался избегать их. Теперь все стало иначе: ради нового бога Белый Клык часто терпел неудобства и боль. Так, например, по утрам, вместо того чтобы бродить в поисках пищи или лежать где-нибудь в укромном уголке, он проводил целые часы на холодном крыльце, ожидая появления Скотта. Поздно вечером, когда тот возвращался домой, Белый Клык оставлял теплую нору, вырытую в сугробе, ради того, чтобы почувствовать прикосновение дружеской руки, услышать приветливые слова. Он забывал о еде – даже о еде, – лишь бы побыть около бога, получить от него ласку или отправиться вместе с ним в город.

И вот склонность уступила место любви. Любовь затронула в нем такие глубины, куда никогда не проникала склонность. За любовь Белый Клык платил любовью. Он обрел божество, лучезарное божество, в присутствии которого он расцветал, как растение под лучами солнца. Белый Клык не умел проявлять свои чувства. Он был уже немолод и слишком суров для этого. Постоянное одиночество выработало в нем сдержанность. Его угрюмый нрав был результатом долголетнего опыта. Он не умел лаять и уже не мог научиться приветствовать своего бога лаем. Он никогда не лез ему на глаза, не суетился и не прыгал, чтоб доказать свою любовь, никогда не кидался навстречу, а ждал в сторонке – но ждал всегда. Любовь эта граничила с немым, молчаливым обожанием. Только глаза, следившие за каждым движением хозяина, выдавали чувства Белого Клыка. Когда же хозяин смотрел на него и заговаривал с ним, он смущался, не зная, как выразить любовь, завладевшую всем его существом.

Белый Клык начинал приспосабливаться к новой жизни. Так он понял, что собак хозяина трогать нельзя. Но его властный характер заявлял о себе; и собакам пришлось убедиться на деле в превосходстве своего нового вожака. Признав его власть над собой, они уже не доставляли ему хлопот. Стоило Белому Клыку появиться среди стаи, как собаки уступали ему дорогу и покорялись его воле.

Точно так же он привык и к Мэтту, как к собственности хозяина. Уидон Скотт сам очень редко кормил Белого Клыка, эта обязанность возлагалась на Мэтта, – и Белый Клык понял, что пища, которую он ест, принадлежит хозяину, поручившему Мэтту заботиться о нем. Тот же самый Мэтт попробовал как-то запрячь его в нарты вместе с другими собаками. Но эта попытка потерпела неудачу, и Белый Клык покорился только тогда, когда Уидон Скотт сам надел на него упряжь и сам сел в нарты. Он понял: хозяин хочет, чтобы Мэтт правил им так же, как и другими собаками.

У клондайкских нарт, в отличие от саней, на которых ездят на Маккензи, есть полозья. Способ запряжки здесь тоже совсем другой. Собаки бегут гуськом в двойных постромках, а не расходятся веером. И здесь, на Клондайке, вожак действительно вожак. На первое место ставят самую понятливую и самую сильную собаку, которой боится и слушается вся упряжка. Как и следовало ожидать, Белый Клык вскоре занял это место. После многих хлопот Мэтт понял, что на меньшее тот не согласится. Белый Клык сам выбрал себе это место, и Мэтт, не стесняясь в выражениях, подтвердил правильность его выбора после первой же пробы. Бегая целый день в упряжке, Белый Клык не забывал и о том, что ночью надо сторожить хозяйское добро. Таким образом, он верой и правдой служил Скотту, и у того во всей упряжке не было более ценной собаки, чем Белый Клык.

– Если уж вы разрешите мне высказать свое мнение, – заговорил как-то Мэтт, – то доложу вам, что с вашей стороны было очень умно дать за эту собаку полтораста долларов. Ловко вы провели Красавчика Смита, уж не говоря о том, что и по физиономии ему съездили.

Серые глаза Уидона Скотта снова загорелись гневом, и он сердито пробормотал: «Мерзавец!»

Поздней весной Белого Клыка постигло большое горе: внезапно, без всякого предупреждения, хозяин исчез. Собственно говоря, предупреждение было, но Белый Клык не имел опыта в таких делах и не знал, чего надо ждать от человека, который укладывает свои вещи в чемоданы. Впоследствии он вспомнил, что укладывание вещей предшествовало отъезду хозяина, но тогда у него не зародилось ни малейшего подозрения. Вечером Белый Клык, как всегда, ждал его прихода. В полночь поднялся ветер; он укрылся от холода за хижиной и лежал там, прислушиваясь сквозь дремоту, не раздадутся ли знакомые шаги. Но в два часа ночи беспокойство выгнало его из-за хижины, он свернулся клубком на холодном крыльце и стал ждать дальше.

Хозяин не приходил. Утром дверь отворилась, и на крыльцо вышел Мэтт. Белый Клык тоскливо посмотрел на погонщика: у него не было другого способа спросить о том, что ему так хотелось знать. Дни шли за днями, а хозяин не появлялся. Белый Клык, не знавший до сих пор, что такое болезнь, заболел. Он был плох, настолько плох, что Мэтту пришлось в конце концов взять его в хижину. Кроме того, в своем письме к хозяину Мэтт приписал несколько строк о Белом Клыке.

Получив письмо в Сёркле, Уидон Скотт прочел следующее:

«Проклятый волк отказывается работать. Ничего не ест. Совсем приуныл. Собаки не дают ему проходу. Хочет знать, куда вы девались, а я не умею растолковать ему. Боюсь, как бы не сдох».

Мэтт писал правду. Белый Клык затосковал, перестал есть, не отбивался от налетавших на него собак. Он лежал в комнате на полу около печки, потеряв всякий интерес к еде, к Мэтту, ко всему на свете. Мэтт пробовал говорить с ним ласково, пробовал кричать – ничего не действовало: Белый Клык поднимал на него потускневшие глаза, а потом снова ронял голову на передние лапы.

Но однажды вечером, когда Мэтт сидел за столом и читал, шепотом бормоча слова и шевеля губами, внимание его привлекло тихое повизгивание Белого Клыка. Белый Клык встал с места, навострил уши, глядя на дверь, и внимательно прислушивался. Минутой позже Мэтт услышал шаги. Дверь отворилась, и вошел Уидон Скотт. Они поздоровались. Потом Скотт огляделся по сторонам.

– А где волк? – спросил он и увидел его.

Белый Клык стоял около печки. Он не бросился вперед, как это сделала бы всякая другая собака, а стоял и смотрел на своего хозяина.

– Черт возьми! – воскликнул Мэтт. – Да он хвостом виляет!

Уидон Скотт вышел на середину комнаты и подозвал Белого Клыка к себе. Белый Клык не прыгнул к нему навстречу, но сейчас же подошел на зов. Движения его сковывала застенчивость, но в глазах появилось какое-то новое, необычное выражение: чувство глубокой любви засветилось в них.

– На меня, небось, ни разу так не взглянул, пока вас не было, – сказал Мэтт.

Но Уидон Скотт ничего не слышал. Присев на корточки перед Белым Клыком, он ласкал его – почесывал ему за ушами, гладил шею и плечи, нежно похлопывал по спине. А Белый Клык тихо рычал в ответ, и мягкие нотки слышались в его рычании яснее, чем прежде.

Но это было не все. Каким образом радость помогла найти выход глубокому чувству, рвавшемуся наружу? Белый Клык вдруг вытянул шею и сунул голову хозяину под мышку; и, спрятавшись так, что на виду оставались одни только уши, он уже не рычал больше и прижимался к хозяину все теснее и теснее.

Мужчины переглянулись. У Скотта блестели глаза.

– Вот поди ж ты! – воскликнул пораженный Мэтт. Потом добавил: – Я всегда говорил, что это не волк, а собака. Полюбуйтесь на него!

С возвращением хозяина, научившего его любви, Белый Клык быстро пришел в себя. В хижине он провел еще две ночи и день, а потом вышел на крыльцо. Собаки уже успели забыть его доблести, у них осталось в памяти, что за последнее время Белый Клык был слаб и болен, – и как только он появился на крыльце, они кинулись на него со всех сторон.

– Ну и свалка! – с довольным видом пробормотал Мэтт, наблюдавший эту сцену с порога хижины. – Нечего с ними церемониться, волк! Задай им как следует. Ну, еще, еще!

Белый Клык не нуждался в поощрении. Приезда любимого хозяина было вполне достаточно – чудесная буйная жизнь снова забилась в его жилах. Он дрался, находя в драке единственный выход для своей радости. Конец мог быть только один – собаки разбежались, потерпев поражение, и вернулись обратно лишь с наступлением темноты, униженно и кротко заявляя Белому Клыку о своей покорности.

Научившись прижиматься к хозяину головой, Белый Клык частенько пользовался этим новым способом выражения своих чувств. Это был предел, дальше которого он не мог идти. Голову свою он оберегал больше всего и не выносил, когда до нее дотрагивались. Так велела ему Северная глушь: бойся капкана, бойся всего, что может причинить боль. Инстинкт требовал, чтобы голова оставалась свободной. А теперь, прижимаясь к хозяину, Белый Клык по собственной воле ставил себя в совершенно беспомощное положение. Он выражал этим беспредельную веру, беззаветную покорность хозяину и как бы говорил ему: «Отдаю себя в твои руки. Поступай со мной, как знаешь».

Однажды вечером, вскоре после своего возвращения, Скотт играл с Мэттом в криббедж на сон грядущий.

– Пятнадцать и два, пятнадцать и четыре, и еще двойка… – подсчитывал Мэтт, как вдруг снаружи послышались чьи-то крики и рычание.

Переглянувшись, они вскочили из-за стола.

– Волк дерет кого-то! – сказал Мэтт.

Отчаянный вопль заставил их броситься к двери.

– Посветите мне! – крикнул Скотт, выбегая на крыльцо.

Мэтт последовал за ним с лампой, и при свете ее они увидели человека, навзничь лежавшего на снегу. Он закрывал лицо и шею руками, пытаясь защититься от зубов Белого Клыка. И это была не лишняя предосторожность: не помня себя от ярости, Белый Клык старался во что бы то ни стало добраться зубами до горла незнакомца; от рукавов куртки, синей фланелевой блузы и нижней рубашки у того остались одни клочья, а искусанные руки были залиты кровью.

Скотт и погонщик разглядели все это в одну секунду. Скотт схватил Белого Клыка за шею и оттащил назад. Белый Клык рвался с рычанием, но не кусал хозяина и после его резкого окрика быстро успокоился.

Мэтт помог человеку встать на ноги. Поднимаясь, тот отнял руки от лица, и, увидев зверскую физиономию Красавчика Смита, погонщик отскочил назад как ошпаренный. Щурясь на свету, Красавчик Смит огляделся по сторонам. Лицо у него перекосило от ужаса, как только он взглянул на Белого Клыка.

В ту же минуту погонщик увидел, что на снегу что-то лежит. Он поднес лампу поближе и подтолкнул носком сапога стальную цепь и толстую палку.

Уидон Скотт понимающе кивнул головой. Они не произнесли ни слова. Погонщик взял Красавчика Смита за плечо и повернул к себе спиной. Все было понятно. Красавчик Смит припустил во весь дух.

А хозяин гладил Белого Клыка и говорил:

– Хотел увести тебя, да? А ты не позволил? Так, так, значит, просчитался этот молодчик!

– Он, небось, подумал, что на него вся преисподняя кинулась, – ухмыльнулся Мэтт.

А Белый Клык продолжал рычать; но мало-помалу шерсть у него на спине улеглась, и мягкая нотка, совсем было потонувшая в этом злобном рычании, становилась все слышнее и слышнее.

Часть пятая

Глава 1

В дальний путь

Это носилось в воздухе. Белый Клык почувствовал беду еще задолго до того, как она дала знать о своем приближении. Весть о грядущей перемене какими-то неведомыми путями дошла до него. Предчувствие зародилось в нем по вине богов, хотя он и не отдавал себе отчета в том, как и почему это случилось. Сами того не подозревая, боги выдали свои намерения собаке, и она уже не покидала крыльца хижины и, не входя в комнату, знала, что люди что-то затевают.

– Послушайте-ка! – сказал как-то за ужином погонщик.

Уидон Скотт прислушался. Из-за двери доносилось тихое тревожное поскуливание, похожее скорее на сдерживаемый плач. Потом стало слышно, как Белый Клык обнюхивает дверь, желая убедиться в том, что бог его все еще тут, а не исчез таинственным образом, как в прошлый раз.

– Чует, в чем дело, – сказал погонщик.

Уидон Скотт почти умоляюще взглянул на Мэтта, но слова его не соответствовали выражению глаз.

– На кой черт мне волк в Калифорнии? – спросил он.

– Вот и я то же самое говорю, – ответил Мэтт. – На кой черт вам волк в Калифорнии?

Но эти слова не удовлетворили Уидона Скотта; ему показалось, что Мэтт осуждает его.

– Наши собаки с ним не справятся, – продолжал Скотт. – Он их всех перегрызет. И если даже я не разорюсь окончательно на одни штрафы, полиция все равно отберет его у меня и разделается с ним по-своему.

– Настоящий бандит, что и говорить! – подтвердил погонщик.

Уидон Скотт недоверчиво взглянул на него.

– Нет, это невозможно, – сказал он решительно.

– Конечно, невозможно, – согласился Мэтт. – Да вам придется специального человека к нему приставить.

Все колебания Скотта исчезли. Он радостно кивнул. В наступившей тишине стало слышно, как Белый Клык тихо поскуливает, словно сдерживая плач, и обнюхивает дверь.

– А все-таки здорово он к вам привязался, – сказал Мэтт.

Хозяин вдруг вскипел:

– Да ну вас к черту, Мэтт! Я сам знаю, что делать.

– Я не спорю, только…

– Что «только»? – оборвал его Скотт.

– Только… – тихо начал погонщик, но вдруг осмелел и не стал скрывать, что сердится: – Чего вы так взъерошились? Глядя на вас, можно подумать, что вы так-таки и не знаете, что делать.

Минуту Уидон Скотт боролся с самим собой, а потом сказал уже гораздо более мягким тоном:

– Вы правы, Мэтт. Я сам не знаю, что делать. В том-то вся и беда… – И, помолчав, добавил: – Да нет, было бы чистейшим безумием взять собаку с собой.

– Я с вами совершенно согласен, – ответил Мэтт, но его слова и на этот раз не удовлетворили хозяина.

– Каким образом он догадывается, что вы уезжаете, вот чего я не могу понять! – как ни в чем не бывало продолжал Мэтт.

– Я и сам этого не понимаю, – ответил Скотт, грустно покачав головой.

А потом наступил день, когда в открытую дверь хижины Белый Клык увидел, как хозяин укладывает вещи в тот самый проклятый чемодан. Хозяин и Мэтт то и дело уходили и приходили, и мирная жизнь хижины была нарушена. У Белого Клыка не осталось никаких сомнений. Он уже давно чуял беду, а теперь понял, что ему грозит: бог снова готовится к бегству. Уж если он не взял его с собой в первый раз, то, очевидно, не возьмет и теперь.

Этой ночью Белый Клык поднял вой – протяжный волчий вой. Белый Клык выл, подняв морду к безучастным звездам, и изливал им свое горе так же, как в детстве, когда, прибежав из Северной глуши, он не нашел поселка и увидел только кучку мусора на том месте, где стоял прежде вигвам Серого Бобра.

В хижине только что легли спать.

– Он опять перестал есть, – сказал со своей койки Мэтт.

Уидон Скотт пробормотал что-то и заворочался под одеялом.

– В тот раз тосковал, а уж теперь, наверное, сдохнет.

Одеяло на другой койке опять пришло в движение.

– Да замолчите вы! – крикнул в темноте Скотт. – Заладили одно, как старая баба!

– Совершенно справедливо, – ответил погонщик, и у Скотта не было твердой уверенности, что тот не подсмеивается над ним втихомолку.

На следующий день беспокойство и страх Белого Клыка только усилились. Он следовал за хозяином по пятам, а когда Скотт заходил в хижину, торчал на крыльце. В открытую дверь ему были видны вещи, разложенные на полу. К чемодану прибавились два больших саквояжа и ящик. Мэтт складывал одеяла и меховую одежду хозяина в брезентовый мешок. Белый Клык заскулил, глядя на эти приготовления.

Вскоре у хижины появились два индейца. Белый Клык внимательно следил, как они взвалили вещи на плечи и спустились с холма вслед за Мэттом, который нес чемодан и брезентовый мешок. Вскоре Мэтт вернулся. Хозяин вышел на крыльцо и позвал Белого Клыка в хижину.

– Эх ты, бедняга! – ласково сказал он, почесывая ему за ухом и гладя по спине. – Уезжаю, старина. Тебя в такую даль с собой не возьмешь. Ну, порычи на прощанье, порычи, порычи как следует.

Но Белый Клык отказывался рычать. Вместо этого он бросил на хозяина грустный, пытливый взгляд и спрятал голову у него под мышкой.

– Гудок! – крикнул Мэтт.

С Юкона донесся резкий вой пароходной сирены.

– Кончайте прощаться! Да не забудьте захлопнуть переднюю дверь! Я выйду через заднюю. Поторапливайтесь!

Обе двери захлопнулись одновременно, и Скотт подождал на крыльце, пока Мэтт выйдет из-за угла хижины. За дверью слышалось тихое повизгиванье, похожее на плач. Потом Белый Клык стал глубоко, всей грудью втягивать воздух, уткнувшись носом в порог.

– Берегите его, Мэтт, – говорил Скотт, когда они спускались с холма. – Напишите мне, как ему тут живется.

– Обязательно, – ответил погонщик. – Стойте!.. Слышите?

Он остановился. Белый Клык выл, как воют собаки над трупом хозяина. Глубокое горе звучало в этом вое, переходившем то в душераздирающий плач, то в жалобные стоны, то опять взлетавшем вверх в новом порыве отчаяния.

Пароход «Аврора» первый в этом году отправлялся из Клондайка, и палубы его были забиты пассажирами. Тут толпились люди, которым повезло в погоне за золотом, люди, которых золотая лихорадка разорила, – и все они стремились уехать из этой страны, так же как в свое время стремились попасть сюда.

Стоя около сходней, Скотт прощался с Мэттом. Погонщик уже хотел сойти на берег, как вдруг глаза его уставились на что-то в глубине палубы, и он не ответил на рукопожатие Скотта. Тот обернулся: Белый Клык сидел в нескольких шагах от них и тоскливо смотрел на своего хозяина.

Мэтт чертыхнулся вполголоса. Скотт смотрел на собаку в полном недоумении.

– Вы заперли переднюю дверь?

Скотт кивнул головой и спросил:

– А вы заднюю?

– Конечно, запер! – горячо ответил Мэтт.

Белый Клык с заискивающим видом прижал уши, но продолжал сидеть в сторонке, не пытаясь подойти к ним.

– Придется увести его с собой.

Мэтт сделал два шага по направлению к Белому Клыку; тот метнулся в сторону. Погонщик бросился за ним, но Белый Клык проскользнул между ногами пассажиров. Увертываясь, шныряя из стороны в сторону, он бегал по палубе и не давался Мэтту.

Но стоило хозяину заговорить, как Белый Клык покорно подошел к нему.

– Сколько времени кормил его, а он меня теперь и близко не подпускает! – обиженно пробормотал погонщик. – А вы хоть бы раз покормили с того первого дня! Убейте меня – не знаю, как он догадался, что хозяин – вы.

Скотт, гладивший Белого Клыка, вдруг нагнулся и показал на свежие порезы на его морде и глубокую рану между глазами.

Мэтт провел рукой ему по брюху.

– А про окно-то мы с вами забыли! Глядите, все брюхо изрезано. Должно быть, разбил стекло и выскочил.

Но Уидон Скотт не слушал, он быстро обдумывал что-то. «Аврора» дала последний гудок. Провожающие торопливо сходили на берег. Мэтт снял платок с шеи и хотел взять Белого Клыка на привязь. Скотт схватил его за руку.

– Прощайте, Мэтт! Прощайте, дружище! Вам, пожалуй, не придется писать мне про волка… Я… я…

– Что? – вскрикнул погонщик. – Неужели вы…

– Вот именно. Спрячьте свой платок. Я вам сам про него напишу.

Мэтт задержался на сходнях.

– Он не перенесет климата! Вам придется стричь его в жару!

Сходни втащили на палубу, и «Аврора» отвалила от берега. Уидон Скотт помахал Мэтту на прощанье и повернулся к Белому Клыку, стоявшему рядом с ним.

– Ну, теперь рычи, негодяй, рычи, – сказал он, глядя на доверчиво прильнувшего к его ногам Белого Клыка и почесывая ему за ушами.

Глава 2

На юге

Белый Клык сошел с парохода в Сан-Франциско.

Он был потрясен. Представление о могуществе всегда соединялось у него с представлением о божестве. И никогда еще белые люди не казались ему такими чудодеями, как сейчас, когда он шел по скользким тротуарам Сан-Франциско. Вместо знакомых бревенчатых хижин по сторонам высились громадные здания. Улицы были полны всякого рода опасностей – колясок, карет, автомобилей, рослых лошадей, впряженных в огромные фургоны, – а среди них двигались страшные трамваи, непрестанно грозя Белому Клыку пронзительным звоном и дребезгом, напоминавшим визг рыси, с которой ему приходилось встречаться в северных лесах.

Все вокруг говорило о могуществе. За всем этим чувствовалось присутствие властного человека, утвердившего свое господство над миром вещей. Белый Клык был ошеломлен и подавлен этим зрелищем. Ему стало страшно. Сознание собственного ничтожества охватило гордую, полную сил собаку, как будто она снова превратилась в щенка, прибежавшего из Северной глуши к поселку Серого Бобра. А сколько богов здесь было! От них у Белого Клыка рябило в глазах. Уличный грохот оглушал его, он терялся от непрерывного потока и мелькания вещей. Он чувствовал, как никогда, свою зависимость от хозяина и шел за ним по пятам, стараясь не упускать его из виду.

Город пронесся кошмаром, но воспоминание о нем долгое время преследовало Белого Клыка во сне. В тот же день хозяин посадил его на цепь в угол багажного вагона, среди груды чемоданов и сундуков. Здесь всем распоряжался коренастый, очень сильный бог, который с грохотом двигал сундуки и чемоданы, втаскивал их в вагон, громоздил один на другой или же швырял за дверь, где их подхватывали другие боги.

И здесь, в этом кромешном аду, хозяин покинул Белого Клыка, – по крайней мере Белый Клык считал себя покинутым до тех пор, пока не учуял рядом с собой хозяйских вещей и, учуяв, стал на стражу около них.

– Вовремя пожаловали, – проворчал коренастый бог, когда часом позже в дверях появился Уидон Скотт. – Эта собака дотронуться мне не дала до ваших чемоданов.

Белый Клык вышел из вагона. Опять неожиданность! Кошмар кончился. Он принимал вагон за комнату в доме, который со всех сторон был окружен городом. Но за этот час город исчез. Грохот его уже не лез в уши. Перед Белым Клыком расстилалась веселая, залитая солнцем, спокойная страна. Но удивляться этой перемене было некогда. Белый Клык смирился с ней, как смирялся со всеми чудесами, сопутствовавшими каждому шагу богов.

Их ожидала коляска. К хозяину подошли мужчина и женщина. Женщина протянула руки и обняла хозяина за шею… Это враг! В следующую же минуту Уидон Скотт вырвался из ее объятий и схватил Белого Клыка, который рычал и бесновался вне себя от ярости.

– Ничего, мама! – говорил Скотт, не отпуская Белого Клыка и стараясь усмирить его. – Он думал, что вы хотите меня обидеть, а этого делать не разрешается. Ничего, ничего. Он скоро все поймет.

– А до тех пор я смогу выражать свою любовь к сыну только тогда, когда его собаки не будет поблизости, – засмеялась миссис Скотт, хотя лицо ее побелело от страха.

Она смотрела на Белого Клыка, который все еще рычал и, весь ощетинившись, не сводил с нее глаз.

– Он скоро все поймет, вот увидите, – должен понять! – сказал Скотт.

Он начал ласково говорить с Белым Клыком и, окончательно успокоив его, крикнул строгим голосом:

– Лежать! Тебе говорят!

Белому Клыку уже были знакомы эти слова, и он повиновался приказанию, хоть и неохотно.

– Ну, мама!

Скотт протянул руки, не сводя глаз с Белого Клыка.

– Лежать! – крикнул он еще раз.

Белый Клык ощетинился, привстал, но сейчас же опустился на место, не переставая наблюдать за враждебными действиями незнакомых богов. Однако ни женщина, ни мужчина, обнявший вслед за ней хозяина, не сделали ему ничего плохого. Незнакомцы и хозяин уложили вещи в коляску, сели в нее сами, и Белый Клык побежал следом за ней, время от времени подскакивая вплотную к лошадям и словно предупреждая их, что он не позволит причинить никакого вреда богу, которого они так быстро везут по дороге.

Через четверть часа коляска въехала в каменные ворота и покатила по аллее, обсаженной густым, переплетающимся наверху орешником. За аллеей по обе стороны расстилался большой луг с видневшимися на нем кое-где могучими дубами. Подстриженную зелень луга оттеняли золотисто-коричневые, выжженные солнцем поля; еще дальше были холмы с пастбищами на склонах. В конце аллеи, на невысоком пригорке, стоял дом с длинной верандой и множеством окон.

Но Белый Клык не успел как следует рассмотреть все это. Едва только коляска въехала в аллею, как на него с разгоревшимися от негодования и злобы глазами налетела овчарка. Белый Клык оказался отрезанным от хозяина. Весь ощетинившись и, как всегда, молча, он приготовился нанести ей сокрушительный удар, но удара этого так и не последовало. Белый Клык остановился на полдороге как вкопанный и осел на задние лапы, стараясь во что бы то ни стало избежать соприкосновения с собакой, которую минуту тому назад он хотел сбить с ног. Это была самка, а закон его породы охранял ее от таких нападений. Напасть на самку – значило бы для Белого Клыка ни больше ни меньше, как пойти против велений инстинкта.

Но самке инстинкт говорил совсем другое. Будучи овчаркой, она питала бессознательный страх перед Северной глушью, и особенно перед таким ее обитателем, как волк. Белый Клык был для овчарки волком, исконным врагом, грабившим стада еще в те далекие времена, когда первая овца была поручена заботам ее отдаленных предков. И поэтому, как только Белый Клык остановился, отказавшись от драки, овчарка сама бросилась на него. Он невольно зарычал, почувствовав, как острые зубы впиваются ему в плечо, но все-таки не укусил овчарку, а только смущенно попятился назад, стараясь обежать ее сбоку. Однако все его старания были напрасны – овчарка не давала ему проходу.

– Назад, Колли! – крикнул незнакомец, сидевший в коляске.

Уидон Скотт засмеялся.

– Ничего, отец. Это хороший урок Белому Клыку. Ему ко многому придется привыкать. Пусть начинает сразу. Ничего, обойдется как-нибудь.

Коляска удалялась, а Колли все еще преграждала Белому Клыку путь. Он попробовал обогнать ее и, свернув с дороги, кинулся через лужайку, но овчарка бежала по внутреннему кругу, и Белый Клык всюду натыкался на ее оскаленную пасть. Он повернул назад, к другой лужайке, но она и здесь обогнала его.

А коляска увозила хозяина. Белый Клык видел, как она мало-помалу исчезает за деревьями. Положение было безвыходное. Он попробовал описать еще один круг. Овчарка не отставала. Тогда Белый Клык на всем ходу повернулся к ней. Он решился на свой испытанный боевой прием – ударил ее в плечо и сшиб с ног. Овчарка бежала так быстро, что удар этот не только свалил ее на землю, но заставил по инерции перевернуться несколько раз подряд. Пытаясь остановиться, она загребала когтями землю и громко выла от негодования и оскорбленной гордости.

Белый Клык не стал ждать. Путь был свободен, а ему только это и требовалось. Не переставая тявкать, овчарка бросилась за ним вдогонку. Он взял напрямик, а уж что касается умения бегать, так тут овчарка могла многому поучиться у него. Она мчалась с истерическим лаем, собирая все свои силы для каждого прыжка, а Белый Клык несся вперед молча, без малейшего напряжения и, словно призрак, скользил по траве.

Обогнув дом, Белый Клык увидел, как хозяин выходит из коляски, остановившейся у подъезда. В ту же минуту он понял, что на него готовится новое нападение. К нему неслась шотландская борзая. Белый Клык хотел оказать ей достойный прием, но не смог остановиться сразу, и борзая уже была почти рядом. Она налетела на него сбоку. От такого неожиданного удара Белый Клык со всего размаху кубарем покатился по земле. А когда он вскочил на ноги, вид его был страшен: уши, прижатые вплотную к голове, судорожно подергивающиеся губы и нос, клыки, лязгнувшие в каком-нибудь дюйме от горла борзой.

Хозяин бросился на выручку, но он был слишком далеко от них, и спасителем борзой оказалась овчарка Колли. Подбежав как раз в ту минуту, когда Белый Клык готовился к прыжку, она не позволила ему нанести смертельный удар противнику. Колли налетела, как шквал. Чувство оскорбленного достоинства и справедливый гнев только разожгли в овчарке ненависть к этому выходцу из Северной глуши, который ухитрился ловким маневром провести и обогнать ее и вдобавок вывалял в песке. Она кинулась на Белого Клыка под прямым углом в тот миг, когда он метнулся к борзой, и вторично сшибла его с ног.

Подоспевший к этому времени хозяин схватил Белого Клыка, а отец хозяина отозвал собак.

– Нечего сказать, хороший прием здесь оказывают несчастному волку, приехавшему из Арктики, – говорил Скотт, успокаивая Белого Клыка. – За всю свою жизнь он только раз был сбит с ног, а здесь его опрокинули дважды за какие-нибудь полминуты.

Коляска отъехала, а из дому вышли новые незнакомые боги. Некоторые из них остановились на почтительном расстоянии от хозяина, но две женщины подошли и обняли его за шею. Белый Клык начинал понемногу привыкать к этому враждебному жесту. Он не причинял никакого вреда хозяину, а в словах, которые боги произносили при этом, не чувствовалось ни малейшей угрозы. Незнакомцы попытались было подойти к Белому Клыку, но он предостерегающе зарычал, а хозяин подтвердил его предостережение словами. Белый Клык жался к ногам хозяина, и тот успокаивал его, ласково поглаживая по голове.

По команде: «Дик! На место!» – борзая взбежала по ступенькам и легла на веранде, все еще рыча и не спуская глаз с пришельца. Одна из женщин обняла Колли за шею и принялась ласкать и гладить ее. Но Колли никак не могла успокоиться и, возмущенная присутствием волка, скулила, в полной уверенности, что боги совершают ошибку, допуская его в свое общество.

Боги поднялись на веранду. Белый Клык шел за хозяином по пятам. Дик зарычал на него. Белый Клык ощетинился и ответил ему тем же.

– Уведите Колли в дом, а эти двое пусть подерутся, – сказал отец Скотта. – После драки они станут друзьями.

– Тогда, чтобы доказать свою дружбу Дику, Белому Клыку придется выступить в роли главного плакальщика на его похоронах, – засмеялся хозяин.

Отец недоверчиво посмотрел сначала на Белого Клыка, потом на Дика и в конце концов на сына.

– Ты думаешь, что?..

Уидон кивнул головой.

– Вы угадали. Ваш Дик отправится на тот свет через минуту, самое большее – через две.

Он повернулся к Белому Клыку:

– Пойдем, волк. Видно, в дом придется увести не Колли, а тебя.

Белый Клык осторожно поднялся по ступенькам и прошел всю веранду, подняв хвост, не сводя глаз с Дика и в то же время готовясь к любой неожиданности, которая могла встретить его в доме. Но ничего страшного там не было. Войдя в комнаты, он тщательно обследовал все углы, по-прежнему ожидая, что ему грозит опасность. Потом с довольным ворчанием улегся у ног хозяина, не переставая следить за всем, что происходило вокруг, и готовясь каждую минуту вскочить с места и вступить в бой с теми ужасами, которые, как ему казалось, таились в этой западне.

Глава 3

Владения бога

Переезды с места на место заметно развили в Белом Клыке умение приспосабливаться к окружающей среде, дарованное ему от природы, и укрепили в нем сознание необходимости такого приспособления. Он быстро свыкся с жизнью в Сиерра-Висте – так называлось поместье судьи Скотта. Никаких серьезных недоразумений с собаками больше не было. Здесь, на Юге, собаки знали обычаи богов лучше, чем он, и в их глазах существование Белого Клыка уже оправдывалось тем фактом, что боги разрешили ему войти в свое жилище. До сих пор Колли и Дику никогда не приходилось сталкиваться с волком, но раз боги допустили его к себе, им обоим не оставалось ничего другого, как подчиниться.

На первых порах отношение Дика к Белому Клыку не могло не быть несколько настороженным, но вскоре он примирился с ним, как с неотъемлемой принадлежностью Сиерра-Висты. Если бы все зависело от одного Дика, они стали бы друзьями, но Белый Клык не чувствовал необходимости в дружбе. Он требовал, чтобы собаки оставили его в покое. Всю жизнь он держался особняком от своих собратьев и не имел ни малейшего желания нарушать теперь этот порядок вещей. Дик надоедал ему своими приставаниями, и он, рыча, прогонял его прочь. Еще на Севере Белый Клык понял, что хозяйских собак трогать нельзя, и не забывал этого урока и здесь. Но он продолжал настаивать на своей обособленности и замкнутости и до такой степени игнорировал Дика, что этот добродушный пес оставил все попытки завязать дружбу с волком и в конце концов уделял ему внимания не больше, чем коновязи около конюшни.

Но с Колли дело обстояло несколько иначе. Смирившись с тем, что боги разрешили волку жить в доме, она все же не видела в этом достаточных оснований для того, чтобы совсем оставить его в покое. В памяти у Колли стояли бесчисленные преступления, совершенные волком и его родичами против ее предков. Набеги на овчарни нельзя забыть ни за один день, ни за целое поколение, они взывали к мести. Колли не смела нарушить волю богов, подпустивших к себе Белого Клыка, но это не мешало ей отравлять ему жизнь. Между ними была вековая вражда, и Колли взялась непрестанно напоминать об этом Белому Клыку.

Воспользовавшись преимуществами, которые давал ей пол, она всячески изводила и преследовала его. Инстинкт не позволял ему нападать на Колли, но оставаться равнодушным к ее настойчивым приставаниям было просто невозможно. Когда овчарка кидалась на него, он подставлял под ее острые зубы свое плечо, покрытое густой шерстью, и величественно отходил в сторону; если это не помогало, с терпеливым и скучающим видом начинал ходить кругами, пряча от нее голову. Впрочем, когда она все же ухитрялась вцепиться ему в заднюю ногу, отступать приходилось гораздо поспешнее, уже не думая о величественности. Но в большинстве случаев Белый Клык сохранял достойный и почти торжественный вид. Он не замечал Колли, если только это было возможно, и старался не попадаться ей на глаза, а увидев или заслышав ее поблизости, вставал с места и уходил.

Белый Клык много чему должен был научиться в Сиерра-Висте. Жизнь на Севере была проста по сравнению со здешними сложными делами. Прежде всего ему пришлось познакомиться с семьей хозяина, но это было для него не в новинку. Мит-Са и Клу-Куч принадлежали Серому Бобру, ели добытое им мясо, грелись около его костра и спали под его одеялами; точно так же и все обитатели Сиерра-Висты принадлежали хозяину Белого Клыка.

Но и тут чувствовалась разница, и разница довольно значительная. Сиерра-Виста была куда больше вигвама Серого Бобра. Белому Клыку приходилось сталкиваться здесь с очень многими людьми. В Сиерра-Висте был судья Скотт со своей женой. Потом там были две сестры хозяина – Бэт и Мэри. Была жена хозяина – Элис и наконец его дети – Уидон и Мод, двое малышей четырех и шести лет. Никто не мог рассказать Белому Клыку о всех этих людях, а об узах родства и человеческих взаимоотношениях он ничего не знал, да и никогда не смог бы узнать. И все-таки он быстро понял, что все эти люди принадлежат его хозяину. Потом, наблюдая за их поведением, вслушиваясь в их речь и интонацию голосов, он мало-помалу разобрался в степени близости каждого из обитателей Сиерра-Висты к хозяину, почувствовал меру расположения, которым он дарил их. И соответственно всему этому Белый Клык и сам стал относиться к новым богам: то, что ценил хозяин, ценил и он; то, что было дорого хозяину, надлежало всячески охранять и ему самому.

Так обстояло дело с хозяйскими детьми. Всю свою жизнь Белый Клык не терпел детей, боялся и не переносил прикосновения их рук: он не забыл детской жестокости и тирании, с которыми ему приходилось сталкиваться в индейских поселках. И когда Уидон и Мод в первый раз подошли к нему, он предостерегающе зарычал и злобно сверкнул глазами. Удар кулаком и резкий окрик хозяина заставили Белого Клыка подчиниться их ласкам, хотя он не переставал рычать, пока крошечные руки гладили его, и в этом рычании не слышалось ласковой нотки. Позднее, заметив, что мальчик и девочка дороги хозяину, он позволял им гладить себя, уже не дожидаясь удара и резкого окрика.

Все же проявлять свои чувства Белый Клык не умел. Он покорялся детям хозяина с откровенной неохотой и переносил их приставания, как переносят мучительную операцию. Если они уж очень надоедали ему, он вставал и с решительным видом уходил прочь. Но вскоре Уидон и Мод расположили к себе Белого Клыка, хотя он все еще никак не выказывал своего отношения к ним. Он никогда не подходил к детям сам, но уже не убегал от них и ждал, когда они подойдут. А потом взрослые стали замечать, что при виде детей в глазах Белого Клыка появляется довольное выражение, которое уступало место чему-то вроде легкой досады, как только они оставляли его для других игр.

Много нового пришлось постичь Белому Клыку, но на все это потребовалось время. Следующее место после детей Белый Клык отводил судье Скотту. Объяснялось это двумя причинами: во-первых, хозяин, очевидно, очень ценил его, во-вторых, судья Скотт был человек сдержанный. Белый Клык любил лежать у его ног, когда судья читал газету на просторной веранде. Взгляд или слово, изредка брошенные в сторону Белого Клыка, говорили ему, что судья Скотт замечает его присутствие и умеет дать почувствовать это без всякой навязчивости. Но так бывало, когда хозяин куда-нибудь уходил. Стоило только ему показаться, и весь остальной мир переставал существовать для Белого Клыка.

Белый Клык позволял всем членам семьи Скотта гладить и ласкать себя, но ни к кому из них он не относился так, как к хозяину. Никакие ласки не могли вызвать любовных ноток в его рычании. Как ни старались родные Скотта, никому из них не удалось заставить Белого Клыка прижаться к себе головой. Этим выражением безграничного доверия, подчинения и преданности Белый Клык удостаивал одного Уидона Скотта. В сущности говоря, остальные члены семьи были для него не чем иным, как хозяйской собственностью.

Точно так же Белый Клык очень рано почувствовал разницу между членами семьи хозяина и слугами. Слуги боялись его, а он, со своей стороны, воздерживался от нападений на этих людей только потому, что считал их тоже хозяйской собственностью. Между ними и Белым Клыком поддерживался нейтралитет, и только. Они варили обед для хозяина, мыли посуду и исполняли всякую другую работу, точно так же как на Клондайке все это делал Мэтт. Короче говоря, слуги входили необходимой составной частью в жизненный уклад Сиерра-Висты.

Много нового пришлось узнать Белому Клыку и за пределами поместья. Владения хозяина были широки и обширны, но и они имели свои границы. Около Сиерра-Висты проходило шоссе. За ним начинались общие владения всех богов – дороги и улицы. Личные же их владения стояли за изгородями. Все это управлялось бесчисленным множеством законов, которые диктовали Белому Клыку его поведение, хотя он и не понимал языка богов и мог знакомиться с их законами только на основании собственного опыта. Он действовал сообразно своим инстинктам до тех пор, пока не сталкивался с одним из людских законов. После нескольких таких столкновений Белый Клык постигал закон и больше никогда не нарушал его.

Но сильнее всего действовали на Белого Клыка строгие нотки в голосе хозяина и наказующая рука хозяина. Белый Клык любил своего бога беззаветной любовью, и его строгость причиняла ему такую боль, какой не могли причинить ни Серый Бобр, ни Красавчик Смит. Их побои были ощутимы только для тела, а дух, гордый, неукротимый дух Белого Клыка продолжал бушевать. Удары нового хозяина были чересчур слабы, чтобы причинить боль, и все-таки они проникали глубже. Хозяин выражал свое неодобрение Белому Клыку и этим уязвлял его в самое сердце.

В сущности говоря, Белому Клыку не так уж часто попадало от хозяина. Хозяйского голоса было вполне достаточно; по этому голосу Белый Клык судил, правильно он поступает или нет, к нему приноравливал свое поведение, поступки. Этот голос был для него компасом, по которому он направлял свой путь, компасом, который помогал ему знакомиться с новой страной и новой жизнью.

На Севере единственным прирученным животным была собака. Все остальные жили на воле и являлись законной добычей каждой собаки, если только она могла с ней справиться. Раньше Белому Клыку часто приходилось промышлять охотой, и ему было невдомек, что на Юге дело обстоит по-иному. Убедился он в этом в самом начале своего пребывания в долине Санта-Клара. Гуляя как-то рано утром около дома, он вышел из-за угла и наткнулся на курицу, убежавшую с птичьего двора. Вполне понятно, что ему захотелось съесть ее. Прыжок, сверкнувшие зубы, испуганное кудахтанье – и отважная путешественница встретила свой конец. Курица была хорошо откормленная, жирная и нежная на вкус; Белый Клык облизнулся и решил, что еда попалась неплохая. В тот же день он набрел около конюшни еще на одну заблудшую курицу. На выручку ей прибежал конюх. Не зная нрава Белого Клыка, он захватил с собой для устрашения тонкий хлыстик. После первого же удара Белый Клык оставил курицу и бросился на человека. Его можно было бы остановить палкой, но не хлыстом. Второй удар, встретивший его на середине прыжка, он принял молча, не дрогнув от боли. Конюх вскрикнул, шарахнулся назад от прыгнувшей ему на грудь собаки, уронил хлыст, схватился за шею руками. В результате рука его была располосована от локтя вниз до самой кости.

Конюх страшно перепугался. Его ошеломила не столько злоба Белого Клыка, сколько то, что он бросился молча, не залаяв, не зарычав. Все еще не отнимая искусанной и залитой кровью руки от лица и горла, конюх начал отступать к сараю. Не появись на сцене Колли, ему бы несдобровать. Колли спасла конюху жизнь, так же как в свое время она спасла жизнь Дику. Не помня себя от ярости, овчарка кинулась на Белого Клыка. Она оказалась умнее слишком доверчивых богов. Все ее подозрения оправдались: это грабитель! Он снова принялся за свои старые проделки! Он неисправим!

Конюх убежал на конюшню, а Белый Клык начал отступать перед свирепыми зубами Колли, кружась и подставляя под ее укусы то одно, то другое плечо. Но Колли продолжала донимать его, не ограничиваясь на этот раз обычным наказанием. Ее волнение и злоба разгорались с каждой минутой, и в конце концов Белый Клык забыл все свое достоинство и удрал в поле.

– Он не будет охотиться на кур, – сказал хозяин, – но сначала мне нужно застать его на месте преступления.

Случай представился два дня спустя, но хозяин даже не предполагал, каких размеров достигнет это преступление. Белый Клык внимательно следил за птичьим двором и его обитателями. Вечером, когда куры уселись на насест, он взобрался на груду недавно привезенного теса, перепрыгнул оттуда на крышу курятника, перелез через ее гребень и соскочил на землю. Секундой позже в курятнике началось смертоубийство.

Утром, когда хозяин вышел на веранду, глазам его предстало любопытное зрелище: конюх выложил на траве в один ряд пятьдесят зарезанных белых леггорнов. Скотт тихо засвистал, сначала от удивления, потом от восторга. Глазам его предстал также и Белый Клык, который не выказывал ни малейших признаков смущения или сознания собственной вины. Он держался очень горделиво, как будто и в самом деле совершил поступок, достойный всяческих похвал. При мысли о предстоящей ему неприятной задаче хозяин сжал губы; затем он резко заговорил с безмятежно настроенным преступником, и в голосе его – голосе бога – слышался гнев. Больше того: хозяин ткнул Белого Клыка носом в зарезанных кур и ударил его кулаком.

С тех пор Белый Клык уже не совершал налетов на курятник. Куры охранялись законом, и Белый Клык понял это. Вскоре хозяин взял его с собой на птичий двор. Как только живая птица засновала чуть ли не под самым носом у Белого Клыка, он сейчас же приготовился к прыжку. Это было вполне естественное движение, но голос хозяина заставил его остановиться. Они пробыли на птичьем дворе с полчаса. И каждый раз, когда Белый Клык, поддаваясь инстинкту, бросался за птицей, голос хозяина останавливал его. Таким образом он усвоил еще один закон и тут же, не выходя из этого птичьего царства, научился не замечать его обитателей.

– Такие охотники на кур неисправимы, – грустно покачивая головой, проговорил за завтраком судья Скотт, когда сын рассказал ему об уроке, преподанном Белому Клыку. – Стоит им только повадиться на птичий двор и попробовать вкус крови… – И он снова с грустью покачал головой.

Но Уидон Скотт не соглашался с отцом.

– Знаете, что я сделаю? – сказал он наконец. – Я запру Белого Клыка в курятнике на целый день.

– Что же будет с курами! – запротестовал отец.

– Больше того, – продолжал сын, – за каждую задушенную курицу я плачу золотой доллар.

– На папу тоже надо наложить какой-нибудь штраф, – вмешалась Бэт.

Сестра поддержала ее, и все сидевшие за столом хором одобрили это предложение. Судья не стал возражать.

– Хорошо! – Уидон Скотт на минуту задумался. – Если к концу дня Белый Клык не тронет ни одного куренка, за каждые десять минут, проведенные им на птичьем дворе, вы скажете ему совершенно серьезным и торжественным голосом, как в суде во время оглашения приговора: «Белый Клык, ты умнее, чем я думал».

Выбрав такие места, где их не было видно, все члены семьи приготовились наблюдать за событиями. Но им пришлось потерпеть сильное разочарование. Как только хозяин ушел со двора, Белый Клык лег и заснул. Потом проснулся и подошел к корыту напиться. На кур он не обращал ни малейшего внимания – они для него не существовали. В четыре часа он прыгнул с разбега на крышу курятника, соскочил на землю по другую сторону и степенной рысцой побежал к дому. Он усвоил новый закон. И судья Скотт, к великому удовольствию всей семьи, собравшейся на веранде, торжественным голосом сказал шестнадцать раз подряд: «Белый Клык, ты умнее, чем я думал».

Но многообразие законов очень часто сбивало Белого Клыка с толку и повергало его в немилость. В конце концов он твердо уяснил себе, что нельзя трогать и кур, принадлежащих другим богам. То же самое относилось к кошкам, кроликам и индюшкам. Откровенно говоря, после первого ознакомления с этим законом у него создалось впечатление, что все живые существа неприкосновенны. Перепелки вспархивали на лугу из-под самого его носа и улетали невредимыми. Белый Клык дрожал всем телом, но все же смирял в себе инстинктивное желание схватить птицу. Он повиновался воле богов.

Но вот однажды ему пришлось увидеть, как Дик спугнул на лугу зайца. Хозяин тоже видел это и не только не вмешивался, но даже подстрекал Белого Клыка присоединиться к погоне. Таким образом, Белый Клык узнал, что новый закон не распространяется на зайцев, и в конце концов усвоил его целиком. С домашними животными надо жить в мире. Если дружба с ними не ладится, то нейтралитет следует поддерживать во всяком случае. Но другие животные – белки, перепела и зайцы, не порвавшие связи с лесной глушью и не покорившиеся человеку, – законная добыча каждой собаки. Боги защищали только ручных животных и не позволяли им враждовать между собой. Боги были властны в жизни и смерти своих подданных и ревниво оберегали эту власть.

Жизнь в Сиерра-Висте была далеко не так проста, как на Севере. Цивилизация требовала от Белого Клыка прежде всего власти над самим собой и выдержки – той уравновешенности, которая неосязаема, словно паутинка, и в то же время тверже стали. Жизнь здесь была тысячелика, и Белый Клык соприкасался с ней во всем ее многообразии. Так, когда ему приходилось бежать вслед за хозяйской коляской по городу Сан-Хосе или ждать хозяина на улице, жизнь текла мимо него глубоким, необъятным потоком, непрестанно требуя мгновенного приспособления к своим законам и почти всегда заставляя его заглушать в себе все естественные порывы.

В городе он видел мясные лавки, в которых прямо перед носом висело мясо. Но трогать его не разрешалось. В домах, куда заходил хозяин, были кошки, которых тоже следовало оставлять в покое. А собаки встречались повсюду, и драться с ними было нельзя, хоть они рычали на него. Кроме того, по тротуарам сновало бесчисленное множество людей, чье внимание он привлекал к себе. Люди останавливались, показывали на него друг другу, разглядывали его со всех сторон, заговаривали с ним и, что было хуже всего, трогали его руками. Приходилось терпеливо выносить прикосновение чужих рук, но терпением Белый Клык уже успел запастись. Он сумел даже преодолеть свою неуклюжую застенчивость и с высокомерным видом принимал все знаки внимания, которыми наделяли его незнакомые боги. Они снисходили до него, и он отвечал им тем же. И все же в Белом Клыке было что-то такое, что препятствовало слишком фамильярному обращению с ним. Прохожие гладили его по голове и отправлялись дальше, довольные собственной смелостью.

Но Белому Клыку не всегда удавалось отделаться так легко. Когда хозяйская коляска проезжала предместьями Сан-Хосе, мальчишки, попадавшиеся на пути, встречали его камнями. Белый Клык знал, что догнать их и разделаться с ними как следует нельзя. Приходилось поступать вопреки инстинкту самосохранения, и он, заглушая в себе голос инстинкта, становился мало-помалу совсем ручной, цивилизованной собакой.

И все же такое положение дел не совсем удовлетворяло Белого Клыка, хоть он и не знал, что такое беспристрастие и честность. Но каждое живое существо до известной степени обладает чувством справедливости, и Белому Клыку трудно было примириться с тем, что ему не позволяют защищаться от этих мальчишек.

Он забыл, что договор, заключенный между ним и богами, обязывал последних заботиться о нем и охранять его. И вот однажды хозяин выскочил из коляски с хлыстом в руках и как следует проучил сорванцов. После этого они перестали бросаться камнями, и Белый Клык все понял и почувствовал полное удовлетворение.

Вскоре Белому Клыку пришлось испытать другой подобный же случай. Около салуна, мимо которого он пробегал по дороге в город, всегда слонялись три пса, взявшие себе за правило бросаться на него. Зная, чем кончаются все схватки Белого Клыка с собаками, хозяин неустанно втолковывал ему закон, запрещающий драки. Белый Клык хорошо усвоил этот закон и, пробегая мимо салуна на перекрестке, всегда попадал в очень неприятное положение. Его злобное рычание сейчас же отгоняло всех трех собак на приличную дистанцию, но они продолжали свою погоню издали, лаяли, оскорбляли его. Так продолжалось довольно долгое время. Посетители салуна даже поощряли собак и как-то раз совершенно открыто натравили их на Белого Клыка. Тогда хозяин остановил коляску.

– Взять их! – сказал он Белому Клыку.

Белый Клык не поверил собственным ушам. Он посмотрел на хозяина, посмотрел на собак. Потом еще раз бросил на хозяина вопросительный и тревожный взгляд.

Тот кивнул головой:

– Возьми их, старик! Задай им как следует!

Белый Клык отбросил все колебания. Он повернулся и молча кинулся на врагов. Те не отступили. Началась свалка. Собаки лаяли, рычали, лязгали зубами. Вставшая столбом пыль заслонила поле битвы. Но через несколько минут две собаки уже бились на дороге в предсмертных судорогах, а третья бросилась наутек. Она перепрыгнула канаву, проскочила сквозь изгородь и убежала в поле. Белый Клык мчался за ней совершенно бесшумно, как настоящий волк, не уступая волку и в быстроте, и на середине поля настиг и прикончил ее.

Это тройное убийство положило конец его неладам с чужими собаками. Слух о происшествии разнесся по всей долине, и люди стали следить за тем, чтобы их собаки не приставали к бойцовому волку.

Глава 4

Голос крови

Месяцы шли один за другим. Еды на Юге было вдоволь, работы от Белого Клыка не требовали, и он вошел в тело, благоденствовал и был счастлив. Юг стал для Белого Клыка не только географической точкой – он жил на Юге жизни. Человеческая ласка согревала его, как солнце, и он расцветал, словно растение, посаженное в добрую почву.

И все-таки между Белым Клыком и собаками чувствовалась какая-то разница. Он знал все законы даже лучше своих собратьев, которым не приходилось жить в других условиях, и соблюдал их с большей точностью, – и тем не менее свирепость не изменяла ему, как будто Северная глушь все еще держала его в своей власти, как будто волк, живший в нем, только задремал на время.

Белый Клык не дружил с собаками. Он всегда был одиночкой и намеревался держаться в стороне от своих собратьев и впредь. С первых лет своей жизни, омраченных враждой с Лип-Липом и со всей сворой щенков, и за те месяцы, которые ему пришлось провести у Красавчика Смита, Белый Клык возненавидел собак. Жизнь его уклонилась от нормального течения, и он сблизился с человеком, отдалившись от своих сородичей.

Кроме того, на Юге собаки относились к Белому Клыку с большой подозрительностью: он будил в них инстинктивный страх перед Северной глушью, и они встречали его лаем и рычанием, в котором слышалась ненависть. Он же, со своей стороны, понял, что кусать их совсем необязательно. Оскаленные клыки и злобно вздрагивающие губы действовали безошибочно и останавливали почти любую разъяренную собаку.

Но жизнь послала Белому Клыку испытание, и этим испытанием была Колли. Она не давала ему ни минуты покоя. Закон не обладал для нее такой же непреложной силой, как для Белого Клыка, и Колли противилась всем попыткам хозяина заставить их подружиться. Ее злобное, истеричное рычание неотвязно преследовало Белого Клыка: Колли не могла простить ему историю с курами и была твердо уверена в преступности всех его намерений. Она находила вину там, где ее еще и не было. Она отравляла Белому Клыку существование, следуя за ним по пятам, как полисмен, и стоило ему только бросить любопытный взгляд на голубя или курицу, как овчарка поднимала яростный, негодующий лай. Излюбленный способ Белого Клыка отделаться от нее заключался в том, что он ложился на землю, опускал голову на передние лапы и притворялся спящим. В таких случаях она всегда терялась и сразу умолкала.

За исключением неприятностей с Колли, все остальное шло гладко. Белый Клык научился сдерживать себя, твердо усвоил законы. В характере его появились положительность, спокойствие, философское терпение. Среда перестала быть враждебной ему. Предчувствия опасности, угрозы боли и смерти как не бывало. Мало-помалу исчез и ужас перед неизвестным, подстерегавшим его раньше на каждом шагу. Жизнь стала спокойной и легкой. Она текла ровно, не омрачаемая ни страхами, ни враждой.

Ему не хватало снега, но сам он не понимал этого. «Как затянулось лето!» – подумал бы, вероятно, Белый Клык, если бы мог так подумать. Потребность в снеге была смутная, бессознательная. Точно так же в летние дни, когда солнце жгло безжалостно, он испытывал легкие приступы тоски по Северу. Но тоска эта проявлялась только в беспокойстве, причины которого оставались неясными ему самому.

Белый Клык никогда не отличался экспансивностью. Он прижимался головой к хозяину, ласково ворчал и только такими способами выражал свою любовь. Но вскоре ему пришлось узнать и третий способ. Он не мог оставаться равнодушным, когда боги смеялись. Смех приводил его в бешенство, заставлял терять рассудок от ярости. Но на хозяина Белый Клык не мог сердиться, и, когда тот начал однажды добродушно подшучивать и смеяться над ним, он растерялся. Прежняя злоба поднималась в нем, но на этот раз ей приходилось бороться с любовью. Сердиться он не мог – что же ему было делать? Он старался сохранить величественный вид, но хозяин захохотал громче. Он набрался еще больше величия, а хозяин все хохотал и хохотал. В конце концов Белый Клык сдался. Верхняя губа у него дрогнула, обнажив зубы, и глаза загорелись не то лукавым, не то любовным огоньком. Белый Клык научился смеяться.

Научился он и играть с хозяином: позволял валить себя с ног, опрокидывать на спину, проделывать над собой всякие шутки, а сам притворялся разъяренным, весь ощетинивался, рычал и лязгал зубами, делая вид, что хочет укусить хозяина. Но до этого никогда не доходило: его зубы щелкали в воздухе, не задевая Скотта. И в конце такой возни, когда удары, толчки, лязганье зубами и рычание становились все сильнее и сильнее, человек и собака вдруг отскакивали в разные стороны, останавливались и смотрели друг на друга. А потом так же внезапно – будто солнце вдруг проглянуло над разбушевавшимся морем – они начинали смеяться. Игра обычно заканчивалась тем, что хозяин обнимал Белого Клыка за шею, а тот заводил свою ворчливо-нежную любовную песенку.

Но, кроме хозяина, никто не осмеливался поднимать такую возню с Белым Клыком. Он не допускал этого. Стоило кому-нибудь другому покуситься на его чувство собственного достоинства, как угрожающее рычание и вставшая дыбом шерсть убивали у этого смельчака всякую охоту поиграть с ним. Если Белый Клык разрешал хозяину такие вольности, это вовсе не значило, что он расточает свою любовь направо и налево, как обыкновенная собака, готовая возиться и играть с кем угодно. Он любил только одного человека и отказывался разменивать свою любовь.

Хозяин много ездил верхом, и Белый Клык считал своей первейшей обязанностью сопровождать его в такие прогулки. На Севере он доказывал свою верность людям тем, что ходил в упряжи, но на Юге никто не ездил на нартах, и здешних собак не нагружали тяжестями. Поэтому Белый Клык всегда был при хозяине во время его поездок, найдя в этом новый способ для выражения своей преданности. Ему ничего не стоило бежать так хоть целый день. Он бежал без малейшего напряжения, не чувствуя усталости, ровной волчьей рысью и, проделав миль пятьдесят, все так же резво несся впереди лошади.

Эти поездки хозяина дали Белому Клыку возможность научиться еще одному способу выражения своих чувств, и замечательно то, что он воспользовался им только два раза за всю свою жизнь. Впервые это случилось, когда Уидон Скотт добивался от горячей чистокровной лошади, чтобы она позволяла ему открывать и закрывать калитку, не сходя с седла. Раз за разом он подъезжал к калитке, пытаясь закрыть ее за собой, но лошадь испуганно пятилась назад, шарахалась в сторону. Она горячилась все больше и больше, взвивалась на дыбы, а когда хозяин давал ей шпоры и заставлял опустить передние ноги, начинала бить задом. Белый Клык следил за ними с возрастающим беспокойством и под конец, не имея больше сил сдерживать себя, подскочил к лошади и злобно и угрожающе залаял на нее.

После случая с лошадью он часто пытался лаять, и хозяин поощрял его попытки, но сделать это ему удалось еще только один раз, причем хозяина в то время не было поблизости. Поводом к этому послужили следующие события: хозяин скакал верхом по полю, как вдруг лошадь метнулась в сторону, испугавшись выскочившего из-под самых ее копыт зайца, споткнулась, хозяин вылетел из седла, упал и сломал ногу. Белый Клык рассвирепел и хотел было вцепиться провинившейся лошади в горло, но хозяин остановил его.

– Домой! Ступай домой! – крикнул он, удостоверившись, что нога сломана.

Белый Клык не желал оставлять его одного. Хозяин хотел написать записку, но не нашел в карманах ни карандаша, ни бумаги. Тогда он снова приказал Белому Клыку бежать домой.

Белый Клык тоскливо посмотрел на него, сделал несколько шагов, вернулся и тихо заскулил. Хозяин заговорил с ним ласковым, но серьезным тоном; Белый Клык насторожил уши, с мучительным напряжением вслушиваясь в слова.

– Не смущайся, старик, ступай домой, – говорил Уидон Скотт. – Ступай домой и расскажи там, что случилось. Домой, волк, домой!

Белый Клык знал слово «домой» и, не понимая остального, все же догадался, о чем говорит хозяин. Он повернулся и нехотя побежал по полю. Потом остановился в нерешительности и посмотрел назад.

– Домой! – раздалось строгое приказание, и на этот раз Белый Клык повиновался.

Когда он подбежал к дому, все сидели на веранде, наслаждаясь вечерней прохладой. Белый Клык был весь в пыли и тяжело дышал.

– Уидон вернулся, – сказала мать Скотта.

Дети встретили Белого Клыка радостными криками и кинулись ему навстречу. Он ускользнул от них в дальний конец веранды, но маленький Уидон и Мод загнали его в угол между качалкой и перилами. Он зарычал, пытаясь вырваться на свободу. Жена Скотта испуганно посмотрела в ту сторону.

– Все-таки я в постоянной тревоге за детей, когда они вертятся около Белого Клыка, – сказала она. – Только и ждешь, что в один прекрасный день он бросится на них.

Белый Клык с яростным рычанием выскочил из ловушки, свалив мальчика и девочку с ног. Мать подозвала их к себе и стала утешать и уговаривать оставить Белого Клыка в покое.

– Волк всегда останется волком, – заметил судья Скотт. – На него нельзя полагаться.

– Но он не настоящий волк, – вмешалась Бэт, вставая на сторону отсутствующего брата.

– Ты полагаешься на слова Уидона, – возразил судья. – Он думает, что в Белом Клыке есть собачья кровь, но ведь это только его предположение. А по виду…

Судья не закончил фразы. Белый Клык остановился перед ним и яростно зарычал.

– Пошел на место! На место! – строго проговорил судья Скотт.

Белый Клык повернулся к жене хозяина. Она испуганно вскрикнула, когда он схватил ее зубами за платье и, потянув к себе, разорвал легкую материю.

Тут уж Белый Клык стал центром всеобщего внимания. Он стоял, высоко подняв голову, и вглядывался в лица людей. Горло его подергивалось судорогой, но не издавало ни звука. Он силился как-то выразить то, что рвалось в нем наружу и не находило себе выхода.

– Уж не взбесился ли он? – сказала мать Уидона. – Я говорила Уидону, что северная собака не перенесет теплого климата.

– Он того и гляди заговорит! – воскликнула Бэт.

В эту минуту Белый Клык обрел дар речи и разразился оглушительным лаем.

– Что-то случилось с Уидоном, – с уверенностью сказала жена Скотта.

Все вскочили с места, а Белый Клык бросился вниз по ступенькам, оглядываясь назад и словно приглашая людей следовать за собой. Он лаял второй и последний раз в жизни и добился, что его поняли.

После этого случая обитатели Сиерра-Висты стали лучше относиться к Белому Клыку, и даже конюх с искусанной рукой признал, что Белый Клык умный пес, хоть он и волк. Судья Скотт тоже придерживался этой точки зрения и, к всеобщему неудовольствию, приводил в доказательство своей правоты описания и таблицы, взятые из энциклопедии и различных книг по зоологии.

Дни шли один за другим, щедро заливая долину Санта-Клара солнечными лучами. Но с приближением зимы, второй его зимы на Юге, Белый Клык сделал странное открытие: зубы Колли перестали быть такими острыми, ее игривые, легкие укусы уже не причиняли боли. Белый Клык забыл, что когда-то овчарка отравляла ему жизнь, и, стараясь отвечать ей такой же игривостью, проделывал это до смешного неуклюже.

Однажды Колли долго носилась по лугу, а потом увлекла Белого Клыка за собой в лес. Хозяин собирался покататься до обеда верхом, и Белый Клык знал об этом: оседланная лошадь стояла у подъезда. Белый Клык колебался. Он чувствовал в себе нечто такое, что было сильнее всех познанных им законов, сильнее всех привычек, сильнее любви к хозяину, сильнее воли к жизни. И когда овчарка куснула его и побежала прочь, он оставил свою нерешительность, повернулся и последовал за ней. В тот день хозяин ездил один, а Белый Клык бегал по лесу бок о бок с Колли – так же, как много лет назад в безмолвной северной чаще его мать Кичи бегала с Одноглазым.

Глава 5

Дремлющий волк

Приблизительно в это же время в газетах появились сообщения о смелом побеге из сан-квентинской тюрьмы одного заключенного, славившегося своей свирепостью. Это была натура, исковерканная с самого рождения и не получившая ни малейшей помощи от окружающей среды, натура, являвшая собой поразительный пример того, во что может обратиться человеческий материал, когда он попадает в безжалостные руки общества. Это было животное – правда, животное в образе человека, но тем не менее иначе как хищником его нельзя было назвать.

В сан-квентинской тюрьме он считался неисправимым. Никакое наказание не могло сломить его упорство. Он был способен бунтовать до последнего издыхания, не помня себя от ярости, но не мог жить побитым, покоренным. Чем яростнее бунтовал он, тем суровее общество обходилось с ним, и эта суровость только разжигала его злобу. Смирительная рубашка, голод, побои не достигали своей цели, а ничего другого Джим Холл не получал от жизни. Так обращались с Джимом Холлом с самого раннего детства, проведенного им в трущобах Сан-Франциско, когда он был мягкой глиной, готовой принять любую форму в руках общества.

В третий раз отбывая срок заключения в тюрьме, Джим Холл встретил там сторожа, который был почти таким же зверем, как и он сам. Сторож всячески преследовал его, оклеветал перед смотрителем, и Джима лишили последних тюремных поблажек. Вся разница между Джимом и сторожем заключалась лишь в том, что сторож носил при себе связку ключей и револьвер, а у Джима Холла были только голые руки да зубы. Но однажды он бросился на сторожа и вцепился зубами ему в горло, как дикий зверь в джунглях.

После этого Джима Холла перевели в одиночную камеру. Он прожил в ней три года. Пол, стены и потолок камеры были обиты железом. За все это время он ни разу не вышел из нее, ни разу не увидел неба и солнца. Вместо дня в камере стояли сумерки, вместо ночи – черное безмолвие. Джим Холл был заживо погребен в железной могиле. Он не видел человеческого лица, не обменялся ни с кем ни словом. Когда ему просовывали пищу, он рычал, как дикий зверь. Он ненавидел весь мир. Он мог выть от ярости день за днем, ночь за ночью, потом замолкал на недели и месяцы, не издавая ни звука в этом черном безмолвии, проникавшем ему в самую душу.

А потом как-то ночью он убежал. Смотритель уверял, что это немыслимо, но тем не менее камера была пуста, а на пороге ее лежал убитый сторож. Еще два трупа отмечали путь преступника через тюрьму к наружной стене – всех троих Джим Холл убил голыми руками, чтобы ничего не было слышно.

Сняв с убитых сторожей оружие, Джим Холл скрылся в горы. Голову его оценили в крупную сумму золотом. Алчные фермеры гонялись за ним с ружьями. Ценой его крови можно было выкупить закладную или послать сына в колледж. Граждане, воодушевившиеся чувством долга, вышли на Холла с ружьями в руках. Свора ищеек мчалась по его кровавым следам. А ищейки закона, состоявшие на жалованье у общества, звонили по телефону, слали телеграммы, заказывали специальные поезда, ни днем, ни ночью не прекращая своих розысков.

Время от времени Джим Холл попадался на глаза своим преследователям, и тогда люди геройски шли ему навстречу или кидались от него врассыпную, к великому удовольствию всей страны, читавшей об этом в газетах за завтраком. После таких стычек убитых и раненых развозили по больницам, а их места занимали другие любители охоты на человека.

А затем Джим Холл исчез. Ищейки тщетно рыскали по его следам. Вооруженные люди задерживали ни в чем не повинных фермеров и требовали, чтобы те удостоверили свою личность. А жаждавшие получить выкуп за голову Холла десятки раз находили в горах его труп.

Все это время газеты читались и в Сиерра-Висте, но не столько с интересом, сколько с беспокойством. Женщины были перепуганы. Судья Скотт хорохорился и подшучивал над ними – впрочем, без всяких оснований, так как незадолго до того, как он вышел в отставку, Джим Холл предстал перед ним в суде и выслушал от него свой приговор. И там же, в зале суда, перед всей публикой Джим Холл заявил, что настанет день, когда он отомстит судье, вынесшему этот приговор.

На этот раз Джим Холл был невиновен. Его осудили неправильно. В воровском мире и среди полицейских это называлось «закатать в тюрьму».

Джима Холла «закатали» за преступление, которого он не совершал. Приняв во внимание две прежние судимости Джима Холла, судья Скотт дал ему пятьдесят лет тюрьмы.

Судья Скотт не знал многих обстоятельств дела, не подозревал он и того, что стал невольным соучастником сговора полицейских, что показания были подстроены и извращены, что Джим Холл не был причастен к преступлению. А Джим Холл со своей стороны не знал, что судья Скотт действовал по неведению. Джим Холл был уверен, что судья Скотт прекрасно обо всем осведомлен и, вынося этот чудовищный по своей несправедливости приговор, действует рука об руку с полицией. И поэтому, когда судья Скотт огласил приговор, осуждающий Джима Холла на пятьдесят лет жизни, мало чем отличающейся от смерти, Джим Холл, ненавидевший мир, который так круто обошелся с ним, вскочил со своего места и бесновался от ярости до тех пор, пока его враги, одетые в синие мундиры, не повалили его на пол. Он считал судью Скотта краеугольным камнем обрушившейся на него твердыни несправедливости и грозил ему местью. А потом Джима Холла заживо погребли в тюремной камере… и он убежал оттуда.

Обо всем этом Белый Клык ничего не знал. Но между ним и женой хозяина, Элис, существовала тайна. Каждую ночь, после того как вся Сиерра-Виста отходила ко сну, Элис вставала с постели и впускала Белого Клыка на всю ночь в холл. А так как Белый Клык не был комнатной собакой и ему не полагалось спать в доме, то рано утром, до того как все встанут, Элис тихонько сходила вниз и выпускала его во двор.

В одну такую ночь, когда весь дом покоился во сне, Белый Клык проснулся, но продолжал лежать тихо. И так же тихо он повел носом и сразу поймал несшуюся к нему по воздуху весть о присутствии в доме незнакомого бога. До его слуха доносились звуки шагов. Белый Клык не залаял. Это было не в его обычае. Незнакомый бог ступал очень тихо, но еще тише ступал Белый Клык, потому что на нем не было одежды, которая шуршит, прикасаясь к телу. Он двигался бесшумно. В Северной глуши ему приходилось охотиться за пугливой дичью, и он знал, как важно застать ее врасплох.

Незнакомый бог остановился у лестницы и стал прислушиваться. Белый Клык замер. Он стоял, не шевелясь, и ждал, что будет дальше. Лестница вела в коридор, где были комнаты хозяина и самых дорогих для него существ. Белый Клык ощетинился, но продолжал ждать молча. Незнакомый бог поставил ногу на нижнюю ступеньку; он стал подниматься вверх по лестнице…

И в эту минуту Белый Клык кинулся. Он сделал это без всякого предупреждения, даже не зарычал. Тело его взвилось в воздух и опустилось прямо на спину незнакомому богу. Белый Клык повис у него на плечах и впился зубами ему в шею. Он повис на незнакомом боге всей своей тяжестью и в одно мгновение опрокинул его навзничь. Оба рухнули на пол. Белый Клык отскочил в сторону, но, как только человек попытался встать на ноги, он снова кинулся на него и снова запустил зубы ему в шею.

Обитатели Сиерра-Висты в страхе проснулись. По шуму, доносившемуся с лестницы, можно было подумать, что там сражаются полчища дьяволов. Раздался револьверный выстрел, за ним второй, третий. Кто-то пронзительно вскрикнул от ужаса и боли. Потом послышалось громкое рычание. И все эти звуки сопровождал звон стекла и грохот опрокидываемой мебели.

Но шум замер так же внезапно, как и возник. Все это длилось не больше трех минут. Перепуганные обитатели дома столпились на верхней площадке лестницы. Снизу, из темноты, доносились булькающие звуки, будто воздух выходил пузырьками на поверхность воды. По временам бульканье переходило в шипение, чуть ли не в свист. Но и эти звуки быстро замерли, и во мраке слышалось только тяжелое дыхание, словно кто-то мучительно ловил ртом воздух.

Уидон Скотт повернул выключатель, и потоки света залили лестницу и холл. Потом он и судья Скотт осторожно спустились вниз, держа наготове револьверы. Впрочем, осторожность их оказалась излишней: Белый Клык уже сделал свое дело. Посреди опрокинутой и переломанной мебели лежал на боку человек, лицо его было прикрыто рукой. Уидон Скотт нагнулся, убрал руку и повернул человека лицом вверх. Зияющая на горле рана не оставляла никаких сомнений относительно причины его смерти.

– Джим Холл! – сказал судья Скотт.

Отец и сын многозначительно переглянулись, затем перевели взгляд на Белого Клыка. Он тоже лежал на боку. Глаза у него были закрыты, но, когда люди наклонились над ним, он приподнял веки, силясь взглянуть вверх, и чуть шевельнул хвостом. Уидон Скотт погладил его, и в ответ на эту ласку он тихонько зарычал. Но рычание прозвучало чуть слышно и сейчас же оборвалось. Веки у Белого Клыка дрогнули и закрылись, все тело как-то сразу обмякло, и он вытянулся на полу.

– Кончено твое дело, бедняга, – пробормотал хозяин.

– Ну, это мы еще посмотрим, – заявил судья и пошел к телефону.

– Откровенно говоря, у него один шанс на тысячу, – сказал хирург, полтора часа провозившись около Белого Клыка.

Первые солнечные лучи, глянувшие в окна, побороли электрический свет. Вся семья, кроме детей, собралась около хирурга, чтобы послушать, что он скажет о Белом Клыке.

– Перелом задней ноги, – продолжал тот. – Три сломанных ребра, и по крайней мере одно из них прошло в легкое. Большая потеря крови. Возможно, что имеются и другие внутренние повреждения, так как, по-видимому, его топтали ногами. Я уже не говорю о том, что все три пули прошли навылет. Да нет, один шанс на тысячу – это, пожалуй, слишком оптимистично. У него нет и одного на десять тысяч.

– Но нельзя терять и этого шанса! – воскликнул судья Скотт. – Я заплачу любые деньги! Надо сделать просвечивание – все, что понадобится… Уидон, телеграфируй сейчас же в Сан-Франциско доктору Никольсу. Вы не обижайтесь, доктор, мы вам верим, но для этой собаки надо сделать все, что можно.

– Ну, разумеется, разумеется! Я понимаю, собака этого заслуживает. За ней надо ухаживать, как за человеком, как за больным ребенком. И следите за температурой. Я загляну в десять часов.

И за Белым Клыком ухаживали действительно как за человеком. Дочери судьи с негодованием отвергли предложение вызвать сиделку и взялись за это дело сами. И Белый Клык вырвал у жизни тот единственный шанс, в котором ему отказал хирург.

Но не следует осуждать хирурга за его ошибку. До сих пор ему приходилось лечить и оперировать изнеженных цивилизацией людей, потомков многих изнеженных поколений. По сравнению с Белым Клыком все они казались хрупкими и слабыми и не умели цепляться за жизнь. Белый Клык был выходцем из Северной глуши, которая никому не позволяет изнежиться и быстро уничтожает слабых. Ни у его матери, ни у его отца, ни у многих поколений их предков не было и признаков изнеженности. Северная глушь наградила Белого Клыка железным организмом и живучестью, и он цеплялся за жизнь и духом и телом с тем упорством, которое в былые времена было свойственно каждому живому существу.

Прикованный к месту, лишенный возможности даже шевельнуться из-за тугих повязок и гипса, Белый Клык долгие недели боролся со смертью. Он подолгу спал, видел множество снов, и в мозгу его нескончаемой вереницей проносились видения Севера. Прошлое ожило и обступило Белого Клыка со всех сторон. Он снова жил в логовище с Кичи; дрожа всем телом, подползал к ногам Серого Бобра, выражая ему свою покорность; спасался бегством от Лип-Липа и завывающей своры щенков.

Белый Клык снова бегал по безмолвному лесу, охотясь за дичью в дни голода; снова видел себя во главе упряжки; слышал, как Мит-Са и Серый Бобр щелкают бичами и кричат: «Раа! Раа!», когда сани въезжают в ущелье и упряжка сжимается, как веер, на узкой дороге. День за днем прошла перед ним жизнь у Красавчика Смита и бои, в которых он участвовал. В эти минуты он скулил и рычал, и люди, сидевшие около него, говорили, что Белому Клыку снится дурной сон.

Но мучительнее всего был один повторяющийся кошмар: Белому Клыку снились трамваи, которые с грохотом и дребезгом мчались на него, точно громадные, пронзительно воющие рыси. Вот Белый Клык, притаившись, лежит в кустах, поджидая той минуты, когда белка решится наконец спуститься с дерева на землю. Вот он прыгает на свою добычу… Но белка мгновенно превращается в страшный трамвай, который громоздится над ним, как гора, угрожающе визжит, грохочет и плюет на него огнем. Так же было и с ястребом. Ястреб камнем падал на него с неба и превращался на лету все в тот же трамвай. Белый Клык видел себя в загородке у Красавчика Смита. Кругом собирается толпа, и он знает, что скоро начнется бой. Он смотрит на дверь, поджидая своего противника. Дверь распахивается, и страшный трамвай летит на него. Такой кошмар повторялся день за днем, ночь за ночью, и каждый раз Белый Клык испытывал ужас во сне.

Наконец в одно прекрасное утро с него сняли последнюю гипсовую повязку, последний бинт. Какое это было торжество! Вся Сиерра-Виста собралась около Белого Клыка. Хозяин почесывал ему за ухом, а он пел свою ворчливо-ласковую песенку. «Бесценный Волк» – назвала его жена хозяина. Это новое прозвище было встречено восторженными криками, и все женщины стали повторять: «Бесценный Волк! Бесценный Волк!»

Он попробовал было подняться на ноги, сделал несколько безуспешных попыток и упал. Выздоровление так затянулось, что мускулы его потеряли упругость и силу. Ему было стыдно своей слабости, как будто он провинился в чем-то перед богами. И, сделав героическое усилие, он встал на все четыре лапы, пошатываясь из стороны в сторону.

– Бесценный Волк! – хором воскликнули женщины.

Судья Скотт бросил на них торжествующий взгляд.

– Вашими устами глаголет истина! – сказал он. – Я твердил об этом все время. Ни одна собака не могла бы сделать того, что сделал Белый Клык. Он – волк.

– Бесценный Волк, – поправила его миссис Скотт.

– Да, Бесценный Волк, – согласился судья. – И отныне я только так и буду называть его.

– Ему придется сызнова учиться ходить, – сказал врач. – Пусть сейчас и начинает. Теперь уже можно. Выведите его во двор.

И Белый Клык вышел во двор, а за ним, словно за августейшей особой, почтительно шли все обитатели Сиерра-Висты. Он был очень слаб и, дойдя до лужайки, лег на траву и несколько минут отдыхал.

Затем процессия двинулась дальше, и мало-помалу с каждым шагом мускулы Белого Клыка наливались силой, кровь быстрее и быстрее бежала по жилам. Дошли до конюшни, и там около ворот лежала Колли, а вокруг нее резвились на солнце шестеро упитанных щенков.

Белый Клык посмотрел на них с недоумением. Колли угрожающе зарычала, и он предпочел держаться от нее подальше. Хозяин подтолкнул к нему ногой ползавшего по траве щенка. Белый Клык ощетинился, но хозяин успокоил его. Колли, которую сдерживала Бэт, не спускала с Белого Клыка настороженных глаз и рычанием предупреждала, что успокаиваться еще рано.

Щенок подполз к Белому Клыку. Тот навострил уши и с любопытством оглядел его. Потом они коснулись друг друга носами, и Белый Клык почувствовал, как теплый язычок щенка лизнул его в щеку. Сам не зная, почему так получилось, он тоже высунул язык и облизал щенку мордочку.

Боги встретили это рукоплесканиями и криками восторга. Белый Клык удивился и недоуменно посмотрел на них. Потом его снова охватила слабость; он опустился на землю и, поглядывая на щенка, нагнул голову набок. Остальные щенки тоже подползли к нему, к великому неудовольствию Колли, и Белый Клык с важным видом позволял им карабкаться себе на спину и скатываться на траву.

Рукоплескания смутили его и заставили почувствовать былую неловкость. Но вскоре это прошло. Щенки продолжали свою возню, а Белый Клык лежал на солнышке и, полузакрыв глаза, медленно погружался в дремоту.

Джеймс Кервуд

Бродяги Севера

1

Неева, маленький черный медвежонок, впервые увидел мир, в котором ему предстояло жить, в конце марта – на исходе Орлиного месяца. Нузак, его мать, была уже пожилой медведицей, а потому любила поспать подольше, чтобы понежить свои ревматические косточки. Вот почему в эту зиму – в зиму рождения маленького Неевы – она проспала не обычные три месяца, а целых четыре, и Нееве, когда они вылезли из берлоги, было больше двух месяцев, хотя чаще всего медвежата начинают знакомство с лесной жизнью в шестинедельном возрасте.

Зимовала Нузак в пещере у гребня высокого каменистого холма, и вот с этого-то гребня Неева впервые посмотрел в долину. Вначале солнечные лучи совсем ослепили его глаза, до сих пор не знавшие ничего, кроме густого сумрака пещеры. И поэтому он услышал, почуял и ощутил множество самых разнообразных вещей раньше, чем увидел их. Впрочем, Нузак тоже словно растерялась, обнаружив за стенами пещеры солнечный свет и тепло вместо холода и снега, и долго стояла на вершине холма, нюхала ветер и оглядывала свои владения.

Уже две недели ранняя весна творила чудеса в прекрасном северном краю, который тянется с запада на восток от хребта Джексона до реки Шаматтава и с юга на север от озера Готс до реки Черчилл.

И сейчас этот край был великолепен. С высокой скалы, на которой они стояли, он походил на безбрежное солнечное море, и лишь кое-где еще белели остатки высоких сугробов, наметенных зимними буранами. Их холм круто поднимался над широкой долиной. Повсюду перед ними, насколько хватал глаз, простирались синевато-черные полосы леса, мерцали озера, еще не сбросившие ледяной панцирь, блестели речки и ручьи и начинали зеленеть луга, над которыми поднимались благоуханные запахи земли. Нузак, черная медведица, жадно втягивала носом эти бодрящие запахи, обещавшие сытную и изобильную еду. Внизу, в долине, уже буйствовала жизнь. Почки на тополях набухли и должны были вот-вот развернуться, из темной почвы пробивались сочные и нежные стебли трав, съедобные корни наливались соком, подснежники, ранние фиалки и весенние красавицы тянулись к теплому блеску солнца, приглашая Нузак и Нееву на пир.

За двадцать лет своей жизни Нузак успела хорошо изучить все эти запахи: восхитительный аромат елей и сосен, резкий сладкий запах корневищ водяных лилий и сочных луковиц, поднимавшийся над оттаявшим болотцем у подножия холма, а главное – победный, всепоглощающий, преисполненный жизни запах самой земли.

Вдыхал эти запахи и Неева. Его ошеломленное тельце впервые дрожало и трепетало от радостного волнения бытия. Еще минуту назад он был окутан темнотой – и вдруг очутился в стране чудес, о существовании которой он и не подозревал. Эти несколько минут необычайно много поведали ему о дарах, припасенных для него матерью-природой. Он еще ничего не знал, но в нем заговорил врожденный инстинкт: он понял, что этот мир создан для него, что солнце и тепло существуют для него и что сладостные запахи земли зовут его вступить во владение ее плодами. Он сморщил бурый носишко, втянул ноздрями воздух и познал острое благоухание всего, что было приятным и желанным.

Кроме того, Неева внимательно прислушивался – его настороженные ушки ловили музыку пробуждающейся земли. Даже корни травы словно пели от радости, и всю залитую солнцем долину заполняла тихая бормочущая мелодия, свидетельствовавшая о том, что покой этого мирного края еще не нарушен появлением человека. Повсюду раздавалось журчание бегущей воды, и Неева различал множество еще незнакомых звуков, которые могли издавать только живые существа: чириканье воробьев, серебристые трели малиновки внизу у болотца, пронзительный, радостный крик нарядной канадской сойки, отыскивающей место для гнезда в густой поросли бархатистых елок. А в бездонной высоте над его головой раздался резкий клекот, от которого он вздрогнул: на сей раз инстинкт сказал ему, что это – опасность. Нузак подняла голову и увидела темный силуэт: Упиок, огромный орел, парил между землей и солнцем. Неева тоже увидел этот кружащийся силуэт и прижался к матери.

А Нузак, хотя она и была так стара, что потеряла половину зубов и стала хуже видеть, а в сырые холодные ночи все ее кости ныли, все-таки по-прежнему испытывала ликующую радость, когда смотрела вниз. Ее мысли уносились далеко за пределы долины, над которой они проснулись. За стеной лесов, за самым дальним озером, за рекой и лугами лежали безграничные просторы, которые были ее домом. И она различила глухой гул, который не уловили ушки Неевы, – еле слышный рев большого водопада. Именно этот дальний голос вместе с журчанием тысяч стремительных ручейков, вместе с шелестом ветра в елях и соснах и создавал весеннюю музыку, наполнявшую теплый воздух.

В конце концов Нузак шумно вздохнула, ласковым ворчанием позвала Нееву за собой и начала медленно спускаться по каменистому откосу.

В золотом омуте долины было еще теплее, чем на гребне холма. Нузак направилась прямо к болотцу. Перед ними, затрещав крыльями, вспорхнула стайка рисовок, и Неева чуть не перекувыркнулся от неожиданности. Однако Нузак не обратила на них внимания. Гагара, увидев бесшумно ступающую медведицу, возмущенно крякнула, а затем испустила пронзительный крик, от которого у Неевы шерсть встала дыбом. Но Нузак не обратила никакого внимания и на гагару. Неева все это заметил. Он не спускал глаз с матери и, повинуясь инстинкту, готов был пуститься наутек по первому ее сигналу. И теперь в его круглой смешной головенке быстро зрел вывод, что его мать – самое удивительное существо на свете. И уж бесспорно самое большое, то есть самое большое из всего, что живет и движется. Он пребывал в этом убеждении минуты две, а потом они приблизились к болотцу. Раздалось громкое фырканье, треск ломающихся веток, чавканье грязи под мощными ногами, и гигантский лось, вдвое выше, чем Нузак, кинулся бежать прочь. Глаза у Неевы вылезли на лоб. А Нузак и на лося не обратила ни малейшего внимания!

И вот тут-то Неева сморщил носишко и рявкнул, как он рявкал на уши и патлатую шерсть Нузак в темной пещере и на палки, которые грыз там. Он вдруг понял замечательную вещь: ему можно было рявкать на все, на что ему захотелось бы рявкнуть, пусть даже на самое большое. Потому что и те, кто был больше Нузак, его матери, все равно убегали от нее.

Весь этот первый чудесный день Неева то и дело открывал что-то новое, и с каждым часом в нем крепла уверенность, что его мать – единовластная владычица всех этих залитых солнцем удивительных новых мест.

Нузак была заботливой старой матерью – за свою жизнь она вырастила чуть ли не два десятка медвежат, и в этот день она не стала уходить далеко от холма, чтобы дать время немного затвердеть нежным подошвам на лапках Неевы. Почти все время они оставались около болотца и только заглянули в соседнюю чащу, где Нузак ободрала когтями молодое деревце, чтобы они могли полакомиться скрытой под корой сочной губчатой массой. Нееве очень понравился этот десерт после плотного обеда из луковиц и корней, и он попытался сам ободрать соседнее деревце. К вечеру Нузак наелась так, что ее бока стали совсем круглыми, а Неева, который, кроме материнского молока, перепробовал множество новых и вкусных вещей, стал похож на готовый лопнуть гороховый стручок. Ленивая старая Нузак выбрала нагретый заходящим солнцем белый валун и прилегла возле него вздремнуть, а Неева отправился искать приключений в одиночку и вскоре столкнулся со свирепым жуком.

Это был гигантский рогач, дюйма два длиной. Его грозные челюсти были иссиня-черными и загибались, как железные крючья. Ярко-коричневые жесткие крылья блестели на солнце, точно металлическая броня. Неева припал к земле и не сводил глаз с жука. Сердце его отчаянно билось. Жук был от него в двух шагах и… двигался прямо на него. Это озадачило и возмутило Нееву. Все остальные живые существа, встреченные в этот день, убегали от него, а жук не захотел! Рогач двигался вперед, перебирая шестью ногами, и прищелкивал – это прищелкивание Неева расслышал очень хорошо. В медвежонке взыграла воинственная кровь Суминитика, его отца, и он осторожно протянул вперед лапу. В тот же момент Чегавассе, жук, преобразился самым страшным образом: его крылья загудели, как круговая пила, челюсти раскрылись так, что могли бы защемить палец взрослого мужчины, и он весь завибрировал, словно исполняя боевой танец. Неева поспешно отдернул лапу, и несколько секунд спустя Чегавассе успокоился и… опять пошел вперед.

Неева, разумеется, не мог знать, что поле зрения жука не превышает четырех дюймов, а потому совсем растерялся. Однако сын такого отца, как Суминитик, даже в возрасте девяти недель никак не мог уступить победу без боя. С мужеством отчаяния Неева снова протянул лапу, и, к несчастью для него, один из его маленьких коготков опрокинул Чегавассе на спину и прижал к земле так, что жук уже не мог ни гудеть, ни щелкать. Медвежонка охватил неистовый восторг. Он принялся медленно-медленно подтягивать лапу к себе, и вскоре жук очутился прямо под его острыми зубками. И тут Неева понюхал свою добычу.

Чегавассе не упустил удобного случая. Мощные челюсти сомкнулись, и Нузак была внезапно разбужена отчаянным воплем. Она подняла голову и увидела, что Неева катается по земле словно в припадке. Он царапал землю, рычал и фыркал. Нузак несколько секунд задумчиво смотрела на сына, затем поднялась и направилась к нему. Большая материнская лапа перевернула Нееву на спину, и Нузак увидела, что в нос ее отпрыска впился Чегавассе. Распластав Нееву на спине, так что он не мог пошевелиться, Нузак захватила жука зубами и принялась медленно их сжимать, пока Чегавассе не разжал челюсти. А тогда она его проглотила.

До самых сумерек Неева старался утишить боль в носу. Когда начало смеркаться, Нузак привалилась к большой скале, и Неева плотно поужинал. А потом он свернулся в изгибе ее большой теплой лапы, словно в уютном гнезде. Нос у него все еще побаливал, но медвежонка счастливее его не нашлось бы на всем свете: после своего первого дня в лесу он чувствовал себя необыкновенно мужественным и бесстрашным, хотя от роду ему было всего девять недель. Он посмотрел мир, он увидел очень много нового и если не сумел победить жука, то все равно показал себя с самой лучшей стороны.

2

В эту ночь Неева перенес жестокий приступ «миступайю», или, проще говоря, у него сильно разболелся живот. Представьте себе, что младенец, привыкший только к материнскому молоку, вдруг накинется на бифштекс! А именно это и сделал Неева. Обычно такой переход к твердой пище происходит у медвежат постепенно и на месяц позже, но природа словно нарочно преподала Нееве курс ускоренного обучения, как будто сознательно готовя его к той тяжкой и неравной борьбе, которая поджидала его в недалеком будущем. Несколько часов Неева вопил и хныкал, а Нузак массировала носом его вспученный животик; наконец его стошнило, и он почувствовал себя лучше.

После этого он крепко уснул. Когда же он проснулся и открыл глаза, их ослепило красное пламя. Накануне солнце весь день было золотое, сверкающее, далекое, а теперь впервые он увидел, как оно встает над горизонтом весенним северным утром. Это солнце было алым, как кровь, и пока Неева смотрел, оно быстро поднималось из-за края земли, так что вскоре его срезанный низ закруглился и оно превратилось в огромный непонятный шар. Сначала медвежонок подумал, что это какое-то живое существо, какое-то чудовище, которое подбирается к ним по вершинам деревьев, и с негромким визгом вопросительно покосился на мать. Однако Нузак ничуть не испугалась таинственного шара. Ее большая голова была повернута к нему, и она довольно щурилась. В эту минуту и Неева ощутил приятное тепло, исходившее от алого шара, и, несмотря на пережитый испуг, блаженно заурчал. Вскоре солнце из алого снова стало золотым, и вся долина вновь наполнилась радостным биением жизни.

Еще две недели после этого первого солнечного восхода, который довелось увидеть Нееве, Нузак оставалась возле гряды каменистых холмов и целыми днями бродила вокруг болотца. Затем, когда Нееве исполнилось одиннадцать недель, она обратила нос в сторону далеких черных лесов и отправилась в летние странствия. Подошвы Неевы загрубели, и он весил уже добрых шесть фунтов – неплохая прибавка, если вспомнить, что в первый день его жизни его вес был меньше одного фунта.

Именно с того дня, как Нузак отправилась в свой поход, и начались настоящие приключения Неевы. В глухих таинственных чащах еще попадались сугробы, даже не начинавшие таять, и первые два дня Неева все время хныкал, тоскуя по солнечной долине. Они прошли мимо водопада, и Неева впервые узнал, с какой бешеной силой может мчаться вода. Все темнее, мрачнее и глуше становился лес, по которому шла Нузак. В этом лесу Неева получил первые охотничьи уроки. Нузак уже далеко углубилась в низины между хребтом Джексона и водоразделом, с которого берут начало притоки Шаматтавы. Ранней весной эти места превращаются в настоящий медвежий рай.

Когда Нузак не спала, она без устали разыскивала пищу – то копалась в земле, то переворачивала камни, то разламывала на мелкие кусочки гнилые стволы и пни. Любимым ее лакомством были, несмотря на их малую величину, крохотные серые лесные мыши, и Неева только дивился, видя, какими стремительными становились движения его старой, неуклюжей матери, когда ей попадался на глаза живой серый комочек. Иногда Нузак удавалось позавтракать целым выводком, прежде чем мыши успевали разбежаться. Кроме того, она поедала еще по-зимнему сонных лягушек и жаб, муравьев, которые валялись в древесной трухе скрюченные и неподвижные, а иногда и шмелей, шершней и ос. Неева, конечно, тоже перепробовал все эти медвежьи блюда. На третий день Нузак откопала большой смерзшийся ком зимующих уксусных муравьев. Ком этот был величиной в два кулака взрослого мужчины, и Неева вдосталь полакомился кисловато-сладкими муравьями, которые показались ему удивительно вкусными.

По мере того как дни становились все теплее, съедобные существа, прятавшиеся под камнями и валежником, оживали и уже сами выбирались на свет. Теперь Неева познал волнующую радость самостоятельной охоты. Он встретился еще с одним жуком и убил его. Он поймал свою первую лесную мышь. В нем стремительно развивались черты характера, унаследованные от Суминитика, его старого забияки-отца, который жил через три долины к северу от них и никогда не упускал случая затеять драку. Когда Нееве исполнилось четыре месяца – это произошло в конце мая, – он спокойно ел пищу, которую ни за что не смогли бы переварить желудки большинства медвежат его возраста, и от кончика его нахального носишки до кончика короткого хвоста в нем не нашлось бы ни капли трусости. Он весил в это время девять фунтов и был черен как трубочист.

Однако в первую неделю июня произошло роковое событие, которое положило начало великой перемене в судьбе Неевы, и случилось оно в такой теплый и ласковый солнечный день, что Нузак сразу же после обеда улеглась вздремнуть. К этому времени они уже выбрались из густых лесов и бродили по долине, в которой между длинных белых песчаных кос петляла по камушкам мелкая речушка. Нееве не спалось. У него не было никакого желания дремать в такой чудесный день. Он глядел на окружающий удивительный мир круглыми любопытными глазенками и слышал его неумолчный манящий зов. Он посмотрел на мать и взвизгнул. Ему по опыту было известно, что Нузак будет лежать так много часов, если только он не куснет ее за пятку или за ухо. Но и тогда она только заворчит на него и снова погрузится в сон. Это ему надоело. Ему хотелось чего-нибудь более интересного, и со внезапной решимостью он в поисках приключений затрусил прочь от спящей Нузак.

В этом огромном золотисто-зеленом мире Неева был маленьким черным шариком, почти одинаковым в длину и в ширину. Он спустился к речке и поглядел через плечо. Отсюда он еще видел Нузак. Потом его лапы погрузились в мягкий белый песок широкого пляжа, и он забыл про мать.

Дойдя до конца пляжа, медвежонок вскарабкался по зеленому откосу, – молодая травка нежила его подошвы, как бархат. Тут он принялся переворачивать небольшие камни в поисках муравьев. Потом он вспугнул земляную белку и двадцать секунд гнался за ней, почти не отставая. Несколько минут спустя прямо перед его носом вспрыгнул большой кролик, и он помчался за ним, но Вапуз в десять длинных прыжков добрался до зарослей и скрылся в них. Неева сморщил нос и визгливо зарычал. Никогда еще кровь Суминитика не бушевала в нем с такой силой. Ему не терпелось вцепиться во что-нибудь. Впервые в жизни ему хотелось подраться – все равно с кем. Он был похож на мальчишку, который получил в подарок на Новый год боксерские перчатки и не может найти себе противника. Неева присел на задние лапы и воинственно посмотрел по сторонам, все еще морща нос и вызывающе рыча. Он победил весь свет. Это он знал хорошо. Все живое в мире боялось его матери. Все живое в мире боялось его самого. И вот результат – юному храбрецу не с кем помериться силами. Было от чего прийти в бешенство! Мир оказался довольно пресной и скучноватой штукой.

Неева повернул в другую сторону, вышел к большому камню и вдруг застыл на месте.

Из-за дальнего конца камня торчала большая задняя лапа. Несколько секунд Неева созерцал эту могучую лапу, полный приятного предвкушения. Сейчас он так цапнет мать, что она уже больше не уснет до самой ночи! Он заставит ее окунуться в радость этого прекрасного дня или он будет не он! И Неева крадучись подобрался к лапе, выбрал удобную подушечку, не прикрытую шерстью, и погрузил в нее свои зубки до самых десен.

Раздался рев, от которого содрогнулась земля. Следует упомянуть, что укушенная лапа принадлежала вовсе не Нузак, а была собственностью Макуза, старого свирепого медведя, всегда отличавшегося на редкость скверным характером. С возрастом он стал особенно зол и в отличие от Нузак утратил всякое добродушие и мягкость. Макуз вскочил на ноги, прежде чем Неева успел сообразить, какую он совершил ошибку. Старый медведь был не только угрюм и злобен – он к тому же особенно ненавидел медвежат. На своем веку он, случалось, и закусывал ими. Короче говоря, Макуз был «учаном» – так индейцы-охотники называют медведей-каннибалов, которые едят своих сородичей, и едва взгляд его налитых кровью глазок упал на Нееву, как он испустил новый рев.

Тут Неева напряг свои толстые лапки и во весь дух пустился наутек. Никогда еще он не бегал так быстро. Инстинкт подсказывал ему, что наконец-то он встретил существо, которое его не боится, и что ему грозит смертельная опасность. Неева бежал, не выбирая направления, потому что ошибка, которую он допустил, совсем его ошеломила и он совершенно не представлял, где находится его мать. Позади него раздавался топот Макуза, и он испустил отчаянный вопль, исполненный ужаса и мольбы о помощи. Нузак, любящая, мужественная мать, услышала этот вопль. Она вскочила на ноги – и как раз вовремя. Из-за камня, около которого она спала, выскочил Неева, точно черное пушечное ядро, а в десяти шагах за ним бежал, настигая его, Макуз. Уголком глаза Неева заметил мать, но с разгона проскочил мимо. И тут Нузак бросилась на Макуза. Как регбист, прорывающийся с мячом, она всем весом своего тела ударила старого разбойника в ребра, и два медведя покатились по земле в схватке, которая Нееве показалась чрезвычайно увлекательным и чудесным зрелищем.

Он остановился и начал наблюдать поединок своей матери с Макузом. Его выпуклые, как две луковички, глаза весело блестели. Все утро он жаждал подраться, но то, что он увидел теперь, ввергло его в настоящий столбняк. Два медведя сцепились в смертельном объятии: они ревели, драли друг друга когтями и зубами, расшвыривая камешки и землю. Сначала преимущество было на стороне Нузак: ее первый натиск оглушил Макуза, и теперь она стертыми, сломанными зубами сжимала его горло, а мощными когтями задних лап рвала его шкуру, так что по бокам старого злодея ручьями стекала кровь, и он ревел, как задыхающийся бык. Неева понял, что его преследователю приходится туго, и, возбужденным визгом подбодряя мать в надежде, что она задаст старому Макузу хорошую трепку, он подбежал к месту схватки, сморщил нос, с яростным рычанием оскалил зубы и принялся возбужденно приплясывать в пяти шагах от дерущихся, – дух Суминитика гнал его в бой, но одновременно ему было страшно.

Затем в положении бойцов неожиданно произошла перемена, и Неева в растерянности понял, что начал торжествовать слишком рано. Макуз, как самец, естественно, был более опытен в драках: внезапно он вырвал горло из челюстей Нузак, подмял ее под себя и, в свою очередь, принялся раздирать ее бока с таким бешенством, что бедная старая медведица жалобно застонала, и сердце Неевы оледенело от ужаса.

Что испытывает маленький мальчик, видя, как его отец терпит поражение? Конечно, он бросится ему на выручку и пустит в ход первую попавшуюся под руку палку. Всякий ребенок считает, что его родители – самые лучшие, самые умные, самые сильные люди на свете. А в Нееве было много общего с человеческими детенышами. Чем громче вопила его мать, тем острее он ощущал, что происходит неслыханная катастрофа. А если старость и лишила Нузак былой силы, мощь ее голоса осталась прежней, так что ее рев разносился, наверное, на целую милю. Неева не выдержал – ослепнув от ярости, он кинулся вперед. Совершенно случайно его крепкие маленькие челюсти сомкнулись на пальце именно Макуза, а не Нузак, но палец этот они пронзили, как два ряда острых булавок. Макуз дернул лапой, но Неева только крепче сжал челюсти. Тогда Макуз подогнул укушенную лапу и брыкнул ею так резко, что Неева, несмотря на всю свою решимость не размыкать зубов, взлетел в воздух, точно камень, пущенный из пращи. Описав крутую дугу, он стукнулся о валун шагах в десяти от дерущихся и был настолько оглушен, что несколько секунд никак не мог подняться на ноги. Наконец в глазах у него прояснилось, он поглядел на мать и на Макуза, и его сердце снова отчаянно забилось.

Макуз уже не дрался – он улепетывал с поляны во все лопатки, заметно припадая на заднюю лапу.

Бедная старая Нузак стояла пошатываясь и глядела вслед убегающему врагу. Она задыхалась, как загнанная лошадь. Ее пасть была широко открыта, язык высунут. С ее боков на землю стекали струйки крови. Макуз умело измял ее и искалечил. С первого взгляда можно было увидеть, что она потерпела решительное поражение. Но великолепное зрелище обращенного в бегство врага заслонило от Неевы все остальное. Макуз позорно покинул поле боя! Следовательно, побежден был именно он. И, ликующе повизгивая, Неева кинулся к матери.

3

Они стояли, облитые жарким солнцем июньского дня, и смотрели, как Макуз торопливо взбирается на откос по ту сторону речки. В эту минуту Неева чувствовал себя старым закаленным бойцом, а вовсе не пузатым медвежонком с круглой мордочкой, которому едва исполнилось четыре месяца и который весит не четыреста фунтов, а всего девять.

Однако после того как Неева сжал свирепыми зубками нежный палец Макуза, прошло еще немало времени, прежде чем Нузак настолько отдышалась, что смогла издать глухое ворчание. Ее бока раздувались, как кузнечные мехи, и, когда Макуз исчез в зарослях на другом берегу речки, Неева присел на толстые задние лапы, насторожил смешные круглые ушки и обеспокоенно уставился на мать круглыми блестящими глазами. Нузак с хриплым стоном повернулась и медленно побрела к большому валуну, возле которого она спала, когда ее разбудили панические вопли Неевы. Ей казалось, что все ее старые кости перебиты или вывихнуты. Она брела, хромая, припадая к земле и постанывая, а позади нее по зеленой траве тянулись цепочки кровавых пятен. Макуз отделал ее самым беспощадным образом.

Нузак со стоном легла и поглядела на Нееву, словно говоря: «Если бы не твои проказы, старый разбойник не взбесился бы и ничего этого не произошло бы! А теперь только погляди, что сталось со мной!»

Молодой медведь быстро оправился бы после подобной драки, но Нузак пролежала без движения весь вечер и всю ночь. А такой красивой ночи Неева еще не видел. Теперь, когда ночи стали теплыми, он полюбил луну еще больше, чем любил солнце, потому что по своей природе, по всем своим инстинктам был более ночным бродягой, чем дневным охотником. Луна встала на востоке в золотистом ореоле. Купы елей и сосен казались темными островками в море серебряного света, а речка, петляя по озаренной луной долине, блестела и прыгала по камням, словно живое существо. Но Неева хорошо запомнил преподанный ему урок, и, как ни манили его луна и звезды, он только теснее прижимался к матери, слушал доносившийся до него прихотливый хор ночных голосов и не двигался с места.

Когда забрезжил рассвет, Нузак встала, тихим ворчанием приказала Нееве следовать за собой и начала медленно подниматься по склону к озаренному солнцем гребню. Ей вовсе не хотелось двигаться, но где-то в глубине ее сердца прятался страх, что злобный старый Макуз вернется – она понимала, что теперь он легко с ней справится, а потом позавтракает Неевой. Вот почему она принудила себя перебраться через гребень, пересечь еще одну долину и сквозь узкую, похожую на дверь расселину выбраться в просторы холмистой равнины, где среди еловых и кедровых лесов на лугах блестели озера. Всю прошлую неделю Нузак неторопливо направлялась к одной из речек на этой равнине, а теперь, подгоняемая маячившей сзади грозной тенью Макуза, она трусила без отдыха, и короткие толстые лапки Неевы подгибались от усталости.

До речки они добрались далеко за полдень, и Неева был так измучен, что еле взобрался на елку, на которую мать послала его вздремнуть. Отыскав удобный развилок, он крепко уснул, а Нузак спустилась к воде, чтобы заняться рыбной ловлей.

Речка кишела чукучанами[2], которые после метания икры не сумели выбраться через отмели, и час спустя Нузак уже устлала рыбами весь берег. Когда с наступлением сумерек Неева покинул свою воздушную колыбель, его ждал роскошный ужин, а сама Нузак успела наесться так, что стала похожа на бочку. Неева впервые в жизни попробовал рыбу. И после этого он целую неделю наслаждался этим изысканным лакомством. Он ел рыбу утром, днем и вечером, а когда был уже не в силах проглотить ни кусочка, то валялся на рыбах, как на матрасе. И Нузак тоже обжиралась рыбой – казалось, шкура на ней вот-вот лопнет. Куда бы они ни шли, они несли с собой рыбный запах, который день ото дня становился все более резким, и потому все больше нравился Нееве и его матери. Неева опять начал походить на перезрелый стручок. За эту неделю рыбных пиршеств он прибавил три фунта. Сосать материнское молоко ему уже больше не приходилось, потому что Нузак была слишком стара и молоко у нее совсем иссякло.

Под вечер восьмого дня Неева и его мать улеглись на краю травянистой лужайки, чтобы хорошенько поспать после дневного обжорства. Во всех здешних местах не сыскать было медведицы счастливей старой Нузак. Теперь ей уже не приходилось с утра до ночи отыскивать пищу – бочаги речки хранили неисчерпаемые запасы вкуснейшей еды, и никакой другой медведь не посягал на ее владения. Она полагала, что может рассчитывать на безмятежное существование в своих богатых охотничьих угодьях, пока речка не вздуется от летних гроз, а к тому времени должны были поспеть ягоды. И Неева, счастливый маленький гурман, сладко дремал рядом с ней.

Но в этот самый день, освещенный лучами того же самого заката, милях в пяти-шести ниже по речке какой-то человек, стоя на четвереньках, рассматривал полосу влажного песка. Его закатанные к самым плечам рукава открывали темные от загара руки. Шляпы на нем не было, и вечерний ветерок взлохмачивал густую гриву белокурых волос, которые вот уже девять месяцев подравнивались только с помощью охотничьего ножа.

С одного бока этого человека стояло жестяное ведро, а с другого, глядя на человека с неутолимым любопытством, сидел такой некрасивый и такой симпатичный щенок, какой только мог родиться от отца – гончей маккензи – и матери, в жилах которой текла кровь эрдельтерьера и шпица.

Результат подобного смешения мог быть лишь просто дворнягой. Его вытянутый на песке хвост был очень длинным, с узлом на каждом суставе; лапы, крупные, точно ступни долговязого подростка, походили на миниатюрные боксерские перчатки; голова у него была в три раза больше, чем полагалось бы по такому туловищу, а к тому же на помощь природе в ее творческих усилиях пришел несчастный случай, лишивший этот шедевр половины уха. Уцелевшая половина в эту минуту стояла торчком, а другое, целое, ухо загибалось вперед, выражая неистовый интерес к тому, чем занимался хозяин. Голову, лапы и хвост щенок унаследовал от отца маккензи, но его уши и худое поджарое тело возникли в результате битвы, разыгравшейся между кровью шпица и кровью эрдельтерьера. Добавьте ко всему этому детскую неуклюжесть, и вы получите такого щенка-дворняжку, какого нелегко отыскать даже в трущобах большого города.

Впервые за несколько минут хозяин нарушил молчание, и Мики завилял всем телом, от кончика хвоста до кончика носа, в восторге от того, что эти слова были обращены непосредственно к нему.

– Это медведица с медвежонком, Мики, можешь не сомневаться, – сказал хозяин. – И если я хоть как-то разбираюсь в медвежьих повадках, они провели тут добрую часть дня.

Он поднялся на ноги, поглядел на сгущающийся сумрак у лесной опушки и набрал в ведро воды. Последние лучи солнца на несколько секунд озарили его лицо – волевое и веселое. Сразу было видно, что в этом человеке ключом бьет радость жизни. А теперь к тому же ему в голову пришла счастливая мысль, и в его глазах сверкали не только отблески заката, когда он добавил:

– Мики, я везу тебя, нескладеныша, к моей девчушке, потому что ты – неотполированный алмаз добродушия и красоты, и за это она непременно тебя полюбит. Уж это-то я знаю твердо, недаром она – моя сестра. Так вот: если вместе с тобой я прихвачу еще и медвежонка…

Насвистывая, он понес ведро к еловой поросли шагах в сорока от них. Мики следовал за ним по пятам.

Чэллонер, недавно назначенный на одну из факторий Компании Гудзонова залива, устроил свой лагерь на берегу озера, неподалеку от устья речки. Это был самый простенький лагерь – заплатанная палатка, видавший виды челнок и кучка пожитков. Но взгляду опытного лесовика стоянка Чэллонера, озаренная последними отблесками заката, сказала бы очень много. Он увидел бы снаряжение мужественного человека, который побывал на самом краю света и теперь возвращался с тем, что еще уцелело. Чэллонер испытывал почти дружескую теплоту к этим остаткам вещей, которые почти год помогали ему бороться с трудностями и лишениями. Челнок покоробился, был в нескольких местах пробит и хранил следы многочисленных починок; бури и дым костров так вычернили палатку, что цветом она больше всего напоминала древесный уголь, а сумки для провизии были почти пусты.

Над костром, к которому он вернулся с Мики, что-то ворчало и бурлило в котелке и на сковородке, а рядом с костром, в помятой и кое-как выправленной железной духовке, уже покрылся аппетитной коричневой корочкой пресный хлебец из муки, замешенной на воде. В котелке бурлил кофе, а на сковороде дожаривалась рыба.

Мики присел на костлявые задние лапы, упиваясь благоуханием рыбы. Он уже давно открыл, что предвкушение еды приносит почти столько же удовольствия, как и сама еда. Щенок внимательно следил за Чэллонером, завершавшим последние приготовления к ужину, и его глаза блестели, как два рубина. Каждые две-три секунды он облизывался и сглатывал голодную слюну. Мики потому и получил свою кличку, что постоянно был голоден и как будто ничуть не насыщался, каким бы обильным обедом его ни угощали. Казалось, живот его всегда был пуст, как барабан, а «мики» на языке индейцев кри и значит «барабан».

Когда они съели рыбу и хлебец, Чэллонер закурил трубку и только после этого заговорил о своих намерениях.

– Завтра я выслежу эту медведицу, – сказал он.

Мики, который свернулся в клубок возле угасающих углей, сильно ударил хвостом по земле, показывая, что он внимательно слушает.

– Я думаю подарить девчушке не только тебя, а еще и медвежонка. Вот она обрадуется!

Мики снова забил хвостом, словно говоря: «Ну и отлично!»

– Нет, ты только подумай! – продолжал Чэллонер, глядя через голову Мики на родной дом, от которого его отделяла добрая тысяча миль. – Прошло уже четырнадцать месяцев, и мы наконец возвращаемся к себе домой. Я и тебя, и медвежонка обучу всему, что положено, чтобы вы не осрамились перед моей сестричкой. Тебе это придется по вкусу, верно? Ты ее не знаешь, а то бы ты сейчас не сидел, уставясь на меня, точно деревянная игрушка! И где тебе, глупышу, вообразить, какая она красавица! Вот ты видел сегодняшний закат? Так она еще красивее, и я говорю это не потому, что она мне сестра. Хочешь что-нибудь добавить, Мики? Нет? Ну, так позвольте пожелать вам спокойной ночи. Пора и на боковую.

Чэллонер встал и потянулся так, что у него затрещали кости. Его переполняла радость бытия.

Мики перестал стучать хвостом, тоже поднялся на свои неуклюжие лапы и последовал за хозяином в палатку.

Ранний летний серый рассвет только-только занимался, когда Чэллонер вылез из палатки и раздул костер. Мики выбрался наружу через несколько минут после хозяина, и тот обвязал его шею истертой веревкой, а другой конец веревки обмотал вокруг молодого деревца и туго затянул узел. Другую такую же веревку Чэллонер привязал к углам продовольственной сумки, чтобы ее можно было надеть на плечи, как рюкзак. Едва небо порозовело, он уже отправился выслеживать Нузак и Нееву. Мики, обнаружив, что его оставили одного в лагере, отчаянно заскулил, и когда Чэллонер оглянулся, он увидел, что щенок рвется с привязи так отчаянно, что то и дело кувыркается через голову. Только отойдя на целую четверть мили, Чэллонер наконец перестал слышать протестующие вопли Мики.

Чэллонер отправился на эту охоту не только ради удовольствия и не только потому, что ему захотелось, кроме Мики, обзавестись еще и медвежонком. Запас мяса у него кончился, а медвежатина в эту пору года бывает очень вкусной. А главное, ему совершенно необходимо было пополнить запас жира. Если удастся подстрелить эту медведицу, думал он, то до конца пути можно будет не тратить время на охоту, а это сэкономит ему несколько дней.

Только в восемь часов Чэллонер наконец обнаружил, несомненно, свежие следы Нузак и Неевы. У этого мыска Нузак ловила рыбу дней пять-шесть назад, и накануне они вернулись сюда, чтобы полакомиться «дозревшей» добычей. Чэллонер обрадовался. Он не сомневался, что найдет медведицу где-нибудь чуть выше по речке. Ветер дул ему навстречу, и он начал осторожно пробираться вперед, держа ружье наготове. Он шел неторопливым, ровным шагом около часа, внимательно прислушиваясь ко всем звукам, доносившимся из зарослей перед ним, и стараясь не упустить в них ни одного подозрительного движения. Время от времени он облизывал палец и поднимал его вверх, проверяя, не переменил ли ветер направления. В сущности, эта охота не требовала особой хитрости. Все и так складывалось в пользу Чэллонера.

Там, где долина расширялась и речка разбивалась на десяток узких рукавов, по песчаным и галечным отмелям лениво бродили Неева и его мать, намереваясь наловить себе на завтрак раков. Мир еще никогда не казался Нееве таким прекрасным. От солнечного тепла мягкая шерсть на его спине распушилась, как у мурлыкающей кошки. Ему очень нравилось чавканье мокрого песка под его подошвами и напевное щекотное журчание струй вокруг его лап. Ему очень нравился сложный хор звуков вокруг – шелест ветра, вздохи, доносившиеся с вершин елей и кедров, лепет речки, чириканье воробьев, перекличка певчих птиц и больше всего – негромкое ворчание матери.

И на этих залитых солнцем отмелях Нузак внезапно почуяла приближение опасности. Весть о ней принес переменивший направление ветер – старая медведица уловила запах человека!

Нузак тотчас застыла как каменное изваяние. Глубокий рубец на ее плече был памяткой о ране, которую она получила много лет назад, почти сразу же после того, как почуяла этот запах – запах единственного врага, которого она боялась. Вот уже три года ее ноздри не улавливали его присутствия, и она почти забыла о существовании этого врага. И теперь его запах, неожиданно принесенный ветром, совсем ее парализовал – он был таким сильным и страшным!

Тут и Неева словно почувствовал близость смертельной опасности. Он застыл черным шариком на белом песке в двухстах шагах от Чэллонера, не сводя глаз с матери, – его чуткий нос напряженно пытался опознать угрозу, которой был пронизан воздух.

Затем раздался звук, какого он еще никогда не слышал: оглушительный, отрывистый треск, чем-то похожий на гром, и все-таки не гром, и тут же он увидел, что его мать подскочила на месте и тяжело осела на передние лапы. Затем она поднялась и испустила отчаянное протяжное «у-уф!» – он никогда не слышал этого сигнала, но понял, что она велит ему бежать со всех ног, спасая жизнь.

Подобно всем заботливым и любящим матерям, Нузак, забывая о себе, думала только о том, как спасти своего детеныша. Протянув лапу, она внезапно толкнула Нееву, и он припустился бежать к лесу. Нузак побежала за ним. Раздался второй выстрел, и над самой ее головой что-то пронзительно и страшно свистнуло. Но Нузак не ускорила бега. Она держалась позади Неевы и подгоняла его, а брюхо ее разрывала жгучая боль, словно в него вонзался раскаленный железный прут. Третья пуля Чэллонера зарылась в землю под лапой Нузак, когда они были уже у самой опушки.

Еще мгновение – и они скрылись за спасительной стеной деревьев. Инстинкт гнал Нееву в самую густую чащу, а быстро слабеющая Нузак из последних сил торопила его сзади. В ее старом мозгу сгущался страшный черный сумрак, который начинал застилать ей глаза, и она поняла, что ее жизненный путь кончается здесь. Позади осталось двадцать лет, впереди она могла рассчитывать лишь на несколько минут, купленных отчаянным напряжением всего ее существа. Она остановила Нееву под большим кедром и, как делала это много раз прежде, велела ему взобраться по стволу. На миг ее горячий язык с последней лаской коснулся его мордочки, а потом она повернулась, чтобы дать свой последний безнадежный бой.

Она поплелась навстречу Чэллонеру, но в двадцати шагах от кедра остановилась в ожидании, низко опустив голову. Ее бока тяжело вздымались, зрение совсем отказывалось служить, и вот с судорожным вздохом она упала на землю, преграждая путь врагу. Быть может, она на мгновение увидела золотые луны и жаркие солнца всех ее ушедших двадцати лет, быть может, она вновь услышала чудесную нежную музыку весны, сплетающуюся с извечной песней жизни, и в награду за материнскую самоотверженность смерть ее была безболезненна и легка.

Когда Чэллонер подошел к старой медведице, она была мертва. С укромной развилки, спрятанной высоко среди могучих ветвей кедра, Неева смотрел вниз, на первую страшную трагедию своей жизни и на приближающегося человека. При виде этого двуногого зверя он еще плотнее прижался к суку, и его сердчишко готово было разорваться от неизъяснимого ужаса. Он ни о чем не думал. И не разум подсказал ему, что произошло непоправимое и что причиной тому было это двуногое существо. Его маленькие глазки поблескивали над самой развилкой. Он не понимал, почему его мать не встает и не бросается на этого нового врага. Несмотря на свой испуг, он был готов свирепо зарычать, только бы она проснулась; он готов был спуститься с дерева и помочь ей победить, как тогда в схватке со старым разбойником Макузом. Но огромное тело Нузак застыло в неподвижности – она не шевельнулась, даже когда Чэллонер нагнулся над ней. Последняя искра жизни уже угасла в старой медведице.

Лицо Чэллонера раскраснелось от охотничьего азарта. Он убил Нузак не ради забавы. Теперь он получил великолепную шкуру и достаточный запас мяса, чтобы без задержек добраться до цивилизованных мест. Прислонив ружье к дереву, Чэллонер начал искать медвежонка. Он достаточно хорошо разбирался в звериных повадках и знал, что далеко от матери медвежонок уйти не мог, а потому принялся осматривать соседние заросли и большие деревья.

Неева во время этих поисков испуганно скорчился на своей развилке за завесой ветвей, стараясь стать как можно меньше. Через полчаса Чэллонер разочарованно махнул рукой и направился к речке, чтобы напиться перед тем, как освежевать свою добычу, – работа обещала быть нелегкой.

Едва он скрылся из виду, как Неева настороженно высунул мордочку из-за сука. Подождав несколько секунд, медвежонок спиной вперед соскользнул по стволу кедра на землю. Он испустил призывное повизгивание, но мать не шевельнулась. Он подошел к ней и остановился возле ее неподвижной головы, втягивая в ноздри воздух, пропитанный страшным запахом человека. Потом он потерся щекой о щеку матери, подсунул нос под ее шею и, наконец, укусил ее за ухо – решительное средство, к которому он прибегал, когда желал разбудить ее во что бы то ни стало. Он ничего не понимал. Жалобно поскуливая, он взобрался на большую мягкую спину матери и прильнул к ней. Его поскуливание становилось все более тоскливым, а потом из его горла вырвался жалобный плач, удивительно похожий на плач ребенка.

Чэллонер, уже возвращавшийся от речки, услышал этот жалобный вопль, и внезапно его сердце мучительно сжалось. Ему приходилось слышать, как плакали осиротевшие дети, и этот медвежонок, лишившийся матери, плакал точно так же.

Осторожно подкравшись к телу Нузак под прикрытием разлапистой карликовой ели, он увидел Нееву на спине мертвой медведицы. За свою жизнь Чэллонер убил немало зверей, потому что убивать их и скупать шкуры зверей, убитых другими людьми, было его профессией. Но ничего подобного ему еще не доводилось видеть, и у него возникло такое ощущение, словно он совершил преступление.

– Ах ты бедняга! – прошептал он. – Но что ж теперь сделаешь? Можно только пожалеть…

Эти слова прозвучали как просьба о прощении. Но раз дело было уже начато, необходимо было довести его до конца – ничего другого Чэллонеру не оставалось.

И вот так тихо, что Неева не услышал его шагов, он подкрался к нему с подветренной стороны. Медвежонок заметил опасность, когда Чэллонер был от него всего в пяти шагах. И не успел он опомниться и спрыгнуть со спины матери, как охотник накинул на него сумку для провизии.

Следующие пять минут были, пожалуй, самыми бурными пятью минутами в жизни Чэллонера. Горе и страх Неевы отступили на второй план – в нем взыграла кровь свирепого старого Суминитика, его отца. Он царапался, кусался, бил лапами и рычал. В течение этих пяти минут он дрался, как пять дьяволят, вселившихся в одного медвежонка, и когда Чэллонер наконец обвязал веревку вокруг его шеи и запихнул толстенькое тельце Неевы в сумку, его руки были покрыты глубокими кровоточащими царапинами.

Однако и в сумке Неева продолжал буйствовать, пока совсем не обессилел, а Чэллонер тем временем освежевал старую медведицу и срезал с ее туши мясо и жир, которые были ему нужны, чтобы продолжать путь без больших задержек. Оценив достоинства шкуры Нузак, Чэллонер довольно улыбнулся, затем завернул в нее жир и мясо, перевязал сверток сыромятным ремнем и вскинул на спину, словно заплечный мешок. Сгибаясь под тяжестью этой ноши, он поднял с земли ружье… и Нееву. В путь к своему лагерю он двинулся в разгар дня, а добрался туда на закате. Всю дорогу Неева сопротивлялся с упорством спартанского воина и затих, только когда до стоянки оставалось не более полумили.

Но теперь медвежонок лежал в сумке из-под провизии обмякнув, еле живой, и когда Мики подозрительно обнюхал его тюрьму, он даже не шевельнулся. Все запахи теперь казались Нееве одинаковыми, и он не различал звуков, но и Чэллонер еле держался на ногах. Каждая мышца, каждая косточка в его теле болела или ныла на свой лад. И все-таки на его потном, перепачканном лице играла гордая улыбка.

– Ну и храбрый же ты, чертенок! – сказал он, глядя на неподвижный мешок и впервые за весь день набивая трубку. – Ах ты чертенок, чертенок!

Он привязал конец веревки, обмотанной вокруг шеи Неевы, к молодому деревцу и принялся осторожно развязывать сумку. Потом он вывалил Нееву на землю и отступил на несколько шагов. В эту минуту Неева был готов заключить с Чэллонером перемирие, но когда, оказавшись на земле, он раскрыл полуослепшие глаза, то увидел перед собой вовсе не Чэллонера. Он увидел Мики, который, повиливая всем телом от снедавшего его любопытства, как раз вознамерился обнюхать нежданного гостя!

Глазки Неевы загорелись злобным огнем. А вдруг этот нескладный корноухий детеныш двуногого зверя тоже враг? А вдруг подергивания неизвестного существа и широкие взмахи его хвоста – это вызов на бой? Неева истолковал их именно так. Во всяком случае, перед ним был противник одного с ним роста, и, натянув веревку до предела, он в мгновение ока набросился на щенка. Мики, всего секунду назад полный самых дружеских чувств, был опрокинут на спину. Он отчаянно болтал своими нелепыми лапами и призывал на помощь, отчаянным визгом нарушая безмятежное безмолвие золотого вечера.

Чэллонер не мог сдвинуться с места от удивления. Через секунду он опомнился и собирался уже разнять драчунов, но его вмешательство не понадобилось. Неева, стоявший над Мики, который задрал все четыре лапы в воздух, словно сдаваясь на милость победителя, медленно выпустил из зубов загривок щенка. Он снова увидел перед собой двуногого зверя. Инстинкт, несравненно более могучий, чем его примитивные мыслительные процессы, заставил его застыть без движения, вперяя глазки-бусины в лицо Чэллонера. Мики заболтал ногами в воздухе, тихонько взвизгнул и застучал хвостом по земле, словно прося пощады; потом он облизнулся и заерзал, как будто объясняя Нееве, что у него не было никаких дурных намерений. Неева, не спуская глаз с Чэллонера, вызывающе зарычал и медленно отступил от Мики. Но Мики, боясь пошевелиться, продолжал лежать на спине и болтать лапами.

Чэллонер вне себя от удивления тихонько попятился к палатке, залез в нее и продолжал наблюдать за медвежонком и щенком сквозь прореху в брезенте.

Свирепое выражение сошло с мордочки Неевы. Он поглядел на щенка. Возможно, какой-то глубоко скрытый инстинкт подсказывал ему, что маленьким детям нужны братья и сестры – нужны товарищи для веселых игр. И Мики, вероятно, почувствовал перемену в настроении мохнатого черного звереныша, который еще минуту назад был его врагом. Он исступленно забил хвостом по земле и замахал на Нееву передними лапами. Затем он с некоторой опаской перекатился на бок. Неева не шевельнулся. Мики радостно завилял всем телом.

И Чэллонер, наблюдавший за ними сквозь прореху в брезенте, увидел, как они осторожно обнюхали друг друга.

4

Вечером поднялся северо-восточный ветер и пошел мелкий холодный дождь. На заре Чэллонер вылез в промозглую утреннюю сырость, чтобы развести костер, и увидел, что Неева и Мики спят, тесно прижавшись друг к другу, в неглубокой яме под корнем большой ели. Первым человека увидел медвежонок, и в течение нескольких секунд, прежде чем проснулся щенок, блестящие глаза Неевы были устремлены на непонятного врага, который невозвратимо изменил его прежний мир. Он был так измучен, что крепко проспал всю первую ночь своего плена и за долгие часы сна успел позабыть о многом. Но теперь он вспомнил все события прошлого дня и, забившись глубже под корень, тихим визгом позвал мать – таким тихим, что его уловил только Мики.

Это повизгивание и разбудило щенка. Мики медленно выпутался из клубка, в который свернулся ночью, потянулся, разминая длинные нескладные ноги, и зевнул так громко, что Чэллонер услышал этот зевок. Человек обернулся и увидел, что из ямы у корней большой ели на него смотрят две пары глаз. Целое ухо щенка и обрубок второго встали торчком, и он приветствовал хозяина заливчатым радостным лаем, в который вложил все свое необузданное добродушие. Бронзовое лицо Чэллонера, выдубленное ветрами и метелями Севера, мокрое от серой измороси, расплылось в ответной улыбке, и Мики выбрался из ямы, извиваясь всем телом и выделывая несуразные кренделя в попытке выразить то безмерное счастье, которым преисполнила его улыбка хозяина.

Теперь, когда в его распоряжении оказалась вся яма, Неева забился в дальний ее угол, – только его круглая голова торчала оттуда, и из этой крепости, обещавшей хотя бы временную безопасность, он злобным, испуганным взглядом следил за убийцей своей матери.

Перед ним снова с невыносимой ясностью развертывалась вчерашняя трагедия: залитая солнечным светом отмель, на которой они с Нузак мирно ловили раков, когда неведомо откуда появился этот двуногий зверь, удар какого-то странного грома, их бегство к лесу и завершение всего – последняя попытка Нузак остановить врага. Однако теперь, утром, наиболее мучительным было воспоминание не о гибели матери, а о его собственном ожесточенном сопротивлении двуногому зверю и о черной душной сумке, в которой Чэллонер принес его в лагерь. А Чэллонер в эту минуту как раз поглядывал на свои исцарапанные руки. Потом он шагнул к ели и улыбнулся Нееве той же дружеской улыбкой, какой недавно улыбался Мики, неуклюжему щенку.

Глазки Неевы зажглись красным огнем.

– Я же объяснил тебе вчера, что жалею об этом, – сказал Чэллонер, словно обращаясь к человеку.

В некоторых отношениях Чэллонер совсем не походил на типичного обитателя северного края. Например, он верил в особые свойства мозга животных и был убежден, что у животного, если с ним разговаривать и обращаться как с товарищем-человеком, может развиться особая способность воспринимать и понимать сказанное, которую он весьма ненаучно считал разумом.

– Я объяснил тебе, что жалею об этом, – повторил он, присаживаясь на корточки всего в двух шагах от корня, из-под которого выглядывали яростные глазки Неевы. – И я правда жалею. Я жалею, что убил твою мать. Но нам было нужно мясо и жир. Что поделаешь! А мы с Мики постараемся возместить тебе твою потерю. Мы возьмем тебя с собой к моей сестренке, и если ты ее не полюбишь, значит, ты самый последний бессердечный чурбан и вообще не заслуживаешь, чтобы у тебя была мать. Вы с Мики будете расти как братья. Его мать тоже умерла – сдохла от голода, а это намного хуже, чем сразу умереть от пули. И я нашел Мики совсем как тебя: он тоже прижимался к ней и плакал, словно ему не для чего было больше жить. Ну, так смотри веселей и дай лапу. Давай обменяемся рукопожатием.

Чэллонер протянул руку. Неева не шелохнулся. Всего несколько секунд назад он зарычал бы и оскалил бы зубы. Но теперь он сохранял полную неподвижность. Такого странного зверя ему еще никогда не приходилось видеть. Вчера этот двуногий не причинил ему никакого вреда – только посадил в сумку. И теперь он тоже, по-видимому, не замышлял ничего дурного. Более того, в звуках, которые он испускал, не было ничего враждебного или неприятного. Неева покосился на Мики. Щенок протиснул морду между колен Чэллонера и глядел на медвежонка с глубоким недоумением, словно спрашивая: «Ну, чего ты сидишь под корнем? Почему не вылезешь помочь с завтраком?»

Рука Чэллонера придвинулась ближе, и Неева совсем вжался в дальнюю стенку ямы. И тут произошло чудо. Лапа двуногого зверя коснулась его головы, и от этого по всему его телу пробежала непонятная, томительная дрожь. Однако лапа не причинила ему никакой боли. Если бы он не затиснулся в тесный угол, он постарался бы укусить ее и исцарапать. Но теперь он просто не имел возможности пошевелиться.

Чэллонер медленно сдвигал пальцы на загривок Неевы, где кожа лежала свободными складками. Мики, догадываясь, что сейчас должно произойти что-то необычайное, внимательно следил за всеми действиями хозяина. И вот пальцы Чэллонера сомкнулись, быстрым движением он извлек Нееву на свет божий и продолжал держать в воздухе на вытянутой руке. Неева вскидывал лапами, извивался и так вопил, что Мики из дружеского сочувствия принялся выть, и вдвоем они подняли совсем уж оглушительный шум. Через полминуты Чэллонер снова посадил Нееву в сумку, но на этот раз он оставил его голову снаружи, крепко стянув тесемки и для верности обмотав шею медвежонка сыромятным ремнем. Таким образом, три четверти Неевы находились в плену и только голова осталась на свободе. Одним словом, он был живой иллюстрацией к пословице, что медвежонка в мешке не утаишь.

Оставив Нееву возмущенно кататься по земле, Чэллонер занялся приготовлением завтрака. Однако Мики, против обыкновения, не следил за ним голодными глазами: щенок нашел зрелище, показавшееся ему более интересным, чем даже увлекательная процедура стряпни. Мики крутился возле Неевы, смотрел, как он бьется в мешке, слушал его вопли и, полный сочувствия, тщетно пытался как-то помочь ему. В конце концов Неева затих, а Мики сел возле него и посмотрел на хозяина если и не с прямым осуждением, то, во всяком случае, с горьким недоумением.

Серые тучи уже начинали розоветь и редеть, обещая ясный день, когда Чэллонер был наконец готов вновь отправиться в путь на юг. Он уложил в челнок весь свой багаж, а потом очередь дошла и до Мики с Неевой. На носу он из шкуры старой медведицы устроил мягкое гнездо, а затем подозвал Мики и обвязал его шею концом старой веревки, а другой ее конец завязал вокруг шеи Неевы. В результате и медвежонок, и щенок оказались на одной сворке длиной в ярд. Ухватив их обоих за загривок, Чэллонер отнес их в лодку и положил в гнездо, которое устроил из медвежьей шкуры.

– Ну, малыши, ведите себя прилично! – предупредил он их. – Сегодня нам надо сделать не меньше сорока миль, чтобы наверстать время, потерянное вчера.

Когда челнок покинул заводь, над восточным горизонтом из туч вырвался сноп солнечных лучей.

5

За те несколько секунд, которые потребовались, чтобы челнок плавно заскользил по широкой глади озера, в Нееве произошла поразительная перемена. Чэллонер ее не заметил, а Мики не осознал. Однако каждая жилка в теле Неевы трепетала и сердце колотилось, как в тот замечательный день, когда его мать победила в драке старого Макуза. Медвежонку казалось, что вот-вот все пойдет по-прежнему, все утраченное вернется – ведь он чуял запах своей матери! Он скоро обнаружил, что ее запах был особенно свеж и силен в мохнатой штуке, которая лежала под ним, и поглубже вжался в нее, распластавшись на толстом пузике и поглядывая на Чэллонера из-за сложенных лап.

Ему никак не удавалось понять и связать эти две вещи – двуногий зверь на корме гнал челнок по воде, а он в то же время ощущал под собой спину матери, теплую и мягкую, но почему-то совсем неподвижную. И он не сумел сдержаться – тихим и горестным повизгиванием он позвал мать. Но ответа не последовало. Только Мики сочувственно заскулил – так ребенок начинает плакать, если видит слезы приятеля. А мать Неевы не пошевелилась. Не ответила. Да он и не видел ее – тут была только ее черная мохнатая шкура. Без головы, без лап, без больших голых пяток, которые он любил щекотать, и без ушей, которые он любил покусывать. Тут не было от нее ничего, кроме свертка черной шкуры и… запаха!

И все-таки испуганное маленькое сердце Неевы находило утешение и в этом. Он ощущал близость непобедимой силы, которая охраняла его. Тепло солнечных лучей распушило шерсть медвежонка; он опустил коричневый нос между передними лапами и сунул его в материнский мех. Мики тоже положил голову на передние лапы и внимательно следил за своим новым приятелем, словно пытаясь разгадать его тайну. В его смешной голове, увенчанной одним целым ухом и одной половинкой уха и украшенной щетинистыми бакенбардами, которые он унаследовал от деда-эрделя, шла напряженная работа. Вначале он встретил Нееву как друга и товарища, а тот вместо благодарности задал ему хорошую трепку. Впрочем, это Мики готов был простить и забыть. Но вот полнейшего равнодушия Неевы к его персоне он простить не мог. Медвежонок просто не замечал его неуклюжих изъявлений симпатии и сочувствия. Когда он лаял, прыгал, припадал к земле и извивался всем телом, дружески приглашая его поиграть в пятнашки или просто устроить веселую возню, Неева только смотрел на него непонимающими глазами, как дурачок. Возможно, Мики проникся убеждением, что Неева вообще ничего, кроме драк, не любит. Во всяком случае, прошло много времени, прежде чем он предпринял новую попытку завязать дружбу с медвежонком.

Произошло это спустя несколько часов после завтрака, когда солнце было уже на полпути к зениту. Неева все еще лежал не шевелясь, и Мики невыносимо скучал. Ночной дождь остался лишь неприятным воспоминанием – в синем небе над их головами не было ни облачка. Челнок уже давно покинул озеро, и Чэллонер гнал его теперь по прозрачной речке, которая вилась по южному склону водораздела, пролегающего между хребтом Джексона и Шаматтавой. Чэллонер никогда прежде не плавал по этой речке, вытекавшей из озера, и, опасаясь водопада или порогов, он внимательно вглядывался в даль и все время был начеку. Последние полчаса течение постепенно убыстрялось, и Чэллонер не сомневался, что скоро ему придется перетаскивать челнок по берегу волоком. Вскоре он услышал впереди низкий непрерывный гул и понял, что приближается к опасному месту. Когда он стремительно обогнул следующий мысок, держась совсем рядом с берегом, он увидел в ярдах пятистах впереди белое кипение воды и пены между камнями.

Чэллонер быстро оценил положение. Правый берег у порогов круто уходил вверх почти отвесным обрывом, слева вплотную к воде подступал густой лес. Чэллонер сразу понял, что тащить челнок волоком можно будет только по левому берегу, а он в этот момент плыл у правого берега. Он повернул челнок под углом в сорок пять градусов и принялся грести, напрягая все силы. По его расчету, у него едва хватало времени, чтобы добраться до левого берега, прежде чем течение станет опасным. Сквозь свирепое рокотание порогов Чэллонер теперь расслышал грохочущий рев водопада где-то дальше за ними.

Вот в эту-то роковую минуту Мики и решил еще раз попытаться расшевелить Нееву. Дружелюбно тявкнув, он ударил его лапой. А костлявые, длинные лапы Мики были непомерно велики для такого молодого щенка, и удар, пришедшийся по кончику носа Неевы, можно было бы сравнить с хорошим тычком боксерской перчаткой. Немалую роль для дальнейшего сыграла также неожиданность этого удара. В довершение всего Мики взмахнул другой лапой, как дубинкой, и угодил Нееве в глаз! Этого нельзя было бы снести даже от друга. Зарычав, Неева выскочил из своего гнезда и сцепился с щенком.

Не следует забывать, что Мики, хотя он постыдно запросил пощады в их первой стычке, тоже происходил из рода испытанных бойцов. Смешайте кровь гончей маккензи – самой крупнокостной, самой широкогрудой, самой сильной собаки северного края – с кровью шпица и эрдельтерьера, и вы получите нечто весьма незаурядное. Если гончая маккензи при всей своей бычьей силе отличается неизменным добродушием и миролюбием, то северные шпицы и эрдельтерьеры все без исключения большие забияки, и еще вопрос, кого из них следует считать более воинственной породой. И внезапно в маленьком покладистом щенке проснулся дьявол. На этот раз Мики не стал покорно тявкать, прося пощады. Он рванулся навстречу челюстям Неевы, и через две секунды они уже сцепились в великолепной драке на носу челнока – месте, менее всего подходящем для подобного занятия.

Они не обращали внимания на грозные окрики Чэллонера, который продолжал отчаянно грести, чтобы преодолеть течение, увлекавшее его к порогам. Неева и Мики были слишком поглощены друг другом и не слышали его. Все четыре лапы Мики снова болтались в воздухе, но на этот раз его острые зубы крепко стискивали складку кожи на горле Неевы, а лапами он толкал и бил медвежонка, и, наверное, Нееве пришлось бы плохо, если бы не случилось того, чего опасался Чэллонер. Все еще свившись в тесный клубок, они скатились с носа челнока в стремнину.

Секунд на десять они скрылись под водой. Затем вынырнули в добрых пятидесяти ярдах ниже по течению – бок о бок они уносились к неизбежной гибели, и с губ Чэллонера сорвался придушенный крик: спасти их он не мог, и в этом крике слышалось искреннее горе. Много недель Мики был его единственным товарищем и собеседником.

Связанные веревкой длиной в один ярд, Мики и Неева вместе нырнули в бурлящий водоворот. Мики следовало бы только возблагодарить судьбу за то, что хозяин привязал его на одну веревку с медвежонком. Мики в свои три месяца весил четырнадцать фунтов, причем на восемьдесят процентов он состоял из костей и лишь на один процент из жира. Неева же весил тринадцать фунтов и на девяносто процентов состоял из жира. Поэтому плавучесть Мики равнялась плавучести небольшого железного якоря, тогда как Неева держался на воде как спасательный пояс и был практически непотопляем.

Ни в щенке, ни в медвежонке не нашлось бы и капли трусости. Оба унаследовали от своих предков упрямое мужество, и хотя первые сто ярдов Мики почти все время находился под водой, он ни на мгновение не прекращал упорных попыток выбраться на поверхность. Иногда его переворачивало на спину, иногда на живот, но в любом положении он работал всеми своими четырьмя огромными лапами как веслами. В известной степени это помогало Нееве, который делал поистине героические усилия, чтобы не наглотаться воды. Будь он один, благодаря десяти фунтам своего жира он пронесся бы через пороги, как обтянутый шкурой мячик. Однако он тащил на шее четырнадцатифунтовый груз, и ему грозила серьезная опасность захлебнуться. Раз десять, когда Мики засасывал очередной водоворот, Неева тоже полностью исчезал под водой. Однако он тут же выплывал, отчаянно загребая всеми четырьмя короткими толстыми лапами.

Затем их принесло к водопаду. К этому времени Мики уже привык передвигаться под водой и, к счастью для себя, не увидел, какой новый ужас поджидает их впереди. Его лапы почти перестали двигаться. Он еще слышал рев, забивавший ему уши, но рев этот уже перестал его пугать. Дело в том, что Мики к этому времени захлебнулся и постепенно терял сознание. Нееве же было отказано в безболезненной смерти. Когда наступил гибельный миг, он прекрасно понимал, что происходит. Его голова находилась над водой, и он все отлично видел и слышал. Внезапно река ушла из-под него, и он унесся вниз, увлекаемый водной лавиной и больше уже не ощущая тяжести Мики на своей шее.

Чэллонер мог бы совершенно точно определить глубину омута ниже водопада. Если бы Неева был способен высказать по этому поводу свое мнение, он поклялся бы, что глубина эта равна миле. Мики же не был способен ничего определять, и его совершенно не волновало, равна ли глубина омута двум футам или двум милям. Лапы больше ему не повиновались, и он отдался на волю судьбы. Однако Неева всплыл, а с ним и Мики – как грузило за поплавком. Щенок уже готовился испустить последний вздох, но тут течение вышвырнуло Нееву на полузатонувшую корягу, и, прилагая отчаянные усилия, чтобы выбраться из воды, медвежонок вытащил из нее и голову Мики, так что щенок закачался на конце коряги, точно повешенный.

6

Весьма сомнительно, что в следующие несколько секунд Неева действовал сознательно и обдуманно. Было бы наивно предположить, будто он хотел помочь полумертвому, оглушенному Мики и пытался спасти его. Он стремился только к одному – выбраться из воды на какое-нибудь более сухое и безопасное место, но при этом он волей-неволей тащил за собой щенка. И когда Неева, натянув веревку, впился острыми коготками в корягу, а потом взобрался на нее, Мики тоже был вырван из хватки холодного враждебного потока. Только и всего. Затем Неева перебрался на бревно, вокруг которого вода закручивалась воронками, и, прильнув к нему, вцепился в него так, как еще никогда в жизни ни во что не вцеплялся. От берега бревно полностью заслоняли густые высокие кусты. Если бы не это, Чэллонер увидел бы щенка и медвежонка, когда десять минут спустя проходил мимо этого места. Но они были скрыты от его взгляда кустами, а Мики еще не был в состоянии учуять или услышать своего хозяина, когда Чэллонер спустился к воде посмотреть, не удалось ли все-таки его маленькому товарищу спастись; Неева же, конечно, только плотнее прильнул к бревну. Он уже достаточно насмотрелся на двуногого зверя и больше не желал его видеть до конца своих дней. Только через полчаса Мики захрипел, закашлял и начал выплевывать воду, и впервые с момента их драки на носу челнока Неева проявил к щенку живейший интерес. Еще через десять минут Мики поднял голову и огляделся. Тогда Неева дернул веревку, словно давая ему понять, что им пора подумать, как выбраться на берег. Мики, мокрый, несчастный, был похож не столько на живое существо, сколько на обглоданную кость. Однако, увидев перед собой Нееву, он все-таки попробовал завилять хвостом. Он все еще лежал в воде, хотя тут ее глубина не достигала и двух дюймов, а потому, с надеждой оглядывая бревно, на котором расположился Неева, он кое-как поднялся на ноги и побрел к нему. Это было очень толстое и совсем сухое бревно, но едва Мики добрался до него, как судьба снова сыграла с ним злую шутку. Щенок забросил на бревно передние лапы и начал карабкаться к Нееве, старательно и неуклюже цепляясь когтями за кору и сучки. Однако только этих легких толчков бревну и не хватало, чтобы сползти с топляка в стремнину. Течение сначала медленно подхватило один конец бревна и развернуло его, так что он попал в главную струю, которая потащила его с такой внезапностью и силой, что Мики едва не сорвался в воду. Бревно качнулось, приняло устойчивое положение и помчалось, прыгая по волнам с быстротой, от которой даже у Чэллонера захватило бы дух, если бы он со своим верным челноком очутился на их месте.

И действительно, Чэллонер в эту минуту обходил по берегу быстрины ниже водопада. Он не решился бы без серьезной нужды пуститься в челноке по бешеной воде, над которой сейчас торжествовали славную победу Неева с Мики, и предпочел потерять два часа, перетаскивая свой багаж через лес до мыска на полмили ниже по течению. Эти полмили медвежонок и щенок запомнили на всю жизнь.

Они сидели на бревне мордочками друг к другу, примерно на его середине. Неева, вонзив когти в кору, как рыболовные крючки, распластался на животе и смотрел перед собой выпученными коричневыми глазками. Оторвать его от бревна удалось бы только с помощью лома. Что до Мики, то он с самого начала удерживался на их утлом суденышке только чудом. Его когти не были предназначены для того, чтобы во что-то вонзаться; его неуклюжие лапы, в отличие от лап Неевы, не могли обхватить бревно, как две пары человеческих рук. Ему оставалось только одно: любой ценой сохранять равновесие, приноравливаясь к движению и поворотам бревна, и ложиться то вдоль него, то поперек, ежесекундно рискуя сорваться в воду. Неева не отводил от него пристального взгляда. Если бы глаза медвежонка были буравчиками, то он наверняка просверлил бы в Мики две дырочки. Этот взгляд был таким отчаянным и напряженным, что можно было подумать, будто Неева отдает себе отчет в том, насколько его собственная судьба зависит от того, удержится Мики на бревне или нет. Если бы щенок сорвался, медвежонка не спасли бы ни цепкость его когтей, ни крепкая хватка: ему тогда осталось бы только одно – лететь в воду вслед за Мики.

Комель бревна был гораздо шире и тяжелее остальной его части, потому оно не вертелось в воде, а летело прямо вперед, словно огромная черная стремительная торпеда. Неева сидел спиной к новым порогам, ревущим и громоздящим пену впереди, но Мики это жуткое зрелище открывалось во всей своей грозной красоте. Бревно то и дело ныряло в белую гору пены и на одну-две секунды полностью скрывалось в ней. В такие моменты Мики переставал дышать и закрывал глаза, а Неева старался запустить когти еще глубже в кору. Один раз бревно задело камень – еще шесть дюймов, и они остались бы без своего корабля. Уже на полпути через быстрины и медвежонок, и щенок превратились в два клубка пены, в которых испуганно блестели глаза.

Но вскоре оглушительный рев быстрин зазвучал уже позади них; огромных камней, вокруг которых река рычала и бесновалась, стало заметно меньше – все чаще попадались совсем чистые участки, где бревно плыло ровно, без толчков, и в конце концов они достигли широкого спокойного плеса. И лишь тогда пенные клубки зашевелились. Неева только теперь увидел целиком всю картину кромешного ада, сквозь который они пронеслись, а глазам Мики открылись пологие берега ниже по течению, густой лес и тихая, сверкающая на солнце речная гладь. Он набрал в легкие как можно больше воздуха и выдохнул его с таким глубоким и искренним облегчением, что с кончика его носа и с бакенбардов полетели брызги. Только тут он почувствовал, что держится на бревне в крайне неудобной позе: одна задняя лапа была неловко подвернута, а передняя придавлена его же собственной грудью. Зеркальное спокойствие воды и близость берега придали ему уверенности, и он постарался принять более удобное положение. В отличие от Неевы Мики был опытным путешественником. Ведь он больше месяца изо дня в день плыл с Чэллонером в челноке и давно уже ничуть не боялся обычной благопристойной воды. Поэтому он немного ободрился и даже тявкнул, словно поздравляя Нееву с благополучным исходом их плавания среди порогов. Правда, в этом тявканье слышалась жалобная нота.

Однако Неева воспитывался в совсем других понятиях, и хотя с челноком он познакомился только в этот день, повадки бревен он успел изучить хорошо. Он по горькому опыту знал, что в воде бревна – это почти живые существа и что все они в любую минуту могут сыграть с тем, кто им доверится, самую злую и непредвиденную шутку. Мики же, к несчастью, и понятия об этом не имел. Бревно благополучно пронесло их по стремнинам, страшней которых он в жизни не видывал, а потому теперь оно представлялось ему первоклассным челноком, правда зачем-то закругленным сверху, что было крайне неудобно. Впрочем, этот единственный недостаток не очень смущал щенка. И вот, к ужасу Неевы, Мики смело приподнялся, сел на задние лапы и посмотрел по сторонам.

Медвежонок, ослабивший было свою хватку, снова инстинктивно вцепился в кору, а Мики почувствовал непреодолимое желание встряхнуться, чтобы избавиться от пены, облепившей его всего, если не считать глаз и кончика хвоста. Он часто встряхивался в челноке. Так почему бы не встряхнуться и сейчас? И даже не задав себе этого вопроса, он энергично дернулся всем телом. Бревно в ответ немедленно перевернулось. Не успев даже взвизгнуть, Мики слетел с него, звучно плюхнулся в воду и снова исчез в глубине, как свинцовое грузило.

Впервые погрузившись в воду с головой, Неева доблестно не разжал лап, и когда бревно вернулось в прежнее положение, медвежонок все еще сидел на нем – только пену с него смыло. Он поискал взглядом Мики, но щенка нигде не было видно. И вдруг он снова ощутил, что к его шее подвешен тяжелый груз. Его голова невольно наклонилась, и он увидел уходящую под воду веревку, но не Мики: щенок погрузился так глубоко, что медвежонок не мог его разглядеть. Веревка все сильнее тянула Нееву вниз (течения тут почти не было, и ничто не поддерживало Мики), но он не ослаблял хватки. Если бы он разжал лапы и вслед за Мики очутился в воде, им пришлось бы худо. Но теперь Мики, бивший лапами глубоко под бревном, играл одновременно роль и якоря, и руля. Бревно медленно повернулось, попало в прибрежную струю и почти вплотную приблизилось к болотистому мыску.

Одним отчаянным прыжком Неева очутился на берегу. Почувствовав под лапами твердую землю, он пустился бежать, и в результате Мики медленно возник из ила и распластался на отмели, точно гигантский краб, ловя воздух разинутой пастью. Почувствовав, что его товарищ не в силах двигаться, Неева остановился, встряхнулся и стал ждать. Мики оправился быстро. Уже через пять минут он был на ногах и с таким неистовством принялся стряхивать с себя воду, что на Нееву обрушился настоящий ливень брызг и липкого ила.

Если бы они остались на этом месте подольше, на них примерно через час наткнулся бы Чэллонер, потому что он плыл возле самого берега, высматривая, не увидит ли где-нибудь их мертвые тела. Возможно, что инстинкт, впитавший в себя опыт бесчисленных предков, сказал Нееве о такой возможности, но, как бы то ни было, уже через четверть часа медвежонок решительно зашагал к лесу, и Мики послушно последовал за ним. Щенку это казалось интересным приключением.

К Нееве вернулось бодрое настроение. Ведь хотя он и лишился матери, лес оставался его родным домом. После всех мучений, которые доставил ему двуногий зверь, а потом и Мики, бархатистое прикосновение мягких сосновых игл к его подошвам и знакомые запахи укромной чащи доставляли ему особенную радость. Он возвратился к прежней жизни. Медвежонок нюхал воздух, настораживал уши, и его пьянило сознание, что он снова может делать все, что захочет. Лес был ему незнаком, но Нееву это не смущало. Все леса казались ему одинаковыми – ведь в его владении находилось несколько сотен тысяч квадратных миль лесных угодий, и у него не было возможности побывать в них всех.

С Мики дело обстояло по-другому. Его охватила тоска по Чэллонеру и реке, а кроме того, он начал тревожиться, заметив, что Неева уводит его все дальше и дальше в темные, таинственные глубины лесной чащи. Наконец он решил воспротивиться и начал с того, что уперся в землю всеми четырьмя лапами, так что внезапно натянувшаяся веревка опрокинула Нееву, и он упал на спину с удивленным фырканьем. Воспользовавшись своим преимуществом, Мики повернулся и направился назад к реке; налегая на веревку с лошадиной силой, достойной его отца, он успел протащить Нееву по земле шагов пятнадцать, и только тогда медвежонку наконец удалось подняться на ноги.

И началась борьба. Напрягая задние лапы, крепко упираясь передними в мягкую землю, медвежонок и щенок тянули веревку в противоположные стороны, пока их шеи совсем не онемели, а глаза не вылезли на лоб. Неева тянул ровно и флегматично, Мики же на собачий лад дергался всем телом и выгибался; благодаря этим неожиданным толчкам ему удавалось каждый раз немного сдвинуть Нееву с места. В конечном счете все сводилось к тому, чья шея окажется крепче. У Неевы под слоем жира еще не успели нарасти сильные мышцы, и Мики имел тут перед ним заметное преимущество. Несмотря на худобу и костлявость, щенок был очень силен для своего возраста, – Неева еще несколько минут героически сопротивлялся, но потом уступил и послушно пошел в том направлении, которое выбрал Мики.

Медвежонок, подобно всем своим сородичам, без всякого труда нашел бы кратчайший путь к реке, но у Мики умение ориентироваться далеко уступало твердости его намерений, и Неева заметно повеселел, когда обнаружил, что его спутник уводит его еще дальше от опасной реки, хотя зачем-то и описывает при этом широкую дугу. Еще через четверть часа Мики окончательно заблудился. Он присел на задние лапы, поглядел на Нееву и негромко заскулил, признавая свое поражение.

Неева не шевельнулся. Его зоркий взгляд внезапно остановился на сером шаре, который был прилеплен к ветке невысокого куста в десяти шагах от них. До появления двуногого зверя медвежонок только и делал, что ел весь день напролет, но со вчерашнего утра у него даже маленького жучка во рту не было. Его томил ужасный голод, и когда он увидел серый шар, его слюнные железы мгновенно заработали. Это было осиное гнездо! Сколько раз за свою коротенькую жизнь он видел, как Нузак, его мать, подходила к таким гнездам, сбрасывала их на землю, давила огромной лапой, а потом звала его полакомиться мертвыми осами! В течение последнего месяца осы неизменно входили в его дневной рацион, и их вкус ему очень нравился. И вот Неева направился к гнезду. Мики пошел за ним. Когда до гнезда оставалось шага три, Мики ясно расслышал тихое, но крайне неприятное жужжание. Однако Неева ничуть не встревожился. Рассчитав высоту гнезда, он встал на задние лапы, передние протянул к гнезду и дернул его – роковое движение!

Немедленно монотонное жужжание, которое заметил Мики, стало гневным и пронзительным, словно где-то заработала электрическая пила. Мать Неевы тут молниеносно наступила бы на гнездо тяжелыми лапами, раздавив всех его обитателей, но рывок Неевы только слегка повредил жилище Ахму и его свирепого племени. Ахму был в этот момент дома, так же как и три четверти его воинов. Прежде чем Неева успел еще раз дернуть гнездо, они вырвались наружу темным грозным облаком, и Мики внезапно испустил душераздирающий визг: на нос щенка опустился Ахму собственной персоной! Неева не издал ни звука, а только начал бить себя по мордочке передними лапами. Мики же, продолжая визжать, сунул свой укушенный нос в землю. Мгновение спустя в битву вступили все бойцы армии Ахму. Неева тоже вдруг испустил отчаянный вопль и бросился бежать прочь от гнезда. Мики не отставал от него ни на шаг. Ему казалось, что на его нежной шкуре нет такого места, в которое не погрузилась бы раскаленная игла. Вопли Неевы были оглушительны. Он ревел не переставая, и в эту басовую ноту вплетался альтовый визг Мики, придавая ей какой-то потусторонний оттенок. Окажись поблизости суеверный охотник, он не усомнился бы, что в лесу устроили праздник волки-оборотни.

Обратив врагов в паническое бегство, осы – противники довольно благородные – не стали бы их преследовать и вернулись бы в свою поврежденную крепость, если бы не одно злополучное обстоятельство: улепетывая во все лопатки, Мики промчался слева от молодой березки, а Неева справа от нее, и натянувшаяся веревка остановила их так резко, что чуть было не сломала им шеи. Осиный арьергард вновь накинулся на врагов, которые вдруг перестали убегать. Тут в Нееве наконец взыграла его воинственная кровь, и, размахнувшись, он хлопнул Мики по спине. Полуослепший щенок уже совсем обезумел от боли и ужаса, а потому принял чувствительные уколы острых когтей Неевы за новые укусы жужжащих чудовищ и, взвизгнув еще раз, упал на землю в припадке, похожем на эпилептический.

Это их и спасло. Свиваясь в бешеных судорогах, Мики перекатился к Нееве, отцепив веревку от березки, и Неева снова кинулся наутек. Мики бросился за ним, завывая при каждом прыжке. Неева забыл о страхе, который внушила ему порожистая река. Инстинкт подсказывал ему, что он должен найти воду, и как можно скорее. Самым прямым путем, словно Чэллонер указал ему дорогу по компасу, Неева мчался к реке, но не успел он пробежать и трехсот шагов, как наткнулся на ручеек, который оба они могли бы легко перескочить. Неева сразу же прыгнул в ручеек, глубина которого достигала тут четырех-пяти дюймов, и Мики впервые в жизни добровольно погрузился в воду. Они оба долго лежали в прохладном ручье.

Глаза Мики ничего не различали, кроме расплывчатого сияния дня, и он весь начал пухнуть – от кончика носа до кончика узловатого хвоста. Неева благодаря защитному слою жира пострадал меньше. Он полностью сохранил зрение и, несмотря на боль, длившуюся час, второй, третий, принялся понемногу приводить в порядок свои мысли.

Все началось с двуногого зверя. Двуногий зверь отнял у него мать, двуногий зверь посадил его в темный мешок, и тот же двуногий зверь привязал ему на шею эту веревку. Медленно, постепенно он начал проникаться убеждением, что источником всех последних бед была именно эта веревка.

Несколько часов спустя они с трудом вылезли из ручейка и отыскали мягкую сухую ложбинку между корнями большого дерева. В лесной чаще сгущался сумрак, и даже Неева, глаза которого не пострадали, видел уже плохо. Солнце спустилось совсем низко. В воздухе потянуло прохладой. Распластавшись на животе, сунув распухшую голову между передними лапами, Мики жалобно поскуливал.

Взгляд Неевы то и дело обращался к веревке, а в голове у него зрело важное решение. Он взвизгнул – не то по привычке призывая мать, не то из сочувствия к Мики. Он прижался к щенку, испытывая непреодолимую потребность в чьей-то дружеской близости. Ведь Мики в конце концов был тут ни при чем. Всему виной двуногий зверь… и веревка!

Их все более плотно окутывала вечерняя тьма, и, теснее прижавшись к щенку, Неева схватил веревку обеими лапами. С тихим рявканьем он впился в нее зубами и принялся настойчиво грызть. Время от времени он испускал негромкое ворчание, и в этом ворчании была успокоительная интонация, точно он уговаривал Мики: «Разве ты не видишь? Я перегрызу эту штуку пополам. К утру я кончу. Не вешай носа! Дальше будет лучше».

7

Наутро после трагического столкновения с осиным племенем Неева и Мики еле поднялись на распухшие, онемевшие лапы, когда настало время просыпаться и приветствовать зарю нового дня в таинственных глубинах леса, куда случай забросил их накануне. В них обоих жил дух неукротимой юности, и хотя Мики так раздулся от осиных укусов, что его тощее тело и неуклюжие лапы приобрели совсем уж нелепый вид, он готов был с величайшей охотой пуститься на поиски новых приключений.

Морда щенка стала круглой как луна, а голова настолько увеличилась, что Неева, возможно, опасался: а не лопнет ли она? Однако глаза Мики (насколько их можно было разглядеть за распухшими веками) весело блестели, а здоровое ухо и половинка стояли торчком, – он словно спрашивал медвежонка, чем они займутся теперь. Боль от укусов совершенно утихла, и хотя Мики ощущал, что его тело стало заметно больше, в остальном он чувствовал себя прекрасно.

Неева благодаря своему спасительному жирку вынес из боя с осами меньше рубцов и ран. Собственно говоря, о том, что ему пришлось перенести накануне, напоминал только совершенно заплывший правый глаз. Зато левый поглядывал на мир весело и зорко. Ни опухший глаз, ни онемевшие лапы не смущали Нееву – наоборот, настроение у него было самое бодрое, и он нисколько не сомневался, что все плохое осталось позади. Ему удалось ускользнуть от двуногого зверя, который убил его мать; он вернулся в гостеприимные милые его сердцу леса, и, наконец, он сумел за ночь перегрызть веревку, которой Чэллонер связал его с Мики. После благополучного избавления от такой напасти он теперь не удивился бы, если бы из-за деревьев вдруг вышла Нузак, его мать. Вспомнив о ней, он заскулил. А Мики вспомнил о своем хозяине и, ощутив безлюдную пустынность окружающего мира, заскулил в ответ.

Оба были очень голодны. Накануне одно несчастье сменялось другим с такой быстротой, что у них не было никакой возможности поесть. Вчерашние события все-таки порядочно напугали Мики, и поэтому, пока Неева деловито оглядывал окружавший их лес, щенок каждое мгновение ожидал какой-нибудь новой беды.

По-видимому, осмотр удовлетворил медвежонка: повернувшись спиной к солнцу, как всегда делала его мать, он решительно зашагал вперед. Мики побрел за ним. Только в эту минуту он обнаружил, что у него в теле как будто не осталось ни единого сустава. Шея не поворачивалась, лапы превратились в деревянные ходули, и, стараясь не отставать от медвежонка, он за пять минут успел ровно столько же раз споткнуться и упасть. Вдобавок его глаза так заплыли, что он наполовину ослеп, а потому после пятого падения потерял Нееву из виду и протестующе завизжал. Неева остановился и сунул нос под гнилой ствол поваленного дерева. Когда Мики подковылял к нему, он увидел, что медвежонок, припав к земле, деловито слизывает поселение больших рыжих уксусных муравьев. Мики несколько секунд наблюдал за его действиями. Он вскоре сообразил, что Неева разжился чем-то съедобным, но никак не мог взять в толк, чем именно. Мики начал жадно обнюхивать то место, над которым быстро мелькал язык Неевы. Потом тоже высунул язык и лизнул, но к его языку не прилипло ничего, кроме прошлогодней хвои и гнилушек. А Неева тем временем то и дело похрюкивал от удовольствия. Только через десять минут он слизнул последнего муравья и отправился дальше.

Немного погодя они вышли на сырую полянку, и Неева принялся обнюхивать траву и приглядываться к ней единственным здоровым глазом, а потом начал быстро копать, вытащил что-то белое толщиной в человеческий палец и начал аппетитно хрустеть, усердно работая челюстями. Мики удалось схватить порядочный кусок белой штуки, но она явно не пришлась ему по вкусу. Ему показалось, что он жует деревяшку, и, покатав непонятный предмет во рту, он брезгливо его выплюнул, а Неева с довольным урчанием доел корешок до последнего кусочка.

Они пошли дальше. Два томительных часа Мики следовал за Неевой, и по мере того как опадали опухоли на его теле, пустота в его желудке становилась все больше. Голод превращался в мучительную пытку. Но он не находил никакой еды, хотя Неева на каждом шагу обнаруживал какие-то свои лакомства. К концу этих двух часов список кушаний, поглощенных медвежонком, достигал внушительных размеров. В числе прочего он включал десяток зелено-черных жуков, бесчисленное множество других насекомых как твердых, так и мягких, целые селения рыжих и черных муравьев, несколько жирных личинок, извлеченных из глубины трухлявых пней, горсть улиток, лягушонка и яйцо-болтун, извлеченное из покинутого гнезда куропатки, свившей его на земле под густым кустом, а из растительных блюд – две порции съедобных корней и одну заячью капусту. Время от времени он сгибал молодые топольки и отъедал нежные верхушки. Еще он совал в рот все натеки еловой и сосновой смолы, какие успевал заметить, а иногда разнообразил завтрак молоденькой травкой.

Мики вслед за ним перепробовал немалую часть его рациона и съел бы лягушонка, если бы Неева его не опередил. Сосновая и еловая смола залепила ему зубы и была такой горькой, что его чуть не стошнило. Понять, чем улитки отличаются от камешков, он так и не сумел, а так как пробовать жуков он начал с так называемого жука-вонючки, то повторить этот опыт больше уже не рискнул. По примеру Неевы он откусил верхушку молодого побега, но это был не тополек, а волчье лыко, и от жгучего сока его язык на полчаса потерял всякую чувствительность. В конце концов он пришел к заключению, что из всего меню Неевы он еще как-то способен есть только траву.

Вот так Мики изнывал от голода, пока его спутник непрерывно пополнял пеструю коллекцию в своем желудке и становился все веселее. По правде говоря, Неева был совершенно счастлив и, выражая свое удовольствие, то и дело блаженно урчал. К тому же опухоль на его правом глазу быстро спадала, и к нему почти вернулось нормальное зрение. Несколько раз, обнаружив новое скопление муравьев, он дружелюбным повизгиванием приглашал Мики принять участие в пиршестве.

До полудня Мики послушно плелся за медвежонком как привязанный. Однако, когда Неева неторопливо раскопал шмелиное гнездо, прихлопнул четырех его обитателей и с аппетитом съел их, терпенью щенка пришел конец. Он сообразил, что ему следует самому позаботиться о собственном пропитании и поохотиться на какую-нибудь съедобную дичь. Эта мысль вызвала у него острое волнение. К этому времени его глаза уже совсем открылись, а онемение в теле почти прошло. В нем взыграла кровь его разнообразных предков, и он принялся рыскать вокруг самостоятельно, вынюхивая подходящую добычу. Вскоре он почуял соблазнительный запах и пошел на него, но почти тотчас же шарахнулся в сторону: из-под самого его носа, оглушительно гремя крыльями, вспорхнула куропатка. В первую минуту щенок даже испугался, но этот испуг только усилил переполнявшее его возбуждение. А несколько минут спустя, сунув нос под кучу валежника, он наткнулся на свой обед. Это был Вабу, крольчонок. С быстротой молнии Мики стиснул зубами его спину. Неева, услышав треск сухих веток и писк крольчонка, оторвался от муравьев и поспешил туда, откуда доносились эти звуки. Писк почти сразу оборвался, Мики задом выполз из-под валежника и, торжествуя, предстал перед Неевой с Вабу в зубах. Крольчонок уже перестал биться, и Мики со свирепым рычанием начал терзать неподвижную тушку. Неева, ласково похрюкивая, подошел поближе. Мики зарычал еще более свирепо. Однако Неева не устрашился и продолжал негромким заискивающим урчанием выражать свою глубокую симпатию к Мики, а сам тем временем обнюхивал крольчонка. Мики вдруг перестал рычать. Возможно, он вспомнил, с каким радушием Неева пытался угостить его своими жуками и муравьями. Но как бы то ни было, крольчонка они миролюбиво съели вместе до последней косточки, до последнего клочка шкурки, и тогда Неева впервые после смерти своей матери присел на толстые задние лапы и высунул красный язычок. Эта поза у него означала высшую степень сытости и превосходное настроение. Для полноты блаженства ему требовалось еще только одно: хорошенько вздремнуть. И, лениво потянувшись, он поглядел по сторонам в поисках подходящего дерева.

У Мики же приятная сытость вызвала, наоборот, бурную жажду деятельности. Поскольку Неева всегда тщательно пережевывал любую пищу, а Мики имел обыкновение глотать не жуя, на долю щенка пришлось добрых четырех пятых тушки, и он больше не испытывал голода. Зато впервые после того как они с Неевой сорвались в воду с челнока Чэллонера, Мики как следует осознал, насколько переменились его судьба и вся окружающая обстановка. Впервые в жизни он сам добыл себе обед и впервые в жизни попробовал сырого мяса, и эти два обстоятельства привели его в неистовое возбуждение, которое, естественно, заглушило всякое желание прилечь и вздремнуть на солнышке. Теперь, когда ему открылась прелесть охоты, в его неуклюжем щенячьем теле пробудился древний инстинкт всего собачьего рода, и он готов был гоняться за дичью до изнеможения. Но тут Неева как раз отыскал себе удобную постель.

Вне себя от изумления, Мики следил за тем, как Неева неторопливо карабкался по стволу большого тополя. Мики приходилось видеть, как по деревьям лазают белки, и это казалось ему не менее естественным, чем способность птиц летать, но за действиями Неевы он следил в полном ошеломлении. И только когда медвежонок удобно растянулся на широкой развилке, Мики наконец выразил свои чувства вслух. Он недоверчиво затявкал. Потом обнюхал низ ствола и без особого энтузиазма, в свою очередь, попробовал взобраться на него. В результате он довольно болезненно хлопнулся спиной о землю и пришел к выводу, что щенкам в отличие от медвежат по деревьям лазать не полагается. Огорчившись, он отошел от тополя шагов на двадцать, сел и начал обдумывать положение. Он никак не мог понять, что, собственно, Нееве понадобилось на дереве. Жуков он там явно не искал. Мики несколько раз вопросительно тявкнул, но Неева не ответил. В конце концов щенок отказался от попытки привлечь внимание своего приятеля и с унылым визгом растянулся на земле.

Однако спать Мики не собирался. Ему вовсе не хотелось отдыхать. Он был бы рад немедленно продолжить исследование таинственных и манящих лесных дебрей. Безотчетный страх, который томил его все время, пока он не поймал крольчонка, теперь бесследно исчез. За те две минуты, которые он провел под кучей валежника, чудодейка-природа успела научить его очень многому. Эти две минуты совсем преобразили Мики: из беспомощного, боязливого щенка он стал самостоятельным молодым псом. Беспечное детство, которое затянулось из-за опеки Чэллонера, с этого момента принадлежало прошлому. Он поймал свою первую дичь, и жаркий восторг победы пробудил в нем все древние инстинкты. За те полчаса, которые он пролежал, ожидая, когда проснется Неева, Мики окончательно преодолел расстояние, отделяющее щенка от взрослой собаки. Он, конечно, не мог знать, что его отец Хелей был самой знаменитой охотничьей собакой в бассейне реки Литтл-Фокс и в одиночку справлялся со взрослым самцом карибу. Но он всеми фибрами своего тела ощущал это. В зове предков была неотразимая настойчивость. И потому что он покорился этому зову и жадно ловил чутким слухом шепчущие голоса лесной чащи, он сумел различить тихое, монотонное похрюкивание Кавука, старого дикобраза.

Мики замер, прижимаясь к земле. Спустя мгновение он услышал легкое пощелкивание игл – на полянку вышел Кавук и поднялся на задние лапы в самой середине большого пятна солнечного света.

Кавук вот уже тринадцать лет вел мирное существование в этом уголке леса и теперь, на склоне лет, весил никак не меньше тридцати фунтов. В этот день он запоздал с обедом, но даже это все равно не омрачило его благодушного настроения. Зрение у него и в юности было скверным. Природа сотворила его, как и всех его сородичей, близоруким, возместив этот недостаток грозной броней из острых игл. Он не замечал Мики, от которого находился шагах в десяти, или делал вид, что не замечает. А Мики совсем распластался на земле, так как новообретенный инстинкт предупреждал его, что нападать на это существо было бы неблагоразумно.

Кавук около минуты простоял на задних лапах, застыв в неподвижности и тихонько похрюкивая гимн своего племени. Мики видел его сбоку – в этой позе дикобраз удивительно походил на дородного муниципального советника. Он был таким толстым, что его живот выпячивался, как половинка воздушного шара. Передние лапы он как-то очень по-человечески сложил на животе и больше смахивал на старую дикобразиху, чем на признанного главу своего племени.

Только тут Мики заметил, что из-за куста вблизи Кавука кокетливо вышла Исквазиз, молоденькая самочка. Хотя Кавук был уже в годах, он сохранил галантный нрав своей юности и при виде красавицы немедленно принялся демонстрировать свою благовоспитанность и изящные манеры. Начал он с потешной пляски, заменяющей у дикобразов ухаживание: он хрюкал все громче и громче, переминался с лапы на лапу, и его округлое брюхо подпрыгивало как мячик. Правда, красавица Исквазиз могла бы вскружить голову кому угодно. Она была блондинкой – другими словами, она была альбиноской, что среди дикобразов встречается очень редко. Нос у нее был розовый, мягкие подушечки на лапах тоже были розовые, а радужная оболочка ее очаровательных розовых глазок была небесно-голубого цвета. Прельстительный танец Кавука явно не пришелся ей по вкусу, и Кавук, заметив это, переменил тактику: он встал на все четыре лапы и принялся крутиться как бешеный, ловя свой хвост. Когда он остановился, чтобы посмотреть, какое впечатление произвел этот маневр, то, к огромному своему разочарованию, обнаружил, что Исквазиз давно уже и след простыл.

Ошеломленно присев на задние лапы, он минуту оставался неподвижным, а затем, к ужасу Мики, направился прямо к дереву, на котором устроился Неева. Дело в том, что Кавук всегда обедал на этом дереве, и теперь он начал взбираться по стволу, что-то ворча себе под нос. Шерсть у Мики встала дыбом. Он не знал, что Кавук, как и все его сородичи, был добродушнейшим существом и никогда никому не причинял вреда, если только на него не нападали. Мики это было неизвестно, и потому он внезапно поднял оглушительный лай, чтобы предупредить Нееву.

Неева проснулся не сразу, а когда наконец он открыл глаза, то увидел перед собой щетинистую морду неведомого зверя и страшно перепугался. С молниеносной быстротой, чуть не сорвавшись со своей развилки, он повернулся и вскарабкался выше по стволу. Кавук ничуть не был выведен из душевного равновесия. После исчезновения Исквазиз он помышлял только об обеде и продолжал неторопливо взбираться все выше. Неева в панике начал пятиться от ствола по большой ветке, уступая дорогу Кавуку.

К несчастью для Неевы, именно на этом суку Кавук обедал накануне. И вот дикобраз перебрался со ствола на ветку, все еще, по-видимому, не замечая присутствия там медвежонка. Тут Мики внизу затявкал с таким визгливым исступлением, что Кавук наконец как будто сообразил, что происходит что-то необычное. Он прищурился и поглядел вниз на Мики, который кидался на ствол в тщетных попытках влезть на дерево и помочь приятелю. Затем Кавук повернулся и в первый раз посмотрел на медвежонка с некоторым интересом. Неева крепко обхватил ветку всеми четырьмя лапами. Отступать дальше он не мог – ветка здесь была настолько тонкой, что уже сгибалась под его тяжестью.

Кавук начал сердито браниться. Мики испустил завершающее визгливое тявканье и, присев на задние лапы, принялся следить за душераздирающей драмой, которая развертывалась над его головой. Кавук делал шажок вперед, а Неева немного отползал, и так продолжалось до тех пор, пока медвежонок не соскользнул с ветки и не повис на ней, раскачиваясь между небом и землей. Тут Кавук перестал браниться и спокойно приступил к обеду. Около трех минут Нееве кое-как удавалось удерживать свою позицию. Раза два он тщетно пытался подтянуться и снова лечь на ветку животом. Но вот его задние лапы разжались. Несколько секунд он провисел на передних лапах, а затем сорвался с высоты в пятнадцать футов и полетел вниз. Он шлепнулся на землю возле Мики и долго не мог перевести дух. Потом с ворчанием поднялся, ошеломленно поглядел на дерево и, ничего больше не объяснив Мики, зашагал дальше в лес – прямо навстречу опаснейшему приключению, которому суждено было стать решительным испытанием для них обоих.

8

Неева остановился, только когда прошел четверть мили, а может быть, и больше.

Мики показалось, что они внезапно из яркого солнечного дня попали в густые вечерние сумерки. Эта часть леса, куда забрел Неева, стараясь уйти подальше от страшного зверя, столкнувшего его с дерева, походила на огромную таинственную пещеру. Даже Чэллонер остановился бы тут в благоговении, подавленный величавым безмолвием этой чащи, завороженный загадочными шорохами, которыми она была полна. Солнце по-прежнему сияло высоко в небе, но не единый его луч не проникал под зеленый свод густых еловых ветвей, сплетавшихся над головами Мики и Неевы в непроницаемый полог. Вокруг не было ни единого куста, под их лапами не было ни единого цветка, ни единой травинки – ничего, кроме толстого мягкого слоя бурой хвои, душившей всякую жизнь. Казалось, будто лесные девы устроили себе здесь опочивальню, куда не могут проникнуть ни ветер, ни дождь, ни снег; будто тут был приют волков-оборотней, на время покидающих этот мрачный, наводящий ужас тайник, чтобы строить козни людям.

На сумрачных елях здесь не пела ни одна птица, на их разлапистых ветках не резвились веселые белки. Тишина была такой глубокой и мертвой, что Мики даже расслышал стук собственного сердца. Он посмотрел на Нееву и увидел, что в полутьме глаза медвежонка горят странным огнем. Ни тот ни другой не испытывал страха, и все-таки эта гробовая тишина по-новому укрепила их нарождающуюся дружбу. Какое-то неясное чувство пробудилось в их лесных душах и заполнило пустоту, оставшуюся у Неевы после потери матери, а у Мики – после разлуки с хозяином. Щенок тихонько взвизгнул, а Неева мягко заворчал и легонько хрюкнул, как совсем юный поросенок. Они придвинулись друг к другу и встали бок о бок, с вызовом глядя на окружающий мир. Потом они пошли дальше, точно двое маленьких мальчиков, которые забрались в пустой покинутый дом. Они не охотились, и тем не менее все их охотничьи инстинкты были насторожены, и оба часто останавливались, чтобы посмотреть по сторонам, прислушаться и понюхать воздух.

Нееве эта мгла напомнила черную пещеру, в которой он родился. Так, может быть, из какого-нибудь сумрачного прохода между стволами сейчас появится Нузак, его мать? Может быть, она спит где-нибудь тут, как спала в их темной берлоге? Возможно, в мозгу медвежонка и правда смутно возникали вопросы вроде этих. Ведь тут царила та же мертвая тишина, что и в их пещере. И казалось, будто всего в нескольких шагах перед ними мрак сгущается в черные провалы. Такие места индейцы называют «мухнеду» – глухие закоулки леса, где злые духи уничтожили всякую жизнь, вырастив деревья столь густые, что сквозь их хвою не в силах проникнуть ни один солнечный луч. Только совы, друзья злых духов, живут в их заклятых владениях.

Взрослый волк остановился бы и повернул назад там, где сейчас стояли Неева и Мики, лиса поспешила бы ускользнуть прочь, припадая к земле; даже бесстрашный убийца горностай только поглядел бы на эту чащобу красными глазами-бусинами и вернулся бы в светлый лес, повинуясь велению инстинкта. Ибо в этом безмолвии и мраке крылась своя жизнь. Она таилась и подстерегала в глубине бездонных черных провалов. И теперь, когда Неева и Мики продолжали углубляться в сумрачную тишину, эта жизнь начала пробуждаться, – круглые глаза открывались и загорались жутким зеленым огнем. Однако в чаще по-прежнему не раздавалось ни единого звука, и нельзя было заметить никакого движения. Истинные злые духи, обитающие в мухнеду – огромные совы, – поглядывали вниз, что-то соображали медлительным мозгом… и выжидали.

Затем из хаотического мрака выплыла чудовищная тень и скользнула над головой маленьких пришельцев так низко, что они расслышали грозный шелест гигантских крыльев. Когда это призрачное существо скрылось из виду, они услышали шипение и скрежещущее щелканье мощного клюва. От этого звука по спине Мики пробежала дрожь. Дремавший инстинкт внезапно заговорил в полный голос. Щенок вдруг почувствовал близкое присутствие какой-то неведомой и страшной опасности.

Теперь тишина вокруг них наполнилась звуками – шорохами среди ветвей, еле слышным шелестом в вышине и резким, металлическим щелканьем над их головами. Снова Мики увидел, как появилась и исчезла огромная тень. За ней последовала вторая, третья, четвертая… пока не стало казаться, что весь воздух под сводом ветвей заполнен этими тенями. И с появлением каждой новой тени все ближе к ним раздавалось угрожающее щелканье сильных хищных клювов. И, подобно волку или лисе, Мики съежился и припал к земле. Но поступил он так из осторожности, а не от поскуливающего щенячьего страха. Его мышцы были напряжены, и, когда одна из сов пронеслась над ним совсем низко, почти задев его голову крылом, он с рычанием оскалил клыки. Неева встретил сову фырканьем – со временем оно должно было превратиться в яростное «уф!», с которым его мать бросалась в бой. Как и положено медведю, он поднялся на задние лапы. И именно на него стремительно ринулась одна из теней – чудовищное оперенное ядро, вырвавшееся из мрака.

Сверкающие глаза Мики увидели, что в трех шагах от него его товарищ исчез под бесформенной серой массой. Несколько секунд щенок стоял в оцепенении, с ужасом прислушиваясь к громовому хлопанью мощных крыльев. Неева не издал ни звука. Он был опрокинут на спину и тщетно рвал когтями перья, такие мягкие и густые, что, казалось, под ними нет живой плоти. Он почувствовал, что справиться с этим существом у него не хватит сил, а это означало смерть. Удары крыльев были как удары дубиной – они оглушали его, мешали дышать, и все-таки он продолжал терзать навалившуюся на него бесплотную грудь, которая состояла из одних перьев.

Свирепо бросившись на свою жертву, великан Ухумисью (размах его крыльев достигал пяти футов!) чуть-чуть промахнулся. Стальные когти-кинжалы, которые он намеревался погрузить во внутренности Неевы, сомкнулись слишком рано и сжали только густую шерсть медвежонка и складки кожи. Вот почему Ухумисью бил теперь свою жертву крыльями, стараясь улучить удобный момент, чтобы разом покончить с ней жестоким ударом острого клюва. Еще полминуты – и мордочка Неевы была бы разорвана в клочья.

Именно потому, что Неева молчал, что он ни разу не взвизгнул, Мики с рычанием вскочил на ноги и оскалил зубы. И сразу же весь его страх исчез и сменился отчаянным, почти радостным возбуждением. Он узнал их врага – это была птица! А птицы для него были не противниками – они были добычей. За то время, пока он путешествовал со своим хозяином по рекам Северной Канады, Чэллонер не раз стрелял больших канадских гусей и журавлей с огромными крыльями. Мики ел их мясо. Дважды он с заливистым тявканьем гонялся за ранеными журавлями, и они убегали от него! Теперь щенок не стал ни тявкать, ни лаять. Молниеносным прыжком он обрушился на шар из перьев, как четырнадцатифунтовое ядро, и Ухумисью, разжав когти, свалился на бок и беспомощно забил крыльями.

Прежде чем он успел подняться, Мики снова прыгнул на него, целясь в голову, как тогда, когда он догнал раненого журавля. Ухумисью шлепнулся на спину, и Мики в первый раз с начала своей атаки испустил яростное рычание, которое перешло в визгливое тявканье. Ухумисью и его кровожадные собратья, под покровом мрака наблюдавшие за схваткой с деревьев, никогда еще не слышали подобных звуков. Щелканье клювов стало удаляться, и Ухумисью, внезапно взмахнув крыльями, взмыл в воздух.

Твердо упершись широкими передними лапами в землю, задрав оскаленную мордочку к черному своду еловых ветвей, Мики продолжал вызывающе лаять и завывать. Он хотел, чтобы большая птица вернулась. Он хотел изодрать в клочья ее перья, но под его исступленный лай Неева перевернулся со спины на живот, оглянулся на Мики, предостерегающе взвизгнул и пустился наутек. В отличие от Мики он прекрасно разобрался в положении. Опять на помощь ему пришел инстинкт, родившийся из опыта бесчисленных поколений. Он твердо знал, что в темных провалах над их головами кружит смерть, и он бежал так, как никогда еще в жизни не бегал. Мики пустился бежать следом, а крылатые тени снова начали приближаться к ним.

Впереди маленькие беглецы увидели проблеск солнечного света. Деревья вокруг становились все выше, и вскоре в густом пологе ветвей появились разрывы, и черные провалы пещерного мрака остались позади. Если бы они пробежали еще сотню ярдов, то оказались бы на широкой равнине – охотничьем угодье огромных сов. Но Неевой полностью владело чувство самосохранения, он все еще был оглушен громовыми ударами совиных крыльев, его бока жгли раны, оставленные когтями Ухумисью, а потому, увидев перед собой беспорядочное нагромождение вырванных с корнем стволов, он нырнул под их защиту с такой быстротой, что Мики не сразу понял, куда девался его приятель.

Потом и Мики забрался в щель между поваленными стволами, повернулся и высунул голову наружу. Он все еще скалил клыки и рычал. Ведь он одержал победу над врагом! Он сшиб страшную птицу на землю и вырвал зубами пучок ее перьев. А после такого торжества он, последовав примеру Неевы, вдруг бежал! Теперь им овладело желание вернуться на поле боя и довести дело до конца. В нем говорила кровь неустрашимых эрдельтерьеров и шпицев, кровь его отца, огромного охотничьего пса Хелея. Первые две породы, смешавшись в нем, наделили его волчьей храбростью и лисьей настойчивостью, а от отца он получил мощные челюсти и геркулесовскую силу, и, если бы Неева не продолжал заползать все глубже в бурелом, Мики отправился бы назад в чащу и пролаял бы свой вызов оперенным чудовищам, от которых они бежали.

Израненные бока Неевы отчаянно горели, и он вовсе не хотел вступать в новые драки с существами, которые слетают с деревьев. Он принялся зализывать следы когтей Ухумисью, и через несколько минут Мики подполз к нему и, почувствовав запах свежей теплой крови, тихонько зарычал. Он знал, что это кровь Неевы, и, когда он обернулся к щели, сквозь которую они забрались в темный лабиринт бурелома, в его глазах загорелись злые огоньки.

Около часа Мики пролежал совершенно неподвижно, и в нем вновь происходил процесс стремительного повзросления, как и тогда, когда он поймал своего первого кролика. Наконец он осторожно вылез из-под поваленных стволов и увидел, что солнце уже заходит за лес на западе. Мики огляделся и прислушался. В его позе не было и следа щенячьей виноватой приниженности. Крупные подушечки худых лап уверенно упирались в землю, а сами костлявые лапы, казалось, были вырезаны из твердого узловатого дерева. Все мышцы его тела были напряжены, уши стояли торчком, голова упрямо вжималась в костлявые плечи, по которым уже можно было догадаться, каким сильным он должен был стать впоследствии. Он знал, что началось его Великое Приключение. Щенячьи игры и ласковые, заботливые руки хозяина остались в прошлом. Мир переменился и стал несравненно более заманчивым и опасным.

Несколько минут спустя Мики прилег возле щели, уводившей в бурелом, и принялся грызть конец веревки, который свисал с его шеи. Солнце спустилось еще ниже, потом совсем скрылось за зубчатой стеной леса. А Мики все еще ждал, чтобы Неева выбрался к нему на открытое место и лег рядом с ним. Но сумерки продолжали сгущаться, а Неева все не шел. Наконец Мики опять пролез в щель и наткнулся возле нее на Нееву. Они принялись вместе наблюдать за таинственным приближением ночи.

Некоторое время вокруг царила глубочайшая тишина, какая бывает только в лесах севера в первый час наступления ночи. В ясном небе робко загорелись первые редкие звездочки, а затем его усеяли сверкающие созвездия. Из-за края лесов уже поднималась луна, затопляя землю золотистым сиянием, и в этом сиянии повсюду вокруг возникли черные тени, которые не двигались и не издавали никаких звуков. Затем тишина была нарушена. Из совиной чащи донеслось странное глухое уханье. Мики уже приходилось слышать пронзительное верещанье и протяжные «ту-ву-у» небольших сов, обкрадывающих капканы, но голоса могучих крылатых разбойников, которые обитают в глухих чащах и творят убийства по ночам, он слышал впервые. Это были глухие горловые звуки, более похожие на стон, чем на крик, – на стон такой короткий и тихий, что казалось, будто его умеряет осторожность, опасение вспугнуть будущую добычу. В течение нескольких минут из чащи доносилась перекличка ее кровожадных обитателей, а затем вновь наступила тишина, время от времени прерывавшаяся шорохом огромных крыльев среди еловых ветвей и вершин, – это охотники покидали свои убежища и улетали в сторону равнины.

Для Мики и Неевы вылет сов на охоту оказался только началом событий этой ночи. Они долго лежали бок о бок, не смыкая глаз и прислушиваясь. Мимо поваленных стволов на мягких лапах бесшумно прошел пекан[3], и они уловили его запах. Они услышали далекий крик гагары, тявканье неугомонной лисицы и мычание лосихи, которая паслась на берегу озерца у дальнего конца равнины. А затем они услышали звук, от которого их сердца забились сильнее и по телу пробежала дрожь возбуждения.

Сперва он донесся откуда-то издалека – отрывистый охотничий клич волков, гонящих дичь. Он приближался к равнине с севера и был подхвачен северо-западным ветром. Тогда голос стаи послышался совершенно отчетливо, и в мозгу Мики быстро начали всплывать туманные образы и смутные, почти неуловимые воспоминания. Голос, который доносился к нему с ветром, не был голосом Чэллонера, и все-таки он знал этот голос. Это был голос Хелея, его великана-отца, голос Нумы, его матери, голос тысяч и тысяч поколений его предков, и теперь в щенке заговорил инстинкт, унаследованный от этих предков, и неясные воспоминания первых дней его жизни. В дальнейшем разум и опыт научили его различать волка и собаку, хотя разница между ними могла показаться тоньше волоска. Но сейчас Мики слышал только приближающийся голос своей кровной родни. Он приближался быстро и беспощадно, полный яростного и острого голода. И Мики забыл про Нееву и не обратил внимания на то, что медвежонок забился поглубже под поваленный ствол. Мики вскочил на ноги и застыл в напряженной позе, забыв обо всем, кроме волнующего охотничьего клича волчьей стаи.

Ярдах в ста впереди волков, спасая жизнь, бежал Ахтик, молодой самец карибу. Он задыхался, силы начинали изменять ему, и он безнадежно вглядывался в ночной мрак – не блеснет ли где-нибудь вода, обещая спасение? Стая уже развернулась подковой, концы которой начинали загибаться впереди Ахтика. Волки готовились броситься на карибу, прокусить сухожилия задних ног, перервать ему горло. В эти последние минуты охотники смолкли, и Ахтик почувствовал приближение конца. В отчаянии он свернул вправо и скрылся в лесу.

Мики услышал, как затрещали кусты под его телом, и попятился к куче бурелома. Через несколько секунд в двадцати шагах от него пробежал Ахтик. В лунном свете карибу казался большим и нескладным, а его хрипящее дыхание было исполнено ужаса и смертной муки. Он исчез так же быстро, как и появился, но вслед за ним почти немедленно появились бесшумные быстрые тени – их было шесть или семь. Они возникли и исчезли почти мгновенно, как мимолетный порыв ветра.

После этого Мики долго стоял и прислушивался, но тишина снова обволокла ночной лес. Потом Мики забрался в бурелом и улегся рядом с Неевой.

Несколько часов он беспокойно дремал. Ему снилось забытое. Ему снился Чэллонер. Ему снились холодные ночи и большие костры, он слышал голос хозяина и ощущал прикосновение его руки, но над всеми этими видениями звучал дикий охотничий клич его лесных родичей.

На ранней заре он выбрался наружу и обнюхал следы карибу и волков. До сих пор в их странствиях Мики следовал за Неевой. Теперь наступила очередь Неевы следовать за ним. Вдыхая острый запах волков, Мики рысцой затрусил к равнине. Ему потребовалось полчаса, чтобы добраться до нее. Затем он вышел на широкий каменистый уступ, откуда след спускался по крутому склону в долину.

Тут Мики остановился.

В десяти шагах ниже его и в двадцати шагах в сторону лежала наполовину обглоданная туша молодого карибу. Но не это пробудило в щенке бешеное волнение, от которого почти остановилось его сердце. Из кустов, тянувшихся ниже по уступу, появилась Махигун, изгнанная из стаи волчица, которая пришла насытиться мясом чужой добычи. Это было тощее, уродливое существо. Впалые бока волчицы никак не могли округлиться с тех пор, как она проглотила отравленную приманку и долго болела после этого. Ее чурались все другие волки, она была трусливой и злобной, способной загрызть даже собственных детенышей. Но Мики ничего этого не знал. В ней он увидел свою мать, какой ее рисовали ему память и инстинкт. А его мать была ему ближе, чем даже Чэллонер, его хозяин.

Минуту он лежал, вздрагивая всем телом, а потом начал спускаться с обрыва, как спускался бы к Чэллонеру – правда, с большей осторожностью, но зато с жадным ожиданием и с томительной радостью, которую не могло бы пробудить в нем появление человека. Он был уже совсем близко от Махигун, когда она наконец заметила его присутствие. Его ноздри были полны материнского запаха, он радовался… но и боялся. Однако это не был страх перед физической опасностью. Распластавшись на земле, положив голову на лапы, он заскулил.

Волчица стремительно обернулась, обнажив острые клыки во всю их длину. Ее налитые кровью глаза горели страхом и злобой. Мики не успел ни пошевелиться, ни тявкнуть. С быстротой кошки отщепенка оказалась рядом с ним. Ее клыки полоснули его один раз, и она скрылась. Из плеча Мики потекла кровь, однако не из-за боли он много минут лежал неподвижно, как мертвый. На том месте, где стояла Махигун, все еще сохранился материнский запах. Но смутные воспоминания рассеялись. Древняя память умерла, когда он глубоко вздохнул и взвизгнул от боли. Для него, как и для Неевы, больше не существовало ни Чэллонера, ни матери. Зато ему остался весь мир! И в этом мире вставало солнце. Этот мир был пронизан и напоен дыханием жизни. А рядом, совсем рядом благоухало сочное вкусное мясо.

Мики жадно втянул ноздрями воздух. Потом он обернулся и увидел, как с откоса на уступ кубарем скатилось толстое тельце Неевы, который торопился принять участие в пиршестве.

9

Если бы Макоки, старый индеец из племени кри, возивший почту между Годс-Лейком и Черчиллем, узнал о злоключениях Мики и Неевы до той минуты, когда они до отвала наелись нежным жирным мясом затравленного волками молодого карибу, он, наверное, сказал бы, что их взяла под свое особое покровительство Иску Вапу, которой в мире добрых духов поручено ведать благополучием зверей, птиц и всех прочих тварей. Дело в том, что Макоки твердо верил в существование всяких лесных духов, так же как и духов – хранителей его типи[4]. И вокруг истории Мики и Неевы он сплел бы чудесную сказку и рассказал бы ее маленьким детям своего сына, а они запомнили бы ее, а потом поведали бы собственным детям.

Ведь дружба между черным медвежонком и щенком, в чьих жилах кровь гончей маккензи смешалась с кровью эрдельтерьера и шпица, была вещью неслыханной, и тем не менее Мики и Неева стали верными друзьями. И Макоки усмотрел бы в этом доказательство благожелательного внимания к ним Иску Вапу, с самого начала назначившей для них особую судьбу. Именно она, сказал бы Макоки, повела Чэллонера по следу матери Неевы и помогла ему убить старую медведицу; именно она надоумила его связать щенка и медвежонка одной веревкой, для того чтобы они, свалившись с его челнока в стремнину, не погибли, а, наоборот, помогли друг другу спастись и подружились. «Неева-павук» (два маленьких брата) – назвал бы их Макоки, и, встретившись с ними, он скорее позволил бы отрубить себе палец, чем причинил бы им малейший вред. Но Макоки даже не подозревал об их существовании, и в то утро, когда они пировали у туши карибу, он в ста милях от места их пира торговался с белым путешественником, который хотел нанять его в проводники. Ему и в голову не пришло, что в эту минуту сама Иску Вапу находилась возле него и готовила событие, которому было суждено сыграть значительную роль в жизни Неевы и Мики.

Тем временем Неева и Мики уписывали мясо так, словно умирали с голоду. Они оба были на редкость практичными существами. Они не задумывались над тем, что осталось в прошлом, и полностью отдавались настоящему. Два дня, насыщенные горестными событиями и опасными приключениями, казались им долгими, как год. Неева все меньше и меньше тосковал по матери, а Мики как будто вовсе не вспоминал хозяина, с которым разлучился так недавно. Зато их память в мельчайших подробностях хранила все происшествия прошлой ночи: их сражения не на живот, а на смерть с огромными совами, их бегство, погоню волчьей стаи за молодым карибу и (это, конечно, помнил только Мики) короткую страшную встречу с Махигун, злобной волчицей, изгнанной из стаи. Ее укус все еще жег плечо щенка. Но от этого аппетит Мики нисколько не уменьшился. Испуская время от времени глухое рычание, он продолжал терзать тушу, пока совсем не объелся.

Тогда он сел на задние лапы и посмотрел в ту сторону, куда убежала Махигун. Он смотрел на восток, в направлении Гудзонова залива, – на огромную равнину между двумя грядами холмов, густо поросших лесами, которые утреннее солнце одевало золотом и багрянцем. Никогда прежде он не видел мир таким, каким увидел его теперь. Волки настигли карибу у самого обрыва плоского холма, который выдавался из черного совиного леса, как короткий толстый язык, и туша лежала на травянистом уступе, под которым начиналась равнина. С края этого уступа Мики глядел вниз и дальше – в неизмеримую даль, где расстилавшиеся перед ним чудеса постепенно сливались в трепещущую солнечную дымку под голубым небом. Он видел перед собой настоящий рай для зверья, суливший им с Неевой необыкновенно приятную жизнь, – сочные зеленые луга, рощи, похожие на ухоженные парки и у дальней гряды постепенно сливавшиеся в один густой лес. Пышно разросшийся кустарник пестрел всей роскошью ярких июньских красок, там и сям сверкали излучины ручьев, а в полумиле от их холма блестело озеро, похожее на огромное зеркало в лиловато-зеленой оправе из елей и пихт.

Где-то там исчезла волчица Махигун. Мики подумал, что она может вернуться, и понюхал воздух, стараясь уловить ее запах. Но тоска по матери, которую пробудила в нем Махигун, рассеялась бесследно. Он уже начал улавливать всю глубину различия между собакой и волком. Час назад, вдруг поддавшись иллюзии, что его мать еще может отыскаться, он принял за нее волчицу. Но теперь он разобрался в своей ошибке. Ведь еще чуть-чуть – и зубы Махигун прокусили бы его плечо или перервали сонную артерию. Тебах-Гон-Гавин (Единый великий закон) прочно входил в его сознание – неумолимый закон выживания лучше приспособленных. Жить – значило бороться за эту жизнь, убивать врагов, брать верх над всеми, у кого есть лапы или крылья. И на земле, и в воздухе его подстерегала опасность. С тех пор как он потерял Чэллонера, только Неева отнесся к нему без враждебности и принял его дружбу, – Неева, осиротевший медвежонок. И Мики повернулся к Нееве, который огрызался на пеструю сойку, кружившую над тушей в надежде поживиться кусочком мясца.

Еще четверть часа назад Неева весил фунтов двенадцать, но теперь он потянул бы не меньше пятнадцати. Его животик раздулся, как набитый саквояж, и, удобно расположившись на солнцепеке, медвежонок облизывался, очень довольный собой и всем на свете. Мики подскочил к нему, и Неева испустил дружеское ворчание. Потом он перекатился на толстую спину, приглашая Мики затеять притворную драку. Он впервые выразил желание поиграть, и щенок с радостным тявканьем прыгнул на него. Они царапались, кусались, боролись, сопровождая веселую возню грозным рычанием (Мики) и поросячьим похрюкиванием и повизгиванием (Неева). В конце концов они оказались у самого края уступа и как два шара покатились по крутому травянистому откосу длиной в сотню футов. Неева скатился без всяких затруднений – такой он был толстый и круглый.

Голенастому же худому Мики пришлось туго: он летел кувыркаясь, вскидывая лапы в воздух, сворачиваясь в кольцо, и к тому моменту, когда он шлепнулся на каменную россыпь у подножия откоса, он был совсем ошеломлен и долго не мог перевести дух. Мики с трудом поднялся на ноги, судорожно глотая воздух. Несколько мгновений равнина и откос стремительно вертелись вокруг него. Затем он немного пришел в себя и увидел невдалеке Нееву.

Неева был весь захвачен удивительно приятным открытием. Черные медвежата любят съезжать с гор не меньше, чем мальчишки, мчащиеся вниз на санках, или бобры, использующие вместо салазок собственные хвосты. И вот, пока Мики ждал, чтобы мир окончательно перестал вертеться, Неева вскарабкался шагов на двадцать – тридцать вверх по откосу и… скатился вниз уже нарочно! Мики только пасть от изумления разинул. А Неева снова вскарабкался по откосу и снова скатился. Тут уж Мики вовсе перестал дышать. Пять раз на его глазах Неева взбирался шагов на тридцать вверх и кувырком катился вниз. После пятого раза Мики кинулся на Нееву и задал ему такую трепку, что они чуть было не подрались всерьез.

Затем Мики начал обследовать подножие откоса, и Неева послушно плелся за ним шагов сто, но потом взбунтовался и наотрез отказался идти дальше. Неева, доживавший четвертый месяц своей полной волнений юной жизни, был твердо убежден, что природа создала его только для того, чтобы он без конца предавался удовольствию набивать себе живот. Он считал, что еда – единственная и всеобъемлющая цель медвежьего существования. В ближайшие несколько месяцев ему предстояло усердно трудиться на этом поприще, дабы не посрамить чести своего племени, и видимое намерение Мики уйти от вкусной жирной туши молодого карибу преисполнило его тревогой и возмущением. Неева сразу забыл про забавы и полез вверх по склону уже не ради игры, а ради дела.

Увидев, куда направился медвежонок, Мики отказался от дальнейших исследований и побежал за товарищем. Они взобрались на уступ шагах в двадцати от туши и из-за кучи больших камней поглядели на свое мясо. То, что они увидели, на мгновение парализовало их: тушу терзали две огромные совы! Мики и Неева приняли этих птиц за чудовищ, которые накануне чуть было не разделались с ними в лесной чаще. На самом же деле эти совы не принадлежали к племени ночных разбойников, как Ухумисью. Это были белые совы, отличающиеся от всех остальных своих сородичей тем, что и в яркий солнечный день они видят не хуже самых зорких ястребов. Миспун, большой самец, был весь бел как снег. Перья его подруги, которая несколько уступала ему в величине, заканчивались коричневато-серой каймой, а головы обоих казались особенно страшными, потому что были совершенно круглыми и не завершались ушами-кисточками. Миспун, наполовину прикрывая тушу Ахтика развернутыми крыльями, рвал мясо мощным клювом с такой свирепой жадностью, что звуки его пиршества доносились даже туда, где прятались Неева и Мики. Невиш, подруга Миспуна, почти совсем засунула голову в брюхо Ахтика. Медвежонок и намного старше Неевы, наверное, испугался бы, увидев и услышав их. Неева притаился за камнем, высунув из-за него только самый кончик носа.

В горле Мики поднялось глухое рычание. Но он сдержался и припал к земле. В нем снова забушевала кровь его отца, могучего охотника. Туша принадлежала ему, и он готов был с боем отстаивать свои права. А кроме того, разве он не вышел победителем из схватки с большой совой в лесу? Но ведь здесь их было две! А потому он не сразу вскочил на ноги, и за те несколько секунд, которые он колебался, на сцене неожиданно появилось новое действующее лицо.

Он увидел, что из низкой поросли кустов в дальнем конце уступа выползла Махигун, волчица-отщепенка. Худая как скелет, красноглазая, она серой свирепой тенью скользнула через открытое пространство. Ее пушистый хвост был злобно поджат и почти волочился по траве.

Надо отдать ей справедливость, совы нисколько не пугали Махигун. Она кинулась на Миспуна, рыча и щелкая клыками так яростно, что Мики еще плотнее прижался к земле.

Зубы Махигун легко прорвали четырехдюймовую броню из перьев, защищавшую Миспуна. Он был захвачен врасплох, и его круглая голова была бы откушена напрочь прежде, чем он успел бы дать бой, но ему на помощь пришла Невиш. Вся перепачканная кровью Ахтика, она бросилась на Махигун с пронзительным, каким-то чихающим криком, не похожим на крик ни одного живого существа. Она вонзила в спину волчицы клюв и когти, и Махигун, невольно отпустив Миспуна, яростно повернулась к новому врагу. Миспун получил передышку, но Невиш заплатила за нее дорогой ценой: первый же удар длинных клыков волчицы оказался удачным, и одно огромное крыло Невиш было в буквальном смысле слова оторвано от ее тела. Хриплый крик боли, который испустила Невиш, сказал Миспуну, что его подруга погибает. Он взмыл в воздух и с такой силой обрушился на Махигун, что она не удержалась на ногах и упала.

Гигантская сова запустила когти ей в брюхо и принялась терзать ее внутренности яростно и упрямо. И Махигун почувствовала, что эта цепкая хватка несет ей смерть. Она бросилась на спину и принялась кататься по земле, рыча и лязгая зубами в попытке избавиться от кривых кинжалов, которые все глубже впивались в ее живот. Но Миспун не разжимал когтей. Она подминала его под себя, а он хлопал могучими крыльями и только крепче сжимал когти, не расслабив их даже в миг своей гибели. Рядом на земле умирала его подруга. Из ее ран хлестала кровь, но и совсем обессилев, она все еще пыталась помочь Миспуну. А он умер как герой, так и не выпустив волчицы.

Махигун с трудом дотащилась до кустов. Там ей в конце концов удалось сбросить с себя мертвое тело большой совы. Но в ее животе зияли глубокие раны. Из них струилась кровь, и волчица ушла в чащу, оставляя за собой алый след. Через четверть мили она легла на землю под карликовой елью и несколько минут спустя вздохнула в последний раз.

Нееве и Мики, особенно последнему, эта жестокая битва многое рассказала о мире, в котором они жили теперь, постепенно понимая его все яснее и яснее. Они обогатили сокровищницу своего опыта, дополнявшего древние инстинкты и наследственные свойства. Они умели охотиться, чтобы добыть себе еду: Неева ловил своих жуков, лягушек и шмелей, Мики поймал кролика. Им уже пришлось драться, спасая свою жизнь. Смерть не раз подстерегала их. Но разыгравшаяся на их глазах схватка и ее мрачное завершение показали им жизнь с новой, еще неведомой им стороны.

Прошло много минут, прежде чем Мики подошел к Невиш и обнюхал мертвую сову. Теперь у него не возникло желания трепать и рвать ее перья с детской свирепостью и торжеством. Гибель большой птицы принесла ему новые знания и научила новым хитростям и повадкам. Судьба Миспуна и его подруги показала Мики, как важно всегда быть осторожным и уметь бесшумно двигаться. Ведь он уже понял, что в этом мире есть много существ, которые его не боятся и не побегут от него. Он утратил свое высокомерно-презрительное отношение к крылатым созданиям, он постиг, что земля вовсе не была создана ради него и для него, и чтобы уцелеть, он должен будет драться, как дрались совы и Махигун. Недаром предки Мики были закаленными бойцами и его генеалогическое древо восходило к волкам.

Неева извлек из случившегося совсем иной урок. Его сородичи были миролюбивы и если дрались, то только между собой. Они, как правило, не охотились на других лесных зверей, и ни один лесной зверь не охотился на них. Объяснялось это естественным положением вещей: просто в обширных владениях взрослого черного медведя не нашлось бы зверя другой породы, способного победить его в открытом бою – это не по силам даже волчьей стае. Поэтому из гибели Махигун и двух сов Неева не почерпнул никаких полезных сведений о том, как следует вести драку. Но зато он еще яснее понял пользу осторожности. Главным же для него было то, что ни Махигун, ни совы больше уже не могли покушаться на тушу. Его ужин остался цел.

Медвежонок продолжал прятаться, пока Мики обследовал поле боя, и его круглые глазки зорко смотрели по сторонам, не появится ли еще какой-нибудь враг. А Мики от тела Невиш перешел к Ахтику, а потом принялся обнюхивать след Махигун, который привел его к кустам. Там он увидел Миспуна. В кусты он углубляться не стал, а вернулся к Нееве, который к этому времени решил, что уже можно, ничего не опасаясь, выйти из-за спасительного камня.

До вечера Мики раз пятьдесят бросался защищать их мясо. Больше всего забот причиняли ему большеглазые, крикливые кукши. Канадские сойки почти не уступали им в назойливости. Дважды к туше подкрадывался маленький серый горностай, с глазками, как два крохотных рубина. Мики кидался на него с такой яростью, что третий раз он вернуться не рискнул. К полудню тушу высмотрели или почуяли вороны и принялись кружиться над ней, ожидая, что Мики и Неева куда-нибудь уйдут. Обманувшись в своих надеждах, они расселись на вершинах ближайших деревьев и начали хрипло и возмущенно каркать.

Наступили сумерки, но волки к туше не вернулись. Дичи было много, и стая, хозяйничавшая в здешних местах, охотилась в эту ночь дальше к западу. Раза два до Мики и Неевы издали доносился ее охотничий клич.

И всю звездную светлую ночь щенок и медвежонок сторожили, прислушивались, иногда ненадолго засыпали. Едва забрезжил серый рассвет, они вновь принялись за еду.

Если бы эту историю рассказывал старый Макоки из племени кри, он в этом месте снова не преминул бы указать, что Мики и Неева находились под особым покровительством Иску Вапу. Ибо день сменялся ночью, а ночь сменялась днем, и Мики с Неевой удивительно окрепли и даже словно выросли благодаря тому, что постоянно наедались до отвала. На четвертый день Неева стал таким толстым и гладким, что казался в полтора раза больше того медвежонка, который свалился с носа челнока в порожистую реку. Мики утратил свою костлявость. Его ребра уже нельзя было, как прежде, пересчитать с расстояния в два шага. Грудь у него стала шире, ноги не производили такого неуклюжего впечатления. Челюсти его окрепли, потому что постоянно грызли кости карибу. И по мере того как увеличивались его силы, уменьшалась его щенячья любовь к играм и росло беспокойное стремление начать самостоятельную охоту. На четвертую ночь он снова услышал отрывистый охотничий клич волков и почувствовал неизъяснимое томительное волнение.

Для Неевы быть толстым, быть веселым и быть довольным означало одно и то же. Пока можно было кормиться у туши, его вовсе не тянуло уходить с уступа. Два-три раза в день он спускался к ручью напиться, и каждое утро и каждый день – особенно ближе к закату – он несколько раз скатывался со склона. Вдобавок ко всему этому он завел привычку спать после полудня в развилке молодого деревца.

Мики не видел в кувырканиях вниз с обрыва ни смысла, ни удовольствия, лазать на деревья он тоже не умел, а потому начал все больше времени тратить на обследование подножия гряды. Он предпочел бы, чтобы Неева ходил вместе с ним. Каждый раз, перед тем как отправиться в такую экспедицию, он долго пытался заставить Нееву слезть с дерева или пускал в ход отчаянные усилия, чтобы увести его с собой, когда медвежонок по уже протоптанной тропке отправлялся к ручью или возвращался обратно. Тем не менее одного этого упрямства Неевы было бы недостаточно, чтобы их поссорить. Мики был слишком привязан к медвежонку, чтобы сердиться на него из-за таких пустяков. А если бы дело дошло до решительной проверки и Неева всерьез поверил бы, что Мики сейчас уйдет и не вернется, он, конечно, отправился бы вместе с ним.

Первое настоящее отчуждение между ними возникло не из-за ссоры, а из-за разногласия, коренившегося в самой их природе. Мики принадлежал к племени, которое предпочитает есть мясо свежим, Неева же особенно любил «хорошо выдержанное» мясо. А начиная с четвертого дня остатки туши Ахтика стали уже весьма «выдержанными». На пятый день Мики ел это мясо лишь с большим трудом, преодолевая отвращение, а на шестой просто не мог взять его в рот. Нееве же оно с каждым днем казалось все вкуснее и душистее. На шестой день, упоенный любимым ароматом, он от восторга повалялся на остатках туши. И в эту ночь Мики впервые не пожелал спать, прижавшись к нему.

Развязка произошла на седьмой день. Туша теперь благоухала до небес. Легкий июньский ветерок разносил этот запах по окрестностям, и все вороны, проживавшие на несколько миль вокруг, начали собираться поблизости. Мики, не выдержав этого аромата, поджал хвост и удрал к ручью. Когда Неева после обильного завтрака спустился туда напиться, Мики попробовал обнюхать приятеля и сразу же отбежал в сторонку. Собственно говоря, теперь он уже не смог бы с закрытыми глазами отличить Ахтика от Неевы – разница заключалась только в том, что один лежал неподвижно, а другой двигался. Но пахли оба одинаково мертвечиной; оба, бесспорно, были «хорошо выдержаны». Даже вороны теперь кружили и над Неевой, недоумевая, почему он расхаживает по уступу, хотя приличной падали этого делать отнюдь не полагается.

В эту ночь Мики спал в одиночестве под кустом на берегу ручья. Ему хотелось есть, и он чувствовал себя очень одиноким – впервые за много дней он испытывал робость перед огромностью и пустынностью мира. Ему был нужен Неева. Он тихо скулил, тоскуя без него в звездной тиши долгих часов, отделявших вечернюю зарю от утренней. Солнце стояло в небе уже довольно высоко, когда Неева наконец спустился с холма. Он только что позавтракал и повалялся на своем любимом кушанье, и пахло от него совершенно нестерпимо. Снова Мики попробовал увести его от холма, но Неева ни за что не желал расставаться с этим благодатным местом. И в это утро он особенно торопился поскорее подняться на уступ. Накануне ему то и дело приходилось отгонять ворон от остатков туши, а сегодня они пытались обкрадывать его с еще невиданной наглостью. Неева поздоровался с Мики, дружелюбно прихрюкнув и взвизгнув, потом поспешно напился и начал карабкаться вверх по склону. Протоптанная им тропинка кончалась у кучи камней, из-за которой они с Мики наблюдали битву между Махигун и совами, – с тех пор из предосторожности он всегда несколько секунд медлил за этими камнями и выходил на открытое место, только убедившись, что все в порядке. На этот раз его ожидал неприятный сюрприз: остатки туши были буквально облеплены воронами. Каркарью и его чернокрылое племя тучей опустились на уступ и теперь как сумасшедшие рвали остатки мяса, били крыльями и дрались. В воздухе над ними кружило еще одно черное облако; все соседние деревца и кусты гнулись под тяжестью рассевшихся на них птиц, и их оперение блестело на солнце, точно обильно смазанное жирной сажей. Неева от удивления застыл на месте. Он не боялся ворон – ведь он уже столько раз прогонял прочь этих трусливых воришек! Но только он никогда еще не видел их в таком количестве. Он не мог разглядеть остатков туши: и Ахтик, и трава вокруг исчезли под колышущимся черным покровом.

Он выскочил из-за камней, оскалив зубы, как выскакивал уже десятки раз до этого. Раздался громовый всплеск крыльев. Взвившиеся птицы затмили солнечный свет, а их голодное карканье было, наверное, слышно в миле от уступа. Но против обыкновения, Каркарью и его бесчисленные стаи не улетели в лес. Ворон было так много, что они уже ничего не боялись. А аппетитный запах падали, от которой им пришлось оторваться, едва лишь они успели распробовать ее вкус, приводил их в настоящее исступление. Неева совсем растерялся. Над ним, позади него, вокруг него вились вороны: они вызывающе каркали, а наиболее дерзкие камнем падали вниз и старались задеть его крылом побольнее. Их грозная туча становилась все гуще, и внезапно она буквально рухнула на землю. Остатки туши вновь исчезли под живым черным покровом, а вместе с ними и Неева. Медвежонок был погребен под копошащейся крылатой массой и начал отбиваться, как отбивался от совы. Десятки сильных клювов клочьями вырывали его шерсть, долбили голову, норовили попасть в глаза. Ему казалось, что его уши будут вот-вот оторваны, а чувствительный кончик носа уже в первые десять секунд покрылся кровью и начал распухать. Он задыхался, почти ничего не видел и ничего не соображал. Ему чудилось, будто все его тело превратилось в клубок жгучей боли. Он забыл про тушу и думал только о том, как бы выбраться на простор и задать стрекача.

Собрав все силы, он поднялся с земли и ринулся напролом сквозь черную крылатую массу. Почти всех ворон его отступление вполне удовлетворило, и они остались у туши насыщаться, а к тому времени, когда Неева пробежал половину расстояния до кустов, в которых после схватки с совами скрылась Махигун, все его преследователи, кроме одного, присоединились к своим пирующим собратьям. Возможно, этим наиболее упорным его мучителем был сам Каркарью. Он впился клювом в коротенький хвостишко медвежонка и висел на нем, точно захлопнувшаяся крысоловка. Только когда Неева уже далеко углубился в кусты, Каркарью наконец отпустил свою жертву, взмыл в воздух и возвратился к стае.

Никогда еще Неева не испытывал такого желания увидеть возле себя Мики. Вновь его представления о мире совершенно изменились. Он был весь исклеван. Его тело горело огнем. Ему было даже больно ступать на подошвы своих толстых лап, и, забившись под куст, он полчаса вылизывал раны и нюхал воздух – не донесется ли откуда-нибудь запах Мики?

Потом спустился с откоса к ручью и побежал к тому месту, где кончалась протоптанная им тропинка. Но его друга там не оказалось. Тщетно Неева звал его ласковым ворчанием и повизгиванием, тщетно он втягивал ноздрями ветер и бегал взад и вперед по берегу ручья, совершенно забыв про тушу Ахтика, которая послужила причиной их раздора.

Мики нигде не было.

10

Мики находился уже в четверти мили от уступа, когда он услышал оглушительный шум, поднятый воронами. Но вряд ли он вернулся бы назад, даже если бы догадался, что Неева нуждается в его помощи. Щенок второй день ничего не ел и ушел от ручья с твердым намерением затравить какую-нибудь дичь, пусть самую большую и сильную. Однако он пробежал вдоль ручья добрую милю, прежде чем ему удалось отыскать хотя бы рака. Он сгрыз его вместе с панцирем, и противный вкус у него во рту стал менее заметным.

В этот день Мики было суждено пережить еще одно событие, навеки врезавшееся в его память. Теперь, когда он остался один, воспоминания о хозяине, совсем было исчезнувшие за последние четыре-пять дней, вдруг снова ожили. И с каждым часом образы, всплывавшие в его памяти, становились все более четкими и живыми, так что, пока утреннее солнце поднималось к зениту, пропасть, которую дружба с Неевой вырыла между настоящим и прошлым, начинала медленно, но верно сужаться. На некоторое время радостное возбуждение последних дней совсем угасло.

Несколько раз Мики останавливался, думая, не вернуться ли назад к Нееве, но голод заставлял его продолжать путь. Он нашел еще двух раков. Затем ручей стал заметно глубже, вода в нем потемнела, течение почти совсем исчезло. Дважды Мики вспугивал взрослых кроликов, но оба раза они легко от него удрали. Потом он чуть было не поймал крольчонка. То и дело у него из-под носа, треща крыльями, вспархивали куропатки. Он видел соек, сорок и множество белок. Повсюду вокруг летала и бегала пища, которая была для него недосягаема. Наконец счастье ему улыбнулось. Сунув морду в дупло поваленного дерева, он обнаружил там кролика. Второго выхода из дупла не было. Впервые за три дня Мики смог поесть как следует.

Щенок накинулся на свой обед с таким увлечением, что не заметил, как на поляне появился Учак – крупный самец-пекан. Он не расслышал шагов пекана и даже почуял его не сразу. Учак не был драчуном и забиякой. Природа создала его смелым охотником и джентльменом, а потому, когда он увидел, что Мики (которого он принял за подросшего волчонка) поедает свою добычу, ему и в голову не пришло потребовать доли для себя. Убегать Учак тоже не стал. Без сомнения, он вскоре пошел бы своей дорогой, но тут Мики заметил его присутствие и повернулся к нему.

Учак стоял шагах в трех от него по ту сторону поваленного дерева. Мики, который ничего не знал про пеканов, он вовсе не показался свирепым. Сложением Учак напоминал своих близких родичей – ласку, норку и скунса. Он был вдвое ниже Мики, но одной с ним длины, и две пары коротких лап придавали ему комическое сходство с таксой. Весил он фунтов девять, голова у него была плоской, с заостренной мордочкой, а усы – щетинистыми и густыми. Кроме того, он обладал пышным пушистым хвостом и парой зорких маленьких глаз, которые, казалось, просверливали насквозь все, на что он смотрел. Он наткнулся на Мики совершенно случайно, но щенок заподозрил его в недобрых намерениях и усмотрел в нем возможного врага. Впрочем, Мики не сомневался, что легко разделается с Учаком, если дело дойдет до драки. А потому он оскалил зубы и зарычал.

Учак счел это намеком на то, что ему следует удалиться восвояси. Как джентльмен, он уважал охотничьи права других зверей, а потому принес свои извинения, бесшумно попятившись на бархатных лапах, и Мики, еще не знакомый с этикетом лесных обитателей, не выдержал: Учак боится! Он спасается бегством! С торжествующим тявканьем Мики бросился в погоню. Особенно винить его за этот промах не следует – множество двуногих животных, наделенных несравненно более развитым мозгом, делало подобную же ошибку. Учак же, хотя он никогда не ввязывается в драку первым, для своего роста и веса является, пожалуй, самым грозным бойцом среди всех животных Северной Америки.

Мики так никогда и не понял, что, собственно, произошло после того, как он кинулся на Учака. Слово «драка» тут просто не подходит – это была молниеносная расправа, полнейшее торжество одного противника над другим. Мики показалось, что он напал не на одного Учака, но по крайней мере на полдюжины. А больше он не успел ничего подумать, да и увидеть тоже. Он потерпел самое горькое поражение за всю свою прошлую и будущую жизнь. Его трясли, царапали, кусали, душили и терзали. Он был настолько ошеломлен, что и после того как Учак удалился, продолжал болтать лапами в воздухе, не замечая исчезновения своего победителя. Когда же он открыл глаза и убедился, что его оставили в покое, он испуганно забился в дупло, где еще так недавно изловил кролика.

Там он пролежал добрые полчаса, тщетно стараясь понять, что же все-таки случилось.

Когда Мики выполз из дупла, солнце уже заходило. Щенок прихрамывал, его целое ухо было прокушено насквозь, на спине и боках виднелись проплешины, оставленные когтями Учака. Все кости у него болели, горло саднило, а над одним глазом набухла шишка. Он с тоской поглядел в ту сторону, откуда пришел, – там был Неева. Вместе с вечерним сумраком к нему пришло ощущение неизбывного одиночества и тоска по другу. Но в ту сторону пошел Учак, а встречаться с Учаком еще раз Мики решительно не хотел.

Прежде чем солнце окончательно закатилось за горизонт, Мики прошел еще около четверти мили на юго-восток. В сгущающейся тьме он вышел на волок Большой скалы между реками Бивер и Лун.

Тропы тут, собственно говоря, не было никакой. Лишь изредка охотники или торговцы, возвращаясь с севера, перетаскивали тут свои лодки с одной реки на другую. Волк, бродящий в этих местах, чуял здесь человеческий запах не чаще трех-четырех раз за год. Но в этот вечер запах человека у Большой скалы был настолько свежим, что Мики застыл на месте, словно перед ним возник еще один Учак. Одно всепоглощающее чувство заставило его на мгновение окаменеть. Все остальное было забыто – он наткнулся на след человека, а следовательно, на след Чэллонера, своего хозяина. И Мики пошел по этому следу – сначала медленно, словно опасаясь, что след может ускользнуть от него. Стало совсем темно, но Мики упрямо шел вперед под зажигающимися звездами. Все уступило место страстному собачьему желанию вернуться домой, к хозяину.

Наконец почти уже на берегу реки Лун он увидел костер. Костер этот развели Макоки и белый путешественник, к которому старый кри нанялся в проводники. Мики не бросился к ним без оглядки. Он не залаял и даже ни разу не тявкнул. Суровая школа лесной жизни уже многому его научила. Он тихонько пополз вперед и припал к земле неподалеку от границы освещенного костром круга. Тут Мики разглядел, что у костра сидят двое мужчин, но ни тот ни другой не был Чэллонером. Впрочем, оба курили совсем так же, как курил Чэллонер. До него доносились их голоса, очень похожие на голос Чэллонера. И лагерь был совсем таким же: костер, висящий над ним котелок, палатка и аппетитные запахи готовящегося ужина.

Еще две-три секунды – и он вступил бы в светлый круг. Но тут белый человек встал, потянулся, как обычно потягивался Чэллонер, и поднял с земли толстый сук. Он направился в сторону Мики, который пополз ему навстречу и вскочил с земли, когда их разделяло пять шагов. На щенка упал отблеск костра, и в его глазах отразилось пламя. Человек увидел его, и импровизированная дубинка взвилась в воздух. Если бы она попала Мики в голову, он был бы убит на месте, но ее толстый конец вообще его не коснулся, а тонкий ударил по шее и плечу с такой силой, что его отшвырнуло в темноту. Произошло это так быстро, что человеку показалось, будто его дубинка точно поразила цель. Он крикнул Макоки, что убил не то волчонка, не то лису, и бросился от костра во мрак.

Сук отбросил Мики в густые ветки карликовой ели, и он замер там в полной неподвижности, несмотря на мучительную боль в плече. На фоне костра он увидел темный силуэт человека, который нагнулся и поднял сук. Он увидел, что прямо на него бежит Макоки, тоже сжимая в руке толстую палку, и съежился в комок, стараясь стать как можно незаметнее. Его охватил ужас, потому что он понял истинное положение вещей. Это были люди, но Чэллонера тут не было. А они охотились на него с палками. Мики хорошо понял, зачем им эти палки. Только чудом его кости остались целы.

Он лежал затаив дыхание, пока люди шарили вокруг. Индеец даже сунул свою палку в густые ветки ели, среди которых он прятался. Белый все время повторял, что своими глазами видел, как зверь упал, и один раз остановился так близко от убежища Мики, что нос щенка почти коснулся его сапога. Затем белый вернулся к костру и подбросил в него сухих березовых поленьев, чтобы пламя костра осветило все вокруг. Сердце Мики перестало биться. Но они начали искать в стороне от его елки, а потом вернулись к костру.

Мики пролежал так больше часа. Костер почти угас. Старый индеец завернулся в одеяло и лег возле тлеющих углей, а белый ушел в палатку. И только тогда Мики решился выползти из-под спасительных веток. Прихрамывая на каждом шагу, он затрусил назад по тому же пути, по которому так недавно с надеждой торопился сюда. Запах человека уже не будил в щенке радостного волнения. Теперь этот запах таил в себе угрозу. Он означал опасность. И Мики хотелось уйти от нее как можно дальше. Он предпочел бы еще раз встретиться с совами или даже с Учаком, но только не с человеком, вооруженным палкой. С совами он мог драться, но он чувствовал, что на стороне палки всегда будет подавляющее превосходство.

В ночном безмолвии Мики приплелся к дуплистому стволу, возле которого встретился с Учаком. Он снова забрался в дупло и до рассвета зализывал свои раны. На рассвете он вылез наружу и доел остатки вчерашнего кролика.

После этого он пошел на северо-запад – в ту сторону, где остался Неева. Теперь Мики уже не колебался. Неева был ему необходим. Ему хотелось сунуть нос в теплый бок медвежонка, хотелось облизать его, пусть даже от него разит падалью. Ему хотелось услышать смешное дружеское ворчание и хрюканье Неевы. Ему хотелось снова охотиться вместе с ним, хотелось играть с ним, хотелось прикорнуть бок о бок с ним на солнышке и уснуть. Теперь он почувствовал, что Неева стал неотъемлемой частью его мира.

И Мики побежал на северо-запад.

А Неева гораздо выше по ручью с надеждой и тоской все еще трусил по следу Мики.

Они встретились на залитой солнцем небольшой полянке, примерно на половине пути между поваленным деревом и уступом. Встреча произошла без каких-либо бурных проявлений чувств. Щенок и медвежонок остановились и посмотрели друг на друга, словно проверяя, не произошло ли какой-нибудь ошибки. Неева прихрюкнул. Мики завилял хвостом. Они обнюхали друг друга. Неева взвизгнул, а Мики тихонько тявкнул. Казалось, они поздоровались:

«А, Мики!»

«А, Неева!»

Затем Неева растянулся на солнцепеке, Мики улегся возле него. До чего же все-таки странным оказался этот мир! Время от времени все разлеталось вдребезги, но потом обязательно как-то налаживалось. И вот сейчас все опять пришло в полнейшее равновесие. Друзья снова были вместе и чувствовали себя совершенно счастливыми.

11

Шел месяц Вылета Птенцов – дремотный жаркий август властвовал в северном краю. От Гудзонова залива до озера Атабаска, от Водораздела до Голых Земель безмятежный покой одевал леса, равнины, болота и в солнечные дни, и в звездные ночи. Это был муку-савин – время возмужания детенышей, время роста, время, когда зверье и птицы вновь получали нераздельную власть над своими бывшими владениями. Ибо человек в эти месяцы покидал дебри, раскинувшиеся на тысячу миль с запада на восток и с севера на юг. Тысячи охотников с женами и детьми собирались на факториях Компании Гудзонова залива, кое-где вкрапленных в это безграничное царство когтей и клыков, – собирались, чтобы провести несколько недель тепла и изобилия, веселясь, отдыхая и набираясь сил для тягот и лишений новой суровой зимы. Эти недели называли мукусавин – Великий праздник года. Это были недели, когда они расплачивались со старыми долгами и заводили новые на факториях, куда съезжались, словно на большую ярмарку. Это были недели развлечений, ухаживаний, свадеб, недели духовного и физического насыщения перед приходом мрачных и голодных месяцев.

Вот почему для обитателей леса тоже наступал праздник, и они вновь на короткое время становились единственными властителями своего мира, из которого исчезал самый запах человека. В них никто не стрелял, их лапам не грозили капканы и ловушки, на их тропах не лежала соблазнительная отравленная приманка. В болотцах и на озерах кричали, трубили и крякали гуси, лебеди и утки, не опасаясь за птенцов, которые только-только начинали учиться летать; рысь беззаботно играла с котятами и перестала ежеминутно нюхать ветер – не принесет ли он весть о приближении грозного двуногого врага? Лосихи без всякой опаски открыто входили в воду озер со своими телятами, росомахи и куницы весело резвились на кровлях опустевших хижин. Бобры и выдры упоенно катались с глиняных откосов и ныряли в своих темных заводях, пернатые певцы сыпали звонкие трели, и по всем дебрям Севера слышалась первозданная песня непуганой первобытной природы. Новое поколение зверей и птиц вступало в пору юности. Сотни тысяч детенышей и птенцов доигрывали детские игры, кончали курс обучения, быстро росли и готовились встретить свою первую зиму, чреватую еще неизведанными лишениями и опасностями.

А Иску Вапу, зная, с чем предстоит им встретиться в недалеком будущем, хорошо о них позаботилась. В лесном краю царило изобилие. Поспела черника, голубика, рябина и малина, ветки кустов и деревьев низко гнулись под тяжестью плодов. Трава была сочной и нежной, потому что выпадали короткие и обильные летние дожди. Луковицы и клубни буквально выпирали из земли; болотца и берега озер манили вкуснейшими лакомствами. Рог изобилия щедро сыпал на эти края свои съедобные дары.

Неева и Мики вели теперь безмятежное существование, исполненное нескончаемых радостей. В этот августовский день, едва начинавший клониться к вечеру, они лежали на горячем от солнца выступе скалы, под которым расстилалась прекрасная долина. Неева, объевшись сочной черникой, блаженно спал, но глаза Мики были полуоткрыты – щурясь, он вглядывался в светлую дымку, окутывавшую долину. До него доносилось мелодичное журчание воды между камнями и на крупной гальке отмелей, с музыкой ручья сливались дремотные голоса всей долины, тонущей в неге жаркого летнего дня. Мики ненадолго уснул беспокойным сном; через полчаса он внезапно проснулся, словно его кто-то разбудил. Он обвел долину внимательным взглядом, а потом посмотрел на Нееву – этот толстый лентяй проспал бы до ночи, если бы его оставили в покое. Но Мики в конце концов терял терпение и безжалостно будил медвежонка. Вот и теперь он досадливо залаял, а потом слегка укусил Нееву за ухо.

Он словно говорил:

«А ну-ка вставай, лежебока! Разве можно спать в такой чудесный день? Лучше прогуляемся по течению ручья и поохотимся на кого-нибудь».

Неева неторопливо поднялся, потянулся всем своим толстым туловищем и зевнул, широко разевая пасть. Его маленькие глазки сонно уставились на долину. Мики вскочил и беспокойно взвизгнул – так он обычно давал своему товарищу понять, что ему хочется пойти побродить по лесу. И Неева покорно начал спускаться следом за ним по зеленому откосу в долину, раскинувшуюся между двумя грядами холмов.

Им обоим уже почти исполнилось полгода, и из щенка и медвежонка они, собственно говоря, превратились в молодого пса и молодого медведя. Большие лапы Мики утратили прежнюю детскую неуклюжесть, грудь развилась, шея удлинилась и уже не казалась нелепо короткой для его крупной головы и могучих челюстей. Да и вообще он стал заметно шире в плечах и выше – его ровесники, принадлежащие к другим породам, рядом с ним в подавляющем большинстве показались бы маленькими и щуплыми.

Неева больше уже не походил на мохнатый шарик, хотя его возраст можно было угадать намного легче, чем возраст Мики. Однако он уже успел почти совсем утратить свое былое младенческое миролюбие. В нем наконец проснулся боевой дух, унаследованный им от его отца Суминитика; если дело доходило до драки, Неева уже не старался уклониться от нее, как прежде, и отступал только, если это оказывалось совершенно неизбежным и необходимым. Более того, ему в отличие от большинства медведей очень нравилось драться. Про Мики, истинного сына Хелея, и говорить нечего: он и в ранней юности никогда не упускал случая затеять драку. В результате оба они, несмотря на свою молодость, уже были покрыты рубцами и шрамами, которые сделали бы честь и закаленному лесному ветерану. Клювы ворон и сов, волчьи клыки и когти пекана оставили на их шкурах неизгладимые знаки, а на боку у Мики в довершение всего красовалась проплешина величиной с ладонь – памятка о встрече с росомахой.

В смешной круглой голове Неевы давно уже зрела честолюбивая мысль о необходимости как-нибудь помериться силами с другим молодым черным медведем. Однако до сих пор такая возможность представлялась ему всего дважды, и к тому же оба раза он не смог осуществить своего намерения, так как облюбованных им противников – медвежат-подростков – сопровождали их матери. Вот почему теперь, когда Мики увлекал его в очередную охотничью экскурсию, Неева следовал за ним с удовольствием, объяснявшимся не только надеждой поживиться чем-нибудь съестным, хотя еще недавно его ничего, кроме еды, не интересовало. Впрочем, не следует думать, будто Неева утратил свой былой аппетит. Наоборот, он был способен за день съесть втрое больше, чем Мики. Объяснялось это главным образом тем, что Мики удовлетворялся двумя-тремя трапезами в день, а Неева только обедал, но зато любил продлевать свой обед от зари и до зари. Куда бы они ни шли, он на ходу все время что-нибудь жевал.

В четверти мили от уступа, на котором они спали, находился каменистый овражек, где бил родник. Они давно уже облюбовали этот овражек, потому что он зарос дикой смородиной, самой лучшей во всем бассейне Шаматтавы. Чернильно-черные ягоды с вишню величиной, буквально лопающиеся от сладкого сока, свисали такими крупными гроздьями, что Нееве хватало одной, чтобы набить себе пасть. Даже в августовских лесах трудно найти что-нибудь восхитительнее спелой черной смородины, и Неева забрал этот овражек в свою собственность. Мики тоже научился есть смородину, а потому теперь они направились к овражку, благо такие чудесные ягоды приятно есть и на сытый желудок. Кроме того, овражек сулил Мики множество развлечений: он кишел кроликами и молодыми куропатками, такими доверчивыми, что он ловил их без труда и пристрастился к их нежному и необыкновенно вкусному мясу. Кроме того, в овражке можно было поймать суслика или даже белку.

Однако на этот раз друзья едва-едва успели проглотить по первой порции крупных сочных ягод, как до их ушей донесся треск, происхождение которого не вызывало никаких сомнений. Во всяком случае, и Неева, и Мики сразу поняли, что этот треск означает: шагах в тридцати от них выше по овражку кто-то ломал смородиновые кусты. В их владениях бесстыдно хозяйничал неизвестный разбойник! Мики тотчас оскалил клыки, а Неева со зловещим рычанием сморщил нос. Они тихонько направились туда, где раздавался треск, и вскоре вышли на небольшую, ровную как стол площадку. В центре этой площадки стоял совершенно черный от ягод куст смородины не более ярда в обхвате. А перед этим кустом, притягивая к себе его отягощенные гроздьями ветки, присел на задних лапах молодой черный медведь, заметно крупнее Неевы.

Но Неева был так ошеломлен и возмущен дерзостью пришельца, что не обратил на это последнее обстоятельство никакого внимания. Его ярость походила на ярость человека, который, вернувшись домой после недолгой отлучки, вдруг обнаружил бы, что его жилищем и имуществом завладел какой-то нахал. К тому же ему представился удобный случай удовлетворить свое заветное желание, задав хорошую трепку другому медведю. Мики как будто почувствовал это. Во всяком случае, он не опередил Нееву и не вцепился первым в горло наглого захватчика, как сделал бы при обычных обстоятельствах. Мики, против обыкновения, медлил, и Неева кинулся вперед и ударил ничего не подозревающего противника в бок, словно черное ядро.

Макоки, старый индеец из племени кри, присутствуй он при этой сцене, несомненно, тут же дал бы противнику Неевы кличку Питут-а-вапис-кум, что в буквальном переводе означает «сбитый с ног». Индейцы кри умеют находить чрезвычайно меткие и удачные наименования, а в этот момент описать неизвестного медведя точнее всего можно было именно с помощью выражения «питут-а-вапис-кум». Мы же в дальнейшем будем для краткости называть его просто Питом.

Захваченный врасплох, Пит, рот которого был набит смородиной, опрокинулся от удара Неевы, точно туго набитый мешок. Первый натиск Неевы увенчался таким полным успехом, что Мики, который наблюдал за происходящим с жадным интересом, не удержался и одобрительно тявкнул. Прежде чем Пит успел опомниться и хотя бы проглотить ягоды, Неева, не тратя времени, схватил его за горло зубами, и пошла потеха.

Надо сказать, что медведи, особенно молодые медведи, дерутся на свой особый лад. Точнее всего здесь подошло бы сравнение с двумя дюжими рыночными торговками, вцепившимися друг другу в волосы. Никаких правил при этом, конечно, не соблюдается. Когда Пит и Неева крепко обхватили друг друга передними лапами, они сразу же пустили в ход задние, и шерсть полетела клочьями. Пит, уже опрокинутый на спину (прекрасная боевая позиция для медведя!), оказался бы в более выгодном положении, если бы не то обстоятельство, что Неева успел вцепиться в его глотку. Погрузив клыки на всю их длину в горло противника, Неева отчаянно работал острыми когтями задних лап. Когда Мики увидел летящую шерсть, он в восторге придвинулся поближе к дерущимся. Но тут Пит нанес удар одной лапой, затем другой, и Мики от разочарования только щелкнул челюстями. Бойцы покатились по земле мохнатым клубком: Неева изо всех сил старался не разомкнуть зубов, и оба они хранили полное безмолвие, не позволяя себе ни взвизгнуть, ни зарычать. Песок и камешки взлетали в воздух вместе с клочками черного меха. Большие камни с грохотом катились по склону на дно овражка. Казалось, сама земля содрогается от ярости этой битвы. Мики напряженно наблюдал за ее ходом, и теперь в его глазах и позе начало проглядывать некоторое беспокойство, вскоре сменившееся откровенной тревогой. Сначала в этом извивающемся клубке из восьми мохнатых лап, которые били, терзали и рвали в клочья длинную черную шерсть, так что чудилось, будто сцепились две взбесившиеся ветряные мельницы, Мики не мог распознать, кто здесь, собственно, Неева, а кто – Пит, а потому не был в состоянии решить, кому приходится хуже. Однако в недоумении он пребывал не дольше трех минут.

Вдруг он услышал, как Неева взвизгнул – очень тихо, почти беззвучно, и все-таки Мики различил в голосе друга растерянность и боль.

Придавленный тяжелой тушей Пита, Неева к концу этих трех минут понял, что выбрал противника не по своим возможностям. Дело было только в весе Пита и его размерах – как боец Неева превосходил его и умением, и храбростью. Но и осознав свою ошибку, Неева продолжал драться в надежде, что удача все-таки ему улыбнется. В конце концов Питу удалось занять удобную позицию, и он принялся раздирать Нееве бока так немилосердно, что, наверное, скоро спустил бы с них шкуру в буквальном смысле слова, если бы в драку не вмешался Мики. Надо отдать Нееве справедливость: он переносил боль в стоическом молчании и ни разу больше не завизжал.

Но Мики все равно понял, что его другу приходится плохо, и впился зубами в ухо Пита. Впился с такой свирепостью, что сам Суминитик при подобных обстоятельствах не постыдился бы испуганно взреветь во всю силу своих легких. Так что уж говорить о Пите! Он испустил отчаянный вопль. Забыв обо всем на свете, кроме непонятной силы, которая безжалостно терзала его нежное ухо, он оглушительно визжал от ужаса и боли. Когда раздался этот пронзительный жалобный визг, Неева сразу же понял, что тут не обошлось без Мики.

Он вырвался из-под туши своего противника, и как раз вовремя: в овражек, как разъяренный бык, ворвалась матушка Пита. Она замахнулась на Нееву огромной лапой, но он успел отскочить и пустился наутек, а медведица повернулась к своему вопящему отпрыску. Мики в упоении висел на своей жертве и заметил, какая опасность ему грозит, только когда медведица уже занесла над ним лапу, похожую на бревно. Мики молниеносным движением бросился в сторону, и лапа опустилась на затылок злополучного Пита с такой силой, что он, точно футбольный мяч, кувырком пролетел по склону тридцать шагов.

Мики не остался посмотреть, что будет дальше. Он юркнул в смородиновые кусты и помчался вслед за Неевой к выходу из овражка. На равнину они выскочили одновременно и бежали без оглядки еще добрых десять минут. Когда они наконец остановились перевести дух, от овражка их уже отделяла целая миля. Пыхтя и задыхаясь, они опустились на землю. Неева в изнеможении высунул длинный красный язык. Медвежонок был весь в кровоточащих царапинах, на его боках клочьями висела выдранная шерсть. Он посмотрел на Мики долгим горестным взглядом, как бы печально признавая, что победа, бесспорно, осталась за Питом.

12

После драки в овражке Мики с Неевой уже не рисковали возвращаться в этот райский сад, где в таком изобилии произрастала восхитительная черная смородина. Впрочем, Мики от кончика носа до кончика хвоста был завзятым искателем приключений и, подобно древним кочевникам, лучше всего чувствовал себя тогда, когда они отправлялись исследовать новые места. Теперь он душой и телом принадлежал дремучим дебрям, и если бы в эту пору своей жизни он вдруг наткнулся на стоянку какого-нибудь охотника, то скорее всего, подобно Нееве, поспешил бы убраться от нее подальше. Однако в судьбах зверей случай играет не меньшую роль, чем в людских судьбах, и когда наши друзья повернули на запад, туда, где простиралась обширная неведомая область огромных озер и множества рек, события начали понемножку и незаметно подводить Мики, сына Хелея, к тем дням, которым суждено было стать самыми темными и страшными днями его жизни.

Шесть чудесных солнечных недель, завершавших лето и начинавших осень, то есть до середины сентября, Мики и Неева медленно продвигались через леса на запад, неуклонно следуя за заходящим солнцем к хребту Джонсона, к рекам Тачвуд и Клируотер и к озеру Годе. В этих краях они увидели много нового. Здесь на площади примерно в десять тысяч квадратных миль природа создала настоящий лесной заповедник. На своем пути Мики и Неева встречали большие колонии бобров, выбиравших для своих хаток темные и тихие заводи. Они видели, как выдры играют и катаются с глинистых откосов. Они так часто натыкались на лосей и карибу, что совсем перестали их бояться и теперь, не прячась, спокойно шли через поляны или болотца, где паслись рогатые красавцы. Именно здесь Мики окончательно постиг, что животные, ноги которых завершаются копытами, представляют собой законную добычу зверей, наделенных когтями и зубами: эти места кишели волками, и они с Неевой часто натыкались на остатки волчьих пиршеств, а еще чаще слышали охотничий клич стаи, идущей по следу. После своей июньской встречи с Махигун Мики утратил всякое желание свести с волками более близкое знакомство. А Неева теперь уже не требовал, чтобы они надолго задерживались у недоеденных туш, на которые они время от времени натыкались. В Нееве просыпалось квоска-хао – инстинктивное ощущение надвигающегося «большого изменения».

До начала октября Мики не замечал в своем товарище ничего нового и необычного, но, когда наступил этот месяц, в поведении Неевы появилось какое-то беспокойство. Это беспокойство все более усиливалось, по мере того как ночи становились холоднее, а воздух наполнялся запахами поздней осени. Теперь вожаком в их странствиях стал Неева – казалось, он непрерывно что-то ищет, но что именно, Мики не удавалось ни почуять, ни увидеть. Неева спал теперь мало и урывками. К середине октября он и вовсе перестал спать и почти всю ночь напролет, как и весь день, ел, ел, ел и непрерывно нюхал ветер в надежде обнаружить то таинственное нечто, на поиски которого его настойчиво и неумолимо гнала Природа. Он без конца рыскал среди бурелома и между скал, а Мики следовал за ним по пятам, готовый в любую минуту кинуться в бой с тем неведомым, что с таким усердием разыскивал Неева. Но поиски Неевы все еще оставались напрасными.

Тогда Неева, подчиняясь унаследованному от родителей инстинкту, повернул назад, на восток, туда, где лежала страна Нузак, его матери, и Суминитика, его отца. Мики, конечно, пошел с ним. Ночи становились все более и более холодными. Звезды словно отодвигались в неизмеримые глубины неба, а луна над зубчатой стеной леса уже не бывала красной, точно кровь. Крик гагары стал неизбывно тоскливым, словно она горевала и плакала. А обитатели типи и лесных хижин втягивали ноздрями ледяной утренний воздух, смазывали свои капканы рыбьим жиром и бобровой струей, шили себе новые мокасины, чинили лыжи и сани, потому что стенания гагары говорили о неумолимом приближении идущей с севера зимы. Болота окутала тишина. Лосиха уже не подзывала мычанием лосят. Теперь над открытыми равнинами и над старыми гарями разносился грозный рев могучих самцов, бросающих вызов всем соперникам, и под ночными звездами огромные рога с треском стукались о рога, сшибаясь в яростном поединке. Волк уже не завывал, упиваясь собственным голосом. Хищные лапы теперь ступали осторожно, крадучись. В лесном мире вновь наступала пора отчаянной борьбы за жизнь.

И вот пришел ноябрь.

Наверное, Мики на всю жизнь запомнился день, когда выпал первый снег. Сначала он решил, что все белые птицы на свете вздумали одновременно сбросить свои перья. Затем он ощутил под лапами нежную мягкость и холод. Кровь побежала по его жилам огненными струйками, и он почувствовал то дикое, захватывающее упоение, которое испытывает волк при наступлении зимы.

На Нееву снег подействовал совсем по-иному, настолько по-иному, что даже Мики ощутил эту разницу и со смутным беспокойством ожидал, к каким это может привести последствиям. В тот день, когда выпал первый снег, он заметил в поведении своего товарища необъяснимую перемену: Неева принялся есть то, чего прежде никогда в рот не брал. Он слизывал с земли мягкие сосновые иглы и трухлявую кору сгнивших стволов. А затем он забрался в узкую расселину у вершины высокого холма и нашел наконец то, что искал, – глубокую, теплую, темную пещеру.

Пути природы неисповедимы. Она наделяет птиц зрением, о каком человек не может и мечтать, а зверям дарит чувство направления, не доступное людям. Неева, готовясь погрузиться в свой первый Долгий Сон, пришел в пещеру, где родился, в пещеру, из которой вышел ранней весной вместе с Нузак, своей матерью.

Тут еще сохранилась их постель – углубление в мягком песке, устланное слинявшей шерстью Нузак. Но эта шерсть уже утратила запах его матери. Неева лег в готовое углубление и в последний раз испустил негромкое ласковое ворчание, адресованное Мики. Как будто неведомая рука мягко, но неумолимо прижалась к его глазам, и, не в силах противиться ее приказу, он на прощание пожелал Мики «спокойной ночи».

И в эту ночь с севера, словно лавина, налетел пипу кестин – первый зимний буран. Ветер ревел, как тысяча лосей, и в лесном краю вся жизнь затаилась без движения. Даже в своей укромной пещере Мики слышал, как воет и хлещет по скалам ветер, слышал свист дробинок снежной крупы за отверстием, сквозь которое они забрались в пещеру, и теснее прижался к Нееве, довольный тем, что они отыскали такой надежный приют.

Когда наступил день, Мики направился к щели в скале и застыл в изумленном безмолвии перед зрелищем нового мира, совсем не похожего на тот, который он видел еще накануне. Все было белым – ослепительно, пронзительно белым. Солнце уже встало. Оно пускало в глаза Мики тысячи острых стрел сияющего блеска. Всюду, куда бы он ни посмотрел, земля казалась одетой в алмазный убор. Скалы, деревья, кусты нестерпимо сверкали в солнечных лучах. Вершины деревьев, отягощенные снежными шапками, пылали серебряным пламенем. Оно морем разливалось по долине, и не успевший замерзнуть извилистый черный ручей казался от этого особенно черным. Никогда еще Мики не видел такого великолепного дня. Никогда еще его сердце не билось при виде солнца с такой бешеной радостью, как теперь, и никогда еще его кровь не бежала по жилам так весело.

Он заливисто тявкнул и бросился к Нееве. Его звонкий лай нарушил сумрачную тишину пещеры, и он принялся расталкивать носом спящего товарища. Неева сонно заворчал. Он потянулся, на мгновение поднял голову, а потом снова свернулся в тугой шар. Тщетно Мики доказывал, что уже день и им пора идти дальше – Неева не откликался на его призывы. В конце концов Мики возвратился к щели, ведущей наружу. Там он оглянулся, проверяя, не идет ли за ним Неева. С разочарованием убедившись, что тот по-прежнему лежит неподвижно, он в два прыжка очутился на снегу. Однако он еще не меньше часа провел около пещеры, вновь превратившейся в медвежью берлогу. Три раза он забирался туда к Нееве и пытался заставить его встать и выйти на свет. В дальнем углу пещеры, где устроился Неева, было совсем темно, и Мики словно растолковывал своему другу, что он очень глуп, если думает, будто сейчас еще ночь – ведь солнце взошло давным-давно. Но из усилий Мики ничего не вышло. Неева уже погружался в Долгий Сон – зимнюю спячку, которую индейцы называют ускепоу-а-мью – страной снов, куда уходят медведи.

Досада на приятеля и сильнейшее желание как следует укусить Нееву за ухо постепенно сменились у Мики совсем другим настроением. Инстинкт, который у зверей заменяет логическое мышление, свойственное человеку, пробуждал в нем гнетущую и непонятную тревогу. Его все больше и больше охватывало томительное беспокойство. Он метался перед входом в пещеру, и в этих метаниях чудилось даже отчаяние. Наконец Мики в последний раз залез туда к Нееве, а потом один спустился в долину.

Он был голоден, но после ночного бурана найти какую-нибудь еду было нелегко. Кролики тихо лежали в теплых гнездах под валежником и в дуплах поваленных деревьев, надежно прикрытых снежными сугробами. На то время, пока бушевал буран, вся лесная жизнь замерла, и теперь искрящуюся пелену не пересекал ни единый след, который мог бы привести Мики к добыче. Он брел по снегу, иногда проваливаясь в него по самые плечи. Потом он спустился к ручью. Но это уже не был прежний, хорошо ему знакомый ручей – по его берегам застыла ледяная корка, вода стала темной и зловещей. И он уже не журчал весело и беззаботно, как летом и в дни золотой осени. В его глуховатом монотонном побулькивании слышалась неясная угроза – словно ручьем завладели злые лесные духи и, исказив самый его голос, предупреждали Мики, что времена изменились и его родным краем управляют теперь новые силы и еще не известные ему законы.

Мики осторожно полакал воды. Она была холодной – холодной, как снег. И он постепенно начал понимать, что этот новый мир, несмотря на всю свою белую красоту, лишен теплого бьющегося сердца, лишен жизни. А он был в этом мире один. Один! Все вокруг было занесено снегом. Все вокруг, казалось, умерло.

Мики вернулся к Нееве и до конца дня лежал в пещере, прижавшись к мохнатому боку своего друга. Ночь он тоже провел в пещере – он только подошел к выходу и посмотрел на усыпанное яркими звездами небо, по которому, как белое солнце, плыла луна. Луна и звезды также стали какими-то другими, незнакомыми. Они казались неподвижными и холодными. А под ними распростерлась белая безмолвная земля.

На рассвете Мики еще раз попробовал разбудить Нееву, но уже без прежней упрямой настойчивости. И у него не возникло желания куснуть Нееву. Он осознал, что произошло нечто непостижимое. Понять, в чем дело, он был не в состоянии, но смутно угадывал всю значительность случившегося. И еще он испытывал непонятный страх, пронизанный дурными предчувствиями.

Мики спустился в долину поохотиться. Ночью при свете луны и звезд кролики устроили на снегу настоящий праздник, так что теперь на опушке леса Мики нашел целые площадки, утрамбованные их лапками, и множество петляющих следов. Поэтому он без труда отыскал себе завтрак и отлично поел. Однако он тут же выследил еще одного кролика, а потом и второго. Он мог бы продолжать эту охоту до бесконечности: благодаря предательскому снегу надежные кроличьи тайники превратились в настоящие ловушки. К Мики вернулась бодрость. Он снова радовался жизни. Никогда еще у него не было такой удачной охоты, никогда еще в его распоряжение не попадали такие богатые угодья, по сравнению с которыми совсем жалким казался овражек, где густые кусты смородины были черными от сочных гроздьев. Он наелся до отвала, а потом вернулся к Нееве с одним из убитых кроликов. Он бросил кролика рядом со своим товарищем и затявкал. Но даже и теперь Неева никак не отозвался на его зов. Медвежонок только глубоко вздохнул и слегка изменил позу.

Однако днем Неева впервые за двое суток поднялся, потянулся и обнюхал кроличью тушку. Но есть он не стал. Он несколько раз повернулся в своем углублении, расширяя его, и, к большому огорчению Мики, опять заснул.

На следующий день, примерно в тот же час, Неева снова проснулся. На этот раз он даже подошел к выходу из пещеры и проглотил немного снега. Но кролика есть он все-таки не стал. Вновь Мать-Природа подсказала ему, что не следует разрушать покров из сосновых игл и сухой трухи, которым он выстлал свой желудок и кишечник. Неева снова уснул. И больше уже не просыпался.

Зимние дни сменяли друг друга, а Мики по-прежнему охотился в долине возле берлоги, все больше и больше страдая от одиночества. До конца ноября он каждую ночь возвращался в пещеру и спал возле Неевы. А Неева казался мертвым, только он был теплым, дышал и порой из его горла вырывалось глухое ворчание. Но все это не утоляло тоски, нараставшей в душе Мики, которому отчаянно недоставало общества, недоставало верного товарища. Он любил Нееву. Первые долгие недели зимы он неизменно возвращался к спящему другу. Он приносил ему мясо. Его переполняло непонятное горе, которое не было бы столь острым, если бы Неева просто умер. Наоборот, Мики твердо знал, что Неева жив, но не понимал, почему он все время спит, и мучился именно оттого, что не мог разобраться в происходящем. Смерть Мики понял бы: если бы Неева был мертв, Мики просто ушел бы от него… и не вернулся бы.

Однако в конце концов наступила ночь, когда Мики, гоняясь за кроликом, отошел от пещеры очень далеко и впервые не стал возвращаться туда, а переночевал под кучей валежника. После этого ему стало еще труднее сопротивляться неслышному голосу, который властно звал его идти дальше. Через несколько дней он опять переночевал вдали от Неевы. А после третьей такой ночи наступила неизбежная минута – такая же неизбежная, как восход солнца и луны, – и наперекор надежде и страху Мики твердо понял, что Неева уже никогда больше не пойдет бродить с ним по лесу, как в те чудесные летние дни, когда они плечом к плечу встречали опасности и радости жизни в мире северных лесов, которые теперь не зеленели под теплыми солнечными лучами, а тонули в белом безмолвии, исполненном смерти.

Неева не знал, что Мики ушел из пещеры, чтобы больше в нее не возвращаться. Но быть может, Иску Вапу, добрая покровительница зверья, шепнула ему во сне, что Мики ушел; во всяком случае, в течение многих дней сон Неевы был беспокойным и тревожным.

«Спи, спи! – быть может, ласково баюкала его Иску Вапу. – Зима будет длинной. Вода в реках стала черной, ледяной. Озера замерзли, а водопады застыли, как огромные белые великаны. Спи, спи! А Мики должен идти своим путем, как вода в реке должна уноситься к морю. Потому что он – пес, а ты – медведь. Спи же, спи!»

13

В конце ноября, вскоре после первого бурана, загнавшего Нееву в берлогу, разразилась невиданная пурга, которая надолго запомнилась в северном краю, потому что с нее начался Кускета пиппун – Черный год, год внезапных и страшных морозов, голода и смерти. Пурга эта началась через неделю после того, как Мики окончательно покинул пещеру, где так крепко уснул Неева. А до этой бури над лесами, укутанными белой мантией, день за днем сияло солнце, а по ночам золотым костром горела луна и сверкали яркие звезды. Ветер дул с запада. Кроликов было столько, что в чащах и на болотах снег был плотно утрамбован их лапками. Лоси и карибу бродили по лесам во множестве, и ранний охотничий клич волков сладкой музыкой отдавался в ушах тысяч трапперов, еще не покинувших свои хижины и типи.

А потом грянула нежданная беда. Ничто ее не предвещало. Небо на заре было совсем чистым, и утром ярко светило солнце. Затем леса окутала зловещая тьма – окутала с такой неимоверной быстротой, что трапперы, обходившие свои капканы, останавливались как вкопанные и с удивлением озирались по сторонам. Тьма стремительно сгущалась, и в воздухе послышались тихие звуки, похожие на стоны. Хотя они были еле слышны, никакой самый зловещий барабанный бой не мог бы нести более грозного предостережения. Они казались отголосками дальнего грома. Но предупреждение пришло слишком поздно. Прежде чем люди успели вернуться в свои жилища или хотя бы соорудить себе временные убежища, на них обрушился Великий Буран. Три дня и три ночи он бесчинствовал, точно бешеный бык, примчавшийся с севера. В открытой тундре ни одно живое существо не могло устоять на ногах. В лесах ветер тысячами валил деревья, громоздя стены непроходимого бурелома. Все живое закопалось в снег… или погибло. Буран намел валы и сугробы из твердой ледяной крупы, похожей на свинцовую дробь, и принес с собой жестокий мороз.

На третий день температура в области, лежащей между Шаматтавой и хребтом Джексона, упала до пятидесяти градусов ниже нуля. И только на четвертый день те, кто остался жив, рискнули выбраться из спасительных укрытий. Лоси и карибу с трудом вставали, сбрасывая с себя тяжелое бремя снега, которому были обязаны тем, что уцелели. Животные помельче прокапывали туннели из глубины сугробов. Погибло не меньше половины всех птиц и кроликов. Но наиболее богатую дань в эти дни смерть собрала среди людей. Правда, многим даже из тех, кто был застигнут бураном вдали от дома, все-таки удалось кое-как добраться до своих хижин и типи. Однако число невернувшихся было еще больше – за три ужасных дня Кускета пиппун между Гудзоновым заливом и Атабаской погибло пятьсот с лишним человек.

Перед началом Великого Бурана Мики бродил по большой гари у хребта Джексона, и при первых признаках надвигающейся пурги инстинкт заставил его поспешно вернуться в густой лес. В самой чаще он ползком забрался в глубину хаотического нагромождения упавших стволов и сломанных вершин и пролежал там, не двигаясь, все три страшных дня. Пока бушевала пурга, его томила тоска: ему хотелось вернуться в пещеру, где спал Неева, и снова прижаться к теплому боку товарища, пусть он и был недвижим, точно мертвый. Необычная дружба, так крепко связавшая их за время долгих совместных летних странствований, радости и невзгоды долгих месяцев, когда они сражались и пировали бок о бок, как братья, – все это с необыкновенной ясностью жило в его памяти, точно произошло только вчера.

Мики лежал под нагромождением бурелома, который все больше заносило снегом, и видел сны.

Ему снился Чэллонер, его хозяин, и то время, когда он еще был веселым, беззаботным щенком; ему снился тот день, когда Чэллонер принес на их стоянку Нееву, осиротевшего медвежонка, и все, что произошло с ними потом; он вновь переживал во сне разлуку с хозяином, удивительные и опасные приключения, выпавшие на их долю в лесах, и, наконец, потерю Неевы, который лег в песок на полу пещеры и не захотел больше вставать. Этого Мики никак не мог понять. И, проснувшись, Мики под завывание бурана продолжал раздумывать о том, почему Неева не пошел с ним на охоту, а свернулся в шар и заснул странным непробудным сном. Все время, пока тянулись эти нескончаемые три дня и три ночи, Мики томился от одиночества больше, чем от голода, но и голод был мучителен: когда на утро четвертого дня он выбрался из своего убежища, от него остались только кожа да кости, а глаза застилала красная пелена. Мики сразу же посмотрел на юго-восток и заскулил.

В этот день ему пришлось пробежать по снежному насту двадцать миль, но он все-таки добрался до холма, у вершины которого была берлога Неевы. В этот день солнце в очистившемся небе сияло ослепительным огнем. Его лучи отражались от искрящегося снега, и из-за этого режущего блеска красная пелена перед глазами Мики еще больше сгущалась. Но когда он наконец добрался до цели, небо уже потемнело и только на западе горело холодным багрянцем. Над лесом сгущались ранние зимние сумерки, однако света было еще достаточно, чтобы разглядеть холмистую гряду с пещерой Неевы, – но пещера исчезла. Буран нагромоздил по склонам холма чудовищные сугробы, и они скрыли все приметные скалы и кусты. Вход в пещеру был погребен под десятифутовым слоем снега.

Замерзший, голодный, совсем исхудавший за эти трое суток, лишившийся последней надежды на возвращение к другу, Мики поплелся обратно. У него больше не было ничего, кроме нагромождения упавших стволов, под которыми он прятался от бурана; и в нем самом теперь ничего не осталось от веселого товарища и названого брата медвежонка Неевы. Стертые лапы кровоточили, но Мики упорно шел вперед. Зажглись звезды, и белый мир наполнился призрачным мерцанием. Все было сковано лютым холодом. Деревья начали потрескивать. По всему лесу словно раздавались пистолетные выстрелы – это мороз разрывал сердцевину деревьев. Было тридцать пять градусов ниже нуля, и становилось все холоднее. Мики с трудом заставлял себя идти к своему логовищу под буреломом. Никогда еще его силы и воля не подвергались такому жестокому испытанию. Взрослая собака на его месте прямо упала бы в снег или попробовала бы отыскать какое-нибудь временное убежище, чтобы передохнуть. Но Мики был истинным сыном Хелея, своего великана отца, и остановить его на избранном пути могла только смерть.

Но тут случилось нечто совершенно неожиданное. Мики уже прошел тридцать пять миль, считая двадцать миль до холма и пятнадцать обратно, как вдруг наст под его лапами проломился, и он с головой ушел в рыхлый снег. Когда Мики немного опомнился и снова встал на полуотмороженные лапы, он увидел, что очутился в каком-то очень странном месте – это был шалашик из еловых веток, и в нем сильно пахло мясом! Мики тотчас обнаружил это мясо почти под самым своим носом – надетый на колышек кусок, отрезанный от замерзшей туши карибу. Мики не стал задаваться вопросом, откуда взялось здесь это мясо, и тут же его проглотил. Объяснить ему, где он очутился, мог бы только Жак Лебо, траппер, живший милях в десяти к востоку от этого места. Мики ел приманку, которую Лебо оставил у капкана, соорудив над ним особый шалашик. Индейцы такой шалашик называют «кекек».

Мяса было мало, но Мики сразу ободрился и почувствовал в себе новые силы. К нему полностью вернулось обоняние, и, уловив заманчивый запах, он принялся разрывать снег. Вскоре его лапы нащупали что-то жесткое и холодное. Это была сталь. Мики вытащил из-под снега капкан, предназначавшийся для пекана. Однако попался в этот капкан кролик. Хотя случилось это уже несколько дней назад, но укрытая глубоким снегом тушка не успела промерзнуть насквозь, и Мики съел ее целиком, против обыкновения, не оставив даже головы. Затем он побежал к своему бурелому и крепко проспал в теплом логовище всю оставшуюся часть ночи и утро следующего дня.

В этот день Жак Лебо, которого индейцы прозвали Мукет-та-ао, что значит «Человек с дурным сердцем», обошел свои капканы, поправил раздавленные снегом кекеки, взвел спущенные пружины и положил новую приманку.

К вечеру того же дня Мики, отправившись на охоту, обнаружил след Лебо, когда бежал по замерзшему болоту, в нескольких милях от своего логова. В его душе давно уже угасло желание вновь обрести хозяина. Он подозрительно обнюхал следы индейских лыж Лебо, и шерсть на его загривке поднялась дыбом. Потом он потянул ноздрями воздух и прислушался. Наконец решившись, он осторожно пошел по этому следу и через сто ярдов наткнулся еще на один кекек. Тут тоже был кусок мяса, насаженный на колышек. Мики потянулся к нему. Возле его передней лапы послышался громкий щелчок, и захлопнувшиеся стальные челюсти капкана бросили ему в нос фонтанчик снега и хвои. Мики зарычал и замер. Его глаза были устремлены на капкан. Затем он вытянул шею и умудрился схватить мясо, не сделав больше ни шагу вперед. Вот так Мики узнал, что под снегом прячутся коварные стальные челюсти, а инстинкт подсказал ему, как не попасть в них.

Мики шел по следу Лебо еще примерно треть мили. Его не оставляло ощущение новой и грозной опасности, однако он не свернул с того следа, который манил его с непреодолимой силой. Он продолжал бежать вперед и вскоре добрался до следующей ловушки. Там он ловко стащил мясо с колышка, не захлопнув ту штуку, которая, как он теперь знал, была спрятана возле колышка. Пощелкивая длинными клыками, Мики затрусил дальше. Ему очень хотелось посмотреть на этого нового человека, но он не торопился и съел мясо в третьем, четвертом и пятом кекеке.

Затем, когда начало смеркаться, он повернул на запад и быстро пробежал пять миль, отделявшие его от логова под буреломом. Полчаса спустя, Лебо, завершив обход, отправился обратно вдоль линии капканов. Он увидел первый ограбленный кекек и следы на снегу.

– Черт побери! – воскликнул он. – Волк! И среди бела дня!

Затем на его лице отразилось изумление, он встал на четвереньки и внимательно рассмотрел следы.

– Нет! – пробормотал он. – Это не волк, это собака. Хитрая одичавшая собака, и она грабит мои капканы!

Лебо поднялся на ноги и грубо выругался. Из кармана меховой куртки он вытащил жестяную коробочку и достал из нее шарик жира. Внутри шарика была запрятана капсула со стрихнином. Это была отравленная приманка, предназначавшаяся для волков и лисиц.

Со злорадным смешком Лебо насадил смертоносный шарик на колышек перед капканом.

– Да, да, одичавшая собака! – проворчал он. – Я ее проучу! Завтра же она сдохнет.

И на все пять оголенных колышков он насадил капсулы стрихнина, скрытые в шариках из аппетитного жира.

14

На следующее утро Мики вновь обследовал капканы Жака Лебо. Влекла его туда вовсе не возможность насытиться без всякого труда. Наоборот, он предпочел бы добыть себе завтрак охотой. Но запах человека, которым была пропитана тропа Лебо, тянул его к себе как магнит. Там, где этот запах был особенно силен, Мики хотелось лечь на землю и никуда больше не уходить. Однако вместе с этим желанием в его душе нарастал страх, и он только становился все более осторожным. Приманку и в первом кекеке и во втором он оставил нетронутой. Третью приманку Лебо удалось насадить не сразу, а потому она особенно сильно пахла его руками. Лисица сразу кинулась бы прочь от нее, но Мики сорвал ее с колышка и бросил в снег между своими передними лапами. Затем он целую минуту оглядывался по сторонам и прислушивался. Наконец он несколько раз лизнул шарик. Запах Лебо мешал Мики мгновенно проглотить этот кусочек жира, как он глотал мясо карибу. С некоторым недоверием он сжал шарик зубами. Жир показался ему очень приятным, и он уже готов был проглотить приманку, как вдруг почувствовал какой-то едкий вкус и поспешил выплюнуть остатки шарика в снег. Однако жгучее ощущение во рту и глотке не проходило. Оно проникало все глубже, и Мики быстро проглотил комочек снега, чтобы загасить огонь, который начинал разливаться по его внутренностям.

Если бы Мики съел отравленную приманку сразу, как накануне съедал кусочки мяса, сорванные с колышков, он издох бы четверть часа спустя и Лебо не пришлось бы уходить на поиски его трупа особенно далеко. Теперь же на исходе этих первых пятнадцати минут он почувствовал себя очень скверно. Сознавая приближение какой-то новой и непонятной опасности, Мики свернул с охотничьей тропы Лебо и направился к своему логову. Но он успел пройти совсем немного, как вдруг его лапы подкосились и он рухнул в снег. Его тело задергалось в быстрых мелких судорогах. Каждая мышца конвульсивно сокращалась и дрожала. Его зубы дробно лязгали. Зрачки расширились, и он был не в силах сделать ни одного движения. А затем где-то под затылком на его шею словно легла рука душителя, и он захрипел. По его телу огненной волной прокатилось онемение. Мышцы, всего секунду назад мучительно подергивавшиеся, теперь были напряжены и парализованы. Беспощадная сила яда запрокинула его голову к спине так, что его морда вздернулась прямо в небо. Он не взвизгнул и не заскулил. Несколько минут он находился на грани смерти.

Затем паралич прошел – словно лопнули стягивавшие его веревки. Тяжелая рука на затылке исчезла, онемение в теле прошло, сменившись мелкой ознобной дрожью, а еще через секунду Мики забился на снегу в жестоких судорогах. Этот припадок длился около минуты. Когда судороги стихли, Мики еле переводил дух. Из пасти у него тянулись струйки слюны. Но он остался жив. Смерть отступила, не унеся свою жертву; еще через несколько минут Мики кое-как поднялся на ноги и с трудом побрел к своему логовищу.

Теперь Жак Лебо мог бы усеять его путь миллионами капсул с ядом – Мики не коснулся бы ни одной из них, в какую бы соблазнительную приманку они ни были заключены.

И с этих пор никакое мясо на колышке уже не могло его прельстить.

Два дня спустя Лебо пришел к тому капкану, возле которого Мики вел бой со смертью. Увидев, что его расчеты не оправдались, траппер впал в ярость. Он пошел по следу, оставленному собакой, которую ему не удалось отравить. К полудню он добрался до кучи поваленных деревьев и увидел утоптанную тропку, уводившую в щель между двумя стволами. Лебо встал на колени и заглянул в темную глубину кучи, но ничего там не разглядел. Однако Мики, чутко дремавший в своем логове, увидел человека, и человек этот показался ему похожим на смуглого бородача, который когда-то запустил в него дубиной. Мики почувствовал мучительное разочарование, потому что где-то в глубинах его памяти по-прежнему жило воспоминание о Чэллонере – о хозяине, которого он потерял. Но каждый раз, когда он чуял запах человека, его ожидало все то же разочарование – это был не Чэллонер.

Лебо услышал, как Мики глухо заворчал, и возбужденно поднялся с колен. Забраться в глубину бурелома к одичавшей собаке он не мог и знал, что ему вряд ли удастся выманить ее наружу. Однако в его распоряжении был еще один способ – он мог выгнать ее оттуда с помощью огня.

В недрах своей крепости Мики услышал хруст снега – человек удалялся. Однако через несколько минут Лебо опять заглянул в его логово.

– Зверюга! Зверюга! – насмешливо позвал траппер, и Мики снова зарычал.

Лебо не сомневался в успехе своего плана. Лес вокруг этого хаотичного нагромождения стволов был довольно редким и без кустарника, поперечник кучи не превышал тридцати – сорока футов, и траппер был твердо уверен, что одичавшей собаке не уйти от его пули.

Он снова обошел поваленные деревья и внимательно их осмотрел. С трех сторон бурелом был погребен под глубокими сугробами, и открытой оставалась только та его часть, где Мики устроил свой лаз.

Расположившись у наветренной стороны кучи, Лебо развел там маленький костер из березовой коры и смолистых сучков. Сухие стволы и хвоя вспыхнули как порох, и через несколько минут огонь уже трещал и ревел так грозно, что Мики охватила тревога, хотя он и не понимал причины этого шума. Дым добрался до него не сразу, и некоторое время Мики продолжал недоумевать. Лебо сбросил рукавицы и, сжимая ружье напряженными пальцами, не спускал глаз с того места, где должна была появиться одичавшая собака.

Внезапно в ноздри Мики ударил душный запах гари, и перед его глазами, как прозрачная завеса, заколебалось голубоватое облачко. Потом из щели между двумя стволами выползла, завиваясь в клубы, густая струя сизого дыма, а непонятный рев раздавался все ближе и становился все более зловещим. Тут Мики наконец увидел, что за спутанными еловыми ветками мечутся желтые языки пламени, которые быстро пожирают смолистую сухую древесину. Еще через десять секунд над кучей взметнулся столб огня высотой в двадцать футов, и Жак Лебо поднял ружье, готовясь стрелять.

Хотя Мики знал, что огонь несет ему смерть, он не забывал и про Лебо. Инстинкт, в минуты опасности наделявший его поистине лисьей хитростью, подсказал ему, откуда взялся огонь. Этого беспощадного врага наслал на него человек, который стоит перед лазом и ждет. А потому Мики, подобно лисе, сделал именно то, чего Лебо никак не предвидел. Он быстро пополз в глубину завала, продираясь сквозь спутанные макушки, добрался до снежной толщи и принялся прокапывать себе выход с быстротой, которая не посрамила бы настоящую лису.

Наружную полудюймовую ледяную корку он разбил зубами и через мгновение выбрался из сугроба по ту сторону пылающих стволов, которые загораживали его от Лебо.

Пламенем была охвачена уже вся куча, и Лебо в недоумении отступил на несколько шагов в сторону, чтобы заглянуть за огромный костер. В ста ярдах он увидел Мики, который со всех ног улепетывал туда, где начиналась густая чаща.

Подстрелить его ничего не стоило, и Лебо побился бы об заклад на что угодно, что с такого расстояния он не промахнется. Траппер не торопился. Он был намерен покончить с ненавистной собакой одним выстрелом. Лебо спокойно прицелился, но в то мгновение, когда он спускал курок, ветер, как плеткой, хлестнул его по глазам струей едкого дыма, и в результате пуля просвистела в трех дюймах над головой собаки. Этот пронзительный визг был для Мики новым звуком, но он узнал грохот охотничьего ружья, а что такое ружье, ему было отлично известно. Траппер, который продолжал стрелять в него сквозь колеблющуюся завесу дыма, видел только смутную серую полоску, стремительно приближающуюся к чаще. Лебо успел выстрелить еще три раза, и Мики, ныряя в непроходимый ельник, вызывающе залаял. Последняя пуля Лебо взрыла снег у его задних лап, и он скрылся из виду.

Пережитые минуты смертельной опасности не заставили Мики уйти от хребта Джексона. Наоборот, из-за охоты, которую устроил за ним человек, он только крепче привязался к этим местам. Теперь ему было о чем думать, кроме утраты Неевы и своего одиночества. Лиса возвращается и с любопытством рассматривает бревно ловушки, которое чуть было ее не придавило. Вот так и Мики испытывал теперь непреодолимое влечение к охотничьей тропе Лебо. До сих пор запах человека пробуждал в нем только какие-то смутные воспоминания, теперь же этот запах превратился в предупреждение о вполне реальной и конкретной опасности. И Мики радовался этой опасности. Она давала пищу его хитрости и сноровке. И капканы Лебо манили его неодолимо и властно.

Убежав от своего горящего логова, Мики описал широкий полукруг и вышел к тому месту, где лыжня Лебо сворачивала к болоту. Там он спрятался и внимательным взглядом проводил удаляющуюся фигуру Лебо, когда тот полчаса спустя прошел мимо его убежища, возвращаясь домой.

С этого дня Мики бродил возле охотничьей тропы Лебо как серый беспощадный призрак. Он двигался бесшумно и осторожно, все время держась начеку и помня обо всех опасностях, которые могли ему угрожать; оставаясь невидимым и неуловимым, точно сказочный волк-оборотень, он следовал по пятам за Лебо, когда траппер обходил капканы. И с такой же настойчивостью мысли Лебо постоянно обращались к «этой проклятой собаке», которая превратилась для него в настоящий бич. Два раза в течение следующей недели Лебо удавалось на мгновение увидеть Мики. Три раза он слышал его лай. И дважды пытался выследить пса, но оба раза, измученный и обозленный, был вынужден отправиться восвояси, так и не разделавшись со своим врагом. Застать Мики врасплох ему никак не удавалось. Мики больше не трогал приманок в кекеках. Он не прикоснулся даже к целой кроличьей тушке, которой Лебо рассчитывал его соблазнить. Не трогал он и кроликов, которые попали в капкан и уже замерзли. Но все существа, которые он находил в капканах Лебо еще живыми, Мики считал своей законной добычей. Чаще всего это были птицы, белки и кролики. Но, после того как попавшая в капкан норка больно укусила его за нос, он начал душить подряд всех норок, безнадежно портя их шкурки. Он устроил себе логово в другой куче бурелома, и инстинкт подсказал ему, что не следует ходить туда прямым путем, протаптывая тропу, которая всем бросается в глаза.

День и ночь Лебо, человек злой и жестокий, строил планы, как покончить с Мики. Он разбрасывал отравленные приманки. Он убил лань и начинил стрихнином ее внутренности. Он ставил всякие хитрые ловушки и клал в них мясо, сваренное в кипящем жиру. Он построил себе тайник из елового и кедрового лапника и просиживал в нем с ружьем долгие часы, выжидая, не покажется ли неуловимый пес. Но Мики по-прежнему оставался победителем в их жестокой войне.

Однажды Мики обнаружил в одном из капканов большого пекана. Он хорошо помнил свою летнюю встречу с таким же пеканом и таску, которую ему задал тот Учак. Но в этот вечер, когда он увидел второго Учака, в его сердце не пробудилась жажда мести. Обычно в сумерки он уже забирался в свое логово, но на этот раз его терзало ощущение такого неизбывного одиночества, что он продолжал бродить по лесу. Он томился по дружескому общению с другим живым существом. Эта тоска пожирала его, точно лихорадка. Он не чувствовал голода, не хотел охотиться. Им владела только эта неутоленная потребность, это желание обрести какого-нибудь товарища.

И вот тут-то он наткнулся на Учака. Возможно, это даже был его летний знакомец. Но если это было так, то, значит, Учак вырос, как вырос сам Мики. Учак не пытался вырваться из стальных челюстей капкана, а сидел неподвижно, без всякого волнения ожидая решения своей судьбы. Его пышный блестящий мех был великолепен. Учак показался Мики очень теплым, мягким, каким-то уютным. Он вспомнил Нееву, сто одну ночь, которые они проспали бок о бок, и почувствовал к Учаку дружескую симпатию. Тихонько повизгивая, Мики подошел поближе. Он предлагал Учаку дружбу. Тоска, снедавшая его сердце, была так мучительна, что он рад был бы найти товарища даже в былом своем враге, лишь бы кончилось это невыносимое одиночество.

Учак не издал в ответ ни звука и не пошевельнулся. Сжавшись в пушистый шар, он внимательно следил за тем, как Мики подползает к нему на животе все ближе.

Внезапно Мики опять превратился в прежнего щенка. Он вилял хвостом, бил им по снегу и тявкал, словно говоря:

«Давай забудем нашу ссору, Учак! Будем друзьями. У меня отличное логово под вывороченными деревьями, и я добуду для тебя кролика».

А Учак по-прежнему не шевелился и хранил полное безмолвие. Наконец Мики подобрался так близко, что мог бы потрогать Учака лапой. Он подполз к нему еще немного и сильнее застучал хвостом.

«И я вызволю тебя из капкана, – возможно объяснял он Учаку. – Этот капкан поставил двуногий зверь, которого я ненавижу».

Вдруг с такой молниеносной быстротой, что Мики не успел опомниться, Учак прыгнул вперед, насколько позволила цепь капкана, и набросился на него. Зубами и острыми как бритва когтями он раздирал нежный собачий нос. Несмотря на это, боевой задор не пробудился в Мики, и он, наверное, просто ушел бы, но тут зубы Учака впились в его плечо. С рычанием Мики попытался высвободиться, но Учак не ослабил хватки. Тогда клыки Мики сомкнулись на шелковистом затылке пекана. Когда он их разжал, Учак был уже мертв.

Мики пошел прочь, не испытывая никакого торжества. Он одолел врага, но победа не принесла ему удовлетворения. Мики, молодой одичавший пес, испытывал то же чувство, которое нередко сводит с ума людей. Он был один в огромном пустом мире – чужой для всех. Он изнывал от желания предложить кому-нибудь свою дружбу и убеждался, что все живые существа либо боятся его, либо ненавидят. Он был отщепенцем, бродягой без рода и племени. Конечно, он не сознавал всего этого, но им тем не менее овладело безысходное уныние.

Мики не стал возвращаться к себе в логово. Он присел на задние лапы посреди небольшой поляны, прислушивался к звукам ночи и смотрел, как в небе зажигаются звезды. Луна вставала рано, и когда над темными вершинами всплыл ее огромный красноватый диск, словно полный таинственной жизни, Мики задрал морду и тоскливо завыл. Когда чуть позже он вышел на большую гарь, там было светло как днем, так что за ним бежала его тень и все предметы вокруг тоже отбрасывали тени. И тут к нему с ночным ветром донесся звук, который он уже много раз слышал прежде.

Сначала он был очень далеким, этот звук, и слышался в ветре как эхо, как отзвук неведомых голосов. Уже сотню раз Мики слышал его – охотничий клич волчьей стаи. С тех пор как волчица Махигун располосовала ему плечо в дни, когда он был еще доверчивым щенком, Мики всегда уходил в сторону, противоположную той, где раздавался голос волчьей стаи. Он испытывал к этому голосу почти ненависть. И все же это был голос его далеких предков, и он пробуждал в его душе странное, неодолимое волнение. И вот теперь оно властно заглушило в нем страх и ненависть. Далекий клич обещал ему общество существ, похожих на него. Там, откуда доносились волчьи голоса, его дикие сородичи бежали стаей, они бежали по двое и по трое, они были товарищами. Мики задрожал всем телом и испустил ответный вой, а потом еще долго тихонько поскуливал.

Однако прошел час, а ветер больше не доносил до него волчьих голосов. Стая повернула на запад, и ее вой затих в отдалении. Озаренные ярким светом луны, волки пробежали мимо хижины метиса Пьерро.

У Пьерро остался ночевать путешественник, направлявшийся в форт О’Год. Он увидел, как Пьерро перекрестился и зашептал слова молитвы.

– Это бешеная стая, мосье, – объяснил Пьерро. – Они кесквао уже с новолуния. В них вселились бесы.

Он чуть-чуть приоткрыл дверь хижины, и они ясно расслышали дикие завывания. Когда Пьерро захлопнул дверь, его лицо выражало суеверный страх.

– Иногда зимой волки становятся такими… кесквао – бешеными, – сказал он, вздрогнув. – Три дня назад их в стае было двадцать, мосье. Я сам их видел и считал их следы. Но за эти дни те, кто сильнее, успели разорвать и сожрать тех, кто послабее. Слышите, как они беснуются? Объясните, мосье, почему это так? Почему зимой волки заболевают бешенством, когда для этого нет обычных причин – ни жары, ни испорченного мяса? Вы не знаете? Ну, так я скажу вам, в чем тут дело. Это не настоящие волки, а оборотни. В их тела вселились бесы и не оставят их, пока они все не погибнут. Волки, взбесившиеся во время зимних вьюг, мосье, всегда погибают. Вот что самое удивительное – они всегда погибают.

А стая бешеных волков от хижины Пьерро повернула на восток к большому болоту, где на деревьях белели крестообразные зарубки, которыми Жак Лебо отмечал границы своего охотничьего участка. Луна освещала четырнадцать серых теней. Конечно, суеверная выдумка Пьерро может вызвать только улыбку, но тем не менее никто пока еще не может точно объяснить, почему в глухие зимние месяцы той или иной волчьей стаей иногда овладевает настоящее безумие. Возможно, все начинается с того, что в такой стае оказывается «дурной» волк. Известно, что «дурная» ездовая собака набрасывается на своих товарищей без всякого повода и кусает их, так что все они постепенно заражаются ее болезнью, и недавно еще дружная упряжка превращается в скопище злобных и опасных зверей. Вот почему опытный каюр предпочитает поскорее избавиться от такой собаки – убивает ее или прогоняет в лес.

Волки, которые ворвались в охотничьи угодья Лебо, были красноглазыми и тощими. Бока у всех были располосованы, а у некоторых в пасти клубилась кровавая пена. Они бежали не так, как бегут волки, когда они гонятся за добычей. Они косились друг на друга со злобой и недоверием, трусливо поджимали хвосты и выли свирепо и беспричинно, – их беспорядочные бешеные вопли совсем не походили на басовый охотничий клич стаи, идущей по следу. Едва они отдалились от хижины Пьерро настолько, что он перестал слышать их вой, как один из них случайно задел соседа тощим серым плечом. Второй волк обернулся и с молниеносной быстротой «дурной» собаки в упряжке вонзил клыки в шею первого. Если бы ночной гость Пьерро мог увидеть их в эту минуту, он и без объяснений понял бы, почему за три дня их стало уже не двадцать, а четырнадцать.

Эти два волка свирепо сцепились, а остальные двенадцать остановились, осторожно подобрались к месту схватки и сомкнулись вокруг дерущихся тесным кольцом, точно зеваки, упивающиеся дракой двух пьяных. Из их полуоткрытых пастей капала слюна, они хранили угрюмое молчание – только щелкали зубы да изредка слышалось глухое жадное повизгивание. И вот произошло то, чего они дожидались, – один из дерущихся упал. Противник опрокинул его на спину, и наступил конец. Двенадцать волков сомкнулись над ним и разорвали его в клочья, как и рассказывал Пьерро. После этого оставшиеся в живых тринадцать волков побежали дальше по охотничьему участку Лебо.

После часа нерушимой тишины Мики вновь услышал их голоса. За это время он уходил от леса все дальше и дальше. Большая гарь осталась позади, и теперь он бежал по открытой равнине, пересеченной крутыми грядами каменистых холмов и прорезанной у дальнего конца широкой рекой. Равнина казалась менее угрюмой, чем лес, и ощущение одиночества томило Мики не так сильно, как час назад.

И вот над равниной пронесся волчий вой.

Второй раз за эту ночь Мики не бросился убегать, а застыл в ожидании на вершине скалы, венчавшей небольшой холм. Она была такой узкой, что рядом с ним лишь с трудом могла бы уместиться другая собака. Внизу во все стороны простиралась снежная равнина, призрачно-белая в свете луны и звезд. Мики почувствовал неодолимое желание ответить своим диким родичам. Он задрал морду так, что его черный нос указывал прямо на Полярную звезду, и из его горла вырвался протяжный вой. Однако вой этот был очень тихим, потому что, несмотря даже на гнетущее ощущение одиночества, Мики помнил про осторожность и не хотел выдавать своего присутствия. Больше он не издал ни звука, а когда волки приблизились, все его тело напряглось, мышцы вздулись буграми, а в горле заклокотало еле слышное рычание, совсем не похожее на призывный клич. Он почувствовал, что приближается опасность. В волчьих голосах он уловил то злобное безумие, которое заставило Пьерро перекреститься и пробормотать молитву против волков-оборотней. Мики же молиться не стал, а только распластался на камне.

И тут он увидел волков. Они смутными тенями быстро приближались к нему, отрезая его от леса. Внезапно они остановились, и голоса их стихли: сгрудившись, волки обнюхивали его свежий след. Потом они ринулись в сторону холма, на котором он притаился, и вой, вырвавшийся из их глоток, стал еще более безумным и свирепым. Через несколько секунд они достигли холма и проскочили мимо скалы – все, кроме одного. Но этот огромный серый волк кинулся вверх по склону прямо к добыче, которую остальные еще не успели заметить. При его приближении Мики глухо зарычал. Снова ему предстояла упоительная смертельная схватка. И вновь кровь огнем растеклась по его жилам, а страх развеялся, точно дым костра на ветру. Если бы только за его спиной стоял Неева, чтобы было кому разделаться с врагами, которые попробуют подобраться к нему сзади!

Мики вскочил и прыгнул навстречу волку. Их зубы, встретившись, лязгнули, и волк на горьком опыте убедился, что челюсти этого врага оказались сильнее его челюстей; еще миг – и он в предсмертных судорогах покатился вниз по склону с перекушенным горлом. Однако его тут же сменило другое серое чудовище. Этого волка Мики схватил за горло, едва его голова возникла над гребнем холма. Острые клыки располосовали мохнатую шкуру, как сабельный удар, и кровь из разорванной артерии фонтаном ударила вверх. Второй волк покатился вниз вслед за первым, но тут на Мики обрушилась вся стая, и он оказался погребенным под копошащейся массой их тел.

Если бы их было двое или трое, они расправились бы с Мики так же быстро, как он с первыми двумя волками. Но в первый момент его спасла многочисленность беснующихся врагов. На ровном месте его разорвали бы в клочья, как старую тряпку, но вершина скалы была не больше обеденного стола, и на несколько секунд волки, подмявшие его под себя, не могли понять, куда он девался, и кусали своих соседей. Обезумевшая стая пришла в исступленную ярость, и, забыв о Мики, волки начали драться между собой. А Мики, опрокинутый на спину, придавленный к камню, кусал навалившиеся на него тела.

Потом в его ляжку впились острые клыки, и он почувствовал невыносимую боль. Клыки продолжали беспощадно смыкаться, но тут, как раз вовремя, на вцепившегося в него волка напал другой волк, и тот разжал челюсти. Затем Мики почувствовал, что катится с обрыва вниз, а за ним сорвалась половина оставшихся в живых волков.

Боевой задор в душе Мики тотчас угас, и в нем заговорила та лисья хитрость, которая уже не раз выручала его в минуту опасности, когда зубы и когти оказывались бессильными. Он вскочил на ноги, едва достигнув земли, и сразу же помчался через равнину к реке. Когда стая заметила его бегство, их от него отделяло уже около семидесяти шагов. В погоню за ним бросилось только восемь волков. Перед нападением их было тринадцать, но теперь пятеро валялись у подножия холма мертвые или умирающие. Двух убил Мики, а с остальными тремя расправились их собственные товарищи.

В полумиле впереди находились скалистые береговые обрывы, и Мики как-то провел там ночь в узком туннеле под грудой огромных камней. Он прекрасно помнил этот тесный проход, обещавший спасение. Только бы добраться до этих камней и нырнуть в туннель! А там он встанет у входного отверстия и по одному прикончит всех своих врагов, потому что нападать там на него они смогут только по очереди и в одиночку. Но он придумал этот план, не взяв в расчет настигавшего его могучего волка, самого свирепого и быстрого из всей безумной стаи, – этого волка можно было бы вполне заслуженно назвать Вихрем. Он серой молнией обогнал своих менее быстроногих товарищей, и Мики услышал за самой своей спиной его хриплое дыхание, когда до берега было еще далеко. Даже Хелей, отец Мики, не мог бы бежать стремительней своего молодого сына, но Вихрь все-таки нагонял его. Вскоре морда гигантского волка почти поравнялась с бедром Мики. Тот напряг все силы и немного вырвался вперед. Но затем со зловещим и безжалостным упорством Вихрь отыграл это преимущество и начал постепенно обгонять Мики, намереваясь вцепиться ему в горло.

Груда камней находилась шагах в ста пятидесяти от них и немного правее. Но, повернув вправо, Мики угодил бы прямехонько в пасть Вихря, а если бы ему и удалось увернуться, враг все равно настиг бы его прежде, чем он успел бы нырнуть в туннель и встать в боевую позицию у входа, – это Мики понимал прекрасно. Остановиться и принять бой значило бы тут же погибнуть, потому что сзади приближались остальные волки.

Еще десять секунд – и они достигли берегового обрыва. На самом его краю Мики повернулся и прыгнул на Вихря. Он чуял свою смерть, и вся его ненависть обратилась на волка, который его нагнал. Они покатились по земле. В трех шагах от обрыва челюсти Мики впились в горло Вихря, и тут на них накинулась стая. Сила инерции увлекла их вперед. Они ощутили под собой пустоту и рухнули вниз. Мики упрямо продолжал сжимать зубами горло врага. Они несколько раз перевернулись в воздухе, а потом его тело сотряс страшный удар. Мики повезло – он упал на Вихря. И все же, хотя тело огромного волка смягчило его падение словно подушка, Мики был оглушен и не сразу пришел в себя. Только минуту спустя он, пошатываясь, поднялся на ноги. Вихрь лежал неподвижно. Он разбился насмерть. Немного поодаль валялись еще два мертвых волка, которые не сумели вовремя остановиться.

Мики посмотрел вверх. На фоне звезд высоко над своей головой он разглядел край обрыва. По очереди обнюхав трех мертвых волков, Мики захромал вдоль подножия скал, но вскоре заметил широкую щель между двумя большими камнями. Он забрался туда, лег на снег и принялся зализывать раны. Оказалось, что на свете есть вещи похуже капканов Лебо. Как знать, не отыщется ли что-нибудь и похуже людей!

Немного погодя Мики положил большую голову на передние лапы. Постепенно звезды словно потускнели, а снег посерел – он заснул.

15

В излучине речки Трех Сосен, затерянной в лесах между Гудзоновым заливом и бассейном Шаматтавы, стояла хижина траппера Жака Лебо. Во всех этих краях не нашлось бы человека хуже Лебо, если только не считать его давнего соперника Анри Дюрана, который охотился на лисиц милях в ста севернее. Лебо, великан с тупым, угрюмым лицом и крохотными зелеными глазками, говорившими только о жестокости и бездушии, был отпетым негодяем. Индейцы в своих хижинах и типи понижали голос, упоминая его имя, и добавляли, что он – сущий дьявол.

По злой прихоти судьбы Лебо сумел обзавестись женой. Если бы она была сварливой бой-бабой, такой же свирепой и злобной, как он сам, возможно, их брак по-своему оказался бы удачным. Но жена Лебо меньше всего походила на бой-бабу. Ее кроткое лицо все еще хранило следы редкостной красоты, несмотря на то что щеки ее стали бледными и худыми, а в глазах застыл вечный страх. Муж сломил ее, превратил в покорную, безвольную рабыню, которая трепетала перед ним. Лебо считал, что жена такая же его собственность, как и его собаки. У них было двое детей, но один ребенок умер, и когда несчастная женщина думала, что и второй может умереть, в ее темных глазах вспыхивал былой огонь.

– Нет, нет! Ты не умрешь! Клянусь, ты не умрешь! – иногда вскрикивала она, крепче прижимая к себе малютку. Именно в эти минуты по ее щекам разливался румянец, глаза загорались, и можно было догадаться, что прежде она была не только красива, но и горда. – Придет день… – говорила она. – Придет день… – но никогда не доканчивала фразы, не решаясь поделиться своими надеждами даже с младенцем.

Иногда она позволяла себе помечтать – ведь она была еще совсем молода. Именно об этом она думала, пока, наклонясь к маленькому треснувшему осколку зеркала, расчесывала черные блестящие волосы, которые, когда она их распускала, падали ниже колен. Пусть ее красота поблекла, но волосы оставались прежними. Впрочем, в ее глазах и лице еще жили отблески прошлого, и несомненно, Нанетта могла бы еще расцвести, если бы судьба избавила ее от невыносимой жизни, на которую ее обрекал Лебо.

Она еще несколько минут продолжала наклоняться к зеркальцу, но тут снаружи снег заскрипел под тяжелыми шагами.

И сразу же лицо Нанетты совсем погасло. Лебо накануне отправился обходить капканы, и ей дышалось свободнее, но теперь он возвращался, и она оледенела от страха. Уже два раза он заставал ее врасплох перед зеркалом и набрасывался на нее со свирепой руганью: нашла время пялиться на себя, лучше бы занялась выделкой шкурок! А второй раз он, кроме того, ударил ее так, что она отлетела к стене, и вдребезги разбил зеркало, – ей удалось подобрать только небольшой надтреснутый осколок, который она могла целиком закрыть своей маленькой ладонью. Теперь она берегла этот осколок как драгоценное сокровище и твердо решила сохранить его, укрыв от глаз мужа. Услышав шаги Лебо, она поспешно спрятала зеркальце в тайнике и торопливо заплела пышные волосы в толстую косу. Ее глаза заволокла обычная пелена испуга и страшных предчувствий. Тем не менее, когда Лебо вошел, она взглянула на него почти с надеждой. Но он вернулся домой в самом черном настроении. Швырнув на пол принесенные шкурки, он поглядел на жену и угрожающе прищурился.

– Этот пес опять побывал там, – проворчал он, кивая на шкурки. – Погляди, как он испортил пекана! Да к тому же обобрал все приманки и повалил кекеки. Черт побери, я с ним посчитаюсь! Искромсаю на мелкие кусочки, как только изловлю, а изловлю я его завтра. А сейчас давай ужин, а потом берись за дело. Зашей шкурку пекана, где этот пес ее порвал, а шов хорошенько затри жиром, чтобы Макдоннел не заметил, что она подпорчена, когда я отвезу меха на факторию. Разрази меня бог, опять эта девчонка разоралась! Почему она у тебя всегда вопит, когда я прихожу домой? Ну-ка, отвечай!

Вот так Лебо поздоровался с женой. Он швырнул лыжи в угол, потоптался, отряхивая снег с сапог, а потом отрезал кусок жевательного табака от темной плитки, лежавшей на полке над плитой. Потом он вышел во двор, а Нанетта уныло и безнадежно начала собирать ему ужин.

Лебо направился к обнесенному частоколом навесу, где он держал своих собак. Лебо любил хвалиться, что ни у кого от Гудзонова залива до самой Атабаски не найдется таких свирепых упряжных псов. Анри Дюран, живший на сто миль северней, оспаривал у него эту славу, откуда и пошло их соперничество. Лебо давно мечтал выдрессировать такого боевого пса, который на новогоднем празднике в фактории Форт О’Год в клочья растерзал бы собаку Дюрана. К этому Новому году он готовил могучего пса, которому дал кличку Нете – убийца. Он намеревался поставить на Нете все свои наличные деньги, чтобы раз и навсегда посрамить хвастуна Дюрана. И теперь он подозвал к себе именно Нете.

Пес подошел к хозяину глухо рыча, и впервые на лице Лебо отразилось что-то вроде радости. Это рычание доставляло ему большое удовольствие. Ему нравилось смотреть, как в глазах Нете загорается красный коварный огонь, нравилось слышать, как угрожающе щелкают зубы пса. Он, не жалея дубинки, выбил из Нете все чувства, кроме злобы и свирепости, и превратил собаку в четвероногое подобие самого себя. Он сделал из Нете настоящего дьявола. Вот почему Лебо твердо рассчитывал, что его пес без труда разделается с прославленным бойцом Дюрана.

Лебо посмотрел на Нете и самодовольно крякнул.

– Ты хорошо выглядишь, Нете! – злорадствовал он. – Я так и вижу, как из шеи дюрановского ублюдка брызнет кровь, когда ты вонзишь в нее эти клыки! А завтра я устрою тебе проверку – самую лучшую! Я спущу тебя на одичавшую собаку, которая грабит мои кекеки и рвет в клочья моих пеканов. Я изловлю ее, и ты будешь с ней драться и справишься с ней, а уж тогда тебе нипочем будет дворняга мосье Дюрана. Понял, Нете? Завтра у тебя будет проверка.

16

Пока траппер разговаривал со своей собакой, в десяти милях к западу Мики крепко спал в логове под большой кучей бурелома, от которой до охотничьей тропы Лебо было не более полумили.

На рассвете Лебо вышел из хижины и, взяв с собой Нете, отправился к своим капканам, и примерно в тот же час Мики выбрался из-под поваленных стволов, полный непонятного беспокойства. Всю ночь ему снились первые недели, которые он провел в лесах после того, как потерял хозяина, – те дни, когда он был неразлучен с Неевой. Эти сны нагнали на него тоску, и, глядя как ночной сумрак медленно тает под лучами зари, Мики тихонько поскуливал, точно ему хотелось пожаловаться на свое одиночество.

Если бы Лебо мог увидеть «этого проклятого пса» в ту минуту, когда его озарил свет негреющего солнца, он, пожалуй, утратил бы веру в победу Нете. Ведь Мики, хотя ему от роду было только одиннадцать месяцев, успел вырасти в настоящего гиганта. Он весил шестьдесят фунтов, но из этих шестидесяти фунтов на бесполезный жир не приходилось ничего. Его тело было поджарым и мускулистым, как у волка. Когда он бежал, на его массивной груди буграми вздувались тугие мышцы. Неутомимые ноги он унаследовал от своего отца Хелея, могучего гончего пса, а его челюсти дробили кости карибу с такой же легкостью, с какой Лебо мог бы раздробить их при помощи камня. Он прожил на свете всего одиннадцать месяцев, но восемь из них он прожил в лесах. И эта дикая жизнь закалила его, она подвергла его всевозможным жестоким испытаниям без скидки на возраст, научила борьбе за существование, научила охотиться и защищаться, научила сначала думать, а потом уж пускать в ход клыки. Силой он не уступал Нете, который был вдвое старше его, но его сила сочеталась с удивительной хитростью и стремительностью, тогда как Нете был лишен этих качеств – их в нем ничто не воспитало. Суровая школа дикой природы хорошо подготовила Мики к этому дню, которому суждено было стать роковым для него и для Нете.

Когда солнце зажгло лес холодным белым пламенем, Мики затрусил к охотничьей тропе Лебо. Он вышел на то место, где Лебо проходил накануне, и подозрительно втянул в ноздри человеческий запах, который еще держался в следах лыж. Мики уже успел привыкнуть к этому запаху, но по-прежнему испытывал к нему недоверие. И все-таки, хотя запах Лебо был ему отвратителен, его неодолимо влекло к капканам траппера. Этот запах внушал ему необъяснимый страх, и тем не менее он не находил в себе сил уйти от него. Трижды за последние десять дней он видел самого человека: однажды ничего не подозревавший Лебо прошел всего в десяти шагах от того места, где притаился Мики.

Вот и теперь Мики побежал прямо к болоту, где Лебо ставил свои капканы. Там водилось очень много кроликов, и именно они чаще всего забирались в кекеки Лебо – в маленькие шалаши из лапника, которые траппер строил, чтобы приманку не заносило снегом. Кроликов было множество, и они выводили Лебо из себя: при каждом обходе он обнаруживал кролика в двух из каждых трех капканов, которые ставил для поимки ценных пушных зверей. Однако в местах, где изобилуют кролики, водятся также пеканы и рыси – вот почему Лебо, хотя он и проклинал расплодившихся кроликов на чем свет стоит, все-таки продолжал ставить ловушки именно в этом болоте. А теперь, помимо этой длинноухой чумы, его начала допекать одичавшая собака.

Лебо, предвкушая расправу с ненавистным псом, торопливо шагал по снегу, сверкающему блестками утреннего солнца, а за ним на поводке из сыромятного ремня бежал Нете. Когда Лебо и Нете подошли к болоту, Мики в трех милях к западу от них обнюхивал первый кекек.

Накануне утром он убил пекана именно тут, но теперь кекек был пуст – исчез даже колышек для приманки, и не было заметно никаких признаков спрятанного капкана. Пробежав четверть мили, Мики осмотрел второй кекек и обнаружил, что он тоже пуст. Это сбило его с толку, и он направился к третьему кекеку, но, прежде чем приблизиться к шалашику, несколько минут недоверчиво нюхал воздух. Следов человека тут оказалось особенно много. Снег был плотно утоптан, а запах Лебо так сильно ударил ему в ноздри, что на мгновение Мики представилось, будто траппер прячется где-то совсем рядом. Потом Мики сделал несколько осторожных шагов вперед, заглянул в отверстие шалашика и увидел припавшего к земле большого кролика, который смотрел на него круглыми испуганными глазами. Мики заподозрил какую-то опасность и остановился. Ему очень не понравилась поза Вапуза, старого кролика. Другие кролики, которых он находил в кекеках Лебо, либо бились в капкане, либо лежали вытянувшись, почти замерзнув насмерть, либо болтались в волосяной петле. Но этот Вапуз сидел, сжавшись в теплый пушистый комок. Дело в том, что этого кролика Лебо изловил руками в дупле упавшего дерева и привязал ремешком к колышку, а потом расставил чуть поодаль от него целое гнездо капканов и засыпал их снегом.

Мики подходил к гибельной ловушке все ближе и ближе, несмотря на то, что ощущения надвигающейся опасности становились все сильнее. Вапуз, словно завороженный его медленным, неотвратимым приближением, сидел неподвижно, как каменный. И тут Мики прыгнул. Его челюсти сомкнулись на спине кролика, и в тот же миг раздался лязг стали, и его заднюю лапу сдавил капкан. С рычанием Мики уронил кролика и повернулся. Щелк! Щелк! Щелк! Два капкана захлопнулись впустую, но третий защемил его переднюю лапу. С той же стремительностью, с какой он только что схватил кролика, с той же яростью, с какой накануне он убил пекана, Мики стиснул зубами этого нового беспощадного врага. Его клыки скрипнули на холодной стали. Он в буквальном смысле слова содрал капкан с лапы, так что снег вокруг заалел от брызнувшей крови. Мики исступленно извернулся, чтобы освободить и заднюю лапу. Однако капкан держал ее крепко. Мики грыз его, пока из пасти у него не полилась кровь. Он все еще продолжал эту неравную борьбу с холодной сталью, когда из ельника, в двадцати шагах от шалашика, вышли Лебо и Нете.

Траппер остановился. Он тяжело дышал, а его глаза горели злорадством – он еще в двухстах шагах от кекека услышал лязганье цепи, удерживавшей капкан.

– Ага, попался! – прохрипел Лебо, дергая поводок Нете. – Он попался, Нете! Проклятый разбойник, с которым ты должен разделаться. Сейчас я спущу тебя с поводка, и тогда… Куси, куси его!

Мики перестал грызть капкан и замер, не спуская с них глаз. Когда опасность стала явной, его страх перед этим человеком исчез бесследно. Теперь им владели только ярость и жажда боя. Инстинктивно он разобрался в истинном положении вещей: его врагами были человек и пес, а не эта холодная штука, схватившая его за ногу. Он все вспомнил так, словно это случилось вчера: ему уже доводилось видеть человека с дубинкой в руке. А Лебо тоже сжимал в руке увесистую дубинку. Но Мики не испугался. Его пристальный взгляд был устремлен на собаку. Спущенный с поводка Нете застыл в десятке шагов от кекека – щетинистая шерсть у него на загривке встала дыбом, все тело было напряжено.

Мики услышал голос человека:

– Хватай его, Нете! Куси его!

Мики ждал не шевелясь. Суровые уроки, преподанные ему лесной жизнью, научили его выжидать, наблюдать и пускать в ход хитрость. Он распластался на брюхе, положив нос между передними лапами. Его губы чуть-чуть приподнялись, слегка приоткрыв клыки. Но он не рычал, и только в неподвижных глазах горели два огонька. Лебо был поражен. Его вдруг охватило новое возбуждение, и он даже забыл о своем намерении отомстить этому псу за испорченные шкурки. Ему никогда не приходилось видеть, чтобы попавшие в капкан рысь, лиса или волк вели себя таким образом. И он еще не встречал собаки с такими глазами, как эти глаза, неподвижно смотревшие на Нете. Лебо даже дышать перестал.

Шаг за шагом, дюйм за дюймом подбирался Нете к своей жертве. Расстояние между ними все сокращалось: десять шагов, восемь, шесть. Мики не шелохнулся, даже ни разу не моргнул. С тигриным рыком Нете кинулся на него.

И тут произошло чудо – так по крайней мере показалось Жаку Лебо. С быстротой, настолько молниеносной, что траппер почти не уловил этого движения, Мики проскочил под брюхом Нете на всю длину цепи, удерживавшей капкан, повернулся и вцепился Нете в горло. Все это не заняло и пяти секунд. Собаки упали в снег, а Лебо крепче сжал дубинку в руке и смотрел на них как завороженный. Он услышал хруст сжимающихся челюстей и понял, что это сжимаются челюсти дикого пса; он услышал рычание, которое медленно превратилось в болезненный хрип, и понял, что это хрипит Нете. Лицо траппера побагровело. Глаза его налились кровью. Его переполняло неистовое возбуждение. Он уже смаковал верную победу над давним соперником.

– Вот дьявол! Он совсем загрыз Нете! – пробормотал Лебо, задыхаясь. – Нет, такой собаки я еще не видывал. Я его не убью, а возьму живьем, и он раздерет в клочья хваленую собаку Анри Дюрана. В Форте О’Год он покажет этому ублюдку… Черт подери…

Нете почти уже перестал хрипеть, и, подняв дубинку, Лебо подбежал к собакам. Продолжая сжимать зубы на горле Нете, Мики краешком глаза заметил приближение новой опасности. Он отпустил врага и рванулся в сторону, пытаясь увернуться от спускающейся дубинки. Это удалось ему лишь отчасти – дубинка задела его по плечу, и он был сбит с ног. Однако Мики тотчас вскочил и прыгнул на Лебо. Траппер умел орудовать дубинкой. Всю свою жизнь он совершенствовался в этом умении и теперь, внезапно повернув руку, ударил Мики по голове сбоку с такой силой, что у него из пасти и ноздрей брызнула кровь. Он был оглушен и полуослеп. Новый прыжок – и новый удар дубинкой. Мики услышал смех Лебо, полный свирепой радости. Дубинка в третий, в четвертый, в пятый раз валила его на землю, и Лебо перестал смеяться, а в его глазах появилось что-то вроде страха. В шестой раз траппер промахнулся, и клыки Мики сомкнулись на его груди. Они разодрали толстую куртку и рубаху, точно папиросную бумагу, и располосовали кожу Лебо. На десять дюймов выше – и они впились бы в горло траппера, но глаза Мики были залиты кровью, и он плохо рассчитал прыжок. Перепуганный насмерть Лебо отчаянно завопил.

– Нете! Нете! – кричал траппер, бестолково размахивая дубинкой.

Нете не отозвался. Возможно, в эту минуту он понял, что чуть было не погиб из-за жестокости своего хозяина. А вокруг был дикий лес, распахивавший перед ним врата свободы. Когда Лебо снова позвал Нете, тот, оставляя кровавые следы, улепетывал в чащу. Больше траппер его не видел. Возможно, Нете пристал к какой-нибудь волчьей стае – ведь он сам был на четверть волком.

Лебо некогда было глядеть ему вслед. Он снова взмахнул дубинкой и снова промахнулся. На этот раз его спасла чистая случайность. Цепь завязалась узлом, и Мики был отброшен на снег в тот самый миг, когда траппер уже ощутил горячее дыхание собаки на своей шее, в непосредственной близости от сонной артерии. Мики шлепнулся на бок. Прежде чем он успел подняться, дубинка начала молотить по его голове, вбивая ее в снег. У него потемнело в глазах. Встать на ноги он уже не мог. Он лежал оглушенный и слушал над собой задыхающийся, ликующий голос человека. Лебо радовался своей победе и, несмотря на свою душевную тупость, не мог унять дрожь, которая сотрясала его при мысли, что его чуть было не настигла смерть, не дотянувшаяся до его горла всего на два звена цепи.

17

Под вечер Нанетта, жена Лебо, увидела, что ее муж вышел из леса, волоча что-то за собой по снегу. Когда она услышала проклятия, которыми траппер осыпал одичавшую собаку, в ее душе сразу зародилась жалость к ней. Когда-то, еще до рождения первого ребенка, у Нанетты была собака, к которой она очень привязалась. Собака, в свою очередь, питала к ней преданную любовь, но Лебо так жестоко обращался с четвероногим другом жены, хоть немного скрашивавшим ее безрадостное существование, что Нанетта сама отвела свою любимицу подальше в лес. И та, как теперь Нете, предпочла опасности свободной жизни в лесу свирепым побоям траппера. Вот почему Нанетта сочувствовала псу, грабившему капканы ее мужа, и надеялась, что он избежит участи, которую готовил ему траппер.

Когда Лебо подошел ближе, Нанетта увидела, что он тащит за собой волокушу, сооруженную из четырех жердей, и, разглядев прикрученный к этим жердям живой груз, она вскрикнула от ужаса.

Лапы Мики были растянуты между жердями и привязаны так крепко, что он не мог пошевелиться. Его шея была стянута веревкой, также привязанной к поперечине, а его морду Лебо обмотал сыромятным ремнем, соорудив намордник, который не под силу было бы разорвать даже медведю. Лебо спеленал Мики таким образом, пока тот еще не пришел в себя после избиения. Нанетта глядела на окровавленную собаку, не в силах сказать ни слова. Она много раз видела, как Лебо избивал ездовых собак своей дубинкой, но такое зрелище ей представилось впервые. Голова и плечи Мики представляли собой смерзшуюся кровавую массу. Потом Нанетта увидела его глаза. Их взгляд был устремлен прямо на нее, и она отвернулась, опасаясь, как бы муж не заметил выражения ее лица.

Лебо втащил волокушу в хижину, распрямился и, потирая руки, с торжеством созерцал распростертого на полу Мики. Нанетта поняла, что траппер в прекрасном настроении, и молча ждала какого-нибудь объяснения.

– Черт побери! Видела бы ты, как он совсем было загрыз Нете! – восторгался Лебо. – Да-да! Ты и глазом не успела бы моргнуть, как он уже схватил его за горло. И два раза чуть-чуть не прокусил горло и мне, да только я вовремя успел угостить его дубинкой. Господи! От собаки Дюрана только клочья полетят, когда они встретятся в Форте О’Год. Я побьюсь с кем-нибудь об заклад, что он покончит с хваленым дюрановским бойцом прежде, чем секундная стрелка на часах фактора успеет два раза обежать циферблат. Такой зверюги я еще не видывал! Пригляди за ним, Нанетта, а я пойду построю для него отдельную загородку. Если посадить его к другим собакам, он их всех растерзает.

Мики проводил Лебо взглядом до двери хижины, а потом сразу же опять посмотрел на Нанетту. Она подошла и нагнулась к нему. В ее глазах блестели слезы. Мики глухо зарычал, но рычание тут же замерло у него в горле. Он в первый раз видел перед собой женщину и тотчас почувствовал, что это существо разительно отличается от двуногого зверя, который избил его и связал. Сердце в его искалеченном, израненном теле вдруг замерло: Нанетта заговорила с ним! Он никогда еще не слышал таких звуков – ласковых, тихих, сочувственных. А потом – чудо из чудес! – она опустилась рядом с ним на колени и погладила его по голове.

Это прикосновение пробудило в Мики древний забытый инстинкт, родившийся в те далекие времена, когда собачьих пород еще не существовало и другом первобытного человека была просто «собака», которая играла с его детьми и получала еду из рук женщины. В нем вновь проснулась собачья преданность всему человеческому роду.

А женщина подбежала к плите, вернулась с тазиком теплой воды и мягкой тряпочкой и принялась смывать кровь с его головы, что-то приговаривая ласковым голосом, полным жалости и любви. Мики закрыл глаза. Он перестал бояться. Из его груди вырвался судорожный вздох. Ему хотелось высунуть язык и лизнуть худые нежные руки, которые облегчали его боль и дарили ему спокойствие. И тут случилось совсем непонятное: проснувшаяся малышка села в своей колыбели и принялась что-то весело лепетать. Мики растерянно слушал эти новые звуки, эту весеннюю песенку жизни. Она совсем покорила его: хотя он и не отдавал себе в этом отчета, однако он открыл глаза и тихонько взвизгнул.

Женщина радостно засмеялась – этот смех был для нее самой почти так же нов и непривычен, как для Мики. Она подбежала к колыбели и вернулась к Мики; держа дочку на руках, снова опустилась на колени рядом с ним, а малышка при виде большой живой игрушки на полу протянула к ней ручонки и начала от восторга брыкать ножками в крохотных мокасинах, ворковать, смеяться и подпрыгивать. Мики весь напрягся, стараясь вырваться из своих уз, чтобы потыкаться носом в это удивительное маленькое существо. Он забыл про боль. Покрытое синяками и ранами тело как будто перестало ныть. Он уже не замечал, что задние лапы у него совсем отнялись – так туго они были стянуты ремнями. Эти два чудесные существа подчинили себе все его чувства и инстинкты.

Нанетта в эту минуту превратилась в настоящую красавицу. Она догадалась, что происходит с Мики, и ее сердце радостно забилось. Она на мгновение забыла про Лебо. Ее глаза блестели, как звезды. Бледные щеки зарумянились. Посадив малышку на пол, она продолжала отмачивать теплой водой запекшуюся, смерзшуюся корку крови на голове Мики. Если бы в Лебо сохранилась хоть искра человечности, то он не мог бы не растрогаться, увидев ее сейчас, – такой материнской любовью, такой добротой светилось все ее существо, когда она ненадолго вырвалась из-под гнета вечного страха. И Лебо действительно вошел – так тихо, что она не сразу его заметила, и он почти минуту простоял, наблюдая за тем, как она разговаривает с Мики, полусмеясь, полуплача, а малышка болтает ножками, весело лепечет и всплескивает ручонками от радости.

Толстые губы Лебо растянулись в насмешливой и злой ухмылке. Он свирепо выругался. Нанетта вздрогнула, словно ее ударили.

– Вставай, дурища! – рявкнул он.

Она послушно встала и попятилась, прижимая девочку к груди. Мики заметил эту перемену, и в его глазах, снова устремленных на Лебо, зажегся зеленоватый огонь. Он злобно, по-волчьи, зарычал.

Лебо повернулся к Нанетте, которая стояла у окошка, по-прежнему держа ребенка на руках. Румянец еще не исчез с ее щек, глаза не погасли, а перекинутая через плечо толстая коса отливала шелком в лучах заходящего солнца. Это была прелестная картина, но она не успокоила злобы Лебо.

– Если ты попробуешь и из этого пса сделать котеночка, как тогда из Мину, то я с тобой…

Он не договорил и только погрозил огромным кулаком, а его лицо исказилось от бешенства. Но Нанетта и без слов поняла, что он имеет в виду. Он избивал ее постоянно, но память об одном ударе не оставляла ее ни днем ни ночью. И она думала о том дне, когда у нее хватит сил и мужества добраться до фактории Форт О’Год и рассказать фактору об этом ударе – о том, как два года назад Жак Лебо ударил ее по груди, когда она кормила своего первенца; у нее тогда пропало молоко, и малютка захирел и умер. Да, она расскажет об этом, когда найдет безопасное убежище для себя и для дочки, а в этих краях только фактор в Форте О’Год в сотне миль от их хижины имел достаточно власти, чтобы оградить ее от мести мужа.

К счастью, Лебо не мог догадаться, о чем она думала в эту минуту. Удовлетворившись одним только грозным предупреждением, он нагнулся над Мики и поволок его из хижины во двор, к сколоченной из жердей большой клетке, в которой он прошлой зимой держал двух живых лисиц. Он надел на шею Мики цепь длиной в десять футов и прикрепил другой ее конец к одной из жердей. Только после этого он втащил своего пленника в клетку и освободил его от ремней, перерезав их ножом.

Но Мики и после этого продолжал лежать неподвижно, пока в его онемевших, полуобмороженных лапах медленно восстанавливалось кровообращение. Наконец он, шатаясь, поднялся на ноги, и только тогда Лебо, удовлетворенно усмехнувшись, ушел в хижину.

Теперь для Мики начались мучительные дни – дни неравной борьбы с человеком-зверем, который во что бы то ни стало хотел превратить его в своего послушного раба.

– Я сломлю твой норов, вот увидишь! – говорил Лебо, подходя к его клетке с хлыстом и дубинкой. – Ты еще будешь ползать передо мной на брюхе, а когда я велю тебе драться, ты будешь драться, как сам дьявол!

Клетка была маленькой – такой маленькой, что Мики не удавалось увертываться от ударов хлыстом и дубинкой. Они доводили его до исступления, и злобная душонка Лебо ликовала, когда Мики бросался на жерди, не дававшие ему добраться до его мучителя, и яростно грыз их, брызгая кровавой пеной, как взбесившийся волк. Лебо уже двадцать лет занимался подготовкой псов для призовых драк, и таков был его метод дрессировки. Именно так он воспитывал Нете, пока не сломил его духа, и мы видели, чего он этим добился.

Три раза Нанетта смотрела в окошко на эту беспощадную неравную схватку между человеком и собакой. И на третий раз она разрыдалась, спрятав лицо в ладонях. Когда Лебо вошел и увидел, что Нанетта плачет, он подтащил ее к окну и заставил посмотреть на Мики, который весь в крови валялся замертво на полу клетки. Обычно Лебо занимался дрессировкой Мики по утрам, перед тем как отправиться обходить свои капканы. Из этих обходов он возвращался только к вечеру следующего дня. Не успевал он скрыться из виду, как Нанетта выбегала из дома, бросалась к клетке и бесстрашно просовывала руки между жердями. И Мики забывал про своего мучителя. Как бы ни был он избит – а иногда у него не хватало сил встать и он почти ничего не видел, – он подползал к решетке и нежно лизал эти ласковые руки. Вскоре Нанетта начала приносить с собой малышку, закутанную в меха, точно маленький эскимос, и Мики повизгивал от радости, вилял хвостом и не знал, как еще выразить свою любовь к ним обеим.

Шла вторая неделя его плена, когда случилось нечто чудесное. Лебо отправился осматривать капканы, но на дворе бушевала метель, и Нанетта побоялась выйти к Мики с девочкой. Но она все-таки подошла к клетке, отодвинула засов на дверце, преодолевая страх, и… отвела Мики в хижину! Она старалась не думать о том, что произойдет, если Лебо догадается о ее проделке.

При одной мысли об этом ее била дрожь.

И все-таки Нанетта продолжала забирать Мики в хижину при каждом удобном случае. Как-то раз Лебо заметил на полу кровь, и у нее сердце оборвалось, когда он уставился ей в глаза подозрительным взглядом. Однако у нее хватило присутствия духа придумать правдоподобную ложь.

– Я порезала палец, – сказала она и, отойдя к плите, незаметно для мужа действительно поранила ножом палец.

Когда она отошла от плиты, Лебо, недоверчиво поглядевший на ее руки, увидел, что один из пальцев обмотан окровавленной тряпицей. После этого Нанетта, уведя Мики в клетку, всегда внимательно осматривала комнату.

Часы, которые Мики проводил в хижине с Нанеттой и малышкой, были для него часами ничем не омраченного счастья. Осмелев, Нанетта как-то оставила его в комнате на всю ночь, и, лежа рядом с колыбелью маленькой Нанетты, Мики не спускал глаз с ее матери. Было уже очень поздно, когда Нанетта наконец кончила хлопотать у плиты и приготовилась лечь спать. Надев длинную мягкую ночную рубашку, она села возле Мики, распустила свои чудесные волосы и принялась расчесывать их на ночь. Волосы рассыпались по ее плечам, почти касаясь пола, и Мики, приняв их за какую-то странную одежду, даже тявкнул от изумления. Затем Нанетта кончила расчесывать волосы, и Мики с любопытством следил, как ее ловкие пальцы быстро заплетают их в две толстые косы.

После этого Нанетта вынула дочку из колыбели, положила ее на свою сколоченную из жердей кровать, задула свечку и тоже улеглась в постель, и Мики всю ночь пролежал без движения, чтобы не разбудить их.

Утром, когда Нанетта открыла глаза, она увидела, что Мики задремал на полу около кровати, положив голову на одеяло возле спящей малютки.

Нанетта затопила плиту и вдруг, сама не зная почему, начала тихонько напевать. Лебо должен был вернуться только поздно вечером, и он никогда не узнает, какой праздник она решила тайком от него устроить для себя, девочки и собаки. Ведь нынче был день ее рождения! Ей исполнилось двадцать шесть лет, но у нее было ощущение, будто она прожила целый век. Восемь лет из этих двадцати шести она была женой Лебо! Но сегодня он ушел, и они втроем на славу отпразднуют этот день. Вот почему все утро в хижине царило радостное настроение, и все трое были очень счастливы.

Давным-давно, когда Нанетта еще не была даже знакома с Лебо, индейцы, жившие по соседству с ее родителями, дали ей за ее звонкий и мелодичный голос имя Тента Пенаш, что значит «Певчая Птичка». И в это утро, занимаясь приготовлениями к праздничному пиру, Нанетта пела не умолкая, а в окно светило солнце, Мики весело повизгивал и стучал хвостом по полу, малышка ворковала и смеялась, и никто из них не вспоминал про Лебо. Вечная тревога и страх исчезли из души Нанетты, и она снова превратилась в ту милую и хорошенькую девушку, про которую Высокий Кедр, старик индеец из племени кри, говорил, что она сплетена из цветов. Наконец великолепный обед был готов, и, к великому удовольствию малышки, Нанетта заставила Мики сесть на стул, придвинутый к столу. Мики чувствовал себя в этом положении очень неловко, и вид у него был такой растерянный, что Нанетта смеялась до тех пор, пока на ее длинных темных ресницах не повисли слезы. Тут Мики, обидевшись, спрыгнул на пол, а она подбежала к нему, обняла его за шею и так упрашивала, что он скрепя сердце опять взгромоздился на стул.

После обеда Нанетта тщательно уничтожила все следы веселого пиршества и заперла Мики в клетке. Она сделала это немного раньше, чем собиралась вначале, и к счастью. Потому что едва она привела все в порядок, как из леса вышел Лебо в сопровождении Дюрана, своего давнего приятеля и соперника, который жил в ста милях севернее, почти на краю Голых Земель. Дюран уже отослал свои шкуры и собак в Форт О’Год со знакомым индейцем, а сам на санях, запряженных двумя собаками, поехал навестить родственника, жившего на юго-западе от хребта Джексона. Погостив там, он отправился в Форт О’Год и повстречал Лебо на его охотничьей тропе.

Все это Лебо сообщил Нанетте, пока она растерянно смотрела на Дюрана, – его можно было бы принять за близнеца ее мужа, только он был намного старше. Она давно свыклась с тупой жестокостью, написанной на лице Лебо, и все-таки Дюран показался ей чудовищем. Ей даже стало страшно, и она обрадовалась, когда Лебо увел гостя из хижины.

– Сейчас я покажу тебе зверя, который запросто разделается с твоими собачками. Вот как нынче твой вожак задавил кролика, – хвастал Жак Лебо. – Я тебе уже рассказывал о нем, а теперь посмотри своими глазами.

И он захватил с собой хлыст и дубинку.

В этот день Мики кидался на хлыст и дубинку, как тигр, так что Дюран, не сумев сдержаться, воскликнул вполголоса:

– Господи! Настоящий дьявол!

Нанетта, увидев в окошко, что происходит, застонала. Но тут же в ее груди вспыхнуло пламя гнева. В ней пробудилось все то, что Лебо старался уничтожить побоями и издевательствами, – смелость, гордость, сила воли. Словно оковы спали с ее души.

Она отвернулась от окошка, стремглав выбежала из хижины и по снегу бросилась к клетке. Впервые в жизни она восстала на Лебо и осыпала ударами руку, которая сжимала дубинку.

– Зверь! – кричала она. – Я не позволю! Слышишь? Я не позволю!

Лебо ошеломленно застыл на месте. Неужели это Нанетта, его безгласная рабыня? Вот эта женщина, пылающая негодованием, глядящая на него с выражением, которого он никогда еще не видел в женских глазах? Нет! Не может быть! В нем закипела бешеная ярость, и он одним движением мощной руки отшвырнул ее в снег, а потом с ругательством отодвинул засов на дверце клетки.

– Теперь я его убью! Убью! – В бешенстве он почти визжал. – И заставлю тебя изжарить его сердце и съесть, чертовка! Я покажу тебе! Я…

Он потянул за цепь, вытащил Мики из клетки и взмахнул дубинкой. Еще мгновение – и он размозжил бы голову пса, но Нанетта успела заслонить Мики. Лебо от неожиданности выпустил дубинку. Но он тут же пустил в ход свои тяжелые кулаки – удар в плечо снова отбросил Нанетту в снег. Лебо прыгнул к ней, его пальцы вцепились в густые мягкие волосы. И тут…

Дюран предостерегающе закричал, но его предупреждение опоздало. Мики, натянув цепь до предела, серой молнией отмщения и возмездия метнулся на грудь Лебо. Нанетта услышала, как лязгнули его сомкнувшиеся клыки, увидела, как Лебо попятился и тяжело упал навзничь, ударившись затылком о сучковатое бревно. Все поплыло перед ее глазами, она через силу поднялась на ноги и с отчаянным криком, шатаясь побежала в хижину.

Когда Дюран собрался с духом и, опасливо косясь на Мики, подошел к телу Лебо, Мики не рванулся вперед, натягивая цепь. Он как будто понял, что его враг мертв, повернулся и ушел в клетку. Там он лег, положил голову на лапы и устремил на Дюрана пристальный взгляд.

А Дюран посмотрел на неподвижное тело своего приятеля, на красное пятно, расплывающееся под его затылком, и снова пробормотал:

– Господи! Настоящий дьявол!

В хижине Нанетта судорожно рыдала, прижимая к себе дочку.

18

Бывают случаи, когда смерть потрясает, но не причиняет горя. Так было и с Нанеттой Лебо. На ее глазах роковая случайность принесла гибель ее мужу, но, несмотря на всю свою кротость и доброту, она не жалела о нем и не оплакивала его. Смерть настигла его, как воздаяние за его необузданную жестокость. И Нанетта – не столько из-за себя, сколько из-за дочери – невольно испытывала облегчение при мысли, что судьба освободила их обеих от власти бессердечного тирана.

Дюран, столь же мало склонный к чувствительности, как и покойный Лебо, не стал зря тратить время. Он даже не счел нужным спросить Нанетту, а без лишних разговоров выдолбил в мерзлой земле яму и закопал в ней тело своего былого соперника. Впрочем, Нанетта была скорее благодарна ему за то, что он взял эти хлопоты на себя: Лебо ушел из ее жизни, ушел навсегда. Она могла больше не опасаться побоев, не опасаться за своего ребенка, а это было для нее важнее всего.

Мики неподвижно лежал в углу своей тюрьмы, сколоченной из толстых жердей. Его томило тягостное недоумение. Но он не сделал почти ни одного движения после того, как стремительным прыжком сбил с ног своего мучителя. Он даже не зарычал, когда Дюран оттащил тело Лебо подальше от клетки. Им овладела гнетущая и всепоглощающая тоска. Он не вспоминал об ударах, которые обрушил на него траппер, о дубине, которая чуть было не размозжила ему голову. Он не замечал, как ноет его избитое тело, не обращал внимания на жгучую боль в кровоточащих деснах и в глазах, по которым Лебо полоснул хлыстом. Он думал только о Нанетте. Почему она убежала с таким громким криком, когда он прыгнул на грудь двуногого зверя? Ведь тот набросился на нее, чтобы растерзать, и растерзал бы, если бы он, Мики, не кинулся ей на помощь так стремительно, что цепь чуть не вывихнула ему шею. Ну, так почему же она убежала и не возвращается?

Он тихонько заскулил.

Солнце зашло, и ранний вечер северного края уже окутывал леса густым сумраком. Из этого сумрака перед клеткой Мики возникло лицо Дюрана. Мики с самого начала инстинктивно воспылал к охотнику на лисиц такой же ненавистью, какую он питал к Лебо, потому что между Дюраном и траппером существовало большое сходство – лица обоих были проникнуты одинаковой угрюмой свирепостью, которая была главной чертой характера и того и другого. И все-таки Мики не зарычал, когда Дюран начал внимательно его разглядывать. Он даже не шевельнулся.

– Уф! Дьявол! – сказал Дюран с дрожью в голосе.

Потом он засмеялся. Это был негромкий злорадный смех, клокотавший где-то в глубине его черной густой бороды, и у Мики по спине пробежал холодок.

Затем Дюран повернулся и ушел в хижину.

При его появлении Нанетта встала. Она была бледна как полотно, но в больших темных глазах горел новый огонь. Нанетта еще не оправилась от потрясения, вызванного внезапной трагической смертью Лебо, но выражение ее лица уже стало иным. Этого огня не было в ее глазах, когда Дюран вошел в эту хижину вместе с Лебо меньше трех часов назад.

И теперь он поглядел на нее со смутным беспокойством – перед ним с девочкой на руках стояла совсем другая Нанетта. Ему стало не по себе. Когда муж обругал ее при нем, он только захохотал, а теперь у него не хватало духа смотреть ей в глаза – почему бы это? Черт! И как он раньше не заметил, что она настоящая красавица?

Дюран заставил себя преодолеть смущение и заговорил о деле, которое в эту минуту интересовало его больше всего.

– Вам надо бы поскорее избавиться от этого пса, – сказал он. – Так я его заберу.

Нанетта ничего не ответила. Она смотрела на него затаив дыхание. Дюран, решил, что она просто не расслышала, и хотел повторить свои слова, но тут ему вдруг пришло в голову, какую ложь следует пустить в ход.

– Вы ведь знаете, что мы с ним договаривались устроить бой между его псом и моим на новогоднем празднике в Форте О’Год? – сказал он, тяжело переминаясь с ноги на ногу. – Для этого-то Жак… то есть ваш муж… и дрессировал одичавшую собаку. Ну и чуть я увидел, как этот дьявол грызет жерди, так сразу понял, что он придушит моего пса, как лисица кролика. Ну и мы договорились, что я куплю у него этого пса за две серебристые лисицы и десять рыжих – шкурки у меня с собой в санях.

Правдоподобность этой выдумки придала Дюрану уверенность. Упоминание о шкурках казалось ему очень убедительным, а Жак не мог явиться сюда и сказать, что он все это выдумал. И Дюран закончил свою речь, внутренне торжествуя:

– Ну вот, значит, он мой. Я отвезу его на факторию и выставлю там против любой собаки или волка. Шкурки вам сейчас отдать, сударыня?

– Он не продается! – сказала Нанетта, и огонь в ее глазах запылал еще сильнее. – Это моя собака. Моя и моей дочки. Вы поняли, Анри Дюран? Он не продается.

– Да… – пробормотал растерявшийся Дюран.

– А когда вы доберетесь до Форта О’Год, мосье, вы сообщите фактору о том, что Жак умер, и о том, как он умер. И попросите, чтобы за мной и малышкой кого-нибудь сюда прислали. А до тех пор мы останемся здесь.

– Ладно… – пробормотал Дюран, пятясь к двери.

Ему и в голову не приходило, что Нанетта способна на такую твердость и решительность. Он с недоумением вспомнил, как Жак Лебо ругал ее и бил. Ему же она внушала страх. Дюран, подобно большинству невежественных людей, был суеверен, а огромные, сверкающие на бледном лице глаза, пышные волосы, прижатый к груди ребенок придавали Нанетте сходство с изображением богоматери, которое он как-то видел, и он испугался.

Выскочив во двор, Дюран снова подошел к клетке, где сидел Мики.

– Что же, пес, – сказал он негромко, – она не желает тебя продавать. Она хочет оставить тебя себе, потому что ты бросился к ней на выручку и убил моего друга Жака Лебо. Поэтому мне придется забрать тебя без ее согласия. Скоро взойдет луна, и тогда я накину тебе на голову петлю, привязанную к палке, и придушу тебя так быстро, что она ничего не услышит. А раз дверь клетки останется открытой, то как она сумеет догадаться, куда ты делся? И ты будешь драться с другими собаками в Форте О’Год – ах как ты будешь драться! Душе Жака Лебо будет приятно с того света поглядеть на тебя.

Дюран ушел в дальний конец вырубки, где он оставил свои сани и собак, и стал ждать там восхода луны.

Мики по-прежнему лежал неподвижно. В окне хижины светился огонек, и он не спускал тоскливого взгляда с этого светлого пятна, а его горло подергивалось, словно он беззвучно скулил. Теперь весь его мир сосредоточивался в комнате за этим окном. Женщина и маленькая девочка заслонили от него все остальное. Он хотел только одного – всегда быть с ними.

А в хижине Нанетта думала о Мики и о Дюране. В ее ушах вновь звучали многозначительные слова охотника на лисиц: «Вам надо бы поскорее избавиться от этого пса». Да, все жители лесного края скажут то же самое, и к ним, несомненно, присоединится сам фактор, когда он услышит, что произошло. Ей надо бы поскорее избавиться от этого пса! А почему? Потому, что он поспешил к ней на помощь и бросился на Жака Лебо, ее мужа? Потому, что благодаря ему случай вырвал ее из лап жестокого зверя, утратившего всякий человеческий облик? Потому, что он рванулся, натягивая цепь до предела, и маленькая Нанетта не лишилась матери, как лишилась старшего братика, и будет расти теперь среди радости и смеха, а не в страданиях и слезах? Пусть другие думают, что хотят, но она-то твердо знает, что Лебо погиб по собственной вине. Ей вспомнилось все, что Лебо рассказывал про одичавшего пса: как тот день за днем грабил его капканы, как отчаянно сопротивлялся, когда был наконец пойман. И вдруг в ее памяти особенно ясно всплыла фраза, как-то мимоходом сказанная траппером: «Он – настоящий дьявол, но он не волк. Нет, это собака, и не индейская – когда-то у нее был белый хозяин».

У нее был хозяин!

Нанетта даже вздрогнула. Когда-то у этого пса был хозяин – добрый, заботливый хозяин. Вот и у нее самой была светлая молодость, когда цвели цветы и пели птицы. Она попыталась представить себе прошлое Мики, но, конечно, ее предположения нисколько не были похожи на действительность. Как могла она догадаться о том, что меньше года назад Мики, неуклюжий щенок, приплыл с Чэллонером с еще более далекого Севера, и о том, что между ним и черным медвежонком Неевой возникла небывалая дружба после того, как они свалились с челнока Чэллонера в быстрины и чуть не погибли среди порогов? И о всех дальнейших приключениях, которые превратили Нееву во взрослого медведя, а Мики – во взрослого одичавшего пса. Но и не зная ничего, Нанетта чувствовала, что его прошлое не может быть обычным, и не сомневалась, что его к ней привела сама судьба.

Она тихонько встала, чтобы не разбудить девочку, и открыла дверь. Луна только-только выплыла из-за леса, и в ее смутном сиянии Нанетта подошла к клетке. Она услышала радостное повизгивание, сунула руки между жердями и почувствовала теплый язык, который принялся их нежно лизать.

– Нет, нет, никакой ты не дьявол, – негромко сказала Нанетта, и ее голос странно зазвенел. – Ты спас меня, ты спас мою девочку. А дьяволы никогда никого не спасают.

И Мики, словно поняв ее слова, уронил израненную, покрытую рубцами голову на ее ладонь.

Притаившись на опушке, Дюран внимательно следил за происходящим. Он увидел светлый прямоугольник, когда Нанетта отворила дверь, увидел, как она прошла к клетке, и не спускал глаз с ее темного силуэта, пока она не скрылась в хижине. Тогда он, посмеиваясь, вернулся к своему костру и начал прикреплять ременную петлю к длинной палке. Его хитрость и эта петля на палке должны были сэкономить ему двенадцать отличных лисьих шкурок, и он самодовольно хихикал, раздумывая у тлеющих углей о том, как легко провести женщину. Нанетта сдуру отказалась от шкурок, а Жак… Жак мертв и не призовет его к расчету. Ему, можно сказать, повезло, что Жак так удачно упал – на сучковатое бревно. Да уж, удача привалила крупная. Он выставит этого пса против какой-нибудь знаменитой собаки, поставит на него всю свою наличность – и наживет целое состояние.

Дюран дождался, чтобы огонек в хижине погас, и только тогда снова направился к клетке. Мики услышал его шаги. А потом и увидел – еще вдалеке, потому что луна светила необыкновенно ярко и было светло как днем. Дюран знал все собачьи повадки. И использовал свои знания в отличие от Лебо, который умел только пускать в ход дубинку и хлыст. Поэтому он подошел к клетке решительным шагом, не скрываясь, и как будто случайно сунул конец палки между жердями. Затем он без всяких видимых опасений прислонился к клетке и начал говорить спокойно и небрежно. Он держался совсем не как Лебо, и Мики, внимательно оглядев его, снова уставился на темный квадрат окошка. Тогда Дюран очень тихо и осторожно начал приводить в исполнение свой коварный план. Мало-помалу он просунул палку в клетку так, что петля повисла прямо над головой Мики. Этим хитрым приспособлением, которое индейцы называют «вагун», Дюран орудовал с большой ловкостью: на своем веку он изловил таким способом немало лисиц и волков, а один раз так даже и медведя. Мики, совсем окоченевший от холода, не почувствовал, как ременная петля тихонько легла вокруг его шеи. Он не заметил, что Дюран вдруг весь подобрался и уперся ногой в бревно, к которому были снизу прибиты жерди клетки.

Внезапно Дюран резко откинулся назад, и Мики показалось, что на его шее сомкнулся стальной капкан. У него сразу перехватило дыхание. Он отчаянно забился, стараясь высвободиться, но не мог ни залаять, ни завизжать. Дюран, перехватывая палку, начал неторопливо подтягивать его к жердям, а потом, по-прежнему упираясь ногами в бревно, рванул изо всей силы. Когда он затем опустил вагун, Мики рухнул на утоптанный снег, как мертвый. Через десять секунд Дюран уже крепко стягивал ремнем его сомкнутые челюсти. Взяв Мики на руки, Дюран понес его к саням – дверь клетки он оставил открытой. Нанетта, рассуждал он, глупа и не догадается о том, что произошло на самом деле, а решит, будто пес удрал в леса.

Дюран не собирался превращать Мики в раба с помощью дубинки, чего безуспешно добивался Лебо. Хотя безжалостностью он не уступал покойному трапперу, тупым его назвать было нельзя, и он немного разбирался в психологии животных. Конечно, сама по себе она его не интересовала, однако в отличие от Лебо он не стал бы мучить собаку только для того, чтобы потешить свою жестокость. Вот почему Дюрану и в голову не пришло тащить Мики по снегу за санями, как это сделал Лебо, злорадно распяливший Мики на самодельной волокуше. Наоборот, прежде чем отправиться в путь, Дюран уложил своего пленника в сани поудобнее и накрыл его теплым одеялом. Впрочем, он не позабыл проверить, надежно ли держатся ремни на морде Мики и крепко ли привязан конец его цепи к передку саней.

Убедившись, что все в порядке, Дюран погнал своих собак на восток в направлении к Форту О’Год. Если бы Жак Лебо мог в эту минуту увидеть своего бывшего приятеля, он без труда понял бы, почему Дюран так весел. По своим наклонностям Дюран был азартным игроком и траппером стал только для того, чтобы раздобывать деньги для заключения очередных пари. Последние шесть лет его собаки неизменно выходили победителями на больших состязаниях, которые в канун Нового года устраивались на факториях Форт О’Год. Однако на этот раз он не был уверен в успехе. Опасался он вовсе не Жака Лебо с его Нете, а метиса, жившего на озере Ред-Белли. Собака Грауза Пьета (так звали метиса), которую он намеревался выставить на состязания, собственно говоря, была наполовину волком. Вот почему Дюран готов был отдать за одичавшего пса Лебо две серебристые шкурки и десять рыжих, хотя за такую цену можно было бы купить пять хороших собак. И сейчас, когда он заполучил пса бесплатно, а Нанетта осталась ни с чем, Дюран себя не помнил от радости. Теперь волку Грауза Пьета придется туго! Его уверенность в Мики была так велика, что он намерен был поставить на него не только всю свою наличность, но и полностью использовать кредит, которым располагал в фактории.

Когда Мики пришел в себя, Дюран сразу же остановил собак, потому что придавал этой минуте большое значение. Нагнувшись над санями, он заговорил – не злобно, как Лебо, но ласково и дружески, а потом даже погладил голову пленника рукой в толстой рукавице. Мики это сбило с толку – ведь разговаривала с ним не Нанетта, а мужчина. Смущало его и теплое уютное гнездо, в котором он лежал. Поверх одеяла Дюран набросил еще и медвежью шкуру. Незадолго перед этим он совсем замерз, и его лапы онемели, а теперь ему было тепло и хорошо. Смутно ощущая все это, Мики не пошевельнулся. И Дюран расплылся в самодовольной улыбке. Он решил, что ему не следует в эту ночь продолжать путь, и остановился на ночлег всего лишь милях в пяти от хижины Нанетты. Он развел костер, вскипятил кофе и поджарил большой кусок мяса. Мясо он нарочно жарил медленно, насадив его на самодельный деревянный вертел, и весь воздух вокруг был полон соблазнительного аппетитного запаха. Своих собак Дюран привязал в пятидесяти шагах от костра, но сани придвинул почти к самому огню и внимательно следил за тем, какое впечатление на Мики производит аромат жаркого. Мики не доводилось чуять подобного благоухания с тех далеких дней, когда он щенком путешествовал с Чэллонером, и вскоре Дюран заметил, что он облизывается, и услышал, как легонько щелкают его зубы. Дюран усмехнулся в густую бороду. И решил подождать еще четверть часа. Тогда он снял мясо с вертела, разрезал кусок пополам и одну половину отдал Мики. И Мики с жадностью съел угощение.

Анри Дюран был очень неглуп!

19

В последние дни декабря все человеческие следы на пространстве в десять тысяч квадратных миль вокруг Форта О’Год вели к тамошней фактории. Приближался уске пиппун – праздник Нового года, и в Форт О’Год из типи и хижин со всеми своими семьями собирались трапперы и охотники, чтобы продать добытые шкуры и несколько дней повеселиться в большом обществе. Этот праздник мужчины, женщины и дети предвкушают в течение долгих месяцев, полных тяжелого труда. У жены траппера нет соседок, с которыми она могла бы посудачить в редкие минуты досуга. Охотничий участок ее мужа – это маленькое королевство, куда нет доступа никому, и вокруг на много миль не найдется ни одной живой души. Вот почему женщины особенно любят уске пиппун. Их дети быстро находят себе товарищей и целыми днями играют, а мужья в компании приятелей отдыхают от тягот зимней охоты. В течение этой недели возобновляются старые знакомства и заводятся новые. Именно здесь происходит обмен накопившимися новостями – тот-то умер, те-то поженились, у тех-то родился еще один ребенок. Из уст в уста передаются правдивые рассказы о лесных трагедиях, которые вызывают ужас, горе и слезы, а также о смешных или счастливых событиях. В первый и единственный раз за все семь месяцев зимы лесной народ собирается вместе. Индейцы, метисы, белые дружно веселятся, не обращая внимания на различия в цвете кожи или в верованиях.

На этот раз в Форте О’Год предполагалось устроить пиршество на вольном воздухе, и уже завершались приготовления к тому, чтобы целиком зажарить туши нескольких больших карибу. К тому времени, когда Анри Дюран приблизился к фактории, к ней с востока, с юга, с запада и с севера уже сбегались десятки троп, плотно утоптанных людьми и собаками. В этом году из лесов на сотне саней прибыло более трехсот мужчин, женщин и детей, а с ними – полтысячи собак.

Дюран добрался до фактории на день позже, чем рассчитывал, но это время он не потратил зря: Мики, правда все еще в наморднике, послушно бежал за санями, к которым был привязан одним тонким сыромятным ремнем. Под вечер, на третий день после того как он покинул хижину Нанетты, Дюран свернул с накатанной дороги к домику Андре Рибо, который занимался тем, что снабжал обитателей фактории свежим мясом. Андре сильно досадовал на задержку приятелей, но тем не менее продолжал их ждать. Индеец, которого Дюран послал в Форт О’Год со шкурами, оставил у Андре прославленного дюрановского пса. Теперь Дюран и Рибо заперли Мики в пустой хижине, а сами отправились на факторию, до которой было меньше мили.

Ночевать в хижину они не вернулись. Вокруг было полное безлюдье, но с наступлением сумерек чуткие уши Мики начали улавливать странные и непонятные звуки, которые становились все громче по мере того, как темнота сгущалась. Это были звуки праздника на фактории – отдаленный гул человеческих голосов, к которому примешивались вой и лай сотен собак. Мики еще никогда не приходилось слышать ничего подобного, и он долго лежал, припав к полу и насторожив уши. Потом он встал перед окном, точно человек, упершись передними лапами в тяжелую раму. Хижина Рибо была построена на пригорке над замерзшим озером, окаймленным густым кустарником. Над темными вершинами кустов Мики увидел красноватое зарево – это вокруг фактории пылали десятки огромных костров. Он заскулил, спрыгнул на пол и отошел от окна. Потянулись нескончаемые часы ожидания. Хотя эта хижина была куда более приятным приютом, чем клетка Лебо, Мики спал неспокойно, и ему снились Нанетта и ее дочка.

Дюран и Рибо вернулись только в следующий полдень. Они принесли свежего мяса, и Мики с жадностью на него накинулся, потому что сильно проголодался. Дюран и Рибо говорили с ним весело и поглаживали его. Мики принимал их ласки равнодушно, но без злобы. На вторую ночь его снова оставили в хижине одного. Дюран и Рибо явились на заре с небольшой клеткой, сколоченной из тонких березовых жердей. Открыв дверцу клетки, они вплотную придвинули ее к двери хижины и с помощью куска мяса заманили в нее Мики. Дверца тотчас была опущена, и он оказался в плену. Клетка уже была установлена на широких санях, и Мики, едва взошло солнце, очутился в Форте О’Год.

Праздник там был в самом разгаре – в этот день жарились туши карибу и устраивались поединки между самыми знаменитыми собаками. Еще задолго до того как они приблизились к фактории, Мики услышал нарастающий гул. Он никак не мог понять, что это такое, и, вскочив, застыл в настороженной позе. На людей, которые тащили сани с его клеткой, он не обращал ни малейшего внимания. Он глядел поверх их голов, и Дюран ликующе причмокнул, услышав, как Мики глухо зарычал и щелкнул зубами.

– Да, он им всем покажет! – усмехнулся он. – Как он будет драться!

Они шли по берегу озера, огибая занесенный снегом мысок. И внезапно перед ними открылся Форт О’Год, расположенный на высоком берегу. Мики от неожиданности даже перестал рычать, и его зубы с лязгом сомкнулись. На мгновение сердце в его груди замерло. До этой минуты его мир включал лишь шестерых людей, а теперь без всякой предварительной подготовки он увидел их сотню, две сотни, три сотни – навстречу Дюрану с его клеткой бежала толпа любопытных. И еще Мики увидел волков – их было несметное множество. Но тут его клетка очутилась среди густой толпы вопящих мужчин и мальчишек. Затем к ним начали присоединяться женщины с младенцами на руках. И тут клетка остановилась. Мики увидел совсем рядом другую клетку, а в ней зверя, очень похожего на него самого. Возле клетки стоял высокий смуглый мужчина в лохматой шапке. Он сильно смахивал на пирата. Это и был Грауз Пьет, соперник Дюрана.

Он посмотрел на Мики с презрительной улыбкой и что-то насмешливо сказал окружавшим его людям, среди которых было много индейцев и метисов. В ответ раздался громкий хохот.

Дюран побагровел.

– Смейтесь, смейтесь! – вызывающе крикнул он. – Только помните, что Анри Дюран приехал сюда не шутки шутить.

И он тряхнул перед Граузом Пьетом двумя серебристыми шкурками, а потом вытащил и десять рыжих.

– Ну-ка, поставь на кон столько же, Пьет! – заявил он во всеуслышание.

– А у меня таких есть еще целая сотня.

Намордник с Мики сняли, и он принялся нюхать воздух. Запахов было много – знакомых и незнакомых. Пахло людьми, собаками, жарящимся мясом – этот запах доносился от пяти огромных костров, над которыми медленно поворачивались гигантские вертела с тушами карибу. Каждый вертел был толщиной с ногу взрослого мужчины, и вращать их предстояло еще десять часов. Поединок собак должен был предшествовать пиршеству.

Больше часа возле клеток не смолкал оглушительный хор голосов. Любители держать пари оценивали качества бойцов и договаривались о ставках, а Грауз Пьет и Анри Дюран совсем охрипли, осыпая друг друга презрительными насмешками. Затем толпа начала понемногу редеть. Теперь возле клеток вместо мужчин и женщин собралась орава чумазых ребятишек. Только тогда Мики смог хорошенько разглядеть зверей, которые по одному, по двое, а то и целыми группами были привязаны к деревьям на опушке. И его ноздри наконец уловили различие в запахе и сообщили ему, что это не волки, а такие же собаки, как он сам.

Прошло много времени, прежде чем он снова посмотрел на своего соседа – помесь волка и собаки. Он подошел к самой решетке и потянул воздух носом. Сосед повернул к нему узкую хищную морду. Мики вспомнил волка, с которым он дрался не на жизнь, а на смерть над крутым обрывом. И он инстинктивно зарычал, оскалив зубы. Сосед свирепо огрызнулся в ответ. Анри Дюран радостно потер руки, а Грауз Пьет негромко засмеялся.

– Как они будут драться! – сказал Дюран.

– Волк будет драться, это верно, – ответил Грауз Пьет. – Но вот ваша собака, мосье, брякнется на спину, как трусливый щенок, едва дело дойдет до драки.

Чуть позже Мики увидел перед своей клеткой еще одного человека. Это был Макдоннелл, фактор, шотландец по происхождению. Он поглядел на Мики и на его соседа с каким-то сожалением. Десять минут спустя, вернувшись в маленькую комнату, служившую ему конторой, он сказал молодому человеку, который дожидался его там:

– Я был бы рад запретить эту забаву, но у меня нет на это права. Да и они просто увезут свои шкуры куда-нибудь еще. Собачьи бои устраиваются в Форте О’Год уже лет пятьдесят, и это стало традицией. По правде говоря, я не вижу, чем, собственно, собачьи драки хуже матчей профессиональных боксеров, которые сейчас в такой моде в Соединенных Штатах. Разница только та…

– …Что тут поединок кончается смертью, – закончил молодой человек.

– К сожалению, да. Чаще всего одна из собак погибает.

Молодой человек выколотил пепел из своей трубки.

– Я люблю собак, – сказал он просто. – И на моей фактории, Мак, я никаких драк не потерплю. Разве что драться будут люди. И на нынешнюю драку я смотреть не пойду, потому что могу ненароком и убить кого-нибудь.

20

Было два часа пополудни. Туши на вертелах почти зажарились. Еще немного – и можно будет начать пир. Но прежде предстоял поединок Мики и его соперника.

Около трехсот человек сомкнулось тесным кольцом вокруг большой клетки из березовых жердей. К ней с двух сторон были вплотную придвинуты две маленькие клетки. Возле одной из них стоял Анри Дюран, возле другой – Грауз Пьет. Теперь они уже не обменивались насмешками. Их лица застыли в угрюмом напряжении. На них были устремлены триста пар глаз, триста пар ушей ждали, когда будет подан сигнал.

И вот Грауз Пьет подал его.

Быстрым движением Дюран поднял дверцу малой клетки и ткнул Мики в спину палкой с развилиной на конце. Мики одним прыжком очутился в большой клетке. Почти в то же мгновение туда вскочил боец Грауза Пьета, носивший кличку Таао – Длинный Клык. Противники заняли свои позиции на арене.

Но в следующую секунду Дюран чуть было не застонал от разочарования. Поведение Мики в этот момент объяснялось непривычностью обстановки. Если бы он встретился с Таао в лесу, то сразу же забыл бы обо всем остальном и приготовился бы драться с ним, как это было с Нете, а еще раньше – с волками. Но теперь он меньше всего думал о драке. Его вниманием всецело завладели бесчисленные лица, завороженно смотревшие на него. Мики разглядывал их, поворачивая морду то в одну сторону, то в другую. Быть может, он надеялся увидеть Нанетту и малышку или даже Чэллонера, своего первого, настоящего хозяина. На Таао же, к вящему ужасу Дюрана, Мики после первого взгляда вовсе перестал обращать внимание. Он подошел к самой решетке и просунул морду между жердями. Грауз Пьет насмешливо захохотал. Затем Мики начал неторопливо обходить клетку, не спуская взгляда с кольца безмолвных лиц. Таао стоял в центре клетки; его налитые кровью глаза неотрывно следили за каждым движением Мики. То, что делалось снаружи, Таао не интересовало. Он знал, что от него требуется, и был хорошо обучен своему делу. Дюран с замирающим сердцем смотрел, с какой неумолимой уверенностью Таао поворачивается на месте так, чтобы иметь возможность в любую секунду броситься на Мики. Щетинистая шерсть на его загривке стояла дыбом.

Но вот Мики остановился, и Дюран решил, что все его радужные надежды пошли прахом: без предупреждения, даже не зарычав, Таао прыгнул. С губ Грауза Пьета сорвался торжествующий крик. Зрители ахнули, а по спине Дюрана прошла ледяная дрожь. Но в следующее мгновение все замерли. Таао должен был сразу покончить с Мики – в этом не сомневались ни Грауз Пьет, ни Дюран. Но прежде чем челюсти Таао успели сомкнуться, за какую-то тысячную долю секунды Мики преобразился в живую молнию. Движением настолько быстрым, что человеческий глаз был почти не способен его уловить, сын Хелея повернулся навстречу Таао. Их пасти встретились. Раздался зловещий хруст, и в следующий миг они, сцепившись, покатились по полу. Ни Грауз Пьет, ни Дюран не могли разобрать, что происходит. Об остальных зрителях и говорить нечего. Были забыты даже пари – Форт О’Год еще не видывал такой драки.

Шум ее донесся до склада фактории. Там на крыльце стоял молодой гость фактора и смотрел в сторону большой клетки. Он слышал рычание, лязг клыков. Его губы сурово сжались, а в глазах запылал гневный огонь. Внезапно он глубоко вздохнул.

– Черт бы их всех подрал! – сказал он негромко и, сжав кулаки, медленно пошел к клетке.

Пока он пробирался сквозь толпу зрителей, драка кончилась так же внезапно, как началась. Таао неподвижно лежал в центре клетки с прокушенным горлом. И Мики, казалось, тоже был при последнем издыхании. Дюран открыл дверцу, накинул ему на голову веревочную петлю и вытащил его из клетки. Мики с трудом поднялся на ноги. Он был весь в крови и почти ослеп. Тело его покрывали раны, из пасти капала кровавая пена. При виде этого зрелища у молодого человека вырвался крик ужаса. И тут же он снова закричал изменившимся голосом:

– Да не может быть! Мики… Мики… Мики!..

Этот зов, раздавшийся словно в неизмеримом отдалении, прорвался в сознание Мики сквозь туман мучительной боли.

Он узнал этот голос! Голос, живший во всех его снах, голос, которого он ждал, который все время искал, зная, что когда-нибудь непременно найдет его. Голос Чэллонера, его хозяина.

Мики взвизгнул и припал к земле, пытаясь хоть что-нибудь разглядеть сквозь багровую муть, застилавшую глаза. Он был весь в ранах, может быть, он умирал, но все-таки он застучал хвостом по земле, показывая вновь обретенному хозяину, что узнал его. И тут, к величайшему изумлению зрителей, Чэллонер упал на колени рядом с собакой и обхватил ее руками, а Мики израненным языком принялся лизать ему руки, лицо, одежду.

– Мики… Мики… Мики…

На плечо Чэллонера тяжело опустилась ладонь Дюрана. Чэллонер вздрогнул, как от прикосновения раскаленного железа, и мгновенно вскочил на ноги.

– Он мой! – крикнул Чэллонер, поворачиваясь к Дюрану и стараясь сдержать бешенство. – Он мой! Ты… ты… изверг!

Тут, вне себя от негодования, он окончательно утратил власть над собой, размахнулся и изо всей силы ударил Дюрана в челюсть. Дюран упал как подкошенный. Чэллонер нагнулся над ним, но Дюран не шевелился. Тогда молодой человек в ярости повернулся к Граузу Пьету и зрителям. Мики прижался к его ногам, и, указывая на него, Чэллонер сказал громко, так, чтобы его услышали все:

– Это моя собака. Я не знаю, как она попала к этому негодяю. Но она – моя. Вот посмотрите сами. Видите, она лижет мне руки? Ну-ка, пусть он подставит ей пальцы! И еще посмотрите на ее ухо. Другого такого не сыщется на всем Севере. Мики пропал почти год назад, но по этому уху я его узнаю хоть из десяти тысяч собак. Эх! Если бы я только знал…

Ведя за собой Мики на веревке, которую Дюран успел накинуть на шею израненному псу, Чэллонер проложил себе путь через толпу и пошел к Макдоннеллу. Он сообщил фактору о том, что произошло, и рассказал ему о событиях прошлой весны – о том, как Мики и медвежонок, связанные одной веревкой, свалились с его челнока в быстрину и исчезли в пене, громоздившейся на порогах. Кончив свой рассказ и предупредив фактора, что Дюран, наверное, явится к нему с какими-нибудь выдумками, он ушел в хижину, где временно остановился, когда приехал в Форт О’Год.

Час спустя Чэллонер сидел у себя в хижине, положив голову Мики к себе на колени, и разговаривал с ним. Он промыл его раны и остановил кровь, так что Мики теперь видел все совершенно ясно. Его глаза были устремлены на лицо хозяина, а хвост непрерывно стучал по полу. Ни человек, ни пес не слышали праздничного шума, доносившегося снаружи, – ни громких мужских голосов, ни веселых детских воплей, ни женского смеха, ни собачьего лая. Чэллонер с нежностью смотрел на Мики и говорил:

– Мики, старина, ты ведь ничего не забыл, верно? Конечно, ты тогда был долговязым несмышленышем, но ты все равно ничего не забыл, ведь так? Помнишь, я обещал отвезти тебя и медвежонка к моей сестричке? Помнишь? Я еще рассказывал тебе, какая она хорошая, и говорил, как она будет тебя любить. Ну, так я рад, что вы тогда свалились в реку и я не смог взять вас с собой. Я вернулся домой, Мики, но только там все как-то изменилось. А уж она-то и вовсе стала другой. Дело в том, что она вышла замуж и обзавелась двойней! Слышишь, старина? Я приезжаю, а у меня уже двое сосунков-племянников! Где уж ей тут было бы возиться с тобой и с медвежонком! Согласен? И все остальное тоже стало каким-то не таким. Три года в здешних северных краях, где зимой за удовольствие дышать платишь обмороженными легкими, наверное, очень меня изменили. Недели не прошло, Мики, как меня потянуло обратно. Вот так-то, сэр. Я дни считал, когда я снова вернусь сюда. И уж теперь я отсюда не уеду, Мики. Ты отправишься со мной на новую факторию, куда меня назначили. С этого дня мы компаньоны, приятель. Понимаешь, компаньоны!

21

Поздно вечером Макдоннелл прислал за Чэллонером мальчишку. Большой пир в Форте О’Год подошел к концу. Когда посланец фактора постучал в дверь хижины, Чэллонер как раз начал раздеваться, готовясь лечь спать. Выслушав мальчишку, Чэллонер посмотрел на часы. Одиннадцать часов! Зачем он вдруг в такое время понадобился фактору? Мики, уютно растянувшийся на полу возле печки, недоумевающе смотрел, как его вновь обретенный хозяин зачем-то опять натягивает только что снятые сапоги. За часы, которые прошли после смертельной схватки с Таао, Мики успел несколько оправиться. Помогла ему и мазь, которую хозяин положил на его раны.

– Наверное, этот негодяй Дюран что-нибудь затевает, – проворчал Чэллонер, поглядев на Мики. – Ну, если он рассчитывает снова заполучить тебя в свои лапы, Мики, то у него ничего не выйдет. Я тебя никому не отдам!

Мики застучал хвостом по полу и подполз к хозяину, глядя на него с немым обожанием. Они вместе вышли из хижины.

В небе среди бесчисленных звезд плыла бледная серебряная луна. Большие костры, на которых днем жарились карибу, все еще ярко пылали. Вдоль лесной опушки мерцали угли десятков маленьких костров. В их красноватых отблесках можно было различить смутные силуэты типи и палаток, в которых размещались на ночлег триста мужчин, женщин и детей, собравшихся в Форте О’Год на новогодний праздник. Фактория уже затихла. Только кое-где еще мелькали человеческие фигуры. Даже собаки угомонились после нескольких часов веселья и обжорства.

Направляясь к жилищу фактора, Чэллонер прошел совсем рядом с большими кострами, над которыми еще висели толстые бревна, служившие вертелами. Мики обнюхал обглоданные кости. Только они и остались от пяти огромных туш, еще недавно подрумянивавшихся на этих вертелах. Люди и собаки съели все до последнего кусочка, и факторию окутало сытое безмолвие Мутая – лесного божества, способного заснуть только после обильного ужина.

В комнате фактора горела лампа, и Чэллонер в сопровождении Мики прямо вошел в дом. Макдоннелл сидел, угрюмо попыхивая трубкой. Обветренное лицо фактора казалось встревоженным, и он смотрел не на Чэллонера, а на Мики.

– Ко мне заходил Дюран, – сказал Макдоннелл. – Он очень зол на вас. Боюсь, это плохо кончится. И зачем вы только его ударили!

Чэллонер пожал плечами и набил трубку табаком из кисета, который протянул ему фактор. Он ничего не ответил.

– Видите ли… вы не совсем представляете себе положение, – продолжал Макдоннелл. – Последние пятьдесят лет в Форте О’Год в это время обязательно устраивались собачьи бои. Это стало традицией. Вот почему, хотя я здесь уже пятнадцать лет, я даже не пытался принимать никаких мер против этого. Я глубоко убежден, что после такой попытки половина наших охотников начнет возить добытые меха на другие фактории. Я говорю это для того, чтобы вы поняли, почему все симпатии тут на стороне Дюрана. Даже Грауз Пьет, его постоянный соперник, твердит ему, что он будет дураком, если спустит вам такую штуку. Дюран утверждает, что эта собака принадлежит ему.

Макдоннелл указал на Мики, который лежал у ног Чэллонера.

– Он лжет, – спокойно ответил Чэллонер.

– Он говорит, что купил пса у Жака Лебо.

– Значит, Лебо продал ему собаку, которую объявил своей, не имея на то никакого права.

Макдоннелл немного помолчал, а потом сказал другим тоном:

– Но я вас попросил зайти ко мне не из-за этого. Дело в том, что Дюран сегодня вечером рассказал мне страшные вещи… Вы ведь, кажется, хотели завтра выехать к Оленьему озеру, на свою факторию?

– Да, я думаю отправиться прямо с утра.

– В таком случае не могли бы вы сделать небольшой крюк к хребту Джонсона? Я бы послал с вами кого-нибудь из моих индейцев с упряжкой. Вы потеряете на этом около недели, но все равно успеете догнать свои упряжки намного раньше, чем они доберутся до Оленьего озера, а меня бы вы очень выручили. Там случилось… даже не знаю, как сказать. – Он снова посмотрел на Мики и невольно прошептал: – Черт побери!

Чэллонер молча ждал. Ему показалось, что по плечам фактора пробежала судорожная дрожь.

– Я бы поехал сам, – сказал наконец Макдоннелл. – Так было бы лучше всего, Чэллонер, но с моим обмороженным легким в такую зиму об этом нечего и думать. А поехать туда необходимо. Ведь я… – его глаза неожиданно вспыхнули, – ведь я знал Нанетту Лебо, когда она была еще маленькой девочкой. Пятнадцать лет назад это было. Она выросла у меня на глазах, Чэллонер. Не будь я женат, я, наверное, влюбился бы в нее. Вы с ней знакомы, Чэллонер? Вы когда-нибудь ее видели?

Чэллонер покачал головой.

– Чудесная девушка, – пробормотал Макдоннелл в густую рыжую бороду. – Она жила с отцом по ту сторону хребта Джексона. Потом он умер – замерз, когда вздумал ночью пересечь озеро Ред-Ай. Я всегда думал, что Жак Лебо воспользовался тем, что она осталась одна, и принудил ее выйти за него замуж. Но может быть, она не знала, каков он на самом деле, или просто от горя не отдавала себе отчета в своих поступках. Но как бы то ни было, они обвенчались. В последний раз я видел ее пять лет назад. Правда, до меня доходили кое-какие слухи, но я не всему верил. Например, у меня просто в голове не укладывалось, что Лебо и вправду способен зверски избивать ее без всякого повода. Я не поверил, когда мне рассказали, будто он как-то волочил ее за волосы по снегу, так что она чуть не умерла. Мне думалось, что все это досужие выдумки. Ведь до их хижины отсюда далеко – семьдесят миль. Но теперь я убедился, что он был даже хуже, чем о нем говорили. Дюран только что побывал там и сегодня вечером рассказал мне всю правду, чтобы сохранить собаку у себя.

Макдоннелл на минуту умолк, снова посмотрел на Мики, а потом продолжал:

– Так вот, Дюран говорит, что Лебо поймал эту собаку в капкан, забрал к себе и начал всячески избивать и мучить, готовя ее для новогоднего боя. Когда Дюран по дороге сюда завернул к ним, пес так ему понравился, что он его купил. Лебо начал дразнить пса, чтобы показать товар лицом, но тут вмешалась Нанетта. Лебо набросился на жену, сбил ее с ног, начал душить, и неизвестно, чем бы это кончилось, если бы не собака. Дюран говорит, что пес бросился на Лебо и загрыз его. Вот что произошло. Про Нанетту Дюран рассказал только потому, что испугался, как бы я не приказал застрелить собаку, когда услышу про смерть Лебо. Вот потому-то я вас и прошу побывать там. Выясните, что произошло, и если Нанетте Лебо нужна будет помощь, помогите ей. А индейца я с вами посылаю, чтобы он проводил ее в Форт О’Год.

Макдоннелл был сдержан, как все шотландцы, и нелегко было бы отгадать, взволнован он или нет. Говорил он тихим, спокойным голосом, однако по его плечам вновь пробежала та же странная конвульсивная дрожь. Чэллонер уставился на него как пораженный громом.

– Вы хотите сказать, что Мики… что этот пес загрыз человека?

– Да. Во всяком случае, так утверждает Дюран. По его словам, пес расправился с Лебо, как сегодня с собакой Грауза Пьета… – Заметив, что Чэллонер медленно перевел взгляд на Мики, фактор добавил: – По правде сказать, собака Грауза Пьета заслуживала такой участи куда меньше, чем Лебо. Если хотя бы половина того, что говорил про него Дюран, правда, то туда ему и дорога. Ну, так как же, Чэллонер? Может быть, вы не сочтете за труд сделать крюк, побывать у Нанетты…

– Я поеду, – перебил его Чэллонер и положил ладонь на голову Мики.

Еще полчаса Макдоннелл рассказывал Чэллонеру все, что знал про Нанетту Лебо. Когда наконец Чэллонер встал, фактор проводил его до двери.

– Остерегайтесь Дюрана, – предупредил он. – Этой собакой он дорожит больше, чем своим сегодняшним выигрышем, а говорят, что он поставил на него всю свою наличность. Грауз Пьет заплатил ему порядочные деньги, но они весь вечер провели вместе как закадычные друзья. Мне это не нравится. Так что будьте поосторожнее.

Выйдя с Мики в озаренное луной безлюдье, Чэллонер на мгновение остановился, и Мики, воспользовавшись этим, тотчас положил передние лапы ему на грудь. Собачья морда оказалась почти на одном уровне с подбородком Чэллонера.

– Помнишь, как ты свалился с челнока в воду, дружище? – негромко спросил Чэллонер. – Помнишь, как вы с медвежонком тихонько сидели на носу, а потом вдруг подрались и слетели в речку над самыми порогами? Помнишь? А ведь и меня тогда чуть было не затянуло на камни. Вот я и решил, что вам обоим пришел конец. Хотел бы я знать, что сталось с медвежонком…

Мики взвизгнул в ответ, извиваясь всем телом.

– И вот говорят, будто ты с тех пор успел убить человека, – добавил Чэллонер с видимым сомнением. – Теперь я отвезу тебя к жене этого человека. Вот какие дела. Я отвезу тебя к ней, и если она скажет, что тебя надо убить…

Он опустил лапы Мики на землю и направился к своей хижине. На крыльце Мики глухо зарычал. Чэллонер засмеялся и распахнул дверь. Они вошли. Рычание Мики стало свирепым и угрожающим. Уходя, Чэллонер оставил лампу гореть и только привернул фитиль. Теперь в ее тусклом свете он увидел, что у стола сидят Анри Дюран и Грауз Пьет. Чэллонер вывернул фитиль. В хижине стало заметно светлее, и он кивнул безмолвной паре.

– Добрый вечер. Час слишком поздний, чтобы ходить по гостям, как вам кажется? – произнес он спокойным голосом.

На невозмутимом лице Грауза Пьета ничего не отразилось, и Чэллонеру вдруг показалось, что он очень похож на толстого моржа. Глаза Дюрана горели злобой. На его подбородке виднелась большая опухоль – памятка о кулаке Чэллонера. Мики, весь напрягшись и продолжая глухо рычать, заполз под нары. Дюран указал на него.

– Мы пришли за собакой, – сказал он.

– Я ее не отдам, Дюран, – ответил Чэллонер с равнодушной небрежностью.

На самом же деле их появление в его хижине встревожило его и даже испугало. Отвечая Дюрану, он прикидывал, зачем Граузу Пьету понадобилось сопровождать своего соперника. Оба они были силачами, и оба слыли отпетыми негодяями. Инстинктивно он встал так, что небольшой стол оказался между ним и его непрошеными гостями.

– Я готов признать, что сегодня днем повел себя неправильно, – сказал он. – У меня не было никаких оснований поднимать на вас руку, Дюран. Вы ведь не могли знать, как обстоят дела, и я приношу свои извинения. Тем не менее этот пес принадлежит мне. Я потерял его неподалеку от хребта Джексона, и если Жак Лебо поймал его в капкан, а потом продал вам, то он распоряжался собакой, которая ему не принадлежала. Однако, чтобы вы не понесли ущерба, я готов возместить вам те деньги, которые вы за него отдали. Сколько это?

Пока он говорил, Грауз Пьет встал, а Дюран тяжело оперся на стол прямо против Чэллонера. Глядя на его мощные плечи, Чэллонер только удивлялся тому, что днем ухитрился сбить такого великана с ног одним ударом.

– Нет, он не продается, – негромко сказал Дюран. Казалось, голос застревал у него в горле – такой он был исполнен ненависти. Сухожилия на руках, судорожно вцепившихся в крышку стола, вздулись узлами.

– Мосье, мы пришли за этим псом. Отдадите вы его нам по-хорошему?

– Я верну вам те деньги, которые вы за него заплатили, Дюран. И даже добавлю.

– Нет. Это моя собака. Отдадите вы ее мне… сейчас же?

– Нет!

Едва Чэллонер произнес это короткое слово, как Дюран всей тяжестью налег на стол. Чэллонер не ожидал такого быстрого нападения и был застигнут врасплох. С ревом, полным ярости и ненависти, Дюран набросился на него, и они оба упали на пол, увлекая за собой стол вместе с лампой. Фитиль затрещал и погас. В хижине стало совсем темно – только в окно струился смутный лунный свет. Чэллонер ждал совсем другого. Он полагал, что Дюран сначала попробует добиться своего с помощью угроз, и, понимая, что с ними двумя он голыми руками справиться не сможет, рассчитывал тем временем незаметно отойти к нарам – под подушкой у него лежал револьвер. Но теперь думать об этом было поздно. Навалившись на него, Дюран старался в темноте нащупать его горло. Чэллонер вскинул руку, чтобы зажать шею великана, как в тисках, и услышал, что Грауз Пьет оттаскивает стол в сторону. В следующее мгновение они попали в пятно лунного света, и Чэллонер увидел, что над ними наклоняется темный силуэт. Он успел зажать голову Дюрана под мышкой, однако и тот сумел одной рукой вцепиться ему в горло. Тут Грауз Пьет что-то крикнул Дюрану на индейском наречии, которого Чэллонер не знал. Он напряг все силы и оттащил своего противника в темноту, подальше от лунного пятна. Толстая шея Дюрана затрещала. Грауз Пьет снова спросил что-то на непонятном наречии. Чэллонер сжал шею противника как мог сильнее, и Дюран ничего не ответил.

Тут на них всем весом навалился Грауз Пьет и тоже начал нащупывать горло Чэллонера. Его толстые пальцы сначала было запутались в бороде Дюрана, но потом нашли то, чего искали. Силач мог бы задушить Чэллонера за десять секунд, но его пальцы так и не сомкнулись. Неожиданно Грауз Пьет громко закричал. В этот крик, закончившийся почти стоном, вплелся лязг больших клыков и треск рвущейся куртки. Дюран услышал все это и, отчаянным усилием вырвавшись из хватки Чэллонера, вскочил на ноги. Чэллонер с быстротой молнии кинулся к нарам и тотчас повернулся к своим врагам, сжимая в руке револьвер.

Все произошло удивительно быстро – с того момента, когда опрокинулся стол, прошло не более минуты. Но теперь, когда опасность миновала, Чэллонера охватил ужас – он вспомнил, какое зрелище открылось ему, когда он днем подошел к большой клетке, в которой дрались Мики и Таао… Неужели сейчас, в темной хижине…

Он услышал стон и шум падения тяжелого тела.

– Мики! – закричал он. – Сюда, Мики! Сюда!

Уронив револьвер, Чэллонер бросился к двери и широко ее распахнул.

– Ради бога, уходите! – крикнул он. – Убирайтесь отсюда, пока целы!

Мимо него в темноте метнулась грузная фигура. Он догадался, что это Дюран.

Тогда он прыгнул назад во мрак хижины, на ощупь нашел загривок Мики и начал оттаскивать пса от его жертвы, хрипло повторяя:

– Мики! Мики! Мики!

Затем Чэллонер увидел, как Грауз Пьет подполз к двери, с трудом поднялся на ноги – его фигура четко вырисовывалась на фоне звездного неба – и, пошатываясь, побрел прочь. Тут напряженные мышцы Мики под руками Чэллонера расслабились, и пес растянулся на полу. Выждав еще минуту-другую, Чэллонер закрыл дверь и зажег запасную лампу. Он поднял перевернутый стол, поставил на него лампу и поглядел на Мики. Пес лежал неподвижно, опустив голову на передние лапы. Он смотрел на Чэллонера виноватыми, молящими глазами.

Чэллонер протянул к нему руки:

– Мики!

В одно мгновение Мики вскочил, и его лапы очутились на груди хозяина. Обняв его за шею, Чэллонер оглядел пол, на котором валялись обрывки меховой куртки.

– Мики, старина! Спасибо за своевременную помощь, – сказал он весело.

22

На следующее утро Чэллонер отправил трое саней с четырьмя своими помощниками на северо-запад, туда, где на Оленьем озере, в устье Кокрана, находилась его новая фактория, а сам час спустя покинул факторию Макдоннелла и с одними легкими санями, запряженными пятью собаками, повернул прямо на запад, к хребту Джонсона. Вместе с ним отправился один из индейцев, служивших у Макдоннелла, – ему было поручено отвезти Нанетту Лебо в Форт О’Год. Ни Дюрана, ни Грауза Пьета он больше не видел и согласился с Макдоннеллом, который высказал предположение, что негодяи, несомненно, поспешили убраться восвояси после того, как их попытка отнять Мики силой окончилась столь неудачно для них. Вероятно, поспешность, с какой они покинули Форт О’Год, объяснялась еще и тем обстоятельством, что в этот день туда должен был прибыть отряд северо-западной королевской конной полиции, направлявшийся на йоркскую факторию.

Только в самую последнюю минуту перед отъездом Чэллонер вывел Мики из хижины и привязал его к своим саням. Когда Мики увидел пятерых упряжных собак, сидевших на снегу, он весь напрягся и свирепо заворчал. Однако, услышав спокойный голос Чэллонера, он быстро понял, что перед ним не враги, и проникся к ним презрительной снисходительностью, которая затем сменилась даже благожелательным интересом. Собаки эти отличались большим добродушием – их привезли с юга, и в них не было капли волчьей крови.

В течение прошедших суток на долю Мики выпало столько необыкновенных и неожиданных событий, что он не мог прий-ти в себя еще долго после того, как они покинули Форт О’Год. В его мозгу вертелась карусель странных, волнующих картин. Все, что происходило до того, как он попал в руки Жака Лебо, отодвинулось куда-то далеко-далеко. И даже воспоминание о Нееве было почти вытеснено впечатлениями от событий в хижине Нанетты и в Форте О’Год. Его сознание было переполнено образами людей, собак и множества новых непонятных вещей. Лесной мир, к которому он привык, внезапно сменился миром Жака Лебо, Анри Дюрана и Грауза Пьета – миром двуногих зверей, которые били его дубинками и заставляли драться не на жизнь, а на смерть. Он отплатил им как мог. И теперь он был все время настороже, опасаясь, как бы они не накинулись на него из засады. Образы в его мозгу предупреждали его, что эти двуногие звери прячутся повсюду. Ему казалось, что их не меньше, чем волков в лесу, – ведь он видел, как они толпились вокруг большой клетки, в которой он дрался с Таао. В этом враждебном, пугающем мире был только один Чэллонер, одна Нанетта, одна малышка. А все остальное сливалось в хаос смутной неуверенности и неясных угроз. Дважды, когда помощник Макдоннелла нагонял их, Мики оборачивался со свирепым рычанием. Чэллонер, который все время внимательно следил за ним, прекрасно понимал его душевное состояние.

Из всех образов, теснившихся в памяти Мики, один был удивительно ясным и заслонял все остальные – даже самого Чэллонера. Это был образ Нанетты. Мики как будто чувствовал прикосновение ее ласковых рук, слышал ее тихий, задушевный голос, чуял запах ее волос и одежды, запах женщины, заботливой, доброй хозяйки. Малышка же казалась ему неотъемлемой частью Нанетты и словно сливалась с ней в одно. Конечно, Чэллонер не мог догадаться об этих мыслях Мики, и потому что-то в поведении собаки оставалось ему непонятным и сбивало его с толку. Вечером, когда они остановились на ночлег, Чэллонер долго сидел у костра, стараясь воскресить беззаветную дружбу тех дней, когда Мики был щенком. Но это удалось ему только отчасти. Мики как будто что-то тревожило. Он все время беспокойно отходил от костра, поворачивал голову на запад и нюхал воздух. И каждый раз при этом тихонько и жалобно повизгивал.

Чэллонер не мог понять, в чем дело, и поэтому, ложась спать, на всякий случай привязал Мики возле палатки крепким сыромятным ремнем. После того как Чэллонер ушел в палатку, Мики еще долго сидел насторожившись под елкой, к которой его привязали. Было часов десять, и в лесу стояла такая тишина, что треск рассыпающихся в костре угольков казался Мики щелканьем хлыста. Его глаза были широко открыты, уши стояли торчком. Чуть в стороне от костра он различал темное пятно – это, закутавшись на индейский манер в толстые одеяла, спал помощник Макдоннелла. Поодаль, свернувшись калачиком, в снегу спокойно спали ездовые собаки. Луна почти достигла зенита, и милях в двух от стоянки выл волк, задрав морду к золотистому диску. Этот вой, словно отдаленный зов, окончательно взбудоражил Мики. Он повернулся в ту сторону, откуда доносился протяжный клич. Ему хотелось ответить. Ему хотелось запрокинуть голову и воззвать к лесу, к луне, к звездному небу. Но он только щелкнул зубами и посмотрел на палатку, в которой спал Чэллонер. Наконец Мики растянулся на снегу, но тотчас же приподнял голову и продолжал прислушиваться.

Луна начала спускаться к западному горизонту. Костер совсем догорел, и во мгле лишь тускло поблескивали гаснущие угли. На часах Чэллонера стрелки миновали полночь, но Мики по-прежнему бодрствовал, и владевшее им волнение становилось все более непреодолимым. Наконец он почувствовал, что не может больше противиться властному зову, звучавшему в ночи, и перегрыз ремень. Его звала Нанетта, Нанетта вместе с малышкой.

Отойдя от елки, Мики обнюхал угол палатки Чэллонера. Его спина виновато выгнулась, хвост уныло повис. Он чувствовал, что предает хозяина, которого ждал так долго, которого постоянно видел во сне. Конечно, он не отдавал себе ясного отчета в том, что собирался сделать, но им вдруг овладела глубокая тоска. Он вернется. Где-то в глубине его мозга пряталось смутное убеждение, что он обязательно вернется. Но сейчас… сейчас он должен ответить на этот зов.

Мики крадучись скользнул в лес, припадая к земле и с осторожностью лисицы обходя спящих собак. Только когда стоянка осталась далеко позади, он выпрямился и серой стремительной тенью в голубоватых лучах луны понесся на запад.

В движениях Мики не было ни нерешительности, ни колебаний. Его раны не болели, и он бежал ровной, размашистой рысью, словно молодой, полный сил волк. Вспугнутые кролики бросались в сторону, но он не замедлял бега, и даже пронзительный запах пекана не заставил его свернуть с пути. Безошибочное чувство направления вело его через болота и густые чащи, через замерзшие озера и речки, через открытые равнины и лесные пожарища. Один раз он остановился, чтобы напиться из полыньи там, где быстрый ручей не замерзал и в самые лютые морозы, но через несколько секунд уже бежал дальше. Луна спускалась все ниже и ниже и, наконец, исчезла за горизонтом. Звезды начали бледнеть и гаснуть – маленькие растворялись в молочной дымке, большие тускнели. Лесной мир окутала призрачная снежная мгла.

За шесть часов – от полуночи до рассвета – Мики пробежал тридцать шесть миль. Потом он остановился. Улегшись в снегу рядом с большим камнем на вершине холмистой гряды, он смотрел, как рождается день. Открыв пасть, он старался отдышаться, пока по восточному краю неба разливалось тусклое золото зимней зари. Затем из-за зубчатой кромки леса, точно отблеск пушечного залпа над крепостной стеной, вырвались первые яркие солнечные лучи. Тогда Мики поднялся на ноги и оглядел свой мир, облачающийся в чудесный утренний наряд. Позади него, в пятидесяти милях от этой гряды, лежал Форт О’Год, впереди, в двадцати милях, – хижина Нанетты. И он начал спускаться по склону в сторону хижины.

По мере того как расстояние между ним и хижиной сокращалось, им вновь начинала овладевать беспокойная тоска, похожая на ту, которая томила его накануне возле палатки Чэллонера. Но в чем-то она была иной. Он бежал всю ночь напролет. Он покорился властному зову. А теперь, когда цель была уже совсем близка, его охватил страх. Он не знал, какой прием ждет его в хижине. Ведь Нанетта позволила увести его… Может быть, он ей больше не нужен?

Мики замедлил шаг. Часа через три его чуткие ноздри уловили запах дыма. До хижины Нанетты и малышки оставалось не более полумили. Но Мики не побежал напрямик, а по-волчьи описал большой полукруг и осторожно подкрался к маленькой вырубке, на которой несколько недель назад ему открылся новый мир. Вот клетка из березовых жердей, сколоченная Жаком Лебо, чтобы держать его в неволе. Дверца клетки была открыта. Ее открыл Дюран, чтобы тайком увести его. Мики увидел утоптанный снег на том месте, где он прыгнул на грудь своего мучителя. И заскулил.

Он посмотрел на дверь хижины. Она тоже была приотворена, но он не заметил внутри никакого движения. Однако обоняние заверило его, что в хижине живут. К тому же из трубы валил дым. Мики, понурившись, побрел через вырубку. Всем своим видом он выражал смиренную мольбу о прощении. Он словно просил Нанетту не прогонять его, даже если он в чем-нибудь провинился перед ней.

Мики приблизился к двери и заглянул внутрь. Комната была пуста. Нанетты в ней не было. Но тут его уши стали торчком, а тело напряглось – он услышал веселое воркование. Оно доносилось из колыбели. Мики судорожно вздохнул, негромко взвизгнул, постукивая когтями, прошел по половицам и заглянул в колыбель. Там лежала малышка. Мики тихонько лизнул маленькую ручонку горячим языком – всего один раз, а потом опять глубоко вздохнул и растянулся на полу.

Затем Мики услышал шаги. В хижину вошла Нанетта с одеялами в руках. Она отнесла их в чуланчик, вернулась в комнату и только тут увидела Мики. Она вздрогнула и остановилась как вкопанная. Но через секунду, негромко вскрикнув, она уже кинулась к нему, и он снова почувствовал ее руки на своей шее. Тогда он заскулил, как щенок, и сунул морду ей под мышку, а Нанетта смеялась сквозь слезы, а малышка в колыбели радостно попискивала и высоко задирала ножки, обутые в крохотные мокасины.

«Ао-у тап-ва-мукун» («Когда уходит злая беда, приходит счастье») – гласит поговорка индейцев кри. А для Нанетты смерть ее мужа стала избавлением от самой злой беды. Теперь, когда ей уже не приходилось ежеминутно опасаться тяжелых кулаков и дубинки, она вся словно расцвела. Загнанное, боязливое выражение исчезло из ее темных глаз. Теперь они сияли и лучились. К ней вернулась ее юность, освобожденная от невыносимого гнета. Нанетта была счастлива. Она радовалась тому, что с ней – ее дочка, она радовалась свободе, радовалась солнцу и звездам и с надеждой смотрела в будущее.

Вечером, когда она перед сном распустила волосы, Мики тихонько подошел к ней. Ему нравилось тыкаться носом в эти мягкие пушистые кудри, нравилось класть голову ей на колени и прятаться за их блестящим пологом. А Нанетта крепко обняла его, как обнимала дочку. Ведь это Мики невольно послужил причиной того, что она снова обрела жизнь, надежду, радость. Гибель Лебо была справедливым воздаянием, и повинен в ней был только он сам.

А на следующий вечер, когда Нанетта причесывалась перед сном, в хижину вошел Чэллонер, и когда он увидел ее сияющие глаза и волну шелковистых кудрей, у него словно земля ушла из-под ног, и он понял, что вся его прошлая жизнь была только прологом к этой.

23

После того как в хижине Нанетты Лебо появился Чэллонер, счастье Мики стало уже совсем безоблачным. Он, разумеется, не анализировал, почему ему так хорошо, и ничего не опасался в будущем. Мики жил только настоящим, а в этом настоящем три существа, которых он любил сильнее всего на свете, были вместе, были рядом с ним, а больше ему ничего не требовалось. И тем не менее где-то в глубинах его памяти, надежно хранившей все важнейшие события, которые ему довелось пережить, таился образ Неевы, черного медвежонка. Мики не забыл Нееву, своего друга, своего брата, дравшегося бок о бок с ним, когда они встречали опасных врагов. И время от времени ему вспоминалась холодная, занесенная снегом пещера у вершины каменистого холма, пещера, в которой Неева погрузился в таинственный беспробудный сон, почти не отличимый от смерти. Но жил Мики настоящей минутой. Дни шли за днями, а Чэллонер все еще не покидал вырубки, да и Нанетта не уехала в Форт О’Год с помощником Макдоннелла. Индеец вернулся один и передал фактору письмо от Чэллонера, в котором сообщалось, что девочка кашляет и Нанетта боится пускаться в дальний путь, пока стоят такие морозы. Кроме того, он просил прислать ей некоторые припасы.

Хотя в первых числах января действительно ударили лютые морозы, Чэллонер по-прежнему жил в палатке на опушке, шагах в ста от хижины, и Мики то навещал своего первого хозяина, то отправлялся в гости к Нанетте. Это были самые счастливые дни в его жизни. Ну а Чэллонер…

Мики видел все, что происходило, но понять смысл происходящего он был не способен. Прошла неделя, затем вторая, и в глазах Нанетты появилось особое сияние, которого Мики никогда прежде в них не замечал. Изменился и ее голос – он стал каким-то особенно задушевным и милым.

А потом настал день, когда Мики, лежавший возле колыбели, поднял голову и увидел, что его хозяин обнимает Нанетту и что-то говорит ей, а ее лицо озаряет невыразимая радость. Мики смотрел на них с недоумением. Это недоумение возросло еще больше, когда Чэллонер отошел от Нанетты, нагнулся над колыбелью и нежно взял малышку на руки, а Нанетта вдруг закрыла лицо ладонями и расплакалась. В горле Мики поднялось глухое рычание, но в это мгновение Чэллонер свободной рукой притянул к себе Нанетту, она обняла его и малышку и что-то говорила сквозь слезы. Мики не понимал ее слов – он вообще ничего не понимал, но он чувствовал, что сейчас не время рычать или бросаться к ней на помощь. Его охватило необъяснимое радостное возбуждение, но он сдерживал его и только смотрел во все глаза. Минуту спустя Нанетта опустилась на колени и крепко обняла его за шею, как только что обнимала Чэллонера, а Чэллонер приплясывал с малышкой на руках и весело ей что-то растолковывал. Потом и он сел на пол рядом с Мики.

– Мики, старина! Я теперь семейный человек, слышишь? – торжественно объявил он.

Мики попытался понять – и не смог.

Вечером за ужином Чэллонер и Нанетта болтали и смеялись, как двое счастливых ребятишек. Мики не спускал с них глаз, все еще стараясь разобраться, что с ними происходит, – и не понимал.

Перед тем как уйти в свою палатку на опушке леса, Чэллонер обнял Нанетту и поцеловал ее, а она прижала ладошку к его щеке, засмеялась и чуть было снова не расплакалась от радости.

И тут Мики понял: к обитателям хижины пришло счастье, только и всего.

Теперь, когда в его мире окончательно воцарились радость и спокойствие, Мики снова занялся охотой. Вновь он услышал властный призыв лесных троп и начал уходить от хижины все дальше и дальше. Он опять обследовал капканы Лебо. Но они давно захлопнулись, и некому было ставить их заново. Мики почти утратил свою былую недоверчивую осторожность. Он потолстел и больше уже не чуял надвигающейся опасности в каждом порыве ветра. На третью неделю пребывания Чэллонера в хижине, в тот самый день, когда внезапно потеплело и два месяца лютых морозов подошли к концу, Мики в добрых десяти милях от хижины наткнулся на ловушку, которую Лебо поставил, рассчитывая, что в нее попадет рысь. Это было бревно, подвешенное так, что оно должно было упасть, стоило только дернуть приманку. Но никто не прикоснулся к куску мяса, и оно промерзло насквозь и стало твердым как камень. Мики из любопытства обнюхал приманку. Он больше ничего не опасался. Он уже не ощущал повсюду присутствия постоянной неведомой угрозы. И вот Мики куснул приманку. Потом с силой рванул – и бревно с грохотом упало ему на спину. Чудом его позвоночник остался цел. Почти сутки, превозмогая боль, Мики вновь и вновь пытался выбраться из-под бревна, придавившего его к земле. В конце концов ему это удалось. Еще накануне, когда потеплело, начал падать мягкий снежок, который быстро занес все лесные тропы. Мики полз по нетронутой белой пелене, оставляя за собой широкий след, точно выдра в прибрежном иле. Задние лапы у него отнялись, хотя хребет и не был перебит. Но он слишком долго пролежал под тяжелым бревном, чтобы это могло пройти безнаказанным, – вся задняя часть туловища у него была словно парализована.

Мики пополз по направлению к хижине, но каждое движение вызывало мучительную боль, и он полз так медленно, что за час удалился от бревна меньше чем на четверть мили. До наступления ночи он прополз меньше двух миль! Мики забился под куст и пролежал под ним до зари, а потом и весь следующий день. Когда занялось новое утро (шли уже четвертые сутки с того момента, как он отправился на эту роковую охоту), Мики почувствовал, что боль в спине как будто уменьшилась. Однако стоило ему проползти несколько шагов, как силы совсем его покидали. И тут ему вдруг улыбнулась удача – после полудня он наткнулся на тушу карибу, полуобглоданную волками. Мясо замерзло, но Мики принялся грызть его с жадностью. Потом он заполз под кучу валежника и пролежал там десять дней между жизнью и смертью. Если бы не туша карибу, конечно, Мики погиб бы. Но каждый день, а иногда и через день он с трудом подползал к ней и проглатывал несколько кусочков мяса. Прошло почти две недели, прежде чем ноги снова начали служить ему. На пятнадцатый день он приплелся к хижине.

Едва Мики вышел на вырубку, как его охватило ощущение беды. Хижина стояла на прежнем месте. Она как будто была совсем такой, как пятнадцать дней назад. Но над трубой не вился дымок, а окна заросли густым слоем пушистого инея. Снег вокруг хижины был белым, как чистая простыня, и его белизну не нарушал ни единый след. Мики нерешительно направился к двери. И там тоже не было следов. Ветер намел у порога высокий сугроб. Мики взвизгнул и заскребся в дверь. Ему ответила только тишина. Из хижины не донеслось ни единого звука.

Мики вернулся в лес и начал ждать. Он ждал до вечера и время от времени подходил к двери и вновь обнюхивал ее, проверяя, не ошибся ли он. С наступлением темноты он вырыл ямку в снегу возле двери и пролежал в этом логовище всю ночь. Наконец занялся серый и унылый рассвет. Но из трубы не повалил дым, и за бревенчатыми стенами по-прежнему царила нерушимая тишина. Тогда Мики наконец понял, что Чэллонер, Нанетта и малышка покинули хижину.

Однако он не потерял надежды. Он перестал слушать под дверью – теперь он ждал, что знакомые голоса донесутся до него откуда-нибудь из леса, и то и дело обводил взглядом опушку. Он даже отправился на розыски и обследовал лес то с одной стороны хижины, то с другой, тщетно принюхиваясь к нетронутому снегу и ловя ветер чуткими ноздрями. Под вечер, уныло опустив хвост, он затрусил в чащу, чтобы поймать на ужин кролика. Поев, он вернулся к хижине и улегся спать в ту же ямку возле двери. Третий день и третью ночь он тоже провел возле хижины и в эту третью ночь услышал волчий вой, далеко разносившийся под чистым звездным небом. И впервые за все это время Мики завыл – тоскливо и жалобно. Он вовсе не отвечал волкам – он звал хозяина, Нанетту и малышку, и в его голосе слышались горе и тоскливая безнадежность.

Никогда еще Мики не ощущал себя таким одиноким. И его собачьему мозгу представлялось, будто все, что он видел и чувствовал в течение последних недель, было сном, а теперь он очнулся и вновь обнаружил вокруг себя все тот же враждебный лесной мир, полный опасностей и неизбывного одиночества, – мир, где нет дружбы, а есть только нескончаемая, отчаянная борьба за существование. Инстинкты, притупившиеся было за время его пребывания в хижине, вновь обрели силу и остроту. Теперь его опять ни на минуту не оставляло волнующее ощущение постоянных опасностей, которые грозят тому, кто бродит по лесу в одиночку, к нему вернулась осторожность, и на четвертый день он уже крался по вырубке, как волк.

На пятую ночь он не лег спать в ямке у двери, а ушел в лес и в миле от хижины отыскал подходящую для ночлега кучу бурелома. До утра его мучили тревожные сны. Но ему не снились Чэллонер, Нанетта и малышка или драка в Форт О’Год и все то новое и непонятное, что он там видел. Нет, во сне он бродил у каменистой вершины холма, занесенной глубоким снегом, и забирался в темную, безмолвную пещеру. Вновь он старался разбудить своего брата и товарища по летним странствованиям – Нееву, черного медведя, ощущал теплоту его тела и слышал, как тот сонно ворчит, не желая просыпаться. А потом он вновь пережил во сне схватку среди кустов черной смородины и вместе с Неевой улепетывал во весь дух от разъяренной медведицы, которая вторглась в их овражек.

Внезапно Мики проснулся – он весь дрожал, его мышцы были напряжены. Он зарычал, и в темноте его глаза горели, как два огненные шарика. В черной яме под перепутанными ветками он тихонько и призывно заскулил, а потом долго прислушивался, не ответит ли Неева.

Еще целый месяц после этой ночи Мики рыскал вблизи хижины. И каждый день он хотя бы один раз обследовал вырубку, а иногда забегал туда и ночью. Но тем не менее его мысли все чаще занимал Неева. Начало марта ознаменовалось тики-свао – большой оттепелью. Целую неделю солнце ярко сияло в безоблачном небе. Воздух стал теплым, снег проваливался под ногами, а на южных склонах холмов сугробы быстро таяли, растекаясь стремительными журчащими ручейками, или миниатюрными лавинами обрушивались вниз на дно оврагов. Мир был проникнут новым радостным возбуждением – близилась весна. И в душе Мики начала медленно пробуждаться новая надежда, рождавшаяся из новых впечатлений и нового зова инстинктов, – он вдруг почувствовал, что Неева должен вот-вот проснуться.

Эта мысль возникала у него, словно подсказанная кем-то со стороны. Об этом пели ему ручейки, которые, журча, пробирались по снегу и с каждым днем становились все шире и глубже, об этом шептал ему теплый ветер, совсем не похожий на свирепые леденящие ветры зимы, об этом говорили ему обновленные весенние запахи леса и сладкое благоухание оттаивающей земли. И он испытывал неодолимое возбуждение, он слышал зов, он знал: Неева должен вот-вот проснуться.

Мики ответил на зов – остановить его можно было бы, только пустив в ход силу. Однако он не побежал к холму Неевы прямо, так, как побежал из лагеря Чэллонера к хижине, где жила Нанетта с малышкой. Тогда он твердо знал, куда и зачем бежит, – тогда его влекла ясная и легкодостижимая цель. Но теперь манящий зов не воплощался в реальные образы. Вот почему, направившись на запад, первые два-три дня Мики петлял по лесу и часто подолгу задерживался на одном месте. Затем он вдруг решительно побежал прямо вперед и не останавливался, пока на рассвете пятого дня не достиг опушки – перед ним расстилалась широкая безлесная равнина, которую пересекала гряда холмов. Мики сел и долго смотрел на равнину.

Когда он продолжил путь, образ Неевы в его мозгу с каждым шагом становился все более четким и ясным. Ему уже казалось, будто он ушел от этой гряды всего только накануне. Холмы тогда были засыпаны снегом и землю окутывали серые страшные сумерки. А теперь сугробов почти не осталось, солнце светило ярко, а небо снова было голубым. Мики продолжал уверенно бежать к знакомому холму – он не забыл пути. Особого волнения он не испытывал, потому что утратил ощущение времени. Он спустился с этого холма вчера, а сегодня возвращается туда, что здесь особенного?

Мики направился прямо к пещере, вход в которую уже освободился от снега, сунул голову в отверстие и понюхал воздух. Ну и лежебока же этот черный лентяй! Подумать только – он все еще спит! Мики чувствовал запах Неевы, а прислушавшись, уловил даже звук его дыхания.

Перебравшись через снежный вал, который намело в устье прохода, Мики уверенно прыгнул в темноту пещеры. Он услышал негромкое сонное фырканье, а потом глубокий вдох и тут же чуть было не споткнулся о Нееву, который, как оказалось, за зиму сменил постель. Неева снова фыркнул, и Мики взвизгнул. Он ткнулся мордой в новый весенний мех Неевы и ощупью добрался до его уха. Всего-то один день прошел! И он прекрасно помнил все, что было накануне! Поэтому он укусил Нееву за ухо и негромко залаял – Неева всегда прекрасно понимал этот басистый отрывистый лай.

«Проснись же, Неева! – словно говорил он. – Проснись! Снег растаял, и погода прекрасная. Ну, проснись же!»

И Неева сладко потянулся и широко, от всей души зевнул.

24

Мешеба, старый индеец кри, сидел на залитом солнцем камне на южном склоне холма, откуда была хорошо видна вся долина. Мешеба, которого когда-то, в давние-давние дни, соплеменники прозвали Великаном, был очень стар. Он родился так давно, что в книгах факторий Компании Гудзонова залива год его рождения не значился.

Его лицо сморщилось и побурело, как старая оленья кожа, а прямые волосы, обрамлявшие смуглые впалые щеки, достигали плеч и были белы как снег. Руки у него были худые, и даже нос казался худым – это была худоба глубокой старости. Но его глаза все еще блестели, как два темных драгоценных камня, и зоркость их оставалась прежней, нисколько не уменьшившись за без малого девяносто лет.

Сидя на теплом камне, Мешеба внимательно оглядывал долину. В четверти мили за его спиной стояла старая хижина, в которой он жил один. Зима была долгой и холодной, а потому, радуясь наступлению весны, старый Мешеба взобрался на холм, чтобы погреться на солнышке и посмотреть на пробуждающиеся леса. Уже около часа его взгляд блуждал по долине словно взгляд старого, умудренного опытом сокола. В дальнем конце долины темнел старый лес из елей и кедров, между ним и холмистой грядой простирались ровные луга, еще покрытые тающим снегом, среди которого проглядывали ширящиеся пятна буровато-зеленой прошлогодней травы. С того места, где сидел Мешеба, ему был хорошо виден крутой холм, далеко вдававшийся в равнину в ста ярдах от него. Холм этот сам по себе не интересовал старого индейца, но он заслонял от его взгляда значительную часть долины.

Весь этот час Мешеба просидел неподвижно, посасывая черную трубку, из которой вился еле заметный сизый дымок. За это время он успел увидеть немало всякого зверья. В полумиле от его холма из леса вышло небольшое стадо карибу, а потом скрылось в кустарнике совсем неподалеку от него. Но старый индеец не почувствовал былого охотничьего азарта, а к тому же в хижине у него хранился достаточный запас свежего мяса. Затем он заметил вдалеке безрогого лося, такого нескладного и забавного в своем весеннем безобразии, что пергаментные губы Мешебы на мгновение раздвинулись в веселой улыбке, и он негромко и одобрительно хмыкнул, – несмотря на свой возраст, Мешеба полностью сохранил чувство юмора. Потом он увидел волка и два раза лисицу, а теперь его взгляд был устремлен на орла, парившего высоко над его головой. Орел представлял собой легкую мишень, но старый индеец ни за что на свете не стал бы стрелять в гордую птицу: они были давними знакомыми, и из года в год, когда наступала весна, Мешеба видел этого орла в солнечном небе. Поэтому он одобрительно хмыкнул, радуясь, что Уписк не погиб во время зимних холодов.

– Мы оба прожили долгую жизнь, Уписк, – пробормотал он, – и, наверное, нам суждено умереть вместе. Мы много раз встречали весну, и скоро для нас должна навеки настать черная, непроглядная зима.

Индеец медленно отвел глаза от орла, и его взгляд случайно упал на крутой холм, заслонявший от него часть долины. Внезапно его сердце сильно забилось, он вынул трубку изо рта и уставился на холм неподвижным взглядом каменной статуи.

На плоском уступе, залитом солнечным светом, не более чем в ста шагах от него, стоял молодой черный медведь. В ласковых лучах полуденного солнца весенний мех медведя блестел как полированное черное дерево. Но ошеломило Мешебу вовсе не внезапное появление медведя. Нет, старый индеец с изумлением уставился на другого зверя, который стоял рядом с Вакайо, – это был не другой медведь, а… огромный волк. Медленным движением старик поднял худую руку и протер глаза в полной уверенности, что они его обманывают. За восемьдесят с лишним лет, которые он прожил в лесах, Мешеба ни разу не видел, чтобы волк и медведь дружили. Природа создала их заклятыми врагами, и они с рождения питают друг к другу неутолимую ненависть. Вот почему Мешеба некоторое время думал, что у него мутится в глазах. Но потом он убедился, что действительно стал свидетелем чуда; второй зверь повернулся к нему боком, и у старика не осталось никаких сомнений – это и в самом деле был волк! Широкогрудый, крупнокостый, он доставал Вакайо, медведю, до плеча. Огромный волк, лобастый и…

Сердце Мешебы снова забилось сильнее – он посмотрел на хвост таинственного зверя. У волка весной хвост бывает большим и пушистым, а у этого зверя шерсть на хвосте была короткой и плотно прилегала к коже!

– О-о! – пробормотал Мешеба еле слышно. – Это собака!

Он начал тихонько отодвигаться назад, – со стороны могло бы показаться, будто он съеживается, сохраняя полную неподвижность. Его ружье было прислонено к камню сзади, так, что он не мог до него сразу дотянуться.

А в ста шагах от старого индейца на уступе стояли Неева и Мики и щурились от яркого солнца. Позади них темнело входное отверстие пещеры, в которой Неева проспал все зимние месяцы. Мики никак не мог разрешить одну непонятную загадку. Ему казалось, что он оставил лентяя Нееву спать в пещере только вчера, – долгая, тяжкая зима, которая принесла ему столько испытаний, отодвинулась куда-то вдаль, словно ее и вовсе не было. И вдруг оказалось, что Неева за это короткое время ужасно вырос. Дело в том, что все четыре месяца, которые Неева проспал, он продолжал расти и был теперь в полтора раза больше, чем осенью. Если бы Мики умел говорить на языке кри и если бы Мешеба дал ему время изложить свои сомнения, он, вероятно, произнес бы примерно такую речь:

«Видите ли, мистер индеец, – сказал бы он, – этот медвежонок и я подружились, еще когда мы были совсем малышами. Человек по фамилии Чэллонер связал нас одной веревкой, когда Неева – вот этот самый медведь – был не больше вашей головы… Как мы царапались и кусались, пока не узнали друг друга по-настоящему! Ну а потом мы свалились в реку и с тех пор бродили по лесу вместе, как братья. За лето у нас было много разных приключений, и смешных, и опасных, а когда настали холода, Неева отыскал вон ту дыру в земле и проспал, бездельник, всю зиму! Про то, что мне довелось пережить за эту зиму, я говорить не стану, хотя много всякого было! Ну а как потеплело, я почувствовал, что Неева, пожалуй, выспался и пора бы ему, лежебоке, продрать глаза. Вот я и вернулся сюда. Теперь мы опять вместе. Только… объясните мне, пожалуйста, одно: почему Неева такой большой?»

Возможно, Мики изложил бы свои мысли как-нибудь иначе, но, во всяком случае, в этот момент они были заняты именно неожиданным превращением Неевы из маленького медвежонка в большого медведя. Впрочем, Мешеба, вместо того чтобы выслушивать его объяснения, все равно потянулся бы за ружьем. А Неева тем временем, подняв коричневый нос, нюхал ветер и вскоре уловил в нем какой-то неизвестный ему запах. Из всех троих только Неева в эту минуту ничему не удивлялся. Когда он четыре с половиной месяца назад погрузился в спячку, Мики был рядом с ним, и сегодня, когда он проснулся, Мики по-прежнему был рядом с ним. А они с Мики и до этого много раз засыпали бок о бок и, просыпаясь, вместе встречали новый день. Ведь Неева и не подозревал, что они не виделись четыре с половиной месяца; ему представлялось, что с того времени, как он заснул, прошла всего одна ночь.

И Нееву теперь тревожил только непонятный запах, который доносил до него теплый ветерок. Инстинктивно он почувствовал в этом запахе какую-то угрозу и решил, что на всякий случай им будет полезнее убраться куда-нибудь подальше от этого подозрительного места. Поэтому он затрусил прочь, предупредив Мики тревожным «уф!». И когда Мешеба выглянул из-за камня, рассчитывая на легкий выстрел, он увидел, что странная пара исчезает среди деревьев. Почти не целясь, он поспешно выстрелил им вслед.

Грохот выстрела и зловещий свист пули вызвали как у Неевы, так и у Мики множество страшных воспоминаний; Неева, прижав уши и выгнув спину, припустил своим особым галопом, и почти милю Мики приходилось всерьез напрягать силы, чтобы не отстать от приятеля. Затем Неева остановился, тяжело переводя дух. Он ведь ничего не ел почти треть года, а кроме того, ослабел от долгой неподвижности, и такая пробежка чуть было не прикончила его. Прошло несколько минут, прежде чем он оправился настолько, что сумел фыркнуть. Мики использовал эти минуты на то, чтобы тщательно обнюхать Нееву от морды до хвоста. По-видимому, результат этого осмотра вполне его удовлетворил: кончив его, он заливисто затявкал и, забыв про то, что он уже совсем взрослый, принялся в неуемном восторге прыгать вокруг Неевы.

«Зимой мне было очень трудно и грустно одному, и я страшно рад, что мы опять вместе, – говорили его буйные прыжки. – Ну, чем мы сейчас займемся? Пойдем поохотимся?»

Видимо, Неева думал о том же самом, так как он повернулся, деловито спустился в долину прямо к небольшому болотцу и начал разыскивать съедобные корни и траву. Роясь в земле, он добродушно похрюкивал, совсем как тогда, когда был маленьким медвежонком. И Мики, рыскавший поблизости, почувствовал, что долгие месяцы одиночества и правда остались позади.

25

Мики и Неева – особенно Неева – не видели ничего странного в том, что они снова были вместе и что их дружба осталась такой же, какой была. Хотя за месяцы зимней спячки Неева сильно вырос, его воспоминания и образы, жившие в его мозгу, не изменились. Ему не пришлось пережить ни одного из тех ошеломительных событий, которые выпали этой зимой на долю Мики, а потому именно Неева воспринял возобновление их прежних отношений как нечто само собой разумеющееся. Он продолжал усердно разыскивать съедобные корни, как будто этих четырех с половиной зимних месяцев и вовсе не было, а когда несколько утолил первый голод, то совсем как прежде оглянулся на Мики, словно спрашивая, что они будут делать дальше. И Мики тоже вернулся к прежним привычкам с такой легкостью, как будто их разлука продолжалась не больше недели. Возможно, он попытался растолковать Нееве, что произошло с ним за эту зиму. Ему, конечно, хотелось рассказать своему другу о том, при каких странных обстоятельствах он встретил Чэллонера, своего первого хозяина, и как опять его потерял. И о том, как он познакомился с Нанеттой и ее дочерью, маленькой Нанеттой, и как провел с ними несколько недель и полюбил их больше всего на свете.

Вот почему его тянуло на северо-восток – туда, где стояла хижина, в которой прежде жила Нанетта с малышкой, и именно к этой хижине он потихоньку вел Нееву в первые полмесяца их возобновившихся совместных странствований. Вперед они продвигались медленно, главным образом потому, что весенний аппетит Неевы был поистине неутолим, и девять десятых своего бодрствования молодой медведь посвящал насыщению, в невероятных количествах пожирая съедобные корни, набухающие почки и траву. А Мики в течение первой недели не раз совсем отчаивался и решал навсегда бросить охоту: как-то он поймал пять кроликов, а Неева съел из них четырех и захрюкал, свинья эдакая, требуя еще!

Если Мики не переставал дивиться обжорству Неевы год назад, когда он был еще щенком, а Неева – маленьким медвежонком, то теперь он даже потерял способность удивляться, потому что, когда дело доходило до еды, Нееву можно было сравнить только с бездонным колодцем. А в остальном он полностью сохранил свой добродушный нрав, и они по-прежнему часто затевали веселую возню, хотя теперь силы их были далеко не равны – Неева весил чуть ли не вдвое больше, чем Мики. Он очень быстро научился пользоваться своим преимуществом в весе: улучив момент, он внезапно наваливался на Мики, прижимал его к земле всей тяжестью своего толстого мохнатого тела и обхватывал передними лапами, так что Мики не мог пошевелиться. Иногда Неева, сжав Мики в могучем объятии, перекатывался с ним на спину, и оба рычали и рявкали, словно вели борьбу не на жизнь, а на смерть. Эта игра очень нравилась Мики, хотя верх в ней в буквальном смысле слова всегда оставался за Неевой, но потом в один прекрасный день они затеяли возню на краю обрыва и в конце концов свалились на дно оврага лавиной мелькающих медвежьих и собачьих лап. После этого Неева надолго оставил привычку кататься по земле, торжествуя победу над беспомощным противником. Впрочем, если Мики надоедало играть, ему достаточно было куснуть Нееву своими длинными клыками, и медведь тотчас отпускал его и быстро вскакивал с земли – к зубам Мики он питал самое глубокое уважение.

Однако больше всего Мики любил, когда Неева затевал драку, встав на задние лапы, словно человек. Вот тогда они оба отводили душу. Зато его по-прежнему выводила из себя манера Неевы среди бела дня залезать на дерево и устраиваться там спать.

Начиналась уже третья неделя их странствований, когда они наконец добрались до хижины Нанетты. Она осталась точно такой же, какой Мики видел ее в последний раз, и когда они с Неевой оглядели вырубку, притаившись за кустами, его хвост уныло повис. Над трубой не поднимался дым, и не было заметно никаких других признаков жизни. Только стекло в окошке было теперь разбито – возможно, какому-нибудь любопытному медведю или росомахе захотелось узнать, что находится внутри заброшенного человеческого жилья. Мики подошел к окошку, встал на задние лапы, сунул морду в дыру и понюхал воздух. Запах Нанетты еще не исчез, но стал еле различимым. А больше там ничего от нее не осталось. Комната была пуста, если не считать плиты, стола и грубо сколоченной скамьи. Все остальное исчезло.

Еще около получаса Мики не отходил от хижины и то и дело вставал у окна на задние лапы, пока Нееву наконец не разобрало любопытство и он не последовал примеру приятеля. Неева тоже уловил слабый запах, еще таившийся в хижине, и долго принюхивался. Чем-то этот запах напоминал тот, который его ноздри уловили, когда он, только что покинув берлогу, стоял с Мики на залитом солнцем уступе. И все-таки это были разные запахи: запах в хижине казался менее навязчивым и далеко не таким противным.

Целый месяц Мики не желал уходить из окрестностей хижины. Его удерживало тут смутное, но властное чувство, которое он не был способен понять, а тем более проанализировать. Некоторое время Неева добродушно мирился с необъяснимым капризом приятеля. Потом ему надоело бродить по одним и тем же местам: рассердившись, он обиженно ушел и три дня странствовал в одиночестве. Мики вынужден был во имя дружбы последовать за ним. Время созревания ягод – начало июля – застало их на границе области, где родился Неева, в шестидесяти милях к северо-западу от хижины.

Но это было лето бебе нак ам геда – лето засух и пожаров, а потому ягод было совсем мало. Уже в середине июля леса начало окутывать сероватое дрожащее марево. В течение трех недель не выпало ни одного дождя. Даже ночи были жаркими и сухими. Каждый день все факторы в этих местах обводили окрестности тревожным взглядом, а к первому августа служащие на факториях индейцы принялись систематически обходить ближние леса, проверяя, не занялся ли где-нибудь пожар. Лесные жители, еще не покинувшие свои хижины и типи, были начеку и днем и ночью. Утром, в полдень и на закате они влезали на высокие деревья и вглядывались в мутное, колышущееся марево – не клубится ли над чащей дым? День за днем дул ровный и устойчивый юго-западный ветер. Он был сухим и жгучим, словно приносился в северные леса из раскаленных экваториальных пустынь. Ягоды засыхали на кустах, рябина сморщилась и завяла, не успев созреть. Ручьи иссякали, болота превращались в унылые торфяные пустоши, а листья на тополях уже не шуршали весело на ветру, а безжизненно свисали с веток. Лесным жителям лишь раз в тридцать – сорок лет доводится видеть, как тополиные листья свертываются в сухие трубочки и облетают, спаленные безжалостным летним солнцем. Такое увядание листьев индейцы называют кискевахун – предупреждение об опасности. Вянущие листья предупреждают не только о возможной гибели в бушующем море огня, но и о том, что зимой дичи и пушного зверя будет мало, а именно это самая страшная беда для охотников и трапперов.

Пятое августа застало Нееву и Мики на большом высыхающем болоте. В низинах духота была особенно невыносимой. Друзья брели по краю глубокой черной рытвины, которая всего месяц назад была руслом полноводной речки, а теперь производила такое же гнетущее впечатление, как и сама эта тягостная жара. Неева высунул длинный красный язык, а Мики дышал так тяжело, что бока у него вздымались и опадали, словно кузнечные мехи. Солнца не было видно, потому что его лучи не могли пробиться сквозь зловещий багровый туман, затягивавший небо и сгущавшийся с каждым часом. Мики и Неева находились во впадине, к тому же густо поросшей кустами, и потому не сразу заметили возникшую над лесом черную тучу. Туда до них не доносился раздававшийся в нескольких милях от болота громовой топот копыт и треск веток, ломающихся под напором тяжелых тел, – это спасались от смертоносного огня лоси, карибу и другие травоядные. Но друзья ничего не подозревали и продолжали неторопливо брести через пересохшее болото. День уже начинал клониться к вечеру, когда они наконец выбрались из низины и поднялись по еще зеленому склону холма. До этих пор ни Нееве, ни Мики не приходилось сталкиваться с ужасами лесного пожара – они вообще не имели ни малейшего представления о том, что это такое. Тем не менее едва они добрались до вершины, как сразу же поняли, что происходит. В их мозгу и в мышцах пробудился инстинкт, родившийся из опыта, накопленного тысячами прошлых поколений: окружающий мир находился во власти искутао – огня! На востоке, на юге, на западе леса скрывала непроницаемая пелена, подобная ночной тьме, а к противоположному краю болота, из которого Неева и Мики только что вышли, уже подбирались первые языки пламени.

Теперь, когда они поднялись на холм, они почувствовали палящее дыхание ветра, дувшего с той стороны. И вместе с ветром до них донесся глухой низкий рев, напоминавший далекий грохот водопада. Медведь и собака застыли на месте, пытаясь сообразить, что происходит, пытаясь осознать, какая реальная угроза скрывается за смутным предостережением инстинкта. Неева, как все его сородичи, был близорук и не видел ни дыма, надвигавшегося на них темным смерчем, ни огня, подползающего к болоту. Но в отличие от зрения обоняние у него было отличное: его нос сморщился гармоникой, и он даже раньше, чем Мики, понял, что надо бежать со всех ног, спасаясь от гибели. А Мики, зоркостью не уступавший ястребу, стоял не двигаясь, как завороженный.

Рев стал громче. Теперь он, казалось, надвигался на них со всех сторон. Но пепел, первый предвестник приближающегося огня, а затем дым налетели на них с юга. Только тогда Мики с жалобным, растерянным визгом повернулся и побежал. Однако роль вожака теперь играл Неева – Неева, чьи предки на протяжении неисчислимых веков десятки тысяч раз убегали от огненной смерти. В эту минуту острота зрения была ему ни к чему. Он и так знал, что следует делать. Он знал, какая опасность надвигается на него сзади и с боков, знал, где лежит единственный путь к спасению. Обоняние и все остальные чувства твердили ему, что вокруг – смерть. Дважды Мики пытался повернуть на восток, но Неева, упрямо прижав уши к голове, продолжал бежать на север. Трижды Мики останавливался, намереваясь встретить лицом к лицу настигающую их опасность, но Неева ни разу даже не замедлил бега. Прямо на север… на север… на север – к плоскогорьям, к большим озерам и рекам, к открытым равнинам.

Они бежали не одни. Мимо, обгоняя их с быстротой ветра, промчался большой карибу. «Беги быстро, быстро, быстро! – кричал инстинкт Неевы. – Но не надрываясь! Карибу бежит быстрее огня, но его сил хватит ненадолго, он упадет, и огонь сожрет его. Беги быстро, но не надрываясь!»

И Неева продолжал бежать своей обычной переваливающейся рысью, не убыстряя шага.

Их дорогу пересек лось. Он спотыкался и хрипел так, словно ему перерезали горло. Его бока были сильно обожжены, и, обезумев от боли, он вырвался из хватки огня, надвигавшегося с запада, только для того, чтобы слепо ринуться в стену пламени на востоке.

Позади них по обеим сторонам огонь бушевал с неумолимой яростью. Маленькие зверьки пытались укрыться от этого беспощадного врага в привычных убежищах – в дуплах, под кучами валежника, среди густых древесных ветвей, в норах, – но смерть настигала их и там. Кролики, куницы, пеканы, норки, горностаи, совы гибли, не издавая ни звука, и только барсуки жалобно кричали, как маленькие дети.

Огонь ревел, словно океан в бурю, смолистые вершины елей и кедров мгновенно вспыхивали гигантскими факелами. Пожар несся по хвойным лесам, как ураган, и спастись от него бегством было невозможно никому – ни зверю, ни человеку. Для тех, кого настигали огненные валы, оставалась только одна надежда, воплощавшаяся в безмолвном крике, который словно оглашал горящие леса: «Вода! Скорее, скорее к воде!» Только вода обещала спасение, обещала жизнь, и каждое озеро превращалось в приют самых разных зверей: в грозный час общей гибели исконная вражда, кровожадность, ненависть, страх – все это было забыто, и дикие обитатели глухих дебрей жались друг к другу, как братья.

К такому-то озеру и привели Нееву инстинкт и чутье, которые становились все острее по мере того, как огненная стена постепенно настигала беглецов. Мики же, наоборот, совсем растерялся, все его чувства притупились, ноздри были полны только запаха огня, и он следовал за Неевой со слепой покорностью. Пожар уже бушевал на западном берегу озера, и вода буквально кишела разным зверьем. Озеро было не очень большим и совсем круглым. Его поперечник не превышал двухсот ярдов. Почти на самой его середине собрались лоси и карибу. Их было десятка два. Некоторые плавали, но большинство просто стояло на дне, и над водой виднелись только их рогатые головы. Вокруг беспорядочно плавали другие животные, чьи ноги были покороче, – вернее, они даже не плавали, а только еле-еле загребали лапами, чтобы не утонуть. У самой воды, где Неева и Мики на мгновение остановились, топтался большой дикобраз. Он сердито фыркал и хрюкал, словно ругая всех и вся за то, что ему не дали спокойно пообедать. Секунду спустя он вошел в воду. В нескольких шагах дальше по берегу пекан и лисица припали к песку возле самой воды, словно им не хотелось мочить свой драгоценный мех и они намерены были прыгнуть в озеро только в самую последнюю минуту, когда их уже опалит жгучее дыхание огненной смерти. И тут, словно вестница этой смерти, на берег с трудом выбралась вторая лисица, с которой ручьями стекала вода, – она только что переплыла озеро, так как на противоположном берегу уже колыхалась сплошная стена пламени. Но если эта лисица рассчитывала найти спасение на восточном берегу, то старый медведь, который был вдвое больше Неевы, по-видимому, не разделял ее надежды: во всяком случае, он, с треском вырвавшись из кустов, стремглав кинулся в озеро и поплыл прямо к западному берегу. На мелководье бродили, барахтались, плавали куницы, красноглазые горностаи, норки, кролики, белки, суслики и всевозможные мыши. Наконец Неева медленно вошел в воду и очутился среди зверьков, которыми еще недавно с большим удовольствием закусил бы. Но теперь он не обращал на них ни малейшего внимания.

Мики следовал за своим другом, пока вода не дошла ему до шеи. Тогда он остановился. Огонь был уже совсем близко и мчался к озеру со стремительностью скаковой лошади. Из-за вершин еще целых деревьев на озеро обрушилось черное облако дыма и пепла. Через несколько минут все было поглощено непроницаемым жарким мраком, в глубинах которого начали раздаваться дикие, пронзительные звуки: лосенок отчаянно звал мать, а она отвечала ему испуганным мычанием, тоскливо выл волк, в ужасе тявкала лисица, и, заглушая все остальные голоса, исступленно кричали две гагары, чье гнездо исчезло в огне.

Кашляя от густого дыма, чувствуя на морде опаляющий жар пламени, Неева фырканьем позвал Мики и повернул к середине озера. Мики ответил ему коротким визгом и поплыл за своим большим черным братом, касаясь мордой его бока. На середине озера Неева последовал примеру тех, кто добрался туда раньше него, и почти перестал работать лапами. Однако костлявый Мики, которого не поддерживал на поверхности толстый слой жира, не мог просто лечь на воду, как это сделал его приятель, и продолжал плавать, описывая круги около Неевы. Потом ему в голову пришла удачная мысль, и, приблизившись к медведю вплотную, он оперся на его плечо передними лапами.

К этому времени озеро уже было опоясано огнем со всех сторон. Языки пламени взвивались высоко в воздух над смолистыми вершинами. От рева огня можно было оглохнуть, и все остальные звуки тонули в нем. Жар был нестерпимым: в течение нескольких ужасных минут Мики казалось, что он вдыхает не воздух, а огонь. Неева каждые две-три секунды окунал голову в воду, но инстинкт мешал Мики последовать его примеру. Подобно волку, лисе, пекану и рыси, он скорее умер бы, чем погрузился бы в воду с головой.

Огонь унесся дальше так же быстро, как налетел, и его оглушительный рев вновь превратился в отдаленный рокочущий гул, но от зеленых деревьев по берегам озера остались только черные, обугленные скелеты.

Уцелевшие звери медленно подплывали к черным, дымящимся берегам. Из тех, кто искал спасения в озере, выжило не больше половины. Многие погибли, и в том числе все дикобразы, никуда не годные пловцы.

Возле берега жар по-прежнему был нестерпимым, и тлеющие угли не угасали еще очень долго. Весь остаток дня и всю ночь спасшиеся звери провели на мелководье, но ни один хищник не напал на беззащитного соседа. Общая беда уравняла и примирила их всех.

Перед рассветом пришло неожиданное облегчение. Начался сильный ливень, и когда первые лучи солнца пробились сквозь серые тучи, в озере и на его берегах виднелись только трупы погибших животных. Те, кому удалось уцелеть, вернулись в свои опустошенные леса, и в их числе были Мики с Неевой.

26

Еще много дней после Большого Пожара Мики продолжал покорно следовать за Неевой. Места, которые он так хорошо знал прежде, превратились в черную, безжизненную пустыню, и он понятия не имел, в какой стороне следует искать уцелевшие леса. Если бы это был обычный небольшой пал, Мики, конечно, и сам сумел бы без большого труда выбраться из царства золы и пепла, но этот пожар опустошил многие сотни квадратных миль, и половина зверей, укрывшихся от огня в озерах и реках, была теперь обречена на голодную смерть.

Но в эту половину не входили ни Неева, ни все его сородичи. С той же уверенностью, с какой он во время пожара нашел спасительное озеро, черный медведь выбрал теперь кратчайший путь к границе гари. На этот раз он направился на северо-запад, ни на шаг не отклоняясь от прямой линии. Если они натыкались на озеро, Неева обходил его по берегу и продолжал путь точно напротив того места, с которого он начал обход. Он шел и шел вперед, не только днем, но и ночью, лишь изредка останавливаясь, чтобы перевести дух, и на рассвете второго дня Мики еле волочил ноги – он устал даже больше своего друга.

Впрочем, судя по всему, они уже добрались до тех мест, где сила пожара начинала уменьшаться. Там и сям среди гари зеленели болотца, рощицы, полоски травы, пощаженные огнем. В этих оазисах среди черной пустыни Нееву и Мики ждал сытный завтрак, потому что вся окрестная дичь сбегалась под защиту уцелевших деревьев, которые, вероятно, вставали из огненного моря, как островки. Однако впервые за все время их знакомства Неева не прельстился изобилием еды и не пожелал остаться у гостеприимного болотца. И на шестой день от озера, в котором они спаслись от огня, их отделяла уже добрая сотня миль.

Теперь пожарище осталось позади, и они очутились в прекрасном краю могучих лесов, широких равнин и сотен озер и рек. Невысокие гряды холмов, пересекавшие равнины, были отличными охотничьими угодьями. Изобилие водных потоков, струившихся между холмами и соединявших озера в одну огромную цепь, спасло эти края от засухи, от которой так пострадали более южные области страны.

Мики и Неева остались в этих благодатных местах и через месяц снова стали толстыми и позабыли недавние невзгоды.

Затем, как-то в начале сентября, они наткнулись у болота на странное сооружение. Сначала Мики подумал, что это хижина, но только он никогда еще не видел таких маленьких хижин. Неизвестное сооружение было не намного больше, чем та клетка из жердей, в которую его запирал Лебо, однако тут вместо жердей были толстые бревна, скрепленные между собой так искусно, что никто не мог бы их разбросать. Между бревнами оставались широкие щели, а с одной стороны зияло большое отверстие, по-видимому, заменявшее дверь. Из непонятного сооружения доносился сильный запах испорченной рыбы. Мики этот запах показался на редкость противным, но Неева просто упивался им и не пожелал уйти от этого места, несмотря на все попытки Мики увести его. В конце концов, негодуя на низменные вкусы своего друга, Мики обиженно отправился на охоту один. Однако прошло еще довольно много времени, прежде чем Неева осмелился просунуть в отверстие голову и плечи. Там стояло такое рыбье благоухание, что его маленькие глазки заблестели от восторга. Он осторожно шагнул вперед, – теперь он был уже со всех сторон окружен бревнами. Однако ничего не случилось. Неева увидел аппетитную кучу рыбы, сваленной позади тоненькой наклонной жерди. Чтобы достать рыбу, надо было навалиться на жердь. Он неторопливо придвинулся к ней, налег на нее грудью, и…

Бум!

Неева оглянулся как на выстрел. Отверстие, через которое он сюда вошел, исчезло. Надавив на жердь, он освободил подъемную дверь из толстых бревен, подвешенную над входом, и теперь оказался в плену. Однако Неева сохранил полное спокойствие и хладнокровие, возможно потому, что щели между бревнами были очень широкие и он надеялся протиснуться сквозь одну из них наружу. И вот, несколько раз потянув ноздрями воздух, он принялся лакомиться рыбой. Это занятие настолько его увлекло, что он даже не заметил, как из густого ельника в нескольких шагах от ловушки выглянул индеец, посмотрел на него и сразу же снова скрылся.

Полчаса спустя этот индеец вышел на вырубку, где стояли только что выстроенные дома новой фактории. Индеец направился прямо к зданию склада. Там, в конторе, где на полу лежал пушистый меховой ковер, какой-то мужчина разговаривал с женщиной и нежно держал ее за руки. Увидев их, индеец снисходительно усмехнулся. В окрестностях фактории Лак-Бен эту парочку не называли иначе как сакехевавин – влюбленные. Он был среди гостей на их свадьбе – они созвали на нее всех ближних и дальних соседей и устроили настоящий пир.

Когда индеец вошел, женщина приветливо улыбнулась ему. Она была настоящей красавицей. Ее глаза сияли, на щеках играл легкий румянец. Индеец дружески улыбнулся в ответ.

– Мы поймали медведя, – сказал он. – Только это напао (самец), а не медведица с медвежонком, Нанетта.

Чэллонер улыбнулся.

– Ну и не везет же тебе, Нанетта! – сказал он. – А я-то думал, что раздобыть для тебя медвежонка будет очень просто. И вот вместо этого – взрослый медведь! Придется выпустить его, Мотег. Шкура у него в такое время года никуда не годится. Хочешь пойти с нами, Нанетта, и посмотреть, как мы его освободим?

Она кивнула и весело рассмеялась:

– Да, конечно! Это будет очень интересно – бедняга, наверное, совсем перепугался.

Чэллонер шел впереди с топором в руке, за ним Нанетта. Мотег завершал шествие, на всякий случай держа ружье наготове. В ельнике Чэллонер осторожно срубил несколько веток, чтобы Нанетта могла без помех рассмотреть клетку и пленного медведя. Около минуты она затаив дыхание глядела на Нееву, который теперь в сильном возбуждении метался по своей тюрьме. Вдруг Нанетта вскрикнула, и ее пальцы больно сжали руку Чэллонера. Прежде чем он сообразил, что происходит, Нанетта раздвинула ветки и выбежала из ельника.

Возле ловушки лежал Мики, не покинувший друга в час беды. Он старался прокопать ход под нижним бревном и успел так измучиться, что ничего не слышал и не чуял. Нанетту он заметил, только когда она была в десяти шагах от него. Мики присел на задние лапы, в горле у него встал комок, мешая ему дышать. Несколько секунд он сохранял неподвижность, не спуская с Нанетты пристального взгляда. Затем, восторженно взвизгнув, он прыгнул к ней. Чэллонер с испуганным воплем выскочил из ельника, занеся топор над головой. Но прежде чем топор опустился, Мики уже обнимался с Нанеттой, а Чэллонер уронил от удивления свое оружие и громко ахнул:

– Мики!

Мотег с удивлением смотрел, как новый фактор и его жена радостно гладят и тискают непонятного дикого зверя, в которого он, не задумываясь, выстрелил бы, если бы неожиданно встретился с ним на лесной тропе.

От радости Нанетта и Чэллонер совсем забыли про медведя в ловушке. Да и Мики, ошалевший от восторга при виде своего хозяина и хозяйки, тоже забыл про приятеля. Однако когда Неева напомнил им всем о себе, испустив громкое «уф!», Мики молнией бросился к бревнам, обнюхал нос Неевы, просунутый между бревнами, и отчаянно завилял хвостом, стараясь объяснить медведю, какое произошло чудо.

Чэллонера внезапно осенила невероятная догадка. Он медленно приблизился к огромному черному зверю в ловушке. С каким медведем мог подружиться Мики, как не с медвежонком, которого он поймал почти полтора года назад? Чэллонер перевел дух и внимательно осмотрел странных друзей. Мики ласково лизал коричневый нос, просунутый между бревнами! Чэллонер жестом подозвал к себе Нанетту и кивком указал на Мики с Неевой. Помолчав минуту, он сказал:

– Это тот самый медвежонок, Нанетта. Ну, тот, о котором я тебе рассказывал. Я прошлой весной застрелил его мать и связал его с Мики одной веревкой. Значит, они с тех пор так и не расставались! Теперь понятно, почему Мики убежал от нас тогда в хижине. Он вернулся к своему медведю!

Если вы отправитесь на север от Лепаса по реке Рэт или Грассбери, а потом спуститесь по Оленьей реке в Оленье озеро и поплывете вдоль его восточного берега, вы рано или поздно доберетесь до Кокрана и до фактории Лак-Бен. Это одно из самых красивых мест во всем северном крае. На факторию Лак-Бен привозят меха триста охотников и трапперов. И все они, а также их жены и дети прекрасно знают историю «ручного медведя с Лак-Бен», любимца и баловня красивой жены фактора.

Этот медведь носит блестящий ошейник и бродит на свободе в обществе гигантского пса. Ни один охотник, встретившись с ним, и не подумает выстрелить в него. Впрочем, медведь этот стал таким большим и толстым, что разлюбил далекие странствования. А потому в этих местах действует неписаный закон, запрещающий ставить медвежьи капканы и ловушки ближе пяти миль от фактории. Дело в том, что больше чем на пять миль этот медведь в леса не углубляется. Когда же наступают холода, а с ними и время долгого сна, медведь забирается в глубокий уютный погреб, который вырыли для него под складом. И зимними ночами там же, привалившись к теплому боку друга, спит и пес Мики.

Дхан Мукерджи

Хари, молодой охотник

Глава I

У порога джунглей

Вечером, когда неяркое солнце скупо освещает наш двор, я сижу на ограде лицом к лесу, опираясь спиной о бетонную стену дома; я блаженствую в прохладной тени, лениво болтая босыми ногами, и забавы ради таскаю соломины из крыши у себя над головой. Набрав пучок, я кидаю их вниз, норовя угодить в нос какой-нибудь корове или козе из стада, ждущего у ворот.

Вышла мать с глиняными подойниками. Женщина из ближней деревни, которая обычно помогает ей, заболела, и матери приходится справляться одной. Отец и два поденщика все еще в поле, а я, маленький баловень, предоставлен самому себе. Но мать, уставшая от тяжелой работы, увидев меня, сердито кричит:

– Перестань, обезьянья рожа, тиран материнского сердца! И без того крыша течет и дожди уже на носу, а ты еще нарочно делаешь дыры, чтоб нас ночью и вовсе затопило.

Я отвечаю ей смехом и больше уже не шевелюсь, только взглядом окидываю наш пыльный двор, хлев в дальнем его конце и ослепительную гладь реки, за которой, по другому берегу, далеко-далеко на север тянется зеленая стена джунглей. Стена эта живая, и мне видно, как жарко вспыхивают на солнце листья, словно угольки в очаге. Только жар у них зеленый, подумалось мне, а это еще интереснее!

Я очень люблю джунгли; с тех самых пор, как я себя помню, они были местом моих игр – жуткие, опасные и загадочные. Там кипела бурная, но незаметная жизнь. Каждая тень, каждый солнечный блик таили в себе удивительные неожиданности, и, мало того: совсем еще ребенок, я все же понимал, хотя и смутно, мудрость законов, которые правят лесным миром. В то время мне гораздо больше приходилось иметь дело со зверями, чем с людьми, и первые мои воспоминания неразрывно связаны с джунглями.

Наш дом стоял на самом краю деревни, разбросанной по берегу речушки, которая имела здесь не больше ста ярдов в ширину и ярдов восемь в глубину. До ближайших соседей было почти полмили к югу. Когда из джунглей в деревню заявлялись незваные гости – а во время засухи, до конца которой оставались считаные дни, эти волнующие посещения бывали довольно частыми, – они первым делом наведывались к нашему дому.

Я уже сказал, что джунгли начинались к северу от нас и тянулись вдоль реки, которую образовывали в двух милях выше нашего дома несколько ручьев. Звери появлялись с севера, переходя мелкие ручейки выше места их слияния, и шли в деревню по южному берегу, мимо нашего дома. Поэтому все мы с опаской поглядывали в ту сторону. Хищники всегда избирали этот путь, потому что ниже река была слишком глубока и бурлива, и к тому же жители деревни ловили здесь рыбу, так как в наших краях крокодилы не водятся.

Нередко по ночам громкий рев поднимал нас с постелей, все кидались к окнам, и я, прильнув к стеклу и напряженно прислушиваясь, ждал тигра. Рев приближался, и вся деревня замирала в тревоге. Наконец слышался долгий, протяжный вопль, словно долетавший с тонущего корабля, красивый и печальный, и все знали, что это клич голодного тигра. Вместе с этим звуком сквозь открытое окно доносился из коровника необычайный запах. Скот был надежно заперт на ночь, но, когда раздавался рев, слышный даже в глубоком погребе, запах страха, который не спутаешь ни с чем другим, выделяясь вместе с потом, проникал наружу сквозь тонкие стены хлева.

Когда всходила луна, мы видели большую черную тень, слышали ворчание и рык – это тигр крался мимо дома. Он проходил под моим окном, и глаза его то становились зелеными, то рдели в ночи, как два граната. Он понимал, что до меня ему не добраться, и исчезал. Так повторялось каждую ночь во время засухи, когда голод и жажда выгоняют диких зверей из их логовищ, и они близко подходят к людскому жилью.

В день, с которого начинается эта глава, я, мирно греясь на солнышке, и не подозревал, что, едва стемнеет, явятся гости из джунглей и начнется самая необычайная ночь из всех, какие мне пришлось пережить в этой деревне. Помнится, я даже подумал, что скоро пойдут дожди и ночные прогулки хищников прекратятся.

В действительности конец засухи был даже ближе, чем я думал. На исходе дня воздух стал густым и тяжелым, а когда мы ужинали, с верховьев реки донесся какой-то грохот. Люди, всегда окруженные враждебной природой, не в пример горожанам и всем, кто живет в безопасности, прислушиваются к каждому звуку, и отец мой сразу насторожился:

– Слышите? Это гром. Вот и начало дождей.

Оба поденщика отставили чашки с недоеденным рисом и поспешили домой. В наших краях гроза никогда не собирается долго, она налетает мгновенно. Помню, порой по небу словно разливалось целое море сажи, изрыгавшее языки пламени. Так было и в эту ночь. Для самого начала сезона это была гроза удивительной силы, но мы и не подозревали о том, что нас ждет в ближайшие дни.

Как только ливень немного утих, мы настежь открыли ставни. Темнота ожила: появилось множество светящихся точек. Это сверкали глаза диких зверей: напуганные грозой, они рыскали около дома. Мы знали, что вокруг нас крупные хищники – леопарды и волки; глаза мелких зверюшек в такую темную ночь отражают слишком мало света и поэтому невидимы. Сразу же тревожно замычали коровы в хлеву. Человек в минуту серьезной опасности немеет. Всякий, хотя бы понаслышке, знает, что от страха люди лишаются дара речи; животные же, наоборот, ревут и воют. Та же природа, которая отнимает у человека язык, заставляет их громко кричать.

После грозы с северо-востока донесся какой-то вопль. Мы не могли понять, что это такое, и на другой день я побежал в деревню послушать, что говорят люди. Оказалось, одна старуха, известная дурным характером, поссорилась со своей невесткой и перед самой грозой, не помня себя от злости, выбежала из дому. Она не вернулась. Взволнованные соседи рассказали мне, что неподалеку от дома ночевал тигр, а утром он учуял старуху, схватил ее и унес в свое логово. Все в ужасе ждали, что же будет дальше. Несколько дней в деревню доносились тихие стоны, и некоторые с мрачным юмором говорили, что это пропавшая старуха, соскучившись у тигра, просится домой. Весть об этом происшествии разнеслась далеко окрест, и до сих пор в тех краях живет поговорка о том, что свекровь с дурным нравом тигру в пасть попадет.

Был конец июля. Еще дня три дожди лили не переставая, а стоны тем временем становились все громче и громче, порой не смолкая по целым часам. Но этим дело не кончилось. В один прекрасный день недалеко от деревни показались какие-то странные существа. Сначала я подумал, что это ожившие горы. Вскоре, однако, мы сообразили, что это дикие слоны, – они шли вдоль реки, черные на фоне неба и леса. В этом не было еще ничего удивительного. Мы и раньше видели их вблизи деревни, но никогда они не шли так открыто.

В ту же ночь произошел куда более странный случай. Два леопарда, мокрые и ошалевшие, подошли так близко к нашему дому, что нельзя было выйти, и не уходили, пока не рассвело. Это отнюдь не в обычае у леопардов и тигров. Они приходят в темноте и в темноте же уходят. А часов в семь утра, когда дождь перестал и стало совсем светло, через деревню важно, как хозяин, прошел тигр. Он рычал и рявкал так грозно, что люди загоняли домой скот, запирали ворота и боялись нос высунуть на улицу. И все же один человек погиб в его зубах. Да, это было неслыханно: тигр среди бела дня загрыз человека в деревне, где было больше пятидесяти домов.

Как только он ушел, все жители высыпали на улицу. Никто не мог понять, что это за тигр. Во всяком случае, он не из числа лесных аристократов, потому что ни один порядочный тигр не имеет столь странных привычек. Обычно тигры удаляются восвояси до шести утра.

А вечером, едва село солнце и в мире воцарилась тишина, мы с ужасом увидели, что тигр возвращается. Но на этот раз он не застал нас врасплох. Мужчины собрались в нашем доме – первом, мимо которого ему предстояло пройти. За изгородью притаились двадцать человек с копьями наготове. Они подпустили тигра совсем близко, и вот он очутился в каких-нибудь двадцати шагах от дома.

Шел он так, словно дневной свет – это факел, зажженный специально, чтобы осветить ему путь. Я не только видел его, но вскоре даже разглядел цвет его шкуры, хотя на дворе быстро смеркалось. Люди, видевшие тигра только в зоологическом саду, говорят, что шкура у него полосатая, желтая с черным, но под открытым небом, где много воздуха и свет играет на шкуре, она в разное время дня выглядит по-разному. Теперь тигр был одет в какой-то невероятный пурпур; да, да, он был весь в пурпуре, как предзакатное небо, а когда темнота погасила краски, он из пурпурного мгновенно стал совсем черным.

За изгородью у нас помещался коровник, сарай для коз и жилой дом. Изгородь была в высоту около девяти футов. В ней были две калитки, одна напротив другой, – для людей и для скота. Когда тигр подошел совсем близко, обе калитки распахнулись, и мужчины, разделившись на два отряда по десять человек, вышли за изгородь. Я припал к окну. Завидев людей у северной стены дома, тигр заворчал и прижался к земле, готовясь к прыжку. Это подействовало на наших мужчин самым удивительным образом. Они побросали оружие и кинулись назад, под защиту изгороди. К счастью, один из них остановился и захлопнул калитку.

Тигр обежал вокруг дома и столкнулся со второй группой охотников, которые, правда, не пустились наутек, но были до того удивлены его внезапным появлением, что не напали на хищника. Десять человек, вооруженные до зубов, столкнулись с тигром нос к носу и даже не шевельнулись. Они стояли как окаменевшие – наверно, ждали, пока вторая группа присоединится к ним, чтобы одолеть врага общими силами. Из дома им посоветовали поскорей уносить ноги и захлопнуть за собой дверь. Но разве можно повернуться к тигру спиной и вбежать в дом, не рискуя жизнью? И наши охотники медленно, словно во сне, стали пятиться назад, вошли в калитку, закрыли ее и только тогда бросились в дом. Пока дверь не захлопнулась за ними, глаза их все время были прикованы к зверю. Почему они так вели себя, я объясню потом.

Едва они скрылись в доме, как тигр легко перемахнул через девятифутовую изгородь; с чердака мы видели, как он рыскал по двору. Козы испуганно заблеяли, коровы замычали. Вдруг послышался страшный треск: одним ударом лапы тигр вышиб дверь коровника, и она упала на землю. Обезумевшая от страха скотина выбежала во двор. Началась кровавая бойня. Ни у кого не хватило храбрости выйти и остановить ее. К счастью, тем временем спустилась ночь, и темнота скрыла от нас жуткое зрелище.

На другой день мужчины стали держать совет. Мой отец сказал:

– Поскольку иметь ружья нам запрещено (как известно, таков был закон, изданный английскими властями), мы можем избавиться от этого тигра только одним способом. Кто видел, с какой стороны он перескочил через изгородь?

Стоило только найти следы тигра, и все стало ясно. Хотя на первый взгляд это и может показаться удивительным, он и обратно прыгнул в том же самом месте. Тигр всегда уходит тем же путем, которым пришел, потому что путь этот ему знаком.

Все наши шесть коров стали его жертвами, и на другой день вокруг дома так и вились стервятники – от них просто отбою не было. Они сыпались с неба как дождь.

Вечером отец вбил снаружи, там, где тигр перепрыгнул через изгородь, длинный бамбуковый шест, а в шест вогнал железный шип в полтора фута длиной. Острие шипа возвышалось над землей футов на девять. Мы полагали, что тигр, перемахнув изгородь там же, где накануне, напорется на шип и, пронзенный шестом насквозь, будет сползать по нему вниз.

Тигр пришел поздним вечером. Видно, он не успел проголодаться после вчерашнего чудовищного пиршества. Чтобы заманить его в ловушку, мы оставили во дворе туши коров, уже изрядно истерзанные стервятниками.

Около девяти часов вечера снаружи послышалось ворчание. Еще не проголодавшись, тигр не испустил свой ужасный клич, он пришел на готовое и ворчал, предупреждая, что мелкому зверью лучше держаться подальше. Обычно это относится к шакалам, которые следуют за тигром по пятам, чтобы полакомиться остатками его добычи.

Он легко и уверенно перемахнул через изгородь к нам во двор, задев бамбуковый шест, который задрожал от удара. Вечер был безлунный, и мы ничего не видели, лишь время от времени в темноте вспыхивали два ярких огня – это сверкали глаза хищника, разгуливавшего по двору.

– Этот тигр всю деревню сожрет, дай ему только волю, – заметил отец. – Ну-ка, попробуем его чем-нибудь испугать.

Соседи, собравшиеся у нас, спросили:

– Что же делать?

– Нельзя позволять ему здесь хозяйничать, – ответил отец. – Если предоставить его самому себе, он никогда не испугается и не перепрыгнет ограду там, где прежде. Нужно его как-нибудь испугать, тогда ему некогда будет думать, и он непременно напорется на шест. Все остальное совсем просто.

– В первый раз такое слышу! – удивился один сосед. – Значит, ты берешься напугать тигра и заставить его бежать в страхе?

– Нужно непременно что-нибудь придумать, иначе нельзя. Надо заставить его прыгнуть в такой спешке, чтобы…

Отец не успел договорить. Тигр подошел к хлеву, где были заперты козы. Слышно было, как он терся боком о дверь. Казалось, кто-то водил шпагой по туго натянутому шелку. Козы, до сих пор молчавшие, громко заблеяли в смертельном страхе.

– Наши козы! – закричал я.

Отец оторвал большой кусок грубой домотканой материи, из которой у нас шили одежду, облил ее маслом, скатал в ком и сунул в огонь. В то же мгновение мы услышали, как тигр ударом лапы проломил дверь хлева. Отец не мешкая швырнул пылающую тряпку во двор. Ударившись о землю, она развернулась, но не погасла, и огонь, ярко вспыхнув, стал лизать землю, как лижет облака зарево дальней грозы. Со страшным ревом тигр повернулся к огню. На мгновение он замер, глядя на огонь. Никогда не забуду этого зрелища: огромный зверь слегка вздрагивал, весь алый и золотой в свете огня, а вокруг непроглядная чернота ночи. Вот пламя взметнулось вверх, и тигр внезапно как бы вырос, стал вдвое больше, чем прежде. Потом, подобно огненной молнии из черной тучи, он метнулся прочь и исчез в темноте. В таинственном свете факела мы видели лишь, как выбегали из хлева обезумевшие козы. Они отчаянно блеяли, все вокруг смешалось, но вот в этот шум ворвался рев тигра, и мгновенно наступила мертвая тишина. На земле, над куском материи, еще танцевали языки пламени, и при их свете мы снова увидели тигра. Огонь зашипел. И тигр опять прыгнул в темноту.

Мы напряженно ждали. Секунды казались минутами, а минуты – часами. Мы не слышали удара по ту сторону изгороди. Огонь угасал, и круг света понемногу суживался. За его пределами ничего не было видно. Что сделает тигр – вломится в дом через окно или набросится на коз, сбившихся в углу двора? Все дрожали. Помню, как стучали мои зубы, и стук этот отдавался у меня в голове.

Вдруг тьма огласилась отчаянным воем, и мы услышали свистящий шум. Это бамбуковый шест, на который тигр обрушился всей своей тяжестью и теперь пытался освободиться, раскачивался взад и вперед, рассекая воздух. Значит, зверь перепрыгнул, наконец, через изгородь, и теперь он в наших руках. Удары его хвоста и свист шеста, рассекавшего воздух, делали его рев еще ужаснее.

Теперь он не вырвется, можно спать спокойно. А утром я молотком проломлю ему голову.

Мы все скоро уснули, но время от времени нас будил жуткий вой издыхающего зверя. Проснулись мы задолго до зари.

В Индии вся природа перед рассветом затихает. Казалось, даже тигр перестал реветь. Серебристая пелена разостлалась по земле, как бывает, когда восходит луна. Потом сквозь серебристую мглу проступили неясные воздушные формы, а затем прояснились очертания деревьев и камней, запели птицы.

Выбежав из дома, мы увидели, что тигр, пронзенный бамбуковым шестом, лежит на земле. Вокруг растеклась огромная лужа крови, но зверь был еще жив. Любопытно, что хищные звери очень живучи и долго истекают кровью, а травоядные умирают быстро. Мы принесли каменные молотки, чтобы избавить тигра от страданий. Этого, как сказал отец, требует милосердие.

В тот же миг послышался жалобный вой, а выйдя за ограду, мы увидели шакалов и антилоп. А еще дальше, по берегу, вниз по реке спешили всякие звери. Были тут и обезьяны, которые со своих деревьев издали увидели опасность, и соседи их – белки, и стадо диких буйволов, – предупрежденные обезьянами, они ушли со своих пастбищ, и робкий «мушик вава» – мускусный олень. Олени эти всегда живут в одиночку, и если уж они сгрудились все вместе, значит, надвигается большая беда, близкая и неминуемая. Птицы тучей носились в воздухе. Рев становился все громче. Мне показалось, что он доносится откуда-то с другой стороны, и я, опередив родителей, бросился ко второй калитке. Что это там, на севере? Я похолодел от страха – огромные белые «джунгли» надвигались на нас. Родители уже стояли позади меня, и я слышал, как отец ахнул: «Наводнение!» Да, это было наводнение. Вода, стремительно приближаясь, ревела и выла, как тысяча смертельно раненных тигров.

Все были ошеломлены: столько волнений и тревог пережито в прошлые ночи, а тут новое, неожиданное несчастье. Этого мы никак не ожидали: местность наша хоть и лежала в низине, но уже лет сто не бывало здесь такого бедствия. Конечно, если бы не борьба с тигром, мы обратили бы внимание на эти странные отдаленные жалобные звуки, которые слышались время от времени вот уже несколько дней. А теперь прямо на нас надвигалась гигантская водяная стена, сметая все на своем пути. Мы бросились на чердак и в ужасе смотрели, как гибнет наше небольшое хозяйство. Кроме жилого дома, все загоны и сараи были снесены, и мы остались в своем бетонном домике, словно на островке, а вокруг свистела и бурлила вода.

Едва она затопила двор, как нашим домом завладели всякие животные. Неизвестно откуда сползлись змеи и свернулись кольцами по углам. Никто их не трогал, и они никого не трогали. На крыше тихонько сидел дикий павлин и озирался – искал вокруг хоть один кустик или деревце. Но тщетно. Нас окружала водная пустыня.

Погибли почти все жители нашей деревни, кроме четырех семей, которые, как и мы, построили себе дома из бетона. Остальные, жившие в глинобитных хижинах с соломенными крышами, не только лишились крова, но и сами утонули, спасая свое добро. Позже мы узнали, что в двадцати милях от нас два бурных ручья прорвались в реку через возвышенный остров, частично сдерживавший их. Странный звук, который мы слышали, был шумом воды, упорно размывавшей остров и пробивавшей себе путь к реке. Когда остров был размыт, ручьи слились в один стремительный поток, который ничто уже не могло остановить.

Глава II

Мы становимся охотниками

После наводнения мать заболела. Ей становилось все хуже, и нам было уже не до зверей, которые, как только спала вода, двинулись на север, к джунглям. А когда мать умерла, жизнь моя сразу переменилась. Теперь нам ни к чему был дом – он один уцелел от всей нашей собственности. Вода унесла решительно все, даже землю, которую мы обрабатывали. Оставалось только продать дом и поискать каких-нибудь новых средств к существованию.

Отец, и без того молчаливый, после смерти матери совсем замкнулся в себе, но меня с ним всегда связывали любовь и взаимопонимание. Был он высокого роста, носил длинную бороду, как представитель благородной касты, к которой и в самом деле принадлежал. Он был раджпутом, но женился на моей матери, женщине из чужой касты, а в Индии такой человек должен оставить своих родственников и жить отдельно. И вот отец покинул родные места, поселился в маленькой деревушке, о которой я рассказал здесь, и занялся земледелием.

Но кровь старого воина текла в его жилах, и после смерти матери, когда ничто уж больше не привязывало его к дому, прежний неугомонный дух заговорил в нем, и он с жаром отдался охоте. Охота кормила нас: на шкуры всегда находился покупатель. Мы жили во владениях раджи Паракрама, и скупщики из его столицы Тамра Пурни охотно брали все, что мы приносили в город.

Но прежде чем вы узнаете о том, что ждало меня впереди, я должен рассказать об одном случае, который произошел перед самым наводнением. Случай этот столь удивительным образом связан с дальнейшей моей судьбой, что умолчать о нем просто невозможно.

Спасаясь от наводнения, в нашу деревню пришло стадо диких слонов. В страхе бежали они от свирепой воды, которая гнала их вот уже много миль, а если вспомнить, что огромный и тяжелый слон не умеет плавать и тонет так же быстро, как малюсенький муравей, ужас его перед наводнением не удивителен.

Когда появились слоны, я играл на улице с одним мальчиком, и мы оба, забравшись на высокое дерево и очутившись в безопасности, смотрели на них. Слоны бежали прямо в деревню, и из-под ног у них выше деревьев взлетали брызги черного ила. Ветки, на которых мы сидели, тряслись от их топота. Женщины с визгом хватали на руки детей, не зная, куда деваться, – ведь если бы слоны в слепом неистовстве двинулись прямо на дома, стены не устояли бы перед ними. Вдруг мы увидели, как один из передних слонов повернул назад и пытался задержать стадо. Он пустил в ход бивни, бил и хлестал хоботом с такой яростью, что стадо, наконец, опомнилось, и в деревню слоны вошли уже спокойно. Никогда не видел я ничего более удивительного.

– Гляди! – крикнул мой товарищ. – У этого «милорда» отметина на лбу.

Я перегнулся с ветки вниз, чтобы лучше видеть. Действительно, у того слона, который остановил все стадо, на лбу было пятно. Среди множества несчастий, обрушившихся на нас вместе с наводнением, я, конечно, больше ни разу не вспомнил об этом слоне, но нам еще предстояло встретиться при совсем иных обстоятельствах; как вы скоро увидите, ему суждено было сыграть в моей судьбе очень важную роль и принести мне счастье.

Но вернемся к самому началу нашей охотничьей жизни, когда мы даже не мечтали о встрече со счастьем, а искали способа хоть как-нибудь прокормиться в джунглях. Сначала мы с отцом каждое утро ходили за реку, а когда дом был продан, построили на другом берегу, у опушки, хижину из бамбука и соломы и поселились там; кроме того, мы сделали плот, чтобы переправляться с одного берега на другой. Каждый день мы ловили рыбу да еще собирали дикие плоды в джунглях. Мы никогда не убивали животных на мясо; таков был один из первых уроков, который я усвоил, живя в лесу. На это было несколько причин, некоторые из них вы узнаете, читая эту книгу. При теплом климате наших мест об одежде не приходилось особенно заботиться. Коричневая домотканая материя, прочностью почти не уступавшая коже, но более легкая, шла и на одежду, и на чалмы. У отца был длинный зеленый шарф, которым он иногда опоясывался.

В разное время года джунгли меняются. Весной они совсем не те, что зимой или летом. Во время дождей мы отсиживались в своей хижине, но по ночам не чувствовали себя в ней хозяевами. Когда обезьяны обнаружили наше жилище, они преспокойно стали приходить туда каждую ночь. На деревьях ведь так неуютно, когда без конца льет дождь, а спать на земле они не решались, боясь тигров. В первый раз я очень испугался. Было самое начало дождей, и я вышел из хижины, чтобы помочь отцу перенести с плота припасы, которых он привез из деревни больше обычного – мы знали, что переправляться через реку с каждым днем будет все труднее, так как в сезон дождей река становится глубже и бурливее. Я шел впереди и, толкнув дверь, с удивлением увидел, что хижина полным-полна каких-то серых карликов. Я едва не вскрикнул от страха, но тут подошел отец и, положив руку мне на плечо, сказал:

– Не бойся, сынок. Это всего только обезьяны, они спрятались здесь от дождя.

Прогнать их было невозможно, да и незачем, потому что они оказались лучше сторожевых собак: во всякое время ночи предупреждали нас о приближении дикого зверя. Днем иногда приходили белки и клянчили у нас орехи, но они были слишком пугливы, чтобы остаться надолго.

Когда начались дожди, река стала глубже, а с тех пор как после наводнения она изменила свое русло, там появились крокодилы; теперь мы боялись плавать по реке на плоту. Впервые я узнал, что в наших местах появились крокодилы, однажды утром, когда увидел на берегу обезьянку, пившую воду. Вдруг она странно дернулась, и я увидел, что кто-то медленно утащил ее за руку под воду. Вскоре в воде показалось нечто похожее на большое обугленное бревно. На поверхности виднелась черная чешуйчатая спина крокодила. С тех пор мы, так же как и все звери, стали купаться и переплывать реку гораздо выше по течению, где было мелко, а потому безопасно.

Через год после наводнения, как-то вечером, отец принес из деревни два мешка орехов и два мешка бобов. Бобы мы сначала сварили, а потом поджарили в масле, добавив перцу и соли, и поставили остыть. Я помогал отцу молча, хотя сгорал от любопытства, как всякий мальчишка в предчувствии чего-то необычайного. Но отец хорошо вышколил меня, и я не задавал никаких вопросов. Наконец он сказал:

– Я готовлю припасы для охоты в самом сердце джунглей. Завтра мы устроим себе настил из веток на дереве, будем сидеть там целую неделю – днем и ночью – и ждать, какую добычу пошлют нам боги.

Сердце мое подпрыгнуло при этих словах, и я всю ночь не мог заснуть, так не терпелось мне поскорее пойти в джунгли.

Наконец забрезжил рассвет. В пять часов мы были уже готовы: отец положил в наши сумки вареные бобы, а потом захватил два мешка с орехами – все это вместе с дикими плодами и бутылкой родниковой воды должно было послужить нам пищей на целую неделю; мы сотворили утренние молитвы и, как только совсем рассвело, пустились в путь. Мы не пошли прямо в джунгли, потому что в столь ранний час входить туда опасно. Если тигры, леопарды и другие хищные звери, которые бродят по опушке в поисках добычи, нападут на след человека, это может плохо кончиться.

Вдруг отец молча указал на землю. Я поглядел и увидел впереди себя антилопий след. Мы пошли по этому следу и вскоре увидели отпечатки когтистых лап тигра. Отец сказал мне, что, должно быть, ранним утром, на заре, тигр пришел на берег реки и притаился, поджидая антилопу, которая тоже пришла на водопой, а почуяв врага, бросилась прочь, преследуемая по пятам жестоким хищником.

– Гляди! – сказал отец. – Следы копыт становятся все отчетливее. Значит, антилопа потеряла осторожность. Она была так перепугана, что ноги у нее стали отниматься. Она уже не могла бежать быстро. При каждом шаге копыта ее словно прирастали к земле, правда, только на один миг. Плохо ее дело.

Дальше мы увидели, что задние копыта отпечатались глубоко, а передние взрывали землю так, словно антилопа с трудом вытаскивала увязшие задние ноги. Отец сказал:

– Бедняжка свалилась замертво, не пробежав отсюда и две сотни шагов.

Не прошли мы по следам и пятидесяти футов, как из ближнего куста послышалось злобное рычание. Мы проворно залезли на высокое дерево, где тигру было нас не достать. Потом мы стали карабкаться с ветки на ветку, с дерева на дерево, как обезьяны, пока не оказались прямо над тем местом, где тигр пожирал антилопу. Было в этом зрелище что-то жуткое и захватывающее: золотисто-черный тигр лежал в луже крови, припав к туше антилопы и вцепившись зубами ей в горло. Тигры обычно съедают сначала всю мякоть – начинают с шеи, потом пожирают грудные мышцы, часть брюха и только потом доходят до ребер, приберегая их на другой день. Правда, на другой день от добычи немногое остается, потому что стоит только тигру уйти от своей жертвы, как приходят другие звери и подбирают объедки. Но нас поразило само зрелище, а совсем не то, что мы уже знали о повадках тигра. Мы видели только пурпур, золото и зелень, а если бы кто набрел на это место случайно, то даже не заметил бы тигра, которого выдавали лишь мухи да запах его тела. Сливаясь с кустом, тигр казался лишь живописным узором, сотканным из пурпура, золота и зелени.

Хищник все еще ел, а мы с отцом думали, как бы им завладеть, – ведь мы добывали себе пропитание тем, что заманивали тигров в ловушки или убивали их. Мы успели заметить на его груди кровоточащую рану. Должно быть, умирающая антилопа из последних сил ударила его копытом. Тигр, стоя на солнце, лизал свою грудь, и у нас уже не было сомнений, что он ранен. Мы не спускали с него глаз, а время шло, и наконец около девяти часов тигр с трудом отполз под куст и заснул. Видно, он решил, что уже поздно возвращаться в свое логово, и, кроме того, ему не хотелось оставлять добычу без присмотра, а поэтому, вместо того чтобы уйти, он отполз от туши антилопы футов на девять и улегся под кустом.

Вскоре мы обратили внимание на то, что ветки под нами как-то странно колышутся; всмотревшись пристальнее, мы увидели между листьями черные носы, которые, раздуваясь, принюхивались к убитому зверю. Это были лисы и шакалы. Они учуяли добычу издалека и пришли, чтобы урвать свою долю костей и объедков. Когда они приблизились, тигр издал какой-то странный, почти собачий лай, и кусты затрепетали, словно пламя зеленых факелов, когда налетает ветер. Этот трепет то и дело сменялся полной неподвижностью, пока, наконец, не наступило окончательно мертвое безмолвие тропического полудня.

И все утро носы мелких хищников настороженно подбирались к самой добыче, щелкали челюсти, и шакалы, бедные, голодные шакалы, старались ухватить свой кусок мяса; тогда тигр сердито рычал, и они отскакивали, колыша ветки кустарника. Все происходило почти бесшумно, зато поглядеть тут было на что. Если убегал шакал, кусты заметно шевелились. Если лиса – кусты чуть вздрагивали, словно шкура у спящей собаки, которая видит дурной сон.

Вдруг кусты зашевелились не так, как раньше. Ветки и листья хлопали друг о друга, словно детские ладошки. Листья двигались с разных сторон и сходились к тому месту, где лежала мертвая антилопа, облепленная мухами. Хлопанье листьев не прекращалось несколько минут. Было в нем что-то зловещее, и я вздрогнул. Отец схватил меня за руку.

– Держись, сынок! – прошептал он.

Быстрый, тревожный шелест пробежал теперь по траве и кустам; а затем – о чудо! – два леопарда нежданно-негаданно сошлись нос к носу возле убитой антилопы. Мухи взвились в воздух черным роем. Леопарды не чуяли тигра – ветер дул в его сторону; тигр же почуял их, но, сонный, не двинулся с места.

Отец тихонько шепнул мне на ухо:

– Не бойся. Только сиди тихо, не шелохнись. Эти леопарды хорошо лазают по деревьям. Если они заберутся сюда, мы пропали.

Мне казалось, я понял, почему листья кустов и деревьев шевелятся так, как будто дети в ладоши бьют. Пятна на шкуре леопарда имеют такой вид, словно кто-то окунул лист в чернила и много раз прикладывал к его золотистой шкуре. Когда леопард идет, листья деревьев и кустов шевелятся, как бы повторяя узор его пятен, и бьют друг о друга, словно детские ладоши.

Едва голодные леопарды завидели друг друга, они припали к земле и взгляды их скрестились. Хвосты рассекали воздух, как пращи, и один, задев тонкое молодое деревце, с треском сломал его. Крак! Крак! И вдруг неведомо откуда появилась голова тигра. Он давно, сквозь сон, учуял врагов, а теперь его разбудил треск. Это был жуткий миг. Леопарды начали пятиться мягко и неслышно, словно нитка, вдеваемая в игольное ушко. Наступила мгновенная тишина. Затем тигр издал такой рык, что казалось, рухнула гора и неудержимый поток воды могучим водопадом низвергнулся прямо на нас, – так ужасен был его рев. Все хищные кошки, и в особенности лев, леопард и тигр, имеют обыкновение прижиматься брюхом к земле, словно она вливает в них силу. Чем плотнее зверь припадает к земле, чем сильнее сжимается, тем сильнее будет толчок и тем дальше он сможет прыгнуть. Вдруг один леопард зарычал и поднял лапу. Тигр яростно заревел и прыгнул на леопарда. Лязгнули зубы, и две пары челюстей соединились, словно принадлежали одному существу. Враги начали грызться. Два хищника, вцепившись друг в друга мертвой хваткой, катались по земле, но тут второй леопард глубоко вонзил зубы тигру в лопатку. Он держал тигра как в тисках. Но тигр передними лапами притянул первого леопарда к себе и встал на дыбы, вынуждая врага сделать то же, а потом одним могучим ударом лапы перервал ему горло. С отчаянным предсмертным воем леопард разжал челюсти и повалился на землю; потом он пополз прочь, корчась от боли, и скрылся из виду. Тем временем второй леопард, напавший на тигра сбоку, отпустил его и впился ему в брюхо, а тигр запустил когти в леопарда. Они не отпускали друг друга. Ничто теперь не нарушало тишину, кроме шелеста листвы да далеких стонов умирающего леопарда. Потом все замерло. Попугаи и те больше не порхали вокруг, а ведь их всегда так много, что бы ни случилось в чаще джунглей. Повсюду шевелились кусты – это крались шакалы и лисы. Минут через пятнадцать, которые тянулись словно десять часов, все застыло в мертвой неподвижности: смертельная схватка тигра и леопарда кончилась. Отчаянно извивавшиеся тела вдруг застыли. Они словно окаменели, лишь иногда предсмертная судорога сводила их мышцы. Но вот враги стали совсем недвижимы, и вскоре у куста сгрудились шакалы, поспешившие к добыче. Отец сказал:

– Надо слезть на землю, пока они не испортили шкур. Первый леопард где-нибудь вот там.

Мы быстро спустились с дерева, отогнали шакалов и стали искать первого леопарда. Вот он! Лежит мертвый совсем рядом. Мы подтащили его к кусту, и отец принялся снимать шкуры хищников – от шкуры антилопы ничего не осталось. Нелегко было оторвать тигра от леопарда. Но, умело действуя ножом, нам удалось отчасти сохранить их шкуры.

Было уже около четырех часов. Пока отец возился со шкурами, я взял свой лук и стрелы и стал отгонять хищных птиц, лис и шакалов. Вскоре солнце село. Мы связали окровавленные шкуры, подвесили их на высокий сук и оставили так до утра. Потом залезли на ближнее дерево и при свете восходящей луны устроились на ночлег. Отец вынул из мешка какое-то вонючее масло, которым мы намазались, чтобы уберечься от полчищ муравьев и москитов.

– Отец, – сказал я после того, как мы улеглись. – Когда было наводнение, люди, звери и птицы жили все вместе, как братья. Почему же они не бывают так добры друг к другу всегда?

– Сынок, – ответил отец, – перед лицом общей опасности все звери объединяются – так армия сплачивает ряды при нападении врага. Во время наводнения звери знали, что смерть одинаково грозит и нам, и им, а потому страх заглушил в них дикие инстинкты. Когда-нибудь все – и звери, и люди – станут братьями не только в горе, но и в радости.

Глава III

Ночь в джунглях

Наша первая ночь под открытым небом была очень беспокойной. Шкура тигра висела высоко на дереве, и внизу не стало грозного запаха. Многие звери больше всего на свете боятся запаха хищников, в том числе и двуногих, потому что те и другие убивают; двуногие – ради удовольствия, четвероногие – ради пищи, и неизвестно, что лучше. Теперь внизу путь был открыт для всех, но мы на своем дереве были в безопасности – шкура тигра висела рядом, и запах ее держал на расстоянии всех зверей, которые лазят по деревьям, не исключая и леопардов.

Все же я не сомкнул глаз, и не только потому, что ложем нам служили голые ветки, – мне хотелось видеть все, что происходит внизу. Это была на редкость тревожная ночь.

На восходе луны джунгли затихли, и, казалось, всюду протянулись серебряные струны арфы, которые, дрожа под легким дуновением ветерка, рождают голос самой тишины. Сотни мелких зверушек вылезли из кустов и накинулись на останки антилопы. Потом джунгли наполнились бесчисленными шумами никогда не прекращающейся тропической жизни, которые подобны жужжанию гигантского веретена, свивающего какую-то бесконечную пряжу. Вскоре внизу послышался громкий треск и сопение. Потом в лунном свете показалась странная, словно выточенная из дерева голова с острым рогом. Это был носорог. Он фыркнул, и все зверушки бросились врассыпную. Носорог шел, ломая на своем пути кусты и деревья. Затем послышалось ворчание медведя. Вслед за ним прошли два зверя, похожие на кошек, – я не разглядел их хорошенько при свете луны, но решил, что это леопарды. За ними появились еще леопарды, но ни один не полез на наше дерево: они обошли его, как река огибает скалу. Явился тигр, он был огромнее всех. Он рычал и рявкал, потом минуту-другую повыл на луну и скрылся, и тогда послышался загадочный шум, словно шла огромная армия, но шла тихо, даже не задевая травы. Лунный свет трепетал внизу, под нами, и тени шептали о присутствии странных существ. Скоро мы увидели диких буйволов – их было целое стадо, голов шестьдесят. Они двигались по-особому, построившись полумесяцем. По краям шли сильные молодые быки, рядом с ними – бывалые, видавшие виды буйволы, а посредине – вожак, самый старый и опытный; между ним и быками шли буйволицы с детенышами. Шли они молча, без рева и мычания. Возле нашего дерева буйволы стали фыркать и храпеть. Самцы копытами рыли землю. Несомненно, они обнюхивали место, где днем произошла схватка, и запах крови был им неприятен. Самцы издали низкий рев: «Му! Му!» – короткий и резкий, почти как лай, и все стадо скрылось в лесу.

Отец, видя, что я не сплю, сказал:

– Сейчас самый глухой час ночи, и нам ничто не грозит. Почти все хищники на охоте. Через час наступит полночь, и они пойдут на водопой. Ты боишься? – Я покачал головой. Отец продолжал: – Тогда слезем с дерева и пойдем к реке.

Спускаясь, мы словно погрузились прямо в россыпь драгоценных камней. Это сверкали глаза лис, шакалов и кошек, которые бродили под нами, – в лунном свете глаза переливались всеми цветами радуги: от ярко-изумрудного до кроваво-рубинового. При нашем появлении они рассеялись, словно рой бриллиантовых комариков под порывом ветра.

Отец быстро вывел меня к месту водопоя. Должно быть, он находил дорогу интуитивно. Он ощупывал ногами следы слонов и говорил:

– Каждый зверь ходит по-своему. Он оставляет свои особые следы и выбирает свой особый путь. Человеку всего безопаснее идти за слонами, потому что ни один зверь не пойдет по их свежему следу на водопой.

Потом я узнал, что хищники, которые сродни тигру, так же как и травоядные, стараются оставлять как можно меньше следов. Они приходят крадучись, торопливо пьют и исчезают. Буйволы всегда выбирают для водопоя отдельное, потаенное место. Однако зоркий глаз легко заметит, откуда и куда они шли.

Держась следа слонов, мы через полчаса вышли на берег реки. Там мы залезли на дерево и примостились на суку, словно какие-то диковинные плоды. Мы лежали на ветках ничком, крепко сжимая их и положив подбородок на руки. Нам видно было, как к реке прошло семейство буйволов. Они двигались в определенном порядке: отец, мать, а между ними детеныш. Пройдя под нашим деревом, они скрылись. Больше мы их не видели. Но едва они исчезли из глаз, как совсем близко послышалось: «Трах! Трах! Трах!» Шум раздавался где-то рядом с нами, а не внизу, под деревом. Вот затряслись и затрещали ветки. И вдруг что-то черное скользнуло, как змея, возле меня и дернуло сук, на котором мы лежали. Дерево затряслось, и мы чуть не упали на землю. Потом другая такая же змея вползла наверх, снова дернула ветку, и дерево содрогнулось до самых корней. Я повернулся к отцу, который лежал сзади, у основания сука. Он успокоил меня прикосновением руки. Вдруг два огромных белых клинка сверкнули под нами в лунном свете. «Трах! Трах! Трах!» Ветки задрожали, сверкающие мечи скользнули мимо, и показались голова и туловище слона. Оказывается, я принял за огромных змей их хоботы, ощупывавшие верхушки деревьев в поисках сочных побегов. Бивни при свете луны казались смертоносными кривыми саблями. Вожак слонов, самый старый и сильный, спустился к водопою, подался вправо и остановился. За ним последовал слоненок не старше года, а следом – его мать. Они стали рядом с вожаком. Появились еще слонята и слонихи и, наконец, три сильных слона один за другим встали с левого фланга. Крайний слон первым погрузил хобот в воду и стал пить. За ним напился второй, третий – так они пили один за другим, и, наконец, после всех утолил жажду вожак. Слоны всегда пьют по очереди, чтобы не замутить воду соседу. Если бы вожак начал первым, остальным пришлось бы пить грязную, взбаламученную воду, подхваченную течением. Когда слоны кончили пить, у реки мелькнули рога оленя. Серебристый свет дрожал на его голове и боках, словно роса. Это был крупный красавец не менее шести футов в длину, поистине гордость джунглей, самое изящное животное, какое только можно себе представить. Сверкая серебром – в лунном свете он казался вылитым из серебра, – олень по грудь погрузился в воду, но уши его были обращены в разные стороны – одно вперед, другое назад. У оленя удивительно тонкий слух. Левым ухом он прислушивается к воде, а правым – к джунглям, которые раскинулись позади него. В реках оленей часто подстерегают крокодилы, а на суше – тигры, и на водопое им приходится удваивать внимание и быть особенно осторожными.

Едва олень начал пить, как хвост его, которым он махал в воздухе, замер. Вот у большого дерева послышался угрожающий шорох. Олень мгновенно повернулся и теперь стоял мордой к джунглям, обратив оба уха туда, откуда дул ветер. Если бы враг вздумал внезапно напасть на него с наветренной стороны, он услышал бы шум, а глаза тем временем обшаривали все подозрительные места. Так он стоял, озираясь, а ветви дерева в нескольких шагах от него едва заметно затрепетали. Нам ничего не было видно, но мы решили, что он услышал леопарда.

Буйволы громко заревели. Оказывается, они еще не ушли. Они тоже спрятались под деревьями и в кустах, поджидая врага. Слоны повернулись задом к реке, и каждый засунул хобот себе в рот. Они не издали ни звука. Как и буйволы, они не спускали глаз с леса, бесшумно, как гряда облаков, двигаясь под нами. Бросится ли леопард на оленя? Вот он спрыгнул с ветки. Послышался мягкий удар о землю, шелест листьев и травы, а затем воцарилась тишина.

Но, видимо, не все было кончено. Леопард просто переменил позицию и выбрал другое место, удобное для нападения. Олень прыгнул вправо. Леопард кинулся следом, но путь ему, словно по волшебству, преградили слоны. Оленя уж и след простыл. Теперь он был в безопасности. В слепом бешенстве леопард бросился догонять уходивших буйволов.

– Видно, он умирает с голоду, раз осмелился на это, – сказал отец.

Слоны затрубили и двинулись вслед за леопардом. «Бум! Крак! Хруп!» – со всех сторон трещали кусты и деревья. Лес дрожал. Слоны прошли, и снова, как занавес, спустилась тишина. Вдруг вдалеке послышалось: «Му-у! Му-у! Му-у!» Вожак буйволов вел свое стадо домой.

Потом к реке пришли всякие мелкие зверьки: ласки, лисы, разные представители кошачьей породы. Затем пожаловал тигр. Он не спеша напился, тщательно облизал свою великолепную шкуру и отправился домой с величественным видом могущественного раджи. Из глубины джунглей раздался его жуткий рев, который означал: «Я пообедал. Не бойтесь! Луна сегодня так красива!»

В джунглях началось какое-то движение. Страх исчез, звери успокоились, зная, что можно мирно идти домой. Луна зашла, и беспредельная тишина, словно невидимая армия, овладела джунглями. Казалось, прошли века; но вот трепет пробежал вокруг, словно луна вздумала взойти во второй раз. Это забрезжил рассвет, и громкий хор птичьих голосов грянул гимн солнцу. Мглистые сумерки мгновенно ожили. Деревья, ветви, берег, открытые дали, секунду назад невидимые, заиграли всеми своими красками. И сразу же в ореоле расплавленного золота встало солнце, чудесно преображая своим алым сиянием лик земли. Мы слезли вниз и осмотрели то место, где леопард бросился на буйволов. Бедняга лежал в двухстах шагах от нашего дерева, растоптанный и вдавленный в землю; это было кровавое месиво, ни одна косточка не уцелела. Даже шкура и та никуда не годилась.

– Вот если б и тигр тоже подох!.. – За последнее время Полосатый Брат здорово мне надоел, и я считал его злейшим врагом всего живого, но отец, который выше всего на свете ставил честность, возразил:

– Что ты говоришь, глупец! Тигр благороден; да, он страшен, но помни, есть звери, которые из-за своей низости куда опаснее! Леопард гораздо более скрытен и кровожаден. К тому же, ты сам знаешь, тигр не нападает на людей, если ему почему-либо не довелось раньше отведать человечьей крови; мало того, он даже довольствуется падалью, когда очень голоден. Нет, всемогущий тигр никогда не загрызет человека беспричинно, – заключил отец. – Конечно, когда тигр дряхл и слаб, он может стать коварным и злобным, как леопард. Но он никогда не бывает таким в расцвете сил.

Глава IV

Моя учеба

Во многих отношениях джунгли – прекрасная школа не только для зверей, но и для ребятишек. Отец был убежден в этом и не думал ни о какой другой школе, пока я не подрос.

– Грамота – опасная штука, – говорил он, – и учиться ей нужно лишь тогда, когда человек кое-что повидает на своем веку.

И вот, прежде чем засесть за книги, я прошел всю лесную науку о повадках тигров и леопардов.

Я изучил обычаи джунглей, тайны природы и место человека среди его собратьев, зверей, на земле и богов на небе. Конечно, это было не только учение, но и нелегкий труд, потому что, изучая жизнь и природу, мы совершали дальние походы. С нами приключалось много такого, что заставляло задуматься над загадками жизни, и это было немаловажной частью моей учебы.

В то время у нас не было другого оружия, кроме луков, стрел и топора. Отец испросил у властей разрешения завести ружье для охоты. Как известно, правительство не разрешает индийцам иметь огнестрельное оружие[5]. Поэтому в Индии столько людей погибает в зубах тигра. Однако изредка власти делают исключение для охотников и бывших военных, и после многих месяцев хлопот отцу удалось получить разрешение; он купил отличное ружье и мог свободно пользоваться им в джунглях. Мы по-прежнему наблюдали жизнь леса и чем больше узнавали, тем меньше губили зверей. Отец не раз повторял мне:

– В джунглях человек должен соблюдать три заповеди: во-первых, никогда нельзя торопиться, во-вторых, нельзя есть мясо и, в-третьих, в сердце не должно быть ни ненависти, ни страха.

Чтобы пояснить первую заповедь, отец рассказал, как он однажды пошел на охоту с двумя молодыми английскими офицерами. Они устроили засаду на дереве в удобном месте, а внизу для приманки привязали козленка. Когда стемнело, пришел леопард и, вероятно заподозрив ловушку, не тронул козленка. Луна светила ярко, и они хорошо видели, как зверь повернулся, должно быть, собираясь уйти. Один из англичан в нетерпении, боясь упустить добычу, не удержался и выстрелил. Стрелял он второпях и, разумеется, не попал. Зверь мгновенно повернулся и прыгнул прямо на них. В темноте не было видно, как это он сумел забраться на дерево так быстро. В свете луны мелькнул его бок, потом белые клыки в разинутой пасти, и вот уж леопард совсем рядом. Никто не успел выстрелить еще раз, да и не было возможности прицелиться. Отец спрыгнул на землю и испустил пронзительный вой – так кричит самка леопарда, призывая на помощь. Зверь вздрогнул, повернулся, и отец в то же мгновение выстрелил ему под лопатку… Так бывает всегда: если крикнуть или бросить в зверя камнем, он, застигнутый врасплох, на миг замрет в удивлении, и охотник успевает хорошо прицелиться. Предупреждая зверя, вы показываете, что нервы у вас крепче, чем у противника, а это уже залог победы.

Говоря о двух других заповедях, отец объяснил мне, что человек или зверь, питающийся мясом, распространяет особый запах, который в джунглях знают все. Поэтому охотник не должен есть мяса. Точно так же люди и животные, испытывая страх или ненависть, распространяют своеобразный запах, который ни с чем не спутаешь, и тонкий нюх жителей джунглей не только предупреждает их о присутствии труса, но и об его слабости.

Отец мой без промаха стрелял из лука и ружья, и я, как ни старался, не мог сравняться с ним в этом искусстве. За пределами Индии никто не поверит рассказам о его удивительной меткости, но тем не менее это правда. Часто, присев где-нибудь у ручья, он указывал на ястреба, сидевшего на верхушке дерева, и говорил:

– Сынок, у тебя глаза острые, спугни-ка камнем вон ту птицу!

Я всегда бывал рад этой игре и бросал камень, а отец, глядя в воду на отражение птицы, целился и в семи случаях из десяти сбивал ястреба. Если он стрелял мимо, то, не говоря ни слова, вскидывал ружье на плечо и шел дальше, если же попадал, то неизменно приговаривал:

– Так-то, сынок, расчет иногда даже полезнее, чем простая зоркость глаза.

Слух у отца был поразительно тонкий, и ночью он стрелял на звук. Когда его что-нибудь отделяло от зверя, он внимательно прислушивался и выжидал, пока дичь выйдет на открытое место, где пуля сможет беспрепятственно настичь ее.

Ходить с ним ночью по джунглям было легко, как днем.

Первым делом отец научил меня узнавать, куда и зачем прошел зверь. Я должен был по следу, запаху и колыханию веток определить, кого нам предстоит встретить. Положим, это медведь. Как его выследить? Есть много способов, но самый верный из них вот какой. Медведи любят лакомиться муравьями. Поэтому я не пропускал ни одного муравейника, внимательно осматривал каждый, чтобы определить, проходил ли здесь зверь. Если муравейник был пуст, значит, медведь сожрал всех насекомых и ушел, теперь он где-нибудь впереди; если же муравьи целы, значит, все в порядке: зверь где-то далеко позади. Медведи хотя и не едят людей, но не выносят их вида. При встрече с человеком медведь бывает очень опасен. Несколько ударов медвежьей лапы могут оказаться смертельными. Ведь от медведя нельзя спастись на дереве, он может полезть следом.

Во время дождей за медведями очень трудно усмотреть. Даже следы меняются до неузнаваемости. Перед дождем отпечатки хорошо видны, но после дождя невозможно понять, какой зверь здесь прошел. Но есть у этого времени одно преимущество: звери реже нападают друг на друга. Трудно поверить, до чего они боятся дождя и грома. Однажды гроза застала нас с отцом в самой глубине джунглей. В два часа ночи тучи заволокли небо, то и дело гремел гром, а лесная чащоба была полна непроглядного мрака. При каждой вспышке молнии я видел чьи-то таинственные глаза, глядевшие на нас испытующе и удивленно. Перепуганные звери не рычали, не пытались напасть; в их недоумевающих взглядах не было злобы; они как бы хотели сказать: «Теперь нам всем равно грозит опасность. Кто-то раздобыл большое ружье и палит в нас, а небо трясется, и на нем вспыхивают яркие факелы. Что ж, если уж всех нас могут убить, мы вас не тронем, только не троньте нас!» Хотя звери бессловесны, глаза их говорят больше, чем наши неугомонные языки. Хлынул дождь, и тьма, казалось, поглотила весь мир. Жутко было в этом сыром мраке. Словно огромная черная пантера, мокрая насквозь, терлась боком о мою ногу, а когда порыв ветра шевелил листву, сырая шкура мрака трепетала, и каждый волосок на ней становился дыбом. Около половины пятого утра, когда гроза кончилась, в джунгли пришел свет дня; еще очень бледный, он проникал всюду сквозь густую чащу. Вдруг мы услышали странный звук. Казалось, где-то роится целый миллион пчел.

– Это медведь! – предупредил меня отец. – Он ищет мед, но сейчас еще рано. Только недели через две соты будут полны. Видимо, он здорово голоден, если не мог дождаться. Пойдем отсюда!

Монотонное жужжание становилось все громче. Мы подались в другую сторону, но звук приближался. Вдруг отец сказал:

– Еще минута, и он нас настигнет. Скорее!

Мы пошли туда, откуда дул ветер, чтобы медведь нас не учуял. Внезапно все смолкло, и мы решили, что опасность миновала. Но тут совсем близко послышалось жужжание пчел. Мы огляделись – вокруг никого. Подняли головы и с ужасом увидели прямо над собой медведя – он сидел на дереве и уплетал полупустые соты. Рой пчел, должно быть, возвратился в улей, и жужжание его нарастало.

– Если медведь не загрызет нас, – сказал отец, – то уж пчелы искусают до смерти.

Мы крадучись пошли прочь, зная, что, пока медведь лакомится медом, он нас не тронет. Отец прислушался. До нас донеслось рявканье медведя, и мы поняли, что пчелы нещадно жалят его. Тогда мы быстро залезли на ближайшее дерево и притаились, ожидая, что будет дальше. Через несколько минут медведь с ревом свалился на землю и побежал в джунгли, спасаясь от разъяренного роя. Как видите, если нельзя выследить медведя по муравейникам, нужно осмотреть пчелиные ульи – медведь никогда не упустит случая полакомиться медом.

Отец умел подражать не только пчелиному жужжанию, но и многим другим звукам; он обучил этому искусству и меня, что очень нам пригодилось. Например, мы перекликались, подражая павлиньему крику. Павлина мы выбрали потому, что кричит он громко и пронзительно, а встречаются эти птицы довольно редко – значит, не придется на каждом шагу путать их крики с нашими. Но все же без путаницы не обходилось. Однажды я позвал отца с дерева, но вместо ответа явился громадный павлин и, не найдя подруги, стал прыгать по веткам. Я крикнул снова. Павлин сердито распустил хвост, готовясь встретить врага, – видно, на этот раз я издал крик, похожий на боевой клич самца, вызов на поединок.

Мы с отцом уговорились никогда не убивать павлинов, так как в наших краях они приносят пользу, которая гораздо ценнее ярких перьев. Павлины едят змей, а поскольку мы с отцом часто прятались на деревьях, павлины были как нельзя более кстати – они уничтожали змей, живших на деревьях. Как ни странно, змеи никогда не чуяли павлинов – от этого им приходилось особенно плохо, и мне всегда казалось, что они лишены обоняния. Между прочим, павлины живут в дружбе с тиграми; но об этом я расскажу как-нибудь потом.

А теперь вернемся к павлину, который явился на мой крик. Он уже сидел на дереве прямо у меня над головой. Он тихонько сложил свой пышный хвост. Видимо, успокоился. Я решил слезть на землю и поискать отца, но едва сделал несколько шагов, как вдруг за моей спиной послышалось хлопанье крыльев и яростное шипение. Я поднял голову и в быстро спускавшихся сумерках увидел змею: павлин когтями вцепился в самую середину ее тела, а она, изогнувшись, тянулась к голове павлина, которую он прятал, что было мочи вытягивая свою длинную шею. Мне показалось, что передо мной не одна, а целых две змеи. Змея походила на ощипанного павлина, лишившегося своих красивых перьев, а свирепый павлин – на змею, расцвеченную яркими изумрудами, клюв его шевелился быстро, точно раздвоенный язык пламени. Оба врага высоко поднимали головы. Змея старалась уберечь темя, которое павлин норовил пробить своим сильным клювом. Всякий раз, как павлин пытался клюнуть змею в голову, она уклонялась, и удар приходился мимо; но под натиском птицы голова змеи опускалась все ниже. Змея, в свою очередь, старалась укусить павлина, и тогда птица с внезапным шумом, похожим на треск разрываемого шелка, уворачивалась от нее. Схватка продолжалась, но участь змеи была решена. Павлин наступил на нее всей своей тяжестью, а когти его все глубже и глубже впивались в тело змеи. Теперь, когда павлин наносил удары, змея только увертывалась, почти прекратив сопротивление. Вдруг голова ее нырнула вниз – змея хотела укусить ногу птицы; но прежде чем она успела сделать это, павлин ударил ее клювом прямо в темя, и змея поникла, повиснув на ветке, тело ее несколько раз дернулось и затихло. Победитель принялся за еду, а вдали в это время послышался павлиний крик – это отец звал меня. Я был горд, что этот крик обманул павлина, но не меня. Я сразу понял, что это кричит человек, хотя отец очень искусно подражал голосу птицы.

Но я еще не все рассказал о выслеживании медведей. Кроме осмотра муравейников и пчелиных ульев есть еще один способ. Весной с деревьев «махула» облетают пахнущие медом цветы, и сок их вскоре начинает бродить на солнце. Медведь выходит по вечерам, поедает цветы, пролежавшие на земле весь день, и, опьянев, засыпает где-нибудь под деревом. Утром он встает и уходит. Поэтому по утрам мы осматривали землю под деревьями и обычно находили там медвежьи лежбища. Обычно медведь спит так, что на земле не остается заметных следов, но, отяжелев от пьяного сока, обмякнув, он спит как мертвый и сильно приминает траву. В весеннюю пору, выходя на охоту, мы часто находили под деревьями эти медвежьи лежбища и решали, куда идти. Если мы хотели избежать встречи с медведем, то держались подальше от деревьев «махула».

Медведи бывают двух видов – одни едят мясо, другие нет. У хищного медведя резкий характерный запах, который сразу выдает его присутствие, а у медведя, который питается растительной пищей или муравьями, запах слабый, и рассчитывать на этот запах не приходится, потому что услышать его можно в лучшем случае в четырех шагах. Вместе с тем такой медведь менее опасен и обычно избегает людей. Человечьего мяса медведи не едят, но порой медведь бывает до того разъярен, что может загрызть человека. Когда медведь отведает крови, в нем просыпается свирепость, вообще ему не свойственная. То же можно сказать о некоторых других животных.

Усвоив уроки, преподанные нам самой природой на столь разнообразных примерах, мы с отцом никогда не ели мяса.

Я рассказал о медведях так подробно потому, что кормила нас прежде всего охота на них. Шкуры их пользовались за границей большим спросом. Медвежья охота нисколько не затрудняла отца, потому что нервы у него были удивительно крепкие. Медведь сам подставляет себя под выстрел, поднимаясь на задние лапы, не в пример тигру и другим хищникам, которые сразу прыгают на человека, не давая хорошенько прицелиться.

Как-то раз мы с отцом бродили по лесу и незаметно для себя набрели на медвежью берлогу. Едва мы ее увидели, как послышалось ворчание и глухой рев. Мы попятились и в полумраке леса увидели, что на нас надвигается черная громада. Отец велел мне встать сзади, и я повиновался, но, наклонясь, выглядывал из-за его спины: мне хотелось увидеть, что будет. Стрелять наугад в темную громаду не было смысла, потому что там, где шерсть у медведя длинная и густая, пуля может скользнуть по нему, не причинив вреда. Будь это тигр, тогда пришлось бы сразу стрелять ему в грудь или спину, чтобы перебить хребет, – это, пожалуй, в некотором отношении даже проще. По реву мы точно знали, что это медведь, но вынуждены были подпустить его поближе, а это давало ему немалое преимущество. Вот уже ясно видно: огромный черный зверь бежит прямо на нас, но отец даже не пошевелился. Неужели он оцепенел от страха? А медведь все ближе, ближе. Мне показалось, что шерсть его встала дыбом от ярости. Глаза метали пламя, а с высунутого языка падала на землю белая пена. Зубы его сверкали, как ножи, однако отец и пальцем не шевельнул. Я хотел бежать, но ноги у меня словно свинцом налились, и я прирос к месту, скованный страхом. Вдруг медведь встал на дыбы. На задних лапах он, казалось, двигался еще быстрее, чем на всех четырех, а передние были уже в каких-нибудь двух ярдах от отцовского лица. Медведь широко разинул пасть, похожую на огненную печь, где пенилась белая слюна. Я уже чувствовал на лице его жаркое дыхание, но вдруг словно электрический ток пробежал по телу отца – он вскинул ружье, всунул ствол прямо в огненную пасть, и, будто громовой раскат, грянул выстрел. Кровь хлынула ручьем, и вслед за тем раздался вой, исполненный мучительной боли, – последний отголосок жизни. Для меня это был всего только отголосок потому, что я не мог больше смотреть и зажмурился. Но вот я почувствовал, что отец трясет меня. Когда я открыл глаза, он сказал ласково:

– Бояться, сынок, неразумно. Страх убивает раньше, чем опасность приблизится. Гляди, медведь-то почти в восемь футов длиной. Жаль, что нельзя сохранить голову – череп раздроблен. Теперь надо его освежевать. Но уже темнеет. Давай залезем на дерево и подождем рассвета.

Убитый медведь оберегал нас всю ночь, пока мы спали на ветках. Ни один зверь не посмел подойти близко.

Утром мы слезли с дерева и освежевали медведя. Туша его была не тронута и шкура целехонька.

Глава V

Моя учеба

(продолжение)

Есть три или четыре хищника, которые так опасны, что защищаться от них человек может, лишь внимательно изучив все их повадки. Таковы медведь, тигр и леопард. Но последние два не так страшны, как принято считать. Пока тигр не загрыз первого человека, он не ест человечьего мяса; леопарды, правда, часто нападают на людей. Однако осмеливаются они на это только потому, что мы их боимся. Отведав раз человечьей крови, они, в отличие от тигров, не жаждут ее вновь. Ужаснее всего то, что леопарды кидаются на детей.

Говорят, что тигр храбр, но часто он нападает просто со страху, так же как и леопард.

Я уже рассказывал, что тигры и леопарды, когда идут по высокой траве, колышут ее, образуя как бы узор: тигр – в виде полос, а леопард – в виде детских ладошек, вроде пятен на его шкуре. Получается так потому, что ходят они по-разному, Зоркий и наметанный глаз настоящего охотника узнает их мгновенно.

Но как быть нам, простым смертным? Людей, которые живут в джунглях, это заботит больше всего. Если вокруг темно и нет ветра, который разносит запах, – как узнать о приближении хищной кошки? Тут уж ничего не поделаешь. Приходится полагаться только на чутье. Отец мой обладал удивительной способностью чувствовать присутствие зверя, и порой среди ночи, спустившись с дерева, садился с ружьем в руках спиной к стволу, чтобы никто не напал сзади. Я забирался к нему на колени, и он пел, глядя на луну, пока зверь не уходил. Как-то ночью, на дереве, отец сказал:

– Я бы спел немного. Давай спустимся и удобно посидим на траве.

– Разве ты не можешь петь здесь? – спросил я сонно.

– Это не так просто, – ответил он. – Чтобы хорошо петь, нужно сесть поудобнее. Слезай. Ты не боишься?

– Нет.

– Не волнуйся, ни один зверь нас не тронет, – успокоил меня отец.

Мы слезли на землю и сели под деревом. Отец запел:

– Луна в серебряные горсти собирает тишину. Луна в серебряные горсти собирает тишину, – повторял он снова и снова.

Он долго импровизировал на эту тему, а потом запел о другом:

– В час ночной, полный тайн, бог вершит судьбу своих творений…

А когда песня зазвучала во всю силу, он вдруг вскинул ружье и выстрелил. Ужасный рев разорвал лунное безмолвие, а потом перешел в отчаянный хрип, который приближался, словно прямо на нас со злобным шипением ползла змея. Отец снова выстрелил и прислушался; стало тихо, и он, опустив ружье, сказал спокойно:

– Годовалый тигр, который бродил здесь, теперь мертв, и ни один зверь не потревожит нас ночью. Что ж, продолжим песню.

Утром мы увидели, что это был совсем не тигр, а большая черная пантера.

– Отец, – спросил я, – как ты узнал, что зверь близко, и куда ты стрелял в темноте?

– Когда светит солнце, ты видишь на земле тень дерева. Научись же слышать тень звука, когда она скользнет по лесу.

Ранним утром, входя в джунгли, отец воскликнул:

– Гляди! Впереди нас тигр! Видишь, как лежит роса на траве там, где он прошел?

Отец был прав. Там, где зверь стряхнул росу, остались полосы. Идя по этому следу, мы нашли совсем сухое круглое местечко. Отец сказал:

– Здесь он валялся и сбил росу с травы.

В одном месте трава была примята, словно кто-то поставил тут тяжелую корзину. Отец снова объяснил:

– Здесь тигр зарылся мордой в росистую траву и лежал несколько минут.

И он ловко нарисовал тигриную морду на земле, где зверь потревожил росу.

– Лучше нам не ходить в ту сторону, – заметил я. – Может, он теперь там, впереди.

– Что ты, трусишка, – успокоил меня отец. – Впереди его нет – он уже в своем логове, да к тому же еще сыт по горло. Он никого не тронет.

– Почему ты так уверен в этом? – снова спросил я.

Отец отвечал:

– Он купался в росе, как король, но когда король озабочен, а зверь голоден, ни тот, ни другой не станут прохлаждаться.

Но не прошли мы и сотни шагов, как послышалось глухое рычание. Мы остановились. Снова рычание, уже подальше от нас, и опять, еще подальше. Отец заметил:

– Его величество еще не добрался до своих покоев; он предупреждает, чтобы все держались от него на почтительном расстоянии.

– Как медленно он идет, – сказал я.

Тогда отец стал тихо говорить со мной, и целый разговор произошел между нами шепотом и при помощи знаков. Охотники, в особенности если они долго прожили вместе, как мы с отцом, могут знаками сказать все что угодно.

– Он поел так сытно, что теперь ему все нипочем, – объяснил отец. – Ему безразлично, кто может его увидеть и чем это кончится. Он сейчас преисполнен высокомерия, а поэтому мы должны склониться перед его величеством и не задирать его.

Я сразу же повернул обратно.

– Не делай этого, – прошептал отец. – Он может услышать.

– Как? – пробормотал я. – Неужели он услышит мои шаги, если я тихонько пойду назад?

– Слух у него очень тонкий. Он подумает, что мы испугались, и набросится на нас. Стой смирно, пока он не будет далеко и не разберет, в какую сторону мы пошли.

Я не двигался с места, а отец стоял позади меня, наблюдая.

Как правило, когда выслеживаешь тигра, главное – это зоркость глаз. Правда, если зверь близко и ветер дует с его стороны, узнать, куда он идет, нетрудно; можно определить, где он, и на слух. Если в джунглях не встречаются следы антилоп, оленей, буйволов или диких козлов, можно с уверенностью сказать, что по соседству нет ни тигров, ни пантер. Они всегда следуют за своими жертвами. Кроме того, полезно знать еще вот что. Если где-нибудь в джунглях бьет родник, то логово тигра может быть тут же неподалеку, потому что пьет он много и всегда селится поблизости от воды.

Помню, как однажды мы с отцом пришли к роднику. Стояла жара, мы очень устали, нас мучила жажда. Не успели мы зачерпнуть десяток ковшиков, как совсем рядом послышалось сонное ворчание. Мы огляделись и увидели двух тигрят. Они были напуганы и, низко приседая, жались к земле. Снова послышалось ворчание – сонное, но явственное. Отец сказал:

– Пойдем.

Тигрята долго не отставали от нас. Как ни хотелось нам поймать их, мы боялись, что тигрица проснется, и стоит малышам пискнуть, как она накинется на нас. Но вот чудеса – один тигренок сам подбежал к нам и стал прыгать вокруг меня, как собака вокруг хозяина. Он разорвал когтями мою набедренную повязку и оцарапал кожу; удивленный, я шлепнул его рукой. Он тихонько взвизгнул, и в то же мгновение тигрица выскочила из своего логова.

– Скорей на дерево! Она здесь! – прошептал отец.

Мне и без того было ясно, что она в самом деле здесь. Едва мы вскарабкались на дерево, как увидели в пятнадцати футах от себя матерую тигрицу. Это была настоящая красавица длиной футов в семь, не считая хвоста. Шла она медленно, не спуская глаз со своих тигрят. Они с визгом прижались к ней. Вдруг она шлепнула лапой того самого малыша, который прыгал около меня, а потом старательно умыла его языком. Как она узнала, который из них на меня бросился, я не мог понять. Но, когда они скрылись, отец спросил:

– Ты видел, как эта старая дама лизала своего тигренка?

– Да, – ответил я. – А зачем?

– Там, где ты коснулся его рукой, остался твой запах: вот она и лизала сынка, чтобы очистить его.

– Пожалуй, лучше нам слезть с дерева и убраться подобру-поздорову, – сказал я. – Ведь «Полосатая Сестрица» непременно станет подкарауливать нас ночью. Она знает, где мы спрятались.

Когда мы спустились на землю и двинулись в путь, отец предупредил меня:

– Ничего не трогай, сынок! Все, чего ты коснешься, сохранит след и запах твоей руки на многие минуты и даже часы, а зверь всегда сумеет выследить человека по приметам, которые остаются после него.

Звери обычно избегают задевать кусты или деревья. Все, к чему они прикасаются, хранит на себе характерный признак или отпечаток, который наводит врага на след. И все, что прикасается к ним, тоже так или иначе выдает их присутствие. В джунглях всюду остаются следы: на траве, на ветках, на кустах, и по этим следам рыщут тигры или леопарды. Антилопа бежит быстро и легко, отпечатки ее копыт едва заметны, и тигру от них пользы мало – все равно ему за ней не угнаться. Олень всегда начеку и только в редких случаях ослабляет осторожность, за что обычно и расплачивается жизнью. Больше всего оленей гибнет на водопое, но и на пастбищах им приходится плохо. Олень очень любит сочную траву, которая кое-где растет в джунглях, по большей части вблизи ручьев. Как-то раз, когда мы прятались на дереве от тигра, пришел олень и стал щипать траву внизу под нами; сначала он был очень осторожен: обратив одно ухо к ветру, а другое – по ветру, он щипал траву и все время прислушивался. Но мало-помалу он стал слушать уже не так внимательно и оба уха повернул к ветру. Скоро он вовсе перестал остерегаться, лишь время от времени поднимая нос и принюхиваясь и, не учуяв ничего подозрительного, продолжал пастись – он был голоден, и вкусная трава заставила его забыть об опасности. Вскоре с подветренной стороны подкрался тигр, набросился на оленя и мигом переломил ему хребет – я слышал, как кости хрустнули, словно сучок в руках у ребенка.

После того как тигр убил оленя и вырвал несколько кусков мяса из его груди и шеи, отец взял ружье и слез с дерева. Он остановился в десяти шагах от зверя и хлопнул в ладоши. Тигр, который не видел отца, потому что, как и олень, был голоден и увлечен едой, подпрыгнул, присел, удивленный смелостью отца, потом разинул пасть и сердито заревел. Отец в ответ издал боевой клич: «Эге-гей!» Тигр умолк. Он весь напрягся и словно окаменел. В тот же миг прогремел выстрел. Тигр подпрыгнул фута на два, упал на спину, покатился по земле и замер. Уже темнело, и мы не успели бы освежевать обе туши, а потому решили сохранить прежде всего ценную шкуру тигра, обвязали его веревкой и подвесили до утра на дереве.

Через несколько дней отец сказал, что мне пора познакомиться со слонами. Я был в восторге – ведь слоны мудрее всех в джунглях.

Как известно, у них нет ни копыт, ни когтей, но их ноги как бы подбиты упругими подошвами. Без этих подошв слон переломал бы себе ноги – они не выдержали бы его тяжести. Поэтому природа и снабдила слона толстыми, упругими подошвами. Он преспокойно разгуливает на них и не повредит ни единой клеточки своего тела. Ходить ему очень удобно, куда удобнее, чем человеку в ботинках на резине.

Приложив ухо к земле, можно услышать, как идет стадо слонов или буйволов. Если стадо буйволов велико, слышатся хлесткие удары, словно они копытами косят траву. Если же идут слоны, кажется, будто кто-то огромными пресс-папье промокает чернила. Стадо в семьдесят-восемьдесят голов можно узнать по легкому дрожанию земли, которое чувствуется на расстоянии целой мили. Всему этому отец научил меня.

А потом произошел удивительный случай, который открыл новую страницу в моей жизни и послужил началом самого необыкновенного приключения. Лежа на земле, мы прислушивались к тому, как идут слоны, но, видно, поблизости было два стада: одно шло в нашу сторону, другое от нас. Звуки смешались, и мы не знали, куда податься. Вскоре над нами послышались знакомые звуки: «Крак! Бум! Крак!» Мы подняли головы и увидели, как неподалеку от нас слоны хоботами хватают ветки. Поблизости не было больших деревьев, за которыми мы могли бы спрятаться. Вскочив на ноги, мы неподвижно стояли на месте. Отец сказал:

– Спокойно, сынок. Что-нибудь придумаем.

Вдруг вожак увидел нас, громко затрубил и ринулся вперед. Следом за ним побежал другой слон.

– Беги не оглядывайся до первого толстого дерева и спрячься за его стволом, – сказал отец.

До сих пор отец не стрелял, потому что убивать слонов неразумно. Они и без того вымирают, а поскольку их можно поймать, приручить и использовать на тяжелых работах, то истреблять их – значит, уничтожать ценную рабочую силу. Теперь же было поздно хвататься за ружье. Черная громада надвинулась на нас, и смерть казалась неминуемой. Земля тряслась от яростной поступи слона. Он нагонял нас, как молния нагоняет ветер; мы не могли убежать. Вдруг позади него появился другой слон, он обогнал вожака и встал боком, защищая нас от нападения. Удар был жесток. Мы видели, как бивни старого вожака вонзились в бок нашего спасителя. Он пошатнулся, но все-таки остановил все стадо, и мы успели, отбежав подальше, залезть на большое дерево. Слоны подняли страшный шум. Они негодовали на своего молодого собрата, который спас двоих людей: ведь люди – давние враги диких слонов. И вдруг я увидел на лбу у нашего спасителя знакомую отметину, и вмиг передо мной предстал топкий берег реки, деревушка и стадо диких слонов, остановленное на берегу одним из них. Теперь чудо повторилось, и совершил его, без сомнения, все тот же слон; но на этот раз стадо не было охвачено страхом, и ему могло не поздоровиться.

– Отец, послушай, я уже видел этого слона с отметиной на лбу.

– Тише, сынок, я это знаю. Теперь гляди в оба, а я расскажу тебе, что это за слон, быть может, он принесет нам счастье. Но, видишь, все стадо в нерешительности. Им не понравилось, что какой-то молодой наглец посягнул на власть вожака. Гляди!.. Два слона намерены проучить его!

И в самом деле, два слона подошли к бедняге и начали нещадно избивать его клыками. Потом стадо прошло мимо нашего дерева и удалилось. У себя над головой слоны ничего не видят. И если человек заберется повыше, то он в безопасности – они не заметят и не почуют его. Когда стадо ушло, молодой слон с окровавленными боками встал на ноги и поплелся следом, словно изгой, презираемый полноправными членами общества.

И тут случилось непонятное. Когда он проходил под нами, отец прошептал: «Кари! Кари!» Слон насторожил уши, прислушался, огляделся по сторонам, но, не видя нас, постоял немного и пошел дальше.

– Что ты сказал ему? – спросил я, но отец промолчал. Тогда я спросил снова: – Что ты сказал ему, о чародей и кудесник? Неужели ты умеешь заклинать слонов?

Отец пробормотал, словно во сне:

– Наконец-то, наконец-то он нашелся.

– Кто? – воскликнул я, сгорая от любопытства.

– Слон Кари, – ответил он наконец. – Кари, которого я не видел вот уже пятнадцать лет, или нет, пожалуй, целых двадцать лет прошло с тех пор, как он убежал. Вот уж поистине чудо из чудес, – продолжал он. – Какой милостивый бог ниспослал нам это счастье?

– Отец, не говори загадками, ты же обещал объяснить мне, в чем дело! – взмолился я, пораженный его необычайной горячностью.

Тогда он, наконец, очнулся и вспомнил обо мне.

– Много лет назад, – начал он неторопливо, – мальчик вроде тебя воспитал слона по имени Кари. Это был замечательный слон, умный и ученый. Слава его разнеслась далеко и обещала его юному хозяину большие почести и награды. Но увы! Когда этот замечательный слон был еще совсем молод, его обидели люди, которые ели мясо и пили вино, и Кари убежал в джунгли. Я слышал о нем в нашем городке очень давно, за много лет до того, как переселился сюда. А теперь я узнал его по отметине на лбу. Кари – друг человека. Он спас нас от смерти и пострадал за это. А теперь, пожалуй, лучше нам не отставать от слонов – посмотрим, куда они пойдут. Постараемся не терять их из виду.

Никогда я не видел, чтобы отец был так взволнован. Мы шли за стадом дня два или три, держась на расстоянии мили от него. Первые три часа путь нам указывали красные капли на траве – это была кровь Кари. Потом мы стали находить след обычными способами. Мы внимательно осматривали деревья: там, где ветки и сучья были сломаны футах в восьми над землей, несомненно, паслись слоны. Однажды след вывел нас прямо к ручью. Мы двигались на север до тех пор, пока слоны не ушли в холмы, и тогда, после долгого пути, отец сказал:

– В этом сезоне у нас ничего не выйдет. Стадо не вернется до осени, придется ждать будущего года, когда они пойдут обратно этим же путем. Тогда мы найдем Кари.

И с чисто восточным спокойствием принимая жизненные невзгоды, он больше не говорил и, как видно, даже не думал о Кари. Но я был слишком молод, чтобы так владеть собой. Воображение мое глубоко поразили и эта внезапная встреча с давным-давно исчезнувшим слоном, и таинственное обещание счастья, которое, как намекнул отец, принесет нам его поимка. Всю осень и зиму, пока продолжалась моя учеба в джунглях, я мечтал о пропавшем слоне, но тщательно скрывал это.

К десяти годам я хорошо знал образ жизни почти всех зверей. Отец учил меня главным образом наблюдать повадки тех животных, которые опасны для человека, потому что знать их особенно важно, а изучить – трудно. Легче, разумеется, иметь дело со зверями безобидными. К ним можно подойти близко и без помех наблюдать их жизнь. А теперь, заканчивая повесть о своей учебе, расскажу о диких буйволах и других животных, которые редко бывают опасны для человека, если хорошо знать все их повадки. Они никогда не преследуют людей – не надо только попадаться им на пути. Мне не раз доводилось подходить близко к буйволам на водопое, и они никогда не трогали меня. Но я знаю один случай, когда они напали на человека. Какие-то глупцы приехали из далекого города в джунгли за учебными пособиями для своего храма науки; были среди них и индийцы, и англичане, но все они отличались закоренелой жестокостью коллекционеров. Они говорили, что им нужны шкуры мертвых животных, чтобы сделать чучела, по которым студенты будут изучать повадки живых зверей. Мы, лесные жители, смотрели на них как на сумасшедших; поступки этих ученых мужей были ужасны, и мне казалось, что они в самом деле сумасшедшие. Один из них захотел добыть шкуру буйвола. Совсем не зная джунглей, он пустился на поиски стада, которое нашел у реки. Видимо, буйволы переходили из одного леса в другой и по пути очутились в наших краях. В образе их жизни есть свои особенности. Ходят они, выстроившись полукольцом: самки и детеныши в середине, впереди самый старый буйвол – опытный вожак, а другие буйволы – с боков и позади. Задние охраняют стадо, время от времени их сменяют те, которые идут с боков. Стоит буйволам почуять опасность – полукольцо замыкается, и они, выставив вперед рога, выжидают. Как только опасность минует, они перестраиваются и продолжают путь. Порой стадо так растягивается, что соседние буйволы не видят друг друга. Однако при малейшей угрозе старый вожак мычит, и они снова смыкаются. Когда буйволы находят сочную траву, они задерживаются и пасутся кучками по четыре или восемь голов, а по первому зову вожака снова выстраиваются полукольцом. Так вот, этот собиратель шкур из музея мертвых зверей должен был знать, что в одиночку лучше не нападать на стадо буйволов спереди. Надо подходить к ним сзади – тогда они побегут прямо в джунгли. Буйволы, совсем как коровы, боятся того, чего не видят. Да и не только они – почти все звери страшатся незримой опасности. Видимо, собиратель шкур при всей своей учености не знал этого, потому что, когда буйволы шли с водопоя к джунглям, он выстрелил в вожака, промахнулся, но убил шедшую рядом с ним самку. Старый буйвол захрапел и дважды стукнул копытом. Мы видели это со своего дерева. С коротким яростным ревом он бросился на врага, а следом за ним все стадо. Человек отступал, посылая в буйволов пулю за пулей. Но прежде чем он добрался до деревьев, за которыми можно было укрыться, буйволы настигли его. Он успел убить старого вожака, но разъяренное стадо буквально втоптало его в землю. Этот человек убил четырех буйволов в течение двух минут. Его спутники отослали шкуры в тот храм науки, откуда он приехал.

На этом я кончаю рассказ о первой и, пожалуй, наиболее важной ступени моей учебы. Теперь мне предстояло пройти, так сказать, высшую школу джунглей.

Глава VI

Охота и ловля зверей

Наступила весна, и я надеялся, что теперь наконец-то мы пустимся на розыски таинственного слона. Он стал для меня воплощением моей судьбы, и я не мог понять, почему отец медлит. Несмотря на мои непрестанные расспросы, он только отмалчивался, а потом, наконец, сказал:

– Разве ты всесилен, что можешь заставить плод созреть раньше времени? Запомни хорошенько: ловить удачу прежде срока еще неразумнее, чем срывать зеленое яблоко.

– Но, отец, откуда знаешь ты, что плод не созрел? – возразил я.

– По крайней мере не созрел еще тот, чья рука жаждет сорвать его, а голова – придумать, как это сделать, – ответил отец со смехом, который не часто можно было от него слышать.

Я понял, что он говорит обо мне, и очень обиделся.

– Отец! – воскликнул я. – Разве я не видел одиннадцать весен, разве я не знаю всех лесных зверей, как родных братьев? Есть ли у кого-нибудь из них, от Полосатого Брата до Кека-Вади, павлина, тайны от Хари? – заключил я с гордостью.

– Ты ошибаешься, о Великий Охотник, – сказал отец мягко. – Есть зверь, который опаснее всех других, а ты знаешь его только с виду. Он страшнее леопарда, прожорливее шакала, лукавее змеи и глупее обезьяны. Это – человек. Терпение, терпение, о ты, грудное дитя. Доверься отцу – и, прежде чем настанет осень, ты будешь вознагражден.

С тех пор я молчал, убедившись, что у отца были свои причины переменить образ жизни. Прежде мы охотились на местную дичь и продавали шкуры скупщикам, приезжавшим из города, а теперь покинули старые угодья и отправились на восток, где в долине реки можно было найти себе дело. Там снаряжались большие охотничьи экспедиции, и мы решили наняться проводниками. Вскоре мы так прославились, что все охотники старались залучить нас к себе. По большей части это были магараджи со своими приближенными, они приезжали на слонах и стреляли тигров. Раджи поднимались с востока вверх по реке в сопровождении блестящей свиты, у слонов были ярко разрисованы уши, хоботы и головы, а на том, на котором ехал сам раджа, был золоченый чепрак, разукрашенный жемчужинами. На шеях у слонов сидели погонщики, а позади них восседали знатные особы в своих великолепных, блистающих драгоценностями тюрбанах. Это было ослепительное зрелище. За слонами шли с большими барабанами полуголые загонщики, которые должны были попарно, рассыпавшись веером и поднимая невообразимый шум, гнать перепуганного зверя прямо на охотников.

Знакомство с этими людьми позволило мне узнать много нового. Прежде я видел лишь крестьян да еще всяких зверей. Теперь же в джунгли пришли горожане со своими странными обычаями. Люди, с которыми я до тех пор имел дело, не были так расточительны и легкомысленны, как вельможи, приезжавшие на охоту, но природа наделила их мудростью, которой вельможи совершенно лишены. Сначала это удивляло меня, но со временем у меня пропало всякое желание доискиваться, почему это так, а не иначе, и я принял их обычаи без размышлений, как повадки новых зверей, которые нужно знать.

Для крестьянина дикий зверь – это прежде всего живое существо. Безобиден он или опасен – все равно, он носитель того, что прежде всего свойственно и человеку, – носитель жизни. Поэтому деревенские жители и дают зверям ласковые прозвища. Тигра, этого свирепого хищника, они зовут Полосатым Братом, безотчетно сознавая простым крестьянским разумом свое родство с животными. Слона они называют Благородным Другом, и опять-таки видно, как хорошо понимает крестьянин мир, который окружает его. Всякий, кто хоть раз видел слона, знает, что это существо, огромное, как гора, и в то же время кроткое, как букашка, а в этих двух качествах – самая суть жизни. Не удивительно, что его зовут Благородным Другом. А теперь сравните эти имена с теми кличками, которые дают зверям горожане. Тигр для них – это «дичь», зверь, которого надо убить, слон – «слоновая кость», единственное, что их в нем интересует. Олень (которому народ дал чудесное имя – Робкий Красавец) для них только «мрига» – добыча, и даже саму охоту они называют «мригайя».

Оказалось, что городские и деревенские жители не только мыслят, но и держатся по-разному. Крестьяне, как мне казалось, были проще и бескорыстнее; горожане лучше воспитаны, но не так щедры, и ни один из них не мог превзойти крестьянина в практичности. Возьмем пример. Деревенский парень никогда не бросит ни клочка газеты, ни тлеющей головни там, где он побывал. После него в джунглях не остается никаких следов. Горожане, напротив, в самых опасных местах разбрасывают горящие угли и всякий мусор. Теперь я начал замечать то, чего не знал раньше. Те животные и люди, которые близки к природе, не могут относиться к ней пренебрежительно, а те, которые далеки от нее, напротив, неряшливы и беспечны. Даже между дикими и ручными слонами есть разница. Или возьмем для примера собаку, живущую в городе. Она не сумеет замести свои следы в джунглях. А вот крестьянская собака, живущая у самого леса, не оставит после себя никаких примет, и найти ее нелегко. Она тщательно прячет все следы. А теперь возьмем другой пример. Корова бродит ночью по деревне, заходит в сады, повсюду оставляет навоз, и ничего не стоит узнать, где она гуляла всю ночь. Корова делает столько шуму, что поднимает на ноги половину деревни. Даже со сна можно сразу сказать, где она находится. Сравним корову с диким буйволом. Хотя это огромное животное достигает иногда в длину десяти футов, оно передвигается почти так же бесшумно, как стрела, рассекающая воздух. Буйвол никогда не объедает слишком много травы на одном месте, чтобы охотник не выследил и не убил его там, где он прячется. Помет его не валяется на каждом шагу, не остается заметных следов и там, где он пьет или купается. Даже трава, по которой он ступает всей тяжестью, недолго сохраняет отпечатки копыт. Через несколько часов она выпрямляется, и ничто уже не напоминает о том, что здесь был буйвол. Дикие звери ходят тихо, осторожно, уверенно, так же как и люди, живущие в лесу. Почему? Потому что всякий след, оставляемый ими, может стоить им жизни. Каждую минуту они сталкиваются лицом к лицу с самыми примитивными нуждами. Они не знают, с какой стороны может напасть враг, и должны все время быть настороже. Поэтому они бережно относятся к природе. Иное дело в городе – там человеку и его домашним животным не грозит постоянная опасность. Отсюда невнимание к своему окружению, самоуверенность, которая притупляет чувства.

Так вот, из города явились охотники, а с ними слоны, палатки, барабаны. Конечно, в джунглях можно услышать немало шумов: птичьи голоса, рычание тигра, фырканье оленя, болтовню обезьян, лай лисиц. Но ужаснее боя этих барабанов я в жизни ничего не слышал.

Даже охотничьи приемы у этих людей были особые. Они старались, чтобы на их долю выпало поменьше риска, а на долю зверей – побольше. Такова природа всех трусливых созданий. Они ничем не гнушаются, используя даже слабость своих жертв. Страх заглушает совесть и благородство. И хотя мы помогали городским охотникам, мне все это было не по душе.

Каждое утро они посылали нас на разведку. Иногда мы с отцом подолгу бродили без отдыха, отыскивая следы. А потом проходило не меньше шести часов, прежде чем мы успевали добраться до лагеря, чтобы рассказать обо всем увиденном. С вечера мы вместе с охотниками ложились спать и вставали около четырех часов утра. Наспех позавтракав, все спешили туда, где мы накануне видели зверя. Охотники, иногда человек двадцать, ехали на слонах, с которых, конечно, были сняты великолепные чепраки, – оставались лишь соломенные подстилки. Они направлялись в одну сторону, а мы вместе с загонщиками – в другую. Всего нас было человек пятьдесят, шли мы по двое – с каждым загонщиком был один помощник – широким полукругом и, громко стуча в барабаны, гнали зверей. Иногда мы издавали протяжный крик, который поочередно подхватывали другие загонщики, и эхо разносило по лесу дикие человеческие вопли. Зверей охватывал страх. Они метались во все стороны, искали, куда бы спрятаться, и, конечно, бежали от барабанного боя и криков, не подозревая, что их гонят прямо под пули охотников. Бедняги думали, что, убегая от невыносимого шума, они спасаются от опасности.

Выгоняя их из кустов и потаенных убежищ, мы сами порой подвергались серьезной опасности. Особенно запомнился мне один случай. Как-то раз, когда, кроме меня и загонщика, поблизости никого не было, совсем рядом, в высоких кустах, послышался глухой рев. Услышав боевой клич невидимого врага, мы перестали бить в барабаны. Загонщик от страха побледнел и лишился речи. Взглядом он спрашивал у меня, что за зверь ревет в кустах.

– Это дикий бык, – сказал я. – Делай свое дело.

Но удар барабана снова заглушил рев зверя, который все медлил вылезать из своего укрытия. Загонщик бросил барабан, повернулся и побежал, а я остался в глухом лесу один на один с огромным быком. Быстро приглядевшись к полумраку, я увидел сквозь кусты горящие злобой глаза и длинные острые рога. Ни один лист не дрогнул, ни одна ветка не шелохнулась – ничто не выдавало его намерений. Я нагнулся и поднял барабанные колотушки, которые загонщик бросил, унося ноги. Между мной и зверем не было ничего – только барабан в два с половиной фута длиной. Он валялся на боку, похожий на бочку, я мог ударить в него сразу с обеих сторон и поднять страшный шум. Воцарилась напряженная тишина, и я понял: бык выжидает, он хочет знать, куда я пойду, чтобы потом поднять меня на рога. Это было взаимное испытание. Он старался угадать, что я чувствую и каковы мои намерения, а я – что чувствует он. Должно быть, оба мы испытывали страх и оба сознавали это. Что было делать? Бык жаждал убить меня – глаза его горели ненавистью. У меня, кроме ножа, не было никакого оружия. Вдруг я увидел, что он пригнул голову к земле. Еще мгновение, и он бросится на меня. Но я что было сил ударил в барабан, и зверь остался на месте. Теперь, когда голова его высунулась из кустов, я увидел его косматую гриву и подумал, что если придется пустить в ход нож, то ударить нужно у самых корней волос на горле, и сделать это надо как можно скорее. Барабан лежал боком к быку. Я решил, спрятавшись за дно барабана, протянуть руку и ударить в него с другого конца – тогда бык кинется на шум, а я тем временем скроюсь в кустах. Прибегнуть к такой необычайной хитрости меня побудила мысль о том, что, если голова его застрянет в барабане, он не сможет ничего видеть и будет бессилен против меня, ибо ничто не останавливает зверя так быстро, как внезапная темнота. Припадая к земле, я подполз к барабану, сильно ударил в него с другого конца и стал ждать, что будет дальше. Но бык не шевелился. Видимо, ему все это не нравилось. Он поднял голову и огляделся. Я лежал недвижимо, как мертвый. Все вокруг было тихо. Теперь он не видел меня, но чуял мой запах, как я чуял его, и у меня мелькнула мысль, что все кончено. Теперь уж ничто не могло меня спасти. Но бык не бросился ни на меня, ни на барабан, а тихо подошел к нему с того конца, в который я ударил. После того как я лег на землю, он просто не видел меня. Он понюхал воздух, вытянул шею и подступил еще ближе. Я сразу сообразил, что он принюхивается и не может разобрать, что это так пахнет: воловья кожа на барабане или человек. Я изо всех сил ударил в барабан – на этот раз в дно, за которым прятался. Бык отпрянул, метнулся в сторону и исчез в кустах. Но спасение было еще далеко. Я знал, что, как только встану и пойду, он снова выскочит из кустов и нападет на меня. Оставалось только одно. Я подполз к середине барабана и поставил его стоймя, как бочку, все время прячась позади него. По кустам пробежал какой-то странный шелест, и я подумал, что бык ушел. Наконец-то я в безопасности! Но в тот же миг бык с ужасающим ревом бросился на меня. К счастью, я заметил это и отскочил от барабана, который тут же покатился по земле, подталкиваемый быком, который норовил всадить в него рога. Он поддевал барабан сбоку, вместо того чтобы проткнуть кожаное дно, – от этого барабан и катился, а бык бежал следом. Я улучил мгновение, нырнул в лес и залез на дерево. Сверху было видно, как летела трава из-под острых копыт быка, а барабан все катился, пока не наскочил на куст. Бык помедлил, потом кинулся на барабан с другой стороны. Воловья кожа лопнула с громким треском, и бык помчался прочь с барабаном на голове. Он бешено прыгал и метался во все стороны, но не мог стряхнуть эту странную штуку со своих рогов. Он снова вломился в лес и остановился под деревом, на котором сидел я. Он был в каком-нибудь футе подо мной, и я чувствовал его жаркое, жгучее дыхание. На мгновение наступила тишина. Вдруг в голове у меня мелькнула отчаянная мысль, я протянул руку и стукнул по барабану. Бык заревел и ударил рогами в ствол дерева. Барабан разлетелся на куски, а вместе с ним и рог бедного зверя. С безумным ревом он исчез в лесу. Я слез с дерева и пошел туда, где были другие загонщики, – стук их барабанов был едва слышен, но ухо, привыкшее к таинственным лесным шорохам и отголоскам, легко различало его.

Вскоре после этого отец, вместо того чтобы, как обычно, послать меня с загонщиками, велел мне вести новую группу охотников в опасные и незнакомые места. Сам он решил выйти с загонщиками в половине четвертого утра. Я не знал, что это за люди, но слово отца было для меня законом, и хотя я был удивлен возложенной на меня почетной задачей, но нисколько не оробел. Молчаливый погонщик проводил меня к реке, где остановилась со своими слонами самая блестящая группа охотников, какую мне доводилось видеть. На лучшем слоне, пышно разукрашенном золотом и драгоценностями, восседал важный и величественный раджа – мужчина в расцвете лет. Он был прекрасно сложен, могуч и широкоплеч, но при этом строен и гибок, как пантера. На нем был голубой тюрбан, украшенный огромным драгоценным камнем, с которым соперничали в блеске его глаза, но взор раджи светился спокойной твердостью и от этого казался менее грозным.

Когда я подошел в сопровождении погонщика, он смерил меня взглядом и сказал:

– Это еще что за дитя? Здесь не место младенцам.

– О могущественный покровитель веры! – вскричал я, кланяясь до земли. – Мой отец велел мне отвести ваше величество в опасную и неизведанную часть джунглей, где назавтра состоится охота.

Раджа громко рассмеялся.

– Ну вот что, «великий защитник слабых», – промолвил он. – Ступай и скажи своему отцу, чтобы он отправил тебя в страну лилипутов – там ты станешь стрелять белок.

– Ты ошибаешься, о поборник справедливости! – сказал погонщик. – Это сын великого охотника, чья слава достигла твоих ушей, и ты приказал своему слуге нанять его проводником. Отец велел передать твоему величеству, что мальчик знает джунгли, как тигр свое логово; он считает, что самому ему лучше повести загонщиков, чей путь труднее и опаснее, чем путь слонов твоего величества. А еще он сказал, что мальчик хоть и мал, зато смышлен, а большой орех не всегда самый ядреный.

Услышав это, я преисполнился гордости – в первый раз отец похвалил меня, и я без страха глянул удивленному радже прямо в глаза.

– Ну что ж, – милостиво сказал он. – Каких только чудес не бывает; если это и в самом деле достойный сын достойного отца, то я рад, что у слона моего будет такая легкая ноша!

Я снова поклонился радже до земли и пошел к палаткам, где мы все провели ночь. Там я узнал, что раджа – это сам знаменитый Паракрам, известный по всей Индии могучий властитель и бесстрашный храбрец. «Наверное, отец нарочно не сказал, кто этот раджа, – подумалось мне, – чтобы я не испугался, когда увижу его». Я слышал о великом Паракраме из многих уст. Охотники, приезжавшие из города, и деревенские жители говорили о нем с восхищением. Были у него свои причуды – он не только отличался удивительной храбростью и удалью, но, почти как крестьянин, любил животных и благоговел перед природой, что редко встретишь у горожанина. О его необычайной силе рассказывали чудеса. Как-то у него гостил известный английский генерал, и раджа спас ему жизнь на охоте – он схватил голыми руками дикого вепря и держал до тех пор, пока генералу не удалось выстрелить. Но самый замечательный его подвиг был еще впереди – он провел свое войско через непроходимые болота, чтобы победить врагов.

Наутро, до зари, я уже сидел впереди него на большом слоне, преисполненный чувства гордости и ожидания. Я был удивлен и, пожалуй, даже разочарован, когда увидел, что другие шестнадцать охотников не последовали за нами на своих слонах. Нас было только трое – раджа, погонщик и я. Заметив, что я оглядываюсь, Паракрам сказал:

– Им велено остаться. Эти люди не должны охотиться там, где я. Они без жалости истребляют зверей. Это не честная охота и не настоящий спорт.

– Разве не все городские люди поступают так? – спросил я с удивлением.

– Во всяком случае, не я, – отвечал он серьезно.

Быстро пролетел остаток ночи, и около шести утра мы очутились у ручейка, который тек по открытой прогалине и терялся в джунглях. Звери со всех сторон сходились на водопой к этому ручейку шириной едва в пятнадцать футов, рыскали около него и за сотни лет вытоптали поляну шириной около двух акров, где теперь нет деревьев, а растет только высокая трава. Мы остановились у края поляны за деревом, так что звери не могли нас видеть. Вскоре вдали послышался грохот барабанов и крики загонщиков. Сначала показался вепрь, которого раджа Паракрам уложил первым же выстрелом. Потом прошел большой слон, но раджа не стал в него стрелять. Он сказал:

– Слонов нужно беречь. Неразумно убивать животное, которое можно приручить и сделать другом человека. Жаль губить такую благородную красоту.

Потом показались олени и антилопы. У них были красивые ветвистые или витые рога. Их Паракрам тоже не стал стрелять.

– Они, как и мы, не едят мяса, – сказал он. – Их нельзя убивать.

– Но если так, о светоч истины, почему же ты застрелил вепря? – спросил я его.

– Вепрь – особенный зверь. Он пожирает все без разбора и даже убивает людей. Ведь ты и сам знаешь, малыш, что, зачуяв человека в джунглях, вепрь может задрать его своими клыками. Погоди, у нас будет еще славная добыча; настоящая охота начинается на исходе дня, когда садится солнце.

Вдруг высокая трава на другом берегу ручья заколыхалась. Все вокруг затрепетало. Паракрам наклонился вперед и, сжав кулак, протянул руку – на языке джунглей это означает: «Тигр!»

«Видно, он из наших, – подумал я. – Чужим не известны эти знаки». Мне показалось, что вдали я вижу переливы пурпурно-золотых и серовато-черных цветов. Наш слон засунул хобот себе в рот. Он тоже знал, что на нас идет тигр, а этот зверь всегда норовит вцепиться слону в хобот, самую важную часть его тела. Хоботом слон набирает воду, хобот заменяет ему руки и нос. Не удивительно поэтому, что слон засунул конец хобота в рот, свернул его и, словно ребенка, прижал к груди. Вот среди зеленой травы мелькнула пурпурно-золотая шкура; тигр остановился и, повернув голову, стал смотреть куда-то в сторону. Я думал, что Паракрам сразу же выстрелит, но он медлил. Я ждал. Позади тигра снова заколыхалась трава и замелькали пурпурные, зеленые и золотые блики. Эти три цвета мелькнули перед нами, играя и переливаясь, и через секунду тигрица уже стояла рядом со своим супругом. Вдруг тигр повернулся и поглядел прямо на нас. Сначала он ничего не увидел, потому что тело слона и ствол дерева, за которым мы спрятались, как бы слились воедино. Но это продолжалось лишь мгновение – вскоре тигр злобно заворчал. Он почуял нашего слона и сразу все понял. Прыжок, еще прыжок, и вот хищник уже пересек мелкий ручей и, словно иссиня-черное с золотом копье, метнулся прямо на нас, переворачиваясь в воздухе и дважды слегка коснувшись земли. Слон подался вперед, навстречу тигру, – теперь он распрямил хобот и поднял его высоко в воздух. Паракрам не мог прицелиться, потому что слон быстро качался из стороны в сторону. Погонщик безжалостно вонзил ему в шею свой анкус[6], чтобы заставить его стоять смирно. Но тут позади нас послышалось рычание, и, обернувшись, мы увидели, что появилась тигрица. Мы были так заняты грозным тигром, что не заметили, как она подкралась. Слон в страхе качался все сильнее.

– Живо! – крикнул мне Паракрам. – Хватайся за ветку и лезь на дерево!

Я повиновался, не смея перечить радже. Но, когда он приказал то же самое погонщику, тот ответил:

– Я ел твой хлеб и твою соль, о светлейший потомок солнца. Даже если слон сбесится и затопчет меня, я тебя не покину.

– Ах ты, брат осла, дурак и сын дурака! – закричал раджа. – Лезь, тебе говорят! Я сейчас же за тобой. Ты что, не видишь тигрицу? Если тебе дорога моя жизнь, делай, как я велю!

Погонщик покорился и быстро залез на то же дерево, где сидел я. Все это произошло гораздо быстрее, чем можно подумать, читая эти строки. Тигрица стала карабкаться на спину слона, который не переставал качаться, а впереди тигр зарычал, готовясь к прыжку. Я с удивлением глядел, как ловко сидит раджа на спине качающегося слона и вонзает ему в шею анкус, крича:

– Стой смирно, мой слон! Разве ты не слышишь, что велит тебе хозяин? Стой! О жемчужина среди слонов, о бесценное животное! Стой же, осел!

Выкрикивая это, он поднял ружье и как мог лучше прицелился в тигрицу, а тигр, все еще рыча, стоял перед слоном. Но тут случилось неожиданное: тигрица, цепляясь когтями за спину слона, подобралась уже почти вплотную к радже, как вдруг тигр издал какой-то странный звук. В нем была и угроза и любовь – должно быть, тигр предупреждал свою подругу, что нужно остерегаться ружья, потому что она спрыгнула на землю и скрылась в джунглях, только на миг среди зеленой травы и кустов мелькнула ее золотистая шкура. Тигр тоже отскочил назад. Прыжок его был легок, как полет орла. Но поздно: раджа уже выстрелил. Алые брызги разлетелись во все стороны, и тигр свалился с отчаянным ревом. Слон снова сунул хобот в рот и встал на дыбы. Верное животное вовсе не пыталось сбросить раджу; оно готовилось встретить тигрицу, которая, услышав выстрел и предсмертный вой тигра, мгновенно вернулась и ринулась на врага. Слон не успел встать на дыбы вовремя. Тигрица уже снова прыгнула на него с левого бока – разъяренная, готовая к смертельной схватке. Она вернулась, чтобы отомстить убийце своего друга или умереть. Слон весь трясся и раскачивался из стороны в сторону. Раджа опять не мог прицелиться – слишком внезапно было нападение; он вонзил анкус в шею слона почти по самую рукоятку, и бедный слон громко затрубил. Паракрам хотел было прицелиться, но тут обезумевший слон ринулся в джунгли; Паракрам снова вонзил ему в шею анкус и крикнул: «Стой, трусливая свинья! Или у тебя ноги из глины, а бивни из теста?» С жалобным стоном слон остановился, а тигрица уже настигла их сзади и вцепилась радже в широкий рукав. Резким движением он вскинул ружье и готов был выстрелить в упор. Но, прежде чем он успел спустить курок, она мощным ударом лапы разнесла ружье на куски. Не раздумывая, я выхватил из-за пояса нож и прямо с дерева что было силы метнул его в тигрицу. К счастью, я угодил ей в глаз. С отчаянным воем она отпрянула. Слон припал к земле, словно сам был смертельно ранен. Паракрам соскочил с него и побежал к тигрице. Он хотел воспользоваться тем, что она ослепла на один глаз. Но тут со слоном произошла удивительная перемена. Вместо того чтобы убежать, как делают все они, оставшись при нападении хищника без седока, он шагнул вперед, встал рядом с хозяином и затрубил. Тигрица прыгнула на слона, но он отступил, и хищница упала на землю. Громко трубя, слон бросился на нее. Ужасный предсмертный вой всколыхнул воздух, и слон, буквально втоптав тигрицу в землю, побежал прочь.

Паракрам стоял на месте, вытирая пот платком. Когда мы слезли с дерева, он сказал:

– Своей жизнью я обязан этому мальчику и своему слону. У тебя верная рука, мой маленький охотник, если ты сумел с дерева попасть зверю прямо в глаз; ты хорошо владеешь ножом. А слон… Что ж, тигровая шкура теперь никуда не годится! Она втоптана в землю, и вам ее не спасти. – Он улыбнулся мне. – Тигры оказались лучшими охотниками, чем мы, они подкрались незаметно, – добавил он и приказал слуге: – Ступай поищи слона.

В тот же миг за ручьем послышался шум, крики загонщиков быстро приближались; мы с раджой мигом влезли на дерево и стали ждать. Звери бежали, обезумев от страха. Скоро показались загонщики, и раджа велел им остановиться. Тем временем вернулся слуга, но без слона, который исчез в джунглях.

Прежде чем двинуться в обратный путь, раджа призвал моего отца, который низко склонился перед ним.

– У тебя достойный сын, – промолвил Паракрам.

Больше он ничего не сказал. Но для нас с отцом этого было достаточно. Я прочел в его взгляде, что с честью выдержал экзамен.

Глава VII

Охота и ловля зверей

(продолжение)

Другие охотники, разъехавшиеся с утра в разные стороны, привезли отличную добычу. Они поставили шестнадцать слонов вплотную друг к другу и, когда звери, преследуемые загонщиками, выбегали на поляну, стреляли их одного за другим. Но такого приключения, как с нами, ни с кем из них не было. По молодости лет я не скрывал гордости; к тому же, чувствуя свое превосходство, я не удержался от довольно нескромных замечаний по поводу такой охоты. Моя самоуверенность возросла еще больше, когда меня вместе с отцом призвали в палатку раджи, но при первых же словах Паракрама душа моя ушла в пятки, чего не бывало со времени встречи с первым тигром.

– Говорят, твоему сыну не нравится наша охота, – сказал раджа.

– О достойнейший из достойных! – вскричал отец. – Прости эту мальчишескую дерзость.

Но тут непостижимым образом дело обернулось совсем по-иному, как часто бывало со мной в джунглях, когда казалось уже, что все потеряно. Раджа усмехнулся.

– Да нет же, отец умного сына, мне кажется, мальчик прав. Пусть он сам все скажет. Ну, малыш, что тебя огорчает?

– О светоч истины, – начал я, запинаясь. – Желаю тебе много лет здравствовать на благо твоих подданных! Мне кажется, джунгли погибнут, если столько зверей убивать для удовольствия, а не ради пропитания, как мы с отцом.

– Живи и ты много лет, чтобы стать чудом справедливости, – сказал Паракрам со смехом. – Завтра же я отошлю всех этих людей и не позволю им больше стрелять, но ты и твой отец останетесь, и мы будем охотиться так, как я люблю – по справедливости, чтобы у каждого зверя была равная возможность напасть или убежать, и, если богам будет угодно, честно одержим победу.

– О, покровитель правды, источник благородства, избранник богов! – радостно вскричал отец. – То, что делают твои люди, скорее похоже на избиение, чем на охоту, и сердце у меня ликует, что мой глупый сын сказал тебе правду, не поплатившись за это головой.

– Властитель может разгневаться, но он не накажет ребенка, который говорит правду, – возразил раджа. – Так вот, я хочу, чтобы ты помог мне поймать нескольких слонов и найти моего старого друга, который убежал сегодня в джунгли. Я вырос вместе с этим слоном, он служил мне много-много лет. Будем искать, пока не найдем его, – сегодня он спас мне жизнь!

– Значит, он любит тебя и поэтому напал на тигрицу? – спросил я.

– Да, нескромный малыш, этот слон для меня все равно что брат. Его подарил мне отец мой, и я сам его воспитал; а сегодня, когда мне грозила опасность, он, рискуя жизнью, спас меня и хотя убежал в джунгли, но не уйдет далеко – он не забудет своего брата. Помогите мне найти его!

– О столп истины! – сказал отец. – Моя жизнь и жизнь моего сына в твоей власти, приказывай, наше дело повиноваться. Думаю, что погоня будет долгая, но, если предчувствие не обманывает меня, усилия наши будут вознаграждены больше чем вдвойне.

– Что это значит? – резко спросил Паракрам, сразу уловив в словах отца скрытый намек. – Говори!

– О великий сердцевед, – отвечал отец. – Мне кажется, наш беглец нашел друга, и друг этот – Кари, самый знаменитый слон в Индии.

– Как! – воскликнул раджа, вскочив с места. – Слон Кари? Ты что-нибудь знаешь о нем?

– Да, мы его видели, – вмешался я, хотя едва ли понимал, почему оба они так взволнованы.

Раджа расхаживал взад и вперед по палатке.

– Что это, пустая похвальба или глупая шутка? – спросил он. – Как могли вы видеть Кари?

– Простой человек всегда говорит правду, – возразил отец. – Мы видели его здесь в прошлом году, и он спас нам жизнь. Я знал Кари давно, еще до побега, когда жил совсем не так, как теперь, и узнал его по отметине на лбу.

– Где ты видел Кари? Где? – нетерпеливо вскричал раджа.

– Здесь, в джунглях, – отвечал отец. – Мы шли за ним много дней, до тех пор, пока была возможность. Слоны сурово наказали его за то, что он защитил нас от стада.

– Можешь ли ты найти его? – осведомился раджа.

– С твоей помощью, о всесильный, могу, – сказал отец.

– Все, что у меня есть, в твоем распоряжении, – заявил раджа.

– Нужно непременно найти одного человека, – сказал отец. – Пусть разыщут владельца Кари, того, который дрессировал его с детства, и самый знаменитый слон во всей Индии снова вернется к людям.

Раджа ударил в гонг, стоявший тут же в палатке, и сразу вошел служитель.

– Скажи всем, что завтра мы снимаем лагерь и возвращаемся в город, – велел ему Паракрам.

– Но ваше величество… – начал было тот.

Раджа перебил его:

– Слушай и сделай, как я приказываю. Мы больше не будем убивать здесь зверей.

Служитель поклонился и вышел.

– Я поеду в город и привезу хозяина Кари, – сказал нам раджа. – Я его хорошо знаю и могу сразу найти. Мы вчетвером будем искать до тех пор, пока не найдем знаменитого Кари.

Через несколько минут снаружи громко затрубили слоны. Казалось, тысячи громовых раскатов перекликаются между собой – это был сигнал снимать лагерь и возвращаться по домам. А когда все успокоилось и снова наступила тишина, по которой я так тосковал, я спросил у отца, почему Кари так интересует раджу.

– Сын мой, имя это известно по всей Индии, – сказал он. – Раджа с детства слышал о Кари и хотел купить его, но хозяин слона, молодой Гопал, не пожелал с ним расстаться, хоть и был радже другом. Слон раджи, конечно, не такой умный, как тот, но и он был другом Гопала и Кари, и они все четверо много лет жили в полном согласии. Когда Кари разлучили с хозяином и плохо с ним обращались, он, как я уже тебе говорил, сбежал в джунгли. За его поимку была обещана награда, и раджа вместе со своим другом оплакивал красу своего княжества и гордость всей Индии.

Через две недели раджа вернулся с тремя ловцами и Гопалом, хозяином Кари. Он очень радовался возможности вернуть Кари и заставил нас с отцом во всех подробностях рассказать о встрече с ним в джунглях и о том, как он нас спас. Хозяин Кари сказал, что гонец раджи застал его накануне отъезда из Индии, и он задержался в надежде снова увидеть дорогого друга. Я с удивлением глядел на этого человека, который говорил, что намерен в погоне за знаниями пересечь океан и порвать с прошлым. «Какие знания может он получить за пределами джунглей? – подумал я. – Там, вдали от Индии, что найдет он, кроме загадочных музеев, где молодежь узнает о зверях, глядя на чучела, набитые опилками?» Но на эти вопросы я не получил ответа и вскоре забыл о них, слушая рассказы о Кари и о том, как он убежал в джунгли из-за бессмысленной жестокости людей, которые едят мясо и пьют вино.

Через несколько дней мы были готовы начать поиски обоих слонов – мы не сомневались, что слон раджи не отстанет от старого друга. Снова пришла осень, время, когда слоны перекочевывают с севера на юг. Поэтому нам нужно было идти на север, откуда они начинают свой путь к югу. Мы решили ждать там, пока не придет со своим стадом Кари, – теперь уже, наверное, вожак или, быть может, по-прежнему пария, как много месяцев назад.

У нас было три ружья, а на спину слона, на котором ловцы приехали из города, было навьючено около пятисот ярдов кожаных ремней. Итак, мы двинулись на север.

Недели через две, в первых числах сентября, мы достигли берегов Брахмапутры. Вдали, словно безмолвные белые великаны, сверкали снежные вершины Гималаев. Внизу под нами ревела Брахмапутра, а высоко в небе кричал орел. Указывая на него, Паракрам промолвил:

– Орел прекрасен, он сродни человеческому духу. Он может взлететь над землей, когда захочет, что не дано другим существам, и может спуститься куда угодно. Точно так же великие умы стремятся воспарить над миром, чтобы видеть все. Поэтому, малыш, вот уже много веков орел считается символом души.

Все эти речи, как и сам орел, были для меня непостижимы, но я с восторгом внимал каждому слову, слетавшему с уст раджи, и ни за что не сознался бы, что не понимаю его.

Пришла ночь, и, казалось, сам бог молчания слетел на горы, окутав леса, ручьи и долины таинственным покрывалом, из-под которого, словно вздохи, то нарастая, то замирая, слышалось сонное ворчание реки. Звери приходили и уходили, а слонов все не было. Раджа забеспокоился. Он решил, что слоны избрали другую дорогу. Но мой отец по-прежнему был уверен, что если они вообще пойдут на юг, то им не миновать этого места.

Вглядываясь во мрак, мы шли по шуму реки, тщательно выбирая путь, и вскоре добрались до острой скалы над ущельем, вокруг которого было много слоновьих следов, а далеко внизу мы увидели или, вернее, угадали безмолвную двигавшуюся массу, и я понял, что это идет стадо слонов. Мы следовали за ними до самого утра. Как нам это удалось, я сам не могу понять. Когда рассвело, мы убедились, что ни один из слонов не похож на Кари, и предоставили им идти своей дорогой. День за днем шли мимо нас стада, приближалась середина октября, и мы уже решили было бросить свою затею и вернуться домой. Кари как в воду канул.

Разочарованные, двинулись мы вдоль реки по следам слонов. Вскоре труднопроходимая чаща осталась позади, и мы вступили в менее опасную часть джунглей. Там мы набрели на чудесную поляну и, решив поймать нескольких диких слонов, соорудили огромную изгородь из всяких деревьев с сочными ветвями, которые любят слоны, а между ними поместили западни – обыкновенные, замаскированные листвой арканы, которыми можно захлестнуть ногу слона. Шагах в пятидесяти мы привязали концы арканов к толстым деревьям. Дни шли за днями. В середине ноября появилось, наконец, стадо слонов. В это раннее утро они казались черными, как эбеновое дерево, и двигались тихо, как облака в небе.

Вскоре слоны приблизились к нашей изгороди, где между деревьями лежали петли арканов. Впереди шел большой слон, за ним слонята, потом слонихи, потом опять слон. Они начали ощипывать молодые побеги – сперва издалека, вытягивая хоботы и не наступая на петли, но постепенно подходили все ближе, ближе, и мы, стоя у деревьев, к которым были привязаны арканы, чтобы в случае нужды затянуть петли, затаили дыхание, так что слышали биение собственных сердец. Вдруг один из слонов пронзительно затрубил, и все стадо замерло. Потом слоны попятились, и я слышал, как глухо терлись один о другой их бока. Теперь они трубили отчаянно, словно от боли; вот среди них показался слон с отметиной на лбу.

– Это Кари, – прошептал отец, который стоял между мной и Гопалом, хозяином Кари. И он не ошибся. – Глядите, – продолжал он, обращаясь к Гопалу. – Ваш слон все еще пария и поэтому идет в самом хвосте. Что он теперь замышляет?

Раджа тоже увидел Кари, хотя был гораздо дальше от слонов, и подал нам знак, что узнал его. Мой отец, Гопал и я залезли на дерево и оттуда следили за Кари. Он быстро оттеснил всех слонов от деревьев, под которыми были скрыты ловушки. Старый вожак поднял было хобот, чтобы сорвать ветку и отправить ее в рот, но Кари так ударил по нему, что хобот вожака сразу опустился. Со злобным урчанием вожак отступил и нацелился бивнем на Кари. Кари тихонько взвизгнул, словно хотел сказать: «Разве ты не видишь, что здесь западня?» Тогда вожак громко затрубил, и все стадо, словно черное облако, гонимое сильным ветром, метнулось назад. Кари подошел к деревьям, оборвал ветку с одного, потом с другого, не прикасаясь к ременным петлям. Слоны снова подались вперед. Кари предостерегающе затрубил, но они не остановились. Кари затрубил опять, но вожак словно не слышал этого. Видимо, гордость его была уязвлена. Он не мог допустить, чтобы этот молодой пария запугивал стадо, а потому пошел вперед, невзирая на предупреждения Кари, и ремень затянулся на его ноге, как нитка на пальце играющего ребенка. Вожак пронзительно затрубил, а Кари взглянул на него почти с усмешкой. Остальные слоны обратились в бегство. Остался старый вожак с бивнями длиной чуть ли не в семь футов, – он трубил что было мочи, взывая о помощи. Мы не слезали с дерева, боясь, что он бросится на нас, – аркан захлестнул только одну ногу. И, представьте себе, Кари направился прямо к нам. Он шел вдоль ременного аркана, привязанного к толстому дереву, на котором мы прятались. Как только он дошел до дерева, его хозяин по знаку моего отца спрыгнул прямо ему на спину. Кари вздрогнул. Он готов был подняться на дыбы, но что-то удержало его. Мы услышали голос Гопала, заговорившего с ним каким-то удивительным тоном, в котором звучала почти мольба.

– Брат мой, брат мой, наконец-то я нашел тебя. О Кари, Кари, слон мой!

Кари замер на месте. Дрожь пробежала по его телу, словно он был в лихорадке. А позади него все еще трубил огромный старый слон, и хозяин Кари сказал нам:

– Слезайте с дерева. Не бойтесь.

Когда Кари увидел нас, он испугался и бросился прочь, унося Гопала. Джунгли вмиг поглотили их обоих. Мы не знали, как быть, но, подумав немного, отец и Паракрам решили, что лучше всего остаться на месте, разбив лагерь около ловушки, в которую попался дикий слон, и подождать несколько недель, пока он не привыкнет к нам. Нечего было и думать тащить за собой этого гиганта, пока он сам не покорится; к тому же мы надеялись, что Гопал, справившись с Кари, вернется сюда.

Через день или два мы с удивлением увидели, что к нам как ни в чем не бывало вернулся слон раджи. Встретился ли он с Кари или нет, мы не знали, но похоже было, что он шел вместе с ним в хвосте стада, а после поимки вожака бродил здесь же поблизости. Мы прождали неделю, а о Кари и Гопале не было ни слуху ни духу. Еще через неделю Паракрам сказал:

– Видно, слон убил Гопала. Какое ужасное несчастье!

– Во всем виноват я, ваше величество, – сказал отец. – Но мне не верится, что это могло случиться.

– Что же нам делать? – спросил раджа.

– Ничего, о мой повелитель! Тут ничего не поделаешь. Если Гопал не вернется еще через неделю, придется нам взять дикого слона и ехать в город.

Мы молчали, понимая, что, если наш друг не вернется теперь, значит, он почти наверняка погиб.

Наступил вечер. Взошла луна. Около полуночи я дежурил у костра. Все остальные спали в палатках. Вдруг рядом со мной появилась какая-то тень. Я буквально окаменел от страха, но откуда-то сверху послышался шепот:

– Не бойся, мой маленький друг, это мы с Кари.

Я решил, что мне во сне пригрезился голос умершего, но, благодарение богу, то был не сон, а явь. Я слышал, как радостно затрубил слон раджи, и знакомый голос Гопала продолжал:

– Мы кружили здесь каждую ночь, и я всячески старался привлечь ваше внимание, но Кари стал так недоверчив, что я не мог удержать его вблизи лагеря. Только сегодня он позволил привести себя сюда.

Я разбудил отца и раджу, они тут же вышли из палаток, и мы долго беседовали у костра. Но прежде всего мы накормили беднягу Гопала, который с тех самых пор, как мы расстались, питался только лесными плодами и орехами. Мы просили его сойти со слона, но он отказался.

– Кари в любую секунду может испугаться и снова убежать в джунгли. Единственное, что его удерживает, это привязанность к человеку, которую он сохранил, несмотря ни на что. Если я сейчас от него отойду, его уже не вернуть никакими силами. Не так ли, мучение моего сердца? – обратился он к слону, который тихонько трубил, словно просил прощения за то, в чем он не был виноват.

– Лишь сегодня он согласился прийти сюда к вам, – продолжал Гопал. – Только моя любовь привязывает ко мне его дикое сердце. О жемчужина среди слонов, – сказал он тем ласковым голосом, которым разговаривал только с Кари. – Ты никогда не раскаешься в том, что послушался меня.

Раджа заметил, что Кари очень вырос. Он был десяти футов ростом, а бивни его достигали трех футов в длину. Кожа его лоснилась черным блеском. Когда начало светать, он заволновался и вскоре унес своего хозяина назад в джунгли. На этот раз Гопал захватил с собой еду. Отец сказал:

– Кари вернется. Пока Гопал с ним вместе, его любовь все глубже будет проникать в сердце слона, и он непременно придет назад.

Отец оказался прав, но прошло целых пять недель, прежде чем Кари привык к нашему лагерю. Наконец он остался на целые сутки и после этого уже не причинял нам никаких хлопот.

Тем временем старый слон голодал в западне, но никого к себе не подпускал. Он съел все, что было вокруг него, и теперь гордо переносил голод. При виде человека он кидался на него, натягивая ременный аркан. Мы накинули на ту же ногу вторую петлю и привязали ремень к дереву. В надежности ремней сомневаться не приходилось. До поры до времени мы могли только подъезжать к нему на наших ручных слонах, но не слишком близко. Иногда мы кидали ему большую гроздь бананов. После этого он всякий раз два дня ничего не принимал. Однако постепенно наше поведение убеждало его в том, что человек ему друг, раз он дает пищу. Вскоре мы стали приносить слону по десять фунтов бананов каждый день и всякий раз подходили все ближе. Однажды я подошел почти вплотную, так что слон мог бы раздавить меня, но он не сделал этого. На другой день отец дерзнул коснуться его хобота. Старый слон не тронул и его. Когда вернулся Кари, мы обвязали шеи слонов длинной веревкой и пустились в путь. У опушки леса слоны начали беспокоиться. Кари, видимо, был недоволен, а старый вожак стал обнаруживать признаки глухой ненависти и раздражения. На ночь их привязывали порознь. Но вот как-то раз, когда все спали, в темноте раздался отчаянный рев. Мы вскочили, зажгли факелы и увидели, что дикий слон набросился на палатку. Он убил одного из двух ловцов, спавших в ней, и раскидал все вокруг, как ураган раскидывает тучи. В тот же миг в свете факела появился Кари и напал на вожака. Куда бы тот ни кидался, Кари преграждал ему путь, принимая на себя удары бивней. Мы привели старого ручного слона, но от него не было толку. Он только заслонил нас от вожака, но не мог помочь Кари одолеть его.

– Придется его пристрелить, – сказал раджа.

– Не надо, – вступился Гопал. – Я надеюсь, что Кари с ним справится, и тогда уж нечего будет бояться, что он вернется в стадо, дикие слоны не примут его.

Итак, мы не стали вмешиваться в схватку; между тем бой разгорался все сильнее.

Бивни слонов сталкивались в темноте, а они тем временем старались задушить друг друга хоботами, но вскоре стало ясно, что Кари трудно одолеть старого великана, чьи бивни длиннее и толще, а сам он гораздо сильнее. Однако Кари был умнее и проворнее. Теснимый врагом, он отступал до тех пор, пока не прислонился к дереву. Всякий раз, как старый вожак нападал, дерево тряслось, словно травинка под ветром, но Кари было легче устоять. В конце концов старый слон, придя в неописуемую ярость, нагнул голову и хотел пронзить грудь Кари, но промахнулся. И тогда, неожиданно, бивень Кари угодил ему в рот. Оба они начали вертеться по кругу. Земля так и тряслась под ними. Луна зашла. Близилось утро. Старый слон терял все больше крови, но не мог освободиться от бивня Кари. Вдруг Кари сам вытащил бивень и в тот же миг ловко всадил его прямо в горло вожаку. Удар был так силен, что старый слон упал как подкошенный. Казалось, громовой удар барабана прокатился по всей округе из края в край. Кари подогнул передние ноги и наносил врагу удар за ударом, пока не изорвал ему горло в клочья. Перед ним лежал бездыханный труп. Со злобным урчанием Кари встал, затрубил и скрылся в джунглях. Когда мы подошли к старому вожаку, глаза его словно остекленели, ноги не гнулись. Над ним уже кружили стервятники – первые вестники смерти. Мы тут же взялись отпиливать его бивни, достигавшие в длину семи футов.

Кари мы ждали больше недели. Вид крови всегда приводит слона в ярость, и он старается уйти от нее подальше. Он как бы стремится очиститься от злобы и страха, вселившихся в него во время битвы, но, вновь обретя покой и собственное достоинство, возвращается назад, если только помнит дорогу, и опять становится спокоен.

Дней через десять мы возобновили свой путь. Кари догнал нас почти у самого города. Лишь тот, кто хорошо знает душу животного, может объяснить, как удалось ему нас найти. Кари подошел прямо к своему хозяину и обхватил его хоботом. Я испугался, что он убьет Гопала, но нет, это он так радовался встрече.

Перед концом путешествия раджа и Гопал стали советоваться с моим отцом. Они хотели на время оставить Кари у нас, и Гопал, подозвав слона, который стал теперь безупречно послушным, сказал ему:

– О повелитель джунглей и жемчужина среди слонов, пришла пора нам расстаться. Хочешь ли ты вернуться туда, где мы нашли тебя, или останешься пока здесь, вблизи от джунглей, с новыми друзьями – великим охотником и его сыном, постепенно привыкая к людским обычаям? Какова будет твоя воля, о Благородный Друг?

Слон неподвижно стоял перед своим хозяином, и Гопал подвел его к нам.

– Вот видите, Кари согласен остаться здесь, – сказал он. – Ему можно верить.

В следующей главе я расскажу о нашей жизни с Кари, которая была прекрасна и полна романтики.

Глава VIII

Кари между городом и джунглями

Время, которое мы с отцом провели вместе с Кари, было самым чудесным в нашей жизни. Сидя на его спине, мы побывали в самых далеких и загадочных уголках джунглей, где столько сокровенных и непостижимых тайн. В лесной глухомани, где воздух недвижен, где ветер не колеблет ветви деревьев, происходят удивительные вещи. Одно из таких мест, которое Кари, видимо, хорошо знал, было в самой чащобе, где деревья росли так густо, что мешали друг другу; через эту чащу, растянувшись на много миль, бежит извилистый ручеек, и, хотя он едва достигает двух футов в глубину и десяти ярдов в ширину, немногие звери осмеливаются перейти его. Они пьют из ручья, подходя к воде, но, кроме слонов, которые двигаются бесшумно, как облака в небе, никто не переходит на другой берег, боясь плеском воды нарушить тишину. Место это так непостижимо спокойно и там такое чуткое эхо, что малейший шорох кажется ревом медных труб. Если упадет капля воды, то звон ее отражается от неба, как от изумрудного резонатора. Там живет лишь эхо да какие-то слабые отзвуки, почти недоступные человеческому слуху. Но каждое травоядное животное – каждый олень, каждый буйвол – всегда прислушивается здесь вдвойне: к зыбкому эху и к слабому звуку, его породившему.

Кари привез нас сюда на рассвете. Каждое растение тянулось к солнцу – источнику света и жизни. Я увидел «мушик наву» – мускусного оленя, самого пугливого обитателя джунглей, у которого на брюхе помещается мускусный мешок с таким резким запахом, что его легко могут выследить хищники. Мускус еще не созрел, и олень спокойно пил из ручья. Вдруг нога его оскользнулась, и раздался отчетливый плеск. В тот же миг я увидел, как уши оленя растопырились в разные стороны. Кари, на спине которого я сидел, сделал то же самое: он прислушивался одновременно в двух направлениях, и я знал, что они с оленем ловят звук и его эхо. Серебристо-коричневая шкура оленя, искрившаяся утренней росой, вмиг исчезла. Я нигде не мог найти и следа животного, которое только что у меня на глазах пило из ручья. Слон вздрогнул и сделал несколько шагов вперед. Хрустнул сучок, и на другом берегу ручья отозвалось четкое эхо. Едва оно смолкло, как на том самом месте, где только что пил олень, появилась какая-то черная тень. Я вгляделся повнимательней – тень двигалась. Слон заворчал, тень ответила ему, я вгляделся и увидел черную пантеру. Она услышала эхо, подхватившее всплеск воды, и через мгновение была уже там. Услышав ворчание слона, она вздрогнула, и ее удивленный рык разнесся во все стороны. Без сомнения, Кари предупреждал всех о присутствии пантеры. Он стал другом и защитником слабых; в его голосе не было угрозы пантере, он только припугнул ее, чтобы робкий олень мог убежать подальше. Видимо, пантера поняла, что добыча потеряна безвозвратно, – она мягко припала к воде и тихонько начала пить. Красный язык несколько раз коснулся воды – и ее уже как не бывало. Даже хищная пантера скользила бесшумно, как тень среди теней. Звуки здесь сочатся, текут, летят, падают, плывут и тонут в безмолвии.

Воцарилась долгая тишина, а потом мне почудилось, что где-то далеко, у скал, снова плещется вода – не слышно было ни хруста, ни треска веток, ни шелеста кустов, но через мгновение на другом берегу появились слоны – стадо в двадцать голов – и стали пить. Сперва один слон погрузил хобот в воду, напился и помедлил немного, потом начал пить второй, за ним третий, четвертый, пятый, и, наконец, последний напился и тоже помедлил немного. Слоны пили бесшумно, и все же каждый медлил, прислушиваясь, не нарушил ли он тишину. Потом их темные тела словно растворились в воздухе. Снова секунду или две нам чудилось легкое журчание воды у скал, которое эхо разнесло далеко-далеко, а когда оно смолкло, слонов не было уже и в помине. Я заметил, что они, когда пили, тоже слушали звуки и эхо.

Вдруг в тишине послышалось фырканье, и по треску деревьев мы поняли, что идет зверь, который не заботится об осторожности и топчет все и всех на своем пути. Кари сунул хобот в рот, а я, затаив дыхание, ждал нового пришельца. Вслед за длинной чередой оглушительных и разноголосых шумов, звучавших как разрывы бомб в стеклянном доме, появился носорог. Он спокойно напился из ручья и смело перешел через него. Видимо, он был уверен, что на него никто не посмеет напасть, и не скрывал, где он и что делает. Шумливый и толстокожий носорог не блещет умом. Я знал людей, которые убивали его, спрятавшись в траве и всадив ему в брюхо отравленное копье. Теперь, увидев этого шумного и чванного толстяка, я убедился, что убить его – пустое дело.

Вслед за носорогом на водопой слетелись птицы. Время близилось к полудню, и им нужно было напиться перед дневным сном. Голуби, соколы, дятлы бесшумно появлялись и исчезали. Только павлины вели себя не так, как все. Эти птицы подняли страшный гам, который в тишине был просто невыносим. Они выстроились длинной шеренгой у ручья, а напившись, стали расхаживать взад и вперед большими стаями, громко лопоча что-то на своем языке. Отец шепнул мне:

– Давай напугаем хорошенько этих балбесов.

И мы разом издали павлиний крик – предостережение об опасности. В наших голосах бился и нарастал страх:

– Ке-ка! Ке-ка! Ке-ка!

Видели бы вы, как они взвились на деревья! Павлины летают очень редко, но эти подпрыгивали чуть ли не на пятнадцать футов, а услышав эхо наших голосов, которое раскатывалось по всему лесу, прыгали еще выше, пока почти все не очутились на самых верхушках деревьев. Удалились они куда скромнее, чем пришли, – право же, они не издали ни звука.

Птиц в джунглях бесчисленное множество. Есть тут и попугаи с ярким оперением, которые то и дело снуют в небе, и коршуны, которые питаются падалью, и ночные птицы, которые поют, только когда светит луна и звезды. Есть и утренние пташки, возвещающие восход солнца, и птицы, которые поют весь день, а иногда и по ночам. Есть удивительные черные дрозды, которые не поют, но издают ужасный пронзительный звук, как только завидят тигра или леопарда, и поэтому хищным кошкам приходится осторожно красться через джунгли. Крик этой птицы за много миль предостерегал нас, что близко тигр или леопард. Леопарды часто живут на деревьях, не давая бедным птицам покоя даже в их гнездах. Поэтому черные дрозды поднимают крик при виде леопарда и разносят повсюду весть о том, что леопард рыщет в поисках добычи. Но даже эти птицы, при всей их зоркости и наблюдательности, часто не замечают тигра. Хищные кошки, вынужденные постоянно таиться, ходят так бесшумно, скрываясь под густым плетением ветвей, что порой никакая птица не может их углядеть. И все-таки я на каждом шагу убеждался, что природа дала жертвам некоторое преимущество перед хищниками: запах и движение листвы выдают тигра, когда он проходит по джунглям.

Кари захотелось искупаться. За годы, проведенные в джунглях, он привык купаться сам и никогда не позволял нам мыть себя, хотя ручных слонов хозяева чистят скребницей, как лошадей. Оставив нас на дереве, он пошел к ручью. Первым делом он напился. Потом тихо сошел в воду. Вот он лег и стал тереться боками о гальку на дне, и все это без единого звука. Затем сел, выставив вперед задние ноги, как костыли, набрал в хобот воды, окатил себя с головы до хвоста – и опять ни звука, лишь журчит вода, стекающая по его спине в ручей. Мы услыхали только «фырк, фырк, фырк!», потом «шлеп, шлеп, шлеп!». Кари вышел из ручья и подошел к дереву, на котором мы спрятались. А вот и супруга носорога пожаловала купаться! Муж ее уже побывал здесь, и теперь она привела к ручью свое единственное обожаемое чадо. Самой ей лет шестнадцать, а детеныш двухгодовалый. Мамаша купала его точь-в-точь как женщина своего малыша. Она подтолкнула его к воде, заставила лечь на спину, так что он чуть не захлебнулся, а потом подняла на ноги, чтобы вода обмыла брюхо. Наконец она сама совершила омовение, и оба они удалились.

Кари тоже отправился куда-то на поиски пищи. Мы тихонько сидели на своей ветке, обдумывая, как бы изловить носорога живьем, – раджа просил нас поймать его для зверинца. Пока мы перешептывались, тихо, как дышит во сне младенец, внизу под нами выросла черная громада. Это был дикий слон, или, вернее, слониха, потому что она не имела бивней; мы замерли, исподтишка наблюдая за ней. Она вошла в воду, искупалась, встала под нашим деревом, подняла хобот и пригнула книзу толстую ветку, чтобы вытереться листьями, как мы с вами вытираемся полотенцем. И все это совершенно бесшумно, если не считать легкого шелеста листвы, которая шевелилась, словно под легким дуновением ветра. Вытершись, она подождала немного, а вместе с ней ждали и мы. Казалось, она не собирается уходить. Но вот вернулся Кари. Они бросились навстречу друг другу, и хоботы их сплелись. Кари принес большую охапку сладких стеблей. Он быстро сунул охапку в рот слонихе и ласково потянул ее за хобот, словно говоря: «Здесь на нас смотрят люди. Пойдем побудем наедине».

Они исчезли так же бесшумно, как и появились. Отец сказал:

– Пожалуй, нам лучше слезть с дерева и идти домой.

– Но ведь до дому целых две мили, – возразил я. – Разве мы успеем добраться туда засветло?

– Не сидеть же здесь всю ночь. Странные вещи творятся в этих краях, такого я нигде не видывал.

Едва мы слезли на землю, как вокруг нас в траве раздались странные шорохи. Отовсюду слышались мягкие прыжки, мы чувствовали, что какие-то звери крадутся в зарослях. Все это было так необычно. А знаете почему? Прежде здесь не ступала нога человека. Пока мы сидели на спине слона или на дереве, наш запах держался наверху, и вас никто не замечал. Но теперь все узнали, что пришел человек, которого в джунглях боятся больше, чем тигра. Послышался вой, который пронесся по джунглям из края в край, и эхо, подхватив его, завыло на тысячу голосов.

– Делать нечего, – сказал отец, – лезем обратно и подождем Кари.

Взбираясь на дерево, мы услышали или, скорее, почувствовали легкий шелест, словно бы какое-то растение вдруг вылезло из земли: это тихо подкрался тигр. Тотчас же появился и Кари – он не бросил нас ради своей новой подруги! Тигр сердито заворчал на него: «Так это ты привел сюда людей? Мне это не по вкусу».

Слон высоко поднял хобот, как бы отвечая: «Да, они здесь, на дереве, но тебе нет до них никакого дела».

Тигр все так же сердито спросил: «Значит, они твои друзья?»

Слон пригнул книзу ветку дерева, что означало: «Да. А потому лучше убирайся, покуда цел».

Тигр ушел. Кари затрубил, мы спустились к нему на спину, и он повез нас домой в деревню.

На другой день мы повели Кари в город. Там нам пришлось с ним нелегко. Он не любил толпы, не любил городского шума и даже не обрадовался своему другу Гопалу, который пришел с ним поздороваться. Он угостил Кари бананами, орехами и всякими другими лакомствами, но слон только поднял хобот, желая сказать: «Все это ни к чему. Мне здесь не нравится. Пойдешь ты в джунгли вместе со мной или мне вернуться туда одному?»

Мы договорились об облаве на носорога и через несколько дней собирались пуститься в обратный путь с материалом для огромной клетки-ловушки.

Раджа объявил жителям города, что из джунглей прибыл некогда знаменитый слон, его не надо трогать, и Кари мог приходить и уходить, когда ему вздумается, пока мы готовили все необходимое для ловли носорога.

Признаться, я и сам не любил город, но все же мне было приятно видеть, что столько людей могут жить бок о бок и не убивать друг друга. Горожане – люди очень беспечные и грязные. Не в пример зверям, они не знают потребности в чистоте. Они не прячут свой запах, не стараются ходить бесшумно. В джунглях они не могли бы и шагу ступить – их сразу загрыз бы какой-нибудь хищник.

Однажды вечером я пошел в театр. Шла пьеса о каком-то человеке, который украл деньги, и о другом, который его поймал. Я никак не мог взять в толк, зачем человек украл деньги и почему его ловят. Иное дело – в джунглях. Там некого обворовывать, потому что никто не делает запасов, – разве только насекомые, которые, я бы сказал, помешаны на этом; скажем, у пчел всегда больше меда, чем они могут съесть, и поэтому их обворовывает медведь. Люди похожи на муравьев – те строят свои жилища даже красивее и тщательнее, чем горожане, но приходит медведь, разрывает муравейник и пожирает его обитателей. Какой во всем этом смысл? Мне казалось, что люди вечно копят деньги лишь для того, чтобы их обворовывали. Поэтому я не мог понять пьесу, которую смотрел. Говорили, что она очень драматична. Ну что же, может быть, она и была драматична для них, но не для меня. Могу сказать вам, что такое драматизм на мой взгляд. Вообразите заход солнца в джунглях. Золотисто-красный свет дрожит на недвижных зеленых ветвях; эти ветви усеяны разноцветными птицами, которые непрерывно поют и щебечут. Потом вдруг безмолвие, как огненный столб, взмывает к небесам, и птичьи голоса смолкают. А внизу, в траве, жужжат насекомые, пронизывая все вокруг на много миль, словно искорки огня. Хор их гремит все громче, все надрывнее и, наконец, обрывается – тишина сползает с зеленых завес и по корням пробирается к самому сердцу земли. Все замирает. Безмолвие окутывает джунгли. Тишина царит везде, и кажется, вот-вот разверзнется земля, и она прыгнет на вас, как чудовище в ночной тьме. Вдруг рядом какое-то движение. То ли слышится, то ли почудилось. Но вот оно уже явственней. Сердце замирает в этих леденящих тисках молчания. Раздается шорох, а вслед за ним появляется пара агатовых зрачков и морда, желтая с черными полосами. Тьма быстро сгущается. Вокруг все напряжено. Это тигр вышел из своего логова. Он издает злобный рев. Потом уходит, и напряжение слабеет. Насекомые снова заводят свой концерт. Наверху, на деревьях, царствует сон: птицы и звери в джунглях засыпают, едва смежат веки, – не то что городские жители, которые не могут заснуть на своих постелях по целым часам. Восходит луна, серебристая и нежная, открывая миру свой чудесный лик, а тигр все идет по джунглям, и ночные звуки становятся громче и громче. Вокруг горят любопытные глаза, словно целая россыпь ярких драгоценных камней. Вот это я называю драмой, этот театр природы, тут уж никто не скряжничает и не ворует.

Мне не нравился город, и я был рад, когда мы снова отправились в джунгли ловить носорога для раджи Паракрама. Гопал поехал с нами. Он скоро должен был покинуть Индию и хотел в последний раз поохотиться вместе с Кари. Слоны раджи доставили железные прутья туда, где водятся носороги, из них была построена огромная клетка. На сооружение ее ушло около двух недель, а когда она была готова, мы завалили ее лианами, ветвями и молодыми деревьями. Начинали мы в полдень, а кончали работать около трех часов, и носороги знали, что люди приходят сюда, но никогда не задерживаются здесь слишком долго. Вскоре ловушка была готова, и мы положили в нее сочные стебли, которые носороги особенно любят. Два или три дня прошли тихо, а потом я потерял счет времени. Кари уходил и возвращался, когда ему вздумается, и никто не докучал ему. Как я уже говорил, хозяин Кари не расставался с ним. Однажды Гопал последовал за ним, а когда вернулся, то сказал, что с ним произошло удивительное приключение. Но нам не терпелось поймать носорога, и мы не хотели слушать. Прошла неделя, и как-то на исходе ночи мы услышали шум и какое-то рявканье. Мы сразу поняли, что носорог попался. Когда в серебристо-зеленом блеске зари медленно ожил окружающий мир, приобретая привычные очертания, мы увидели в клетке носорога; рядом под деревом стоял Кари. Носорог отчаянно пытался вырваться, но всюду натыкаясь на железные прутья, он бил копытами и яростно храпел. Торжествуя, мы слезли с дерева и стали разглядывать своего пленника. Это был настоящий гигант – он имел десять футов в длину и около четырех футов и семи дюймов в высоту. В клетке едва хватало для него места. При виде нас носорог пришел в неистовство. Он злобно стучал ногами и что было сил кидался грудью на железные прутья. Птицы с деревьев возвестили лесу, что случилось нечто ужасное.

– Мне все это не нравится, – заметил Гопал.

– Почему? – удивился я.

– Ты не знаешь моего брата Кари, – коротко ответил он.

Я попросил его объяснить, в чем дело.

– По выражению его глаз я вижу, что он считает низким так коварно ловить бедных зверей.

Кари стоял в стороне и смотрел на носорога.

– Ты прав, о мудрый друг благородного слона, – сказал мой отец. – Мне кажется, Кари разгневан, и нужно что-то предпринять, пока он в бешенстве не растоптал нас всех.

– С ним уже однажды было такое, когда люди обидели его: он убежал в джунгли, сметая все на своем пути, – сказал Гопал. – Конечно, этот носорог нужен для зверинца раджи. Но поймать его надо было как-то иначе. Кари этого не потерпит. Я вижу по его глазам, что он думает: «В городе пусть люди живут по-своему, а в джунглях свои законы»… Глядите! Что это он делает?

Кари начал боком толкать клетку, и разъяренный пленник ударил его своим острым рогом. Кари, громко затрубив, обругал его, и носорог на время притих. Кари отступил, снова подошел к клетке, бросился на нее. «Бум! Бум!» – вылетел один прут. «Бум!» – отлетел второй, и не будь в клетке тяжеленного носорога, она бы перевернулась.

– Скорей на дерево! На дерево! – закричал отец. – Кари совсем обезумел. Берегитесь!

Снова и снова бросался Кари на клетку, пока не разнес ее на куски. Носорог, у которого была изуродована челюсть, выскочил наружу как бешеный и скрылся в джунглях. Искореженная клетка тоже недолго простояла на месте. Кари швырял и топтал ее до тех пор, пока от нее не остались лишь мелкие обломки. Потом он подошел к нашему дереву и громко затрубил. Отец сказал мне:

– Слезь на землю. Дотронься до его хобота, а потом сядь ему на спину. Он успокоится.

Но у меня не хватало духу сделать это. Тогда друг и хозяин Кари сказал:

– Если он вне себя, то может убить кого-нибудь, а раз так, пусть лучше убьет меня. Я вскормил его своими руками, и если ему нужно убить человека, чтобы облегчить душу, я готов. Люди виноваты во всем. Люди обидели его. Так пусть же во искупление этого будет принесена человеческая жертва. Я отдаю ему свою жизнь.

С этими словами Гопал спрыгнул прямо на шею Кари. Кари опустился на колени, Гопал соскочил на землю и встал перед слоном. Кари обхватил Гопала хоботом и притянул к себе. Я подумал, что он хочет задушить его, но все обернулось иначе. Кари был весь покрыт потом – на его шее хлопьями выступила белая пена, и мы чувствовали, что он зол на весь мир. Осторожно ступая, он подошел к ручью, положил своего хозяина на берег и, набирая хоботом воду, стал лить ее себе на голову. Это охладило его. Тогда Кари принялся поливать водой Гопала. Целых два часа плескались они в ручье и снова стали друзьями. Наконец они вышли из воды, и Гопал сказал:

– Вернемся в деревню, мне пора уезжать.

Мы поспешили в деревню и сообщили радже о своей неудаче.

А через месяц пришло время разлуки, и мы с Кари отправились в город, чтобы он простился с хозяином. По приказу раджи мы привели слона во дворец, где Гопал уже ждал нас.

Мы с отцом очень удивились неожиданному приказу раджи и боялись нагоняя за неудачу с носорогом, но я вскоре забыл страх, восхищенный пышностью и великолепием дворца. Дом среднего индийца обставлен бедно, и я никогда не видел подобной роскоши.

Гопал вышел нам навстречу и, ласково обхватив рукой хобот слона, сказал ему:

– Пусть Хари будет тебе младшим братом и займет мое место в твоем сердце.

Тем временем вышел раджа и промолвил:

– А я, Кари, дарю тебе свободу. Можешь приходить в город или деревню и уходить в джунгли когда хочешь. С этого дня никто не посмеет тобой командовать. Ты свободен!

Потом раджа повернулся к нам и сказал моему отцу:

– Я послал за тобой, о мудрый охотник и отец мудрого сына, чтобы назначить тебя на должность, для которой долго не мог найти достойного человека. Ты будешь моим придворным лесничим, хозяином всех джунглей, отныне я отдаю их тебе и твоему сыну. Ты будешь повелевать моими слонами и станешь уже не слугой, а моим вассалом. Я возвращаю тебе и твоему сыну звание раджпута и право пользоваться всеми привилегиями своей касты.

Отец пал ниц перед раджой. Ослепленный блестящей возможностью командовать слонами раджи – такой чести обычно удостаивались лишь придворные советники, – я был вне себя от радости. Я бросился на землю рядом с отцом, выражая, по восточному обычаю, свою бесконечную благодарность, но раджа велел нам встать и сказал, обращаясь к Гопалу:

– Друг мой, час настал. Прощайся с Кари!

Гопал воскликнул:

– О Кари, благородное сердце, людей нужно еще учить справедливости, и, хотя они гордятся своей цивилизацией, им нелегко внушить, что за зло надо воздавать не злом, но любовью. Ты не слон, о мой Кари, ты воплощение справедливости!

Кари подхватил Гопала хоботом, посадил его к себе на спину и направился к городским воротам. Его не было целые сутки. Когда, простившись с Гопалом, он вернулся один, мне показалось, что в глазах у него стояли слезы. Он бросился ко мне и ласково обнял меня хоботом, как бы говоря: «Дружок ты мой!»

С той поры мы с Кари виделись часто и пережили немало приключений в джунглях. И все это время меня не покидала мысль, что Кари – живое воплощение справедливости и дружбы. Люди и животные – не враги, а родственные друг другу души, и если люди станут братьями, то когда-нибудь и животные тоже станут братьями людям. И еще одному меня постоянно учил Кари: тот, у кого в душе нет ненависти и страха, не вызывает этих чувств и у других, а поэтому ему никто не страшен. Начало всего – в собственном нашем сердце. Кто сам не очистился от страха и ненависти, не вправе ожидать любви от других. «Будь честен и ничего не бойся» – таков девиз джунглей. Кари ушел от людей, потому что в душах их жил бесчестный страх, но вернулся, поверив, что некоторые из них достойны его любви. Он стал жить с нами, вольный поступать как ему вздумается, и привязывало его только одно – наша любовь.

Дхан Мукерджи

Сирдар, слоновый вожак

Глава I

Как был выбран вожак

Несмотря на молодость Сирдара, слоны без колебания выбрали его своим вожаком. Конечно, это нарушало их обычаи. Но ничего другого не оставалось – слишком большая беда грозила всем.

Сирдар спас слонов не только от неволи, но и от смерти, а они, из благодарности и уважения к его мудрости, доверили ему руководство своим стадом. Никогда еще, с давнишних времен, слон в тридцать лет не удостаивался этой чести. Самые старые слоны не помнили вожака моложе пятидесяти лет от роду. Но и они решили: «Что ж, Сирдар молод годами, зато стар разумом». С давних времен принято говорить, что со слонами случаются самые необычайные вещи. А те события, после которых Сирдара избрали вожаком, были поистине необычайны.

Однажды ранним утром слоны почуяли своего извечного врага – человека. И как ни старались они убежать от ненавистного запаха, все было тщетно. В какую сторону ни сворачивали слоны, всюду их подстерегал человек. Они были окружены. Все они, от мала до велика, тянули хоботы на восток, на запад, на юг, ловили хоть дюйм чистого воздуха, где не пахло бы людьми. Но, увы! Напрасные надежды. Что тут делать? Куда бежать, где искать убежища и защиты? Их старый вожак, проживший на свете девяносто пять лет, решил идти на север. Это грозило смертью, но они повиновались, как солдаты повинуются своему генералу. Все понимали опасность – всего в миле к северу начиналась открытая равнина. Как спастись там от врагов, они не знали. Но приказ вожака – закон для всех, и они побежали туда, куда он их повел. Нужно было спешить, а потом уж решать, что делать дальше.

Если бы старый вожак поднял хобот повыше, футов на пять от земли, он знал бы, что на севере тоже люди и, кроме того, огромная западня – «кхедда». Охотники хотели направить стадо на север, в ловушку. Все они сидели на деревьях, и ветер нес их запах так высоко, что «хати» – слоны – не могли его учуять. Двигаясь на север, стадо шло прямо в западню. Опытные охотники со всей Индии съехались сюда – в этом году они намеревались изловить всех самцов в стаде. Они залезли на деревья, чтобы удобнее было целиться слонам в головы. Слоны об этом не знали. У охотников было две цели: они хотели взять большую часть стада живьем и убить тех слонов, которым удастся избежать западни. А так как у слонов в стаде Сирдара были самые лучшие бивни, стрелкам не терпелось начать охоту.

Сидя на деревьях, они поняли, что добудут множество слоновой кости, так как видели у многих слонов «данты» – клыки – длиннее пяти футов, а у вожака были чуть ли не семифутовые бивни – таких теперь нигде не сыскать. Кончался последний год перед запрещением в Индии охоты на слонов, а поэтому стрелки и ловцы приготовили самое беспощадное оружие. Каждый из них решил так: раз через неделю вступает в силу закон, запрещающий убивать слонов, надо настрелять их как можно больше. Парижские, нью-йоркские и лондонские фирмы, закупавшие в Индии слоновую кость, щедро снабдили охотников деньгами и самыми лучшими ружьями. Эти люди стремились перебить лучших слонов не потому, что любили убивать, – просто им нечего было есть и приходилось как-то зарабатывать себе на хлеб.

Когда стадо подходило к равнине, Сирдар, который шел позади, предостерегающе затрубил. Он издал короткий тревожный звук. Вожак презрительно фыркнул, что означало: «Этому желторотому наглецу, который плетется в хвосте, надо задать хорошую трепку. За мной! Вперед!»

Не успели они сделать и шагу, как отчетливо послышалось: «Канк кон!» – «Знайте, люди впереди вас, люди сверху, поворачивайте назад, бегите!»

Неповиновение Сирдара привело вожака в ярость, и он взревел: «Тонк!» – «За мной!» Но вслед за этим страх сковал все его тело. Вскинув хобот высоко вверх, чтобы затрубить в полную силу, он не только почувствовал запах человека, сидевшего на дереве прямо над ним, но зацепил его за ногу и сбросил на землю. Это было ужасно! Слон стал топтать ненавистного врага, яростно вертясь на месте. При этом он трубил: «Хрон хан громм!» – «Спасайтесь, спасайтесь, здесь человек!» В тот же миг охотник с соседнего дерева выстрелил и попал ему прямо в ухо. Рана была смертельна. Сраженный, гигант повергся на землю. Но он не умер в безмолвной покорности, а, собрав угасающие силы, постарался спасти тех, кто шел за ним. Умирая, он протрубил: «Гхум гхум!» – что означало: «Следуйте за Сирдаром!» Так погиб славный вождь. Погиб не жалким рабом, а господином.

Тем временем Сирдар, который видел людей на деревьях, старался увести стадо в джунгли, подальше от опасности. Теперь все слоны бежали за ним на юг. Выстрелы гремели позади и прямо над их головами. Слоны валили деревья на своем пути. Они сметали все препятствия, и шум их бегства заглушил все остальные звуки.

Сирдар не чувствовал волнения и страха. Благодаря этому он сумел спасти от западни почти всех слонов. Он спешил все вперед и вперед. С каждым шагом противный запах человека становился все сильнее, но он бежал на юг и ревел, трубил, рычал. «Вперед, вперед, прямо на людей! Смерть этим убийцам!» – твердил он себе и своим друзьям.

И случилось настоящее чудо. Слоны прорвались через шеренгу загонщиков, которые проворно, словно белки, залезли на деревья.

«Вот они каковы, эти люди, – подумал Сирдар. – Они бегают на двух ногах быстрее, чем мы на четырех. Но до чего же, оказывается, легко их испугать!»

А еще через полчаса слоны скрылись в глубине джунглей, где никогда не ступала нога человека. Едва опомнившись, они, повинуясь инстинкту, пошли к ближнему озеру и искупались в нем.

Стадо не могло оставаться без вожака, и, собравшись под высоким деревом, слоны выбрали Сирдара, молодого слона, который спас их от смертельной опасности. Разве старый вожак не приказал: «Следуйте за Сирдаром»? Этого было вполне достаточно. «Мы обязаны ему жизнью и свободой, пусть же он будет нашим вождем. Канк, канк, канк!» – решили они. После выборов они принесли клятву верности Сирдару, который был скорее смущен, чем рад этому.

Глава II

Сирдар размышляет

Когда Сирдара выбрали вожаком, он ушел, чтобы в одиночестве поразмыслить о будущем. А так как будущее нельзя отделить от прошлого, он перенесся мыслями на несколько лет назад.

Прошлое вспомнилось ему потому, что, будь оно иным, вся судьба его сложилась бы иначе. Из слонов своего стада он один хорошо знал человека. Когда ему было всего девятнадцать месяцев от роду, его отца убили охотники за слоновой костью, а мать поймали и заставили работать в тиковой роще на лесопромышленную компанию. Вместе с ней стал рабом человека и Сирдар. И теперь, бродя вокруг озера далеко в джунглях, он перебирал в памяти три года, проведенные в неволе. Ему вспомнилось, как он и его мать попали в ременные петли, как они ничего не ели больше двух недель и, наконец, изнемогая от голода и усталости, подчинились насилию ради пищи. Слоны, умирая от голода, покоряются первому, кто их накормит. В этом отношении они не далеко ушли от некоторых людей.

Человек, который накормил Сирдара и его мать, стал их погонщиком. Сирдар все еще помнил, как вздрогнул он, когда погонщик в первый раз дотронулся до его хобота. Это было нестерпимое унижение. Двуногое существо, ничем не лучше обезьяны, похлопало по хоботу слона! Но Сирдар и его мать были так голодны, что во всем подчинились человеку, только бы он дал им еды, побольше еды, – веток, риса или сена, все равно! Муки голода жалили их, словно тысячи змей.

«Но, благодарение богам слоновьего племени, в неволе я узнал, каковы люди и их дела, – думал он. – Не знай я их так хорошо, мне не заметить бы их на деревьях сегодня утром. Им не удалось меня перехитрить, потому что я знаю все их повадки. Люди прячутся на деревьях, как обезьяны».

Потом ему вспомнился запах человека и его жилища. Когда человек доволен и ничего не боится, он пахнет, как дерево, – приятно и привлекательно; если же он сердится или боится – ведь злоба и страх так часто неотделимы друг от друга, – от него пахнет мертвечиной. Так бывало всегда, когда погонщик чувствовал страх, и это приносило слонам немало страданий. Он колол их анкусом, изо всех сил бил каблуком по голове за ушами. Представьте себе, что кто-нибудь неожиданно ударил вас по голове. Так человек наказывает слонов за малейшую ошибку. Вот какая это была жизнь! Наконец терпение у них лопнуло, и мать с Сирдаром решили убежать в джунгли. Конечно, они не могли предусмотреть все – на это у них не хватило бы ума. Но они повиновались инстинкту, и все прошло как по продуманному во всех подробностях плану.

Однажды погонщик отправился со своими слонами далеко в джунгли. Там он заставил их не только таскать бревна на опушку, куда могли подъехать волы, но и аккуратно укладывать их на повозки ровными штабелями. Представьте себе бревна весом в тонну каждое, которые надо сложить друг на друга, точно спички в коробку. Если какое-нибудь бревно торчало из штабеля, мать Сирдара упиралась в него лбом, он становился позади нее, и они вдвоем что было сил толкали бревно. Лоб слонихи был покрыт глубокими ссадинами, а у Сирдара ныла шея, но они нажимали до тех пор, пока не задвигали бревно на место.

За всякую провинность погонщик больно бил их по головам. Иногда он вонзал в шею слонихи острый анкус. В этот мартовский день, укладывая бревна, они вытерпели немало побоев, и джунгли неодолимо влекли их к себе. Повсюду звучали ликующие голоса весны. В ветвях кричали и распевали птицы, рассыпая вокруг тысячи соблазнов. Колдовское очарование леса тревожило их глаза, уши, западало в самое сердце.

Цветы пленяли своим запахом. Орхидеи, большие, как кленовые листья, роняли пыльцу, которая летела им в ноздри. Листья лотоса, каждый величиной с ухо слона, лежали на серебристых озерах, словно изумрудные плошки. А цветы лотоса, огромные, как луна, наполняли воздух пьянящим ароматом. «Лето все ближ-же, ближ-же!» – жужжали золотисто-черные пчелы, перелетая с цветка на цветок. Каждое дерево, каждый куст, с которых они срывали листья, истекали соками. Природа нашептывала им в истерзанные уши: «Бегите, бегите на волю! Пусть этот человек сам складывает бревна. Вокруг дремучие леса: в какой-нибудь миле к востоку ему никогда не найти вас. Бегите!» «Ку-ку! Ку-ку!» – кричала кукушка, откладывая яйца в чужое гнездо. «Тиа-та, тиа, тиа, тиа-та», – высвистывал дрозд серебристым чарующим голосом. «В путь, в путь, в путь», – шептал ветер. Кто устоял бы перед таким искушением? Весна звала их к себе… Весна…

Тут погонщик сделал непоправимую глупость. Когда мать Сирдара хотела сорвать и съесть ветку, он плюнул ей прямо на хобот. Слониха пронзительно затрубила и рванулась вперед, повалив своим израненным лбом большое дерево. Погонщик, сидевший на ней, глубоко всадил в нее свой анкус, но она не остановилась, а побежала еще быстрее. Погонщик ударился головой о толстую ветку и мертвый свалился на землю. Сирдар, бежавший следом, переступил через его труп. Слониха неслась вперед, увлекая за собой Сирдара. С тех пор прошло много лет, и теперь Сирдар даже не помнил, переступил ли он через упавшего человека. Он помнил только, как весна подгоняла его: «Вперед, вперед, вперед!» Даже трава под его ногами твердила: «Ты свободен, свободен!» И Сирдар понял, что он и его мать в самом деле свободны.

После побега они целых три года жили вдвоем. За это время мать передала сыну все, что знала сама о людях, животных и растениях. Звериные дети ведь не ходят в школу, их всему учит мать, и жизнь у нее поэтому очень нелегкая. На четвертом году к ним присоединился большой слон с длинными бивнями, который стал отчимом Сирдара; он был весь покрыт шрамами и другими следами былых побед. Он и в самом деле не раз бывал победителем. Каждый слон должен сражаться за свою подругу. Увидев его рубцы, которые были знаками доблести, Сирдар понял, что этот слон в самом деле достоин занять место его отца.

Старый боец оправдал его ожидания. Он научил Сирдара всему, что знал сам: всем движениям хобота, всем ударам бивней. Через два года, когда родилась маленькая сестренка, Сирдар ушел из семьи. Теперь он бродил один, искал себе товарищей. За это время ему не раз довелось встретиться с человеком, и с каждой встречей у него прибавлялось опыта и ловкости. Со временем он узнал, что человек часто залезает на деревья. Сидя на дереве, он может без малейшего риска для себя причинять слонам всякое зло. Человек для него был теперь связан с деревом. Поэтому он все время чутко поводил хоботом в стороны, как все слоны, и часто поднимал его на целый ярд над головой. Он никогда не подходил туда, где росло больше двух деревьев, не удостоверившись прежде, что от них не исходит запах, который приносит с собой человек.

Эта привычка, приобретенная в юности, теперь помогла ему обнаружить человека в джунглях. «Сегодня утром я перехитрил человека, – думал он. – Слава богам, которые оберегают слонов, в детстве я приобрел очень полезную привычку. Грант! Что это? Ах, да, это стадо зовет меня. Вспоминая прошлое, я забыл о настоящем. Гхонта!»

Этот звук означал: «Сюда!» И все слоны, как дети, послушно подошли к нему. Став во главе стада, он повел их. Так Сирдар начал свою долгую и трудную миссию вожака.

Глава III

Друзья и враги слонов

Пока слоны шли к истокам реки Брахмапутры, где весна только началась, Сирдар постепенно начал разбираться в отношениях между своими сородичами и другими животными. Отношения с буйволами у слонов неизменно дружеские. В этом нет ничего удивительного – им постоянно приходится жить бок о бок. Молодые слоны и буйволы часто играли друг с другом. Слонята первыми весело кидались вперед. Буйволята не оставались в долгу: они выставляли вперед рога и сами переходили в наступление. Тогда слонята притворялись испуганными и мчались к своему стаду. Так, бегая взад и вперед, резвился молодняк. Иногда какой-нибудь слоненок проводил хоботом по спине буйволенка от головы к хвосту. И странное дело: буйвол стремительно прыгал в сторону – оказывается, он боялся щекотки!

Кроме буйволов слоны очень любят оленей и антилоп. Завидев испуганную антилопу, стадо всегда останавливалось, чтобы помочь ей спастись от опасности. Присутствие слонов пугало тигра или другого хищника, преследовавшего беглянку. Следить за этим входило в обязанности вожака.

Вскоре Сирдар понял, что долг его состоит не только в том, чтобы слоны могли спокойно пить, есть и отдыхать. Не только собственное спасение, но и защита слабых от сильных – священный обычай слонов. Ответственность за соблюдение этого обычая лежит на вожаке. А поэтому вожак слонов не только властитель, но и жрец своего стада.

Однажды слоны столкнулись с разъяренным тигром. Дело грозило принять неприятный оборот. Вот как все это случилось. Молодой тигр гнался за оленем. Спасаясь, олень бросился к ближней реке. Тигр преследовал его по пятам. Слоны по запаху знали, что олень, который был весь взмылен, боится. Они сказали друг другу: «Этот олень в страхе, и ему не уйти. От страха зверь теряет рассудок, а это – верная смерть». Огромный хищник все ускорял прыжки, вот уже расстояние между ним и оленем сократилось до двадцати футов или даже еще меньше. Тигр знал, что настал решающий миг, и приготовился к последнему прыжку. Он рычал, чтобы парализовать оленя своим страшным голосом. Но тут он увидел прямо перед собой слона. То был Сирдар, который, идя во главе стада, случайно очутился на его пути. Тигр сгорал от нетерпения. Вместо того чтобы остановиться и пропустить слона, он сделал прыжок. Сирдар был поражен его наглостью. Если бы не другие слоны, он мог бы попятиться и дать тигру настичь оленя, но долг вожака повелевал ему не двигаться назад. Он ждал, твердый и непреклонный. Казалось, тигр вот-вот повиснет у него на шее и вцепится ему в левое ухо и в глаз. Но слон проворно опустился на колени. Тигр перелетел через него и упал на землю. Прежде чем он успел опомниться, Сирдар встал и занес над ним переднюю ногу. Воя от ужаса, хищник бросился прочь быстрее всякого оленя.

Тем временем олень успел добежать до реки. Он притаился. Из воды торчал только его нос да кончики рогов. Бурная река смыла с него пот и запах страха, и тигр своим слабым нюхом уже не мог его учуять. Хищник снова и снова нюхал воздух, но напрасно. Пристально осматривая реку, он не разглядел сквозь камыши кончики рогов оленя. И вдруг ужас охватил его. Повернув к лесу, он увидел, что на него стеной надвигаются черные громады. Что делать? Они приближались шаг за шагом, сотрясая землю. Как спастись? С каждым мгновением слоны подходили все ближе. Теперь уже сам тигр растерялся. Но всякий знает, что тигр, как и лев, – храбрый зверь. Он молнией набросился на Сирдара. Однако слон был наготове. Кончик своего хобота он засунул в рот. Бивни его были выставлены вперед. Мгновение, и, встав на задние ноги, он на лету пронзил бивнями тяжеловесного хищника. Не сводя глаз со страшных челюстей врага, он ловко стал на все четыре ноги. Потом опустился на колени и стряхнул тигра на землю. «Хунха!» – взревел тигр. Издав этот предсмертный рев, он сразу весь обмяк. Мускулы его ослабли, шкура задрожала, а голова запрокинулась назад. Его топазовые глаза медленно подернулись пеленой смерти.

Видя, что опасность миновала, олень выплыл на берег и побежал догонять свое стадо, от которого поневоле отбился. Слоны знали, что олени спускаются с Гималаев, где они зимовали в заснеженных предгорьях. Олени перекочевывают в горы осенью, и там у них рождается потомство. Как только малыши обучатся бегать, стада уходят со снежных склонов искать весеннюю травку, так как растущему молодняку нужен хороший корм.

Сирдар тем временем пошел купаться. Смыв с себя следы недавней схватки, он вернулся на берег и повел слонов дальше к северу. Каждый день они проходили все новые места и видели много необычайного. Но ни одна из встреч не была столь волнующей, как встреча с кровожадным тигром.

Глава IV

Весенние пастбища

На севере Индии много засохших деревьев. Слоны видели, что футах в двух от земли кора с них содрана аккуратным кольцом, порой так глубоко, что даже древесина рассечена, и ток соков прервался. Кто же погубил деревья? Оказывается, это олени. Когда у оленя вырастают рога, он начинает тереться ими о деревья. Острые и твердые края рогов сдирают кору. Иногда, счищая с рогов бархатистую кожу, он трется о дерево до тех пор, пока не сдерет кору, по которой движутся соки. Дерево гибнет. Так уж устроила природа, чтобы деревья не слишком разрослись. Она же предопределила тиграм пожирать оленей, чтобы и олени не слишком расплодились.

Семена растений летят по ветру и попадают в плодородную почву. Когда они пускают ростки и дают всходы, олени поедают их пышную зелень. Вслед за тем приходит тигр за своей добычей – оленем. А тигра в конце концов убивает человек, чтобы ограничить кошачью породу. Открывая книгу жизни, мы находим там много глав. В ней записано все – минералы, растения, люди, звезды. Для нас, людей, животный мир интереснее мертвой природы. А из животных любопытнее всего слоны.

Однако не пора ли устроить перекличку слоновьему стаду? Сирдар должен знать, сколько у него подчиненных и что они собой представляют. Всего в стаде шестьдесят три слона. Среди них пятнадцать слонят не старше года, одиннадцать слонов и шестнадцать слоних моложе двадцати лет. В числе остальных шесть слонов вступили в лучшую пору своей жизни – им от тридцати до семидесяти. Все они, кроме одного, женаты. Холостяка зовут Кумаром. Он и Сирдар большие друзья, а потому расскажем о нем особо. Они одних лет и многое испытали вместе. Только раз они поссорились – это случилось позже, в один из брачных сезонов. Но до этой ссоры дружбу их не омрачало ничто. Было в стаде еще десять слонов, которые в ту весну пришли на север, чтобы найти себе достойных подруг.

Так как слоновьи свадьбы никогда не проходят мирно, давайте взглянем, как завоевывают слоны своих подруг.

За те две недели, что стадо Сирдара провело на пастбищах, весна вступила в свои права, и у истоков Брахмапутры бурно закипела жизнь. Орхидеи, каждая величиной чуть ли не с десяток роз, красовались на мху, изумрудной броней одевавшем деревья. Сирень расплескивала свой медвяный аромат по ветру. Пчелы жужжали, собирая дань с цветов. Иногда они жалили даже слонов, не смущаясь их толстенной кожей. Слоны смахивали с себя пчел хвостами, как ребенок смахивает полотенцем капли воды со своего тела. Питоны, свернувшись кольцами, притаились в траве. Попугаи с криком взлетали стаями, повисая в воздухе, подобно изумрудным нитям. Обезьяны что-то лопотали, прыгая с дерева на дерево. Орлы беззвучно парили в бирюзовом небе. Откуда-то издалека доносилось ленивое рычание охмелевшего от весны тигра. По ночам разгорались битвы за пищу и самок, и невыносимый шум оглушал тишину. Совсем по-собачьи лаяли яки. Олени издавали свой громоподобный боевой клич, и им вторило эхо. Десять холостых слонов из стада Сирдара затрубили и вышли на поле битвы, чтобы вступить в бой со своими соперниками. А наверху «доэль» – индийский соловей – разливал в воздухе свои трели.

Заметьте – слон может жениться только с одобрения всего стада. Нарушив этот закон, он должен уйти. Стадо неизменно заинтересовано, чтобы достойный сочетался с достойной, и вожак принимает только сильных и здоровых слонов.

Из десяти или пятнадцати стад, которые встретились на пути наших слонов, в семи нашлись подходящие подруги. А три слона, избравшие себе жен, которых никто не одобрил, ушли вместе с ними.

Все обошлось без споров, без бурных сцен. Те, которые сделали плохой выбор, молча ушли. Любовь оказалась сильнее привязанности к своему племени, и, подняв хобот в знак приветствия Сирдару и его друзьям, они исчезли во мраке джунглей.

Но женитьба тех, чьи избранницы были одобрены всеми, проходила очень бурно. Не один раз их гнали прочь соперники из стада невесты. Наконец, потеряв терпение, молодой слон решал добиться своего. Подняв хобот, он оглушительно трубил боевой клич. И вот в ответ самый сильный слон его возраста из чужого стада трубит не менее громко, что означало: «Вызов принят».

И начинается жаркий поединок. Сойдясь вплотную, скрестив хоботы и выставив вперед бивни, они вступают в борьбу. Они беспощадно ранят друг другу бока и ноги. Бывает, что слон лишается одного бивня, но не сдается. Тем временем слониха, из-за которой проливается кровь, преспокойно срывает с деревьев веточки и лакомится ими. Но вот бой окончен, и доблестный рыцарь ведет ее к озеру, где они в первый раз купаются вместе. В воде он угощает ее лотосами. После «медового месяца», который длится всего несколько дней, слониху принимают в стадо жениха. Через несколько лет, когда она становится матерью, слоненок тоже занимает в стаде свое место. Он безупречен во всех отношениях. Ведь этот брачный отбор для того и предназначен, чтобы рождалось здоровое потомство.

Глава V

Каким должен быть вожак

Так как герой нашей повести один владеет подлинными тайнами своего опыта, только он и может поведать их. Пусть же Сирдар расскажет нам о том, каким должен быть вожак стада. Давайте на время забудем о том, что мы люди, и послушаем рассказ нашего героя на его слоновьем языке.

«О любимец судьбы! О венец мудрости! Стать вожаком совсем нетрудно, ведь в нашей среде не бывает интриг. С незапамятных времен мы, слоны, избираем самых достойных и доверяем им руководить нами. Но я еще не уверен, что стадо не ошиблось во мне. Жизнь грозит ввергнуть избранника в пучину слабостей. А я, слабейший из слабых, не могу даже сказать, какой страх охватил меня, когда я удостоился этой чести. Я был преисполнен смирения. Ведь мать учила меня: «Прими честь со смирением и становись на почетное место просто, естественно, как растишь свои бивни. На поступки слона не должны влиять обстоятельства».

И все же, отдавая свой первый приказ, я чуть не задохнулся от волнения. Вообразите только, мне едва исполнилось тридцать, а я попытался затрубить звучно, как девяностолетний слон. Сердце у меня билось так сильно, что казалось, вот-вот моя толстая шкура лопнет, и оно выскочит из груди. Но боги слонов были милостивы, они дали мне силы затрубить громко и уверенно, с искусством настоящего мастера. Оглянувшись на свой народ, я вздохнул с облегчением. Все слоны, старые и молодые, построились и послушно последовали за мной, как река, текущая под гору.

Теперь я должен был вести их вперед. Они шли по одному друг за другом.

Мы всегда ходим только по одному, и на это есть много причин. Я расскажу только о двух, самых главных. Слон должен проходить сквозь зеленые джунгли так же легко и свободно, как нить сквозь бусинку. Ведь мы огромны, мы больше всех зверей на земле, нам нужно очень много места. Букашка может спрятаться всюду, а слон – только в густом лесу. Если мы развернемся длинной шеренгой, то станем ломать много веток, сучьев и кустов. Где же тогда нам прятаться? Давний опыт научил нас, что мы должны проходить по джунглям прямо, как плуг по земле. Мы прокладываем в чаще лишь одну тропу, и тогда с обеих сторон нас защищают густые заросли.

Вторая причина несколько сложнее. Вы знаете, что слон не может вертеть головой так свободно, как, скажем, осел. Наши шеи неподвижны. Мы не можем обернуться и посмотреть назад. Кроме того, есть у нас еще один недостаток – уши у нас большие, а глаза маленькие. Если бы мы даже могли повернуть головы, уши все равно помешали бы глазам видеть.

Итак, тыл – наше слабое место. Только хобот помогает нам его защищать. Этот нежный орган, состоящий из одних мышц и покрытый твердой, морщинистой кожей, мы закидываем назад и чуем врага, если он угрожает нам оттуда. Вот почему наши хоботы всегда в движении.

Чтобы защитить свой тыл, стадо не должно идти развернутым строем: в этом случае опасность сзади будет угрожать не одному, а сразу многим. Поэтому мы и ходим в один ряд; хоботы защищают нас со всех сторон, от головы стада до хвоста. Если один слон почует врага, он сразу даст знать об этом идущему сзади, а тот передаст дальше, и вмиг все стадо будет готово встретить любую опасность. Иначе мы не могли бы так быстро изготовиться к бою. Ну вот, теперь вы знаете, почему мы ходим по одному в ряд. Конечно, иногда мы строимся и полукольцом, но только там, где все тихо и спокойно. Слава богам нашего племени, есть места, куда люди еще не проникли.

Кроме человека, у слона нет врагов. Тигры обыкновенно нас не трогают. Завидев слонов, они рады поскорей унести ноги. Правда, изредка, когда мы мешаем им настичь добычу, они все же нападают на нас. Но это – дело совсем особое.

Леопарды, как бы голодны они ни были, тоже никогда не посягают на нас.

Из травоядных жителей джунглей нас одних никто не смеет беспокоить. Конечно, порой приходится слышать о неприятных встречах с носорогами, но по большей части это просто болтовня старых дураков. Однажды слон ста десяти лет от роду уверял меня, что носорог хотел защекотать его своим рогом до смерти. Я ощупал хоботом его брюхо, но не нашел там ни подозрительных следов, ни запаха. Так что мне кажется, все это просто выдумки. Слоны на старости лет часто болтают всякий вздор.

Буйволы, олени, змеи и кабаны нам нисколько не докучают. В воде мы не боимся крокодилов. Как видите, в джунглях у слона нет врагов. Но от этого нам не легче, потому что в городе живет бесхвостая обезьяна – человек, от которого нет спасения. Звери не могут причинить нам вреда, но он со своим ружьем всюду сеет смерть. Слоны говорят так: «Человек – это зверь с ружьем». Что может быть страшнее! И хотя человек – гроза всех птиц и зверей, он лицемерно утешает себя: «Ах, я слабый, я беззащитный!»

Но вернемся теперь к моему стаду. Став вожаком, я на другой же день снова должен был состязаться с человеком в хитрости. Случилось это вечером у озера, где растет лотос.

Помните, как люди пытались заманить нас в ловушку? Так вот, некоторые из них далеко обогнали нас и залегли в тайниках. Мы прошли мили четыре, и едва начало смеркаться, как у озера люди стали вонзать в нас огненные жала пуль. К счастью, лес был такой густой, что они вместо нас попадали в деревья. А может быть, они хотели только повернуть нас назад, к ловушке.

Что мог поделать я, неопытный тридцатилетний слон?

Вокруг летали огненные осы, и товарищи мои пришли в волнение. Одна пуля задела мне спину. Что было делать?

Тут я вспомнил наставления матери: «Смелому не страшна опасность, труса же всюду найдет смерть». Собрав все силы, я поступил так же, как мой отчим, когда нас окружили люди. «Бежим к озеру», – шепнул я восьмидесятилетнему слону, шедшему за мной. Он передал приказ дальше, и через мгновение все уже знали, что нужно делать. Мы прорвались сквозь заслон пуль, как ветер сквозь рыбачью сеть. Двигались мы так бесшумно, что самое упоминание об этом кажется невыносимо громким. Вот мы уже прокрались мимо людей – по запаху я убедился, что теперь они далеко позади. Наконец перед нами блеснула открытая гладь озера – там было еще слишком светло, чтобы мы могли спрятаться. Но я сделал то же, что и прежде, когда был малышом. Я вошел в воду, произведя не больше шума, чем если бы на озере лопнул пузырь, и погрузился в воду всем телом. Только кончик хобота остался на поверхности, но и его я спрятал под лист лотоса. Друзья последовали моему примеру прежде, чем люди поняли, куда мы скрылись. Теперь нас нелегко было найти. Хотя люди вскоре пришли к озеру – я чувствовал это по запаху, – они не знали, где нас искать. Слонята тоже притаились под водой и, поворачивая свои хоботы-перископы, знали, куда идут охотники. Прошло много мучительных часов. В беде время тянется медленно, а в радости оно летит как стрела. Тьма сгущалась. Торжественное безмолвие, отделяющее день от ночи, скользнуло по поверхности озера, и все вокруг успокоилось до утра. Вдалеке глухо рычали тигры, ухали совы, над нашими головами хлопали крыльями летучие мыши, а мы под покровом темноты шли по дну озера. Так я впервые применил свою власть. Гордился ли я собой? Мы шли целый час, и я слишком устал, чтобы думать об этом. Когда мы вышли на берег, я сказал своим слонам только одно: «Идите ешьте досыта».

Глава VI

Снова о вожаке

Итак, Сирдар продолжает свой рассказ:

«А теперь, прежде чем идти дальше, я должен рассказать вам о слоновьей вере. Поклонение богам так же необходимо всем в джунглях, как вода.

Дважды в день, на утренней и вечерней заре, в миг торжественного молчания, все звери замирают на месте. Они благоговейно встречают или провожают своего друга божественное Солнце. Орел над облаками, сокол в поднебесье, кролик в траве, тигр в своем логове, обезьяна на дереве, буйвол на берегу озера – все благоговейно созерцают появление или уход Солнца, светозарного лотоса.

Все звери чтят Солнце и его невесту – Луну. Если не верите, откройте пошире свои незрячие глаза и понаблюдайте в сумерки за птицами и зверями. В этот час смолкают все раздоры, и голод не порождает смерть. В благоговейном страхе поклоняемся мы своему богу. Как тело не может обойтись без воды, так душа не обходится без кумира. Тот, кто не поклоняется Солнцу, жив лишь наполовину. Поэтому слоны, как все другие звери, имеют свою религию.

Я зорко следил за тем, чтобы два раза в день совершался обряд поклонения. Этого требовала моя душа. Иначе я не мог бы выполнять свой долг.

А теперь я продолжу свой рассказ о том, каким должен быть вожак. Пища и вода достаются нам совсем нелегко. В стаде, где каждый слон съедает в день от тридцати до пятидесяти фунтов веток и травы, вожак должен хорошенько подумать, прежде чем избирать какой-либо путь. Если ветки на деревьях сочные, впереди, надо думать, много хорошего корма. Если же все деревья сухие, можно не сомневаться, что в этой части джунглей нет изобилия. Лучше всего повернуть в другую сторону. Каждые несколько часов стадо должно пить. Поэтому в пути вожак обязан думать о воде. Обычно старый опытный слон точно знает, где ее найти, но новичку вроде меня пришлось прибегнуть к чужой помощи. Иногда другие вместо меня вели стадо к озеру или реке, которых я не заметил прежде. После пищи вода для питья и для купания слонам важнее всего. Вожак, который пренебрегает этим, не удержится на своем месте больше двух дней. Мой совет всем вожакам, молодым и старым, – в минуту неуверенности всегда спрашивать мнения тех, чья жизнь может подвергнуться опасности из-за твоего ложного шага.

Я сказал, что по вкусу веток можно узнать, вдоволь в этом лесу пищи или нет. Не менее важен для нас и запах. Мы чуем воду за многие сотни ярдов. Но так как нос слону заменяет хобот – главное наше сокровище, я скажу о нем отдельно.

А теперь послушайте, каковы достоинства наших ушей. Пожалуй, для слона они гораздо важнее глаз. Глаза у нас маленькие и почти неподвижные. Чтобы оглядеться по сторонам, мы вынуждены поворачиваться всем телом. Но за этот недостаток нас вознаграждают уши, которыми мы можем шевелить как угодно. Они двигаются свободно, как голова у оленя. Слух наш острее всех других чувств. Своими широкими ушами, которые шире самого крупного листа лотоса, мы слышим гораздо больше звуков, чем другие животные. От нас не укрываются самые тихие шорохи. Мы слышим даже полет комара. Звук, недоступный слуху оленя или пантеры, наши уши ловят, как паук ловит муху в свою паутину.

Но и это еще не все. Мы всегда без ошибки различаем звук и его эхо. Когда левое ухо прислушивается к хрусту ветвей где-нибудь на берегу реки, правое повернуто так, чтобы отчетливо слышать его эхо, отраженное водой. Не будь у нас этого дара различать звук и эхо, нам жилось бы куда труднее, чем теперь.

Однажды я совсем один пошел на водопой к большому озеру. В полуденный час воздух там был недвижен. Ничто не тревожило тишину. Я погрузил хобот в воду тихо-тихо, как змея заползает в нору. И вдруг над моей головой послышался шелест листьев. Я быстро повернул ухо к воде, которая отразила эхо этого слабого шума, и сразу понял, кто копошится там наверху. Этот отвратительный шорох не оставлял никаких сомнений. Я узнал его по трепетному отголоску, пролетевшему над гладью озера.

Я не спеша напился и пошел искать своих товарищей. Но, по правде говоря, эта встреча была мне неприятна.

Терпеть не могу змей, и больших, и маленьких.

А теперь я расскажу о том, какой замечательный у слона нос. Ему просто цены нет. Для нас он полезен втройне: с его помощью мы чуем запахи, пьем и едим. Собственно, слово «хати» – слон – происходит от «хат» – рука. Поэтому нас и называют «хати», животными с рукой впереди головы.

Как видите, хобот для нас незаменим, потому что сочетает в себе сразу три инструмента. Но более того, он – наше могучее оружие. Одним ударом хобота слон может свалить дерево. Не раз мне приходилось прокладывать путь в непроходимом лесу, ломая хоботом деревья. А однажды я перебил им хребет тигру. Вот как это произошло. Был конец лета, стояла сильная жара. Я очутился на голой равнине, вокруг – ни одного деревца. Тогда, по обычаю всех слонов, я стал пучками вырывать траву вместе с землей и класть ее себе на спину. Земля холодила мне кожу. Я почувствовал облегчение и решил идти через всю равнину к джунглям. Шел я медленно и очень тихо. Уж лучше бы я шумел, предупреждая всех о своем приближении. Но случилось так, что я чуть не наступил на тигра, спавшего в траве. Он от страха совсем потерял рассудок, и вместо того, чтобы убежать, как всегда делают тигры при встрече со слоном, подпрыгнул, норовя вцепиться мне в нижнюю губу, очень мягкую и нежную. Что тут было делать? Я не мог даже увернуться от него, не то что уйти. Нужно было действовать быстро и решительно. Так как он мог перегрызть мне горло, я пошел на риск, чтобы избежать этого, и прикрылся хоботом. При этом я задел его по голове и свалил на землю. Он перевернулся быстрее, чем жалит кобра, и прыгнул снова… Но едва он оторвался от земли, как я сильно ударил его хоботом. «Хан хау-ум ху-ум!» – взревел тигр. И вот он уже издыхает на земле с переломленным хребтом. Увы! Мне стыдно теперь вспоминать, как я вконец потерял голову и начал топтать его. Представьте себе, как я ужаснулся, когда увидел, что от него почти ничего не осталось. Чувство омерзения ранило меня больнее, чем десятиконечный анкус, и я убежал в поисках ручья, чтобы искупаться. Мы, слоны, не любим убивать, а если нам приходится делать это, то сразу же смываем с себя отвратительный запах смерти.

Но я рассказывал о долге вожака. Он состоит в том, чтобы всегда держаться настороже и думать о нуждах стада. А главная из этих нужд – не вода и не пища, а нечто совсем иное. Что же именно? Самообладание, без которого нет уверенности в себе.

Объясню, что это значит. Уже на четвертый день после своего избрания вожаком я понял, что сила стада зависит от самого слабого слона. У меня было несколько молодых, у которых хватало сил идти только от восхода до заката. Кроме того, они не могли переходить вброд реки глубже семи футов. Однажды, после целого дня пути, голодные, мы, вместо хорошего пастбища, где можно было бы заночевать, очутились у глубокого ущелья, на дне которого, как лев, бесилась Брахмапутра. Позади нас были очень плохие места, а впереди река, которую невозможно перейти. Мои слоны проголодались и устали. Всех их охватило нетерпение, острое, как клыки тигра. Малыши жаловались и скулили так громко, что можно было оглохнуть: «Еды, еды, еды!» Может быть, вернуться назад? Нет! Может, спуститься еще немного вниз по реке? Нет! Они устали, слишком устали. Ноги их нестерпимо болели, а в брюхе у каждого сосало от голода. Что было делать? Нам оставалось только одно: напиться воды и отдохнуть. Так я и порешил. Они повиновались. В стаде может быть много сильных слонов, и все же они будут ничем не лучше стада козлов, если потеряют самообладание.

Спустившись к воде, мы увидели на берегу много папоротников и густой травы. Мы, старшие, срывали папоротники и отдавали их малышам, которые рады были хоть что-нибудь пожевать. Потом на каждые три охапки, отдаваемые слонятам, мы стали отдавать одну их матерям. Это продолжалось почти полчаса.

Наконец, видя, что слонята и слонихи немного утолили голод, мы поставили матерей кольцом вокруг детишек, которые сразу же заснули. Позаботившись о малышах, мы, слоны, пошли искать в темноте пищу и путь к ближайшему пастбищу. Хотя поиски сначала были бесплодны, мы искали с таким усердием, что наконец набрели на густой лес, зеленевший во всем изобилии поздней весны. Было уже за полночь. Я решил, не дожидаясь, пока будут собраны листья и сочные ветки, взять с собой половину слонов и вернуться, а вторую половину под началом Кумара оставил в лесу. Хотя все были голодны и измучены, мы шли быстро и за три часа добрались до места. Наш приход разбудил спавших малышей. Прежде чем взошло солнце и они вновь почувствовали муки голода, я быстро повел их к густому лесу. Хотя всем слонам мучительно хотелось есть, а усталость сковывала каждый мускул, они не останавливались ни на минуту. Все мы были полны решимости добраться до леса, прежде чем слонята начнут скулить и просить есть. И, благодарение богам, мы пришли туда вовремя. Предоставив матерям кормить малышей, те слоны, которые вместе со мной всю ночь провели в пути, накинулись на листву и ветки, как саранча на хлебное поле. Это был чудовищный пир, и через полчаса на деревьях почти не осталось веток».

Глава VII

Стадо в беде

После брачного сезона слоны побывали во многих местах. В июне они ели листву на плоскогорьях вокруг Брахмапутры, а в июле – траву в долине реки Тисты. В августе они медленно двинулись на юг, к долине Ганга.

Если бы слоны поторопились, никакой беды бы и не было. Но они шли с прохладцей, и сентябрь застал их вблизи «кхедды» раджи Куха, почти на пороге Гималаев. В этом штате порядок был такой: когда поголовье слонов раджи начинает вырождаться, его слуги должны поймать двадцать молодых слонов. И вот во все концы были посланы разведчики, чтобы выследить стадо получше. Им было велено, найдя такое стадо, окружить его и гнать прямо в ловушку. Построив, как обычно, деревянный загон, ловцы, кроме того, сделали из толстых ремней петли и разложили их на земле. Ловушки были так искусно скрыты густыми ветками, что ни один слон не заподозрил бы подвоха. Это было поразительно. Однако не следует забывать, что тонкий нюх слона обычно все-таки улавливает под ветками запах кожи.

Увидев слонов Сирдара, охотники решили, что трудно найти лучшее стадо. Они судили по многим верным признакам. Особенно поразила их красота кожи слонов. Она блестела, как полированное черное дерево среди изумрудно-зеленой листвы; время от времени солнечные стрелы падали на их спины, которые сверкали, как вороненая сталь. У охотников захватило дыхание. Они зашептали друг другу: «Тайджаб – вот чудо! Живое чудо! Кейабат». Последнее слово значит: «Как это описать?»

А Сирдар тем временем все больше убеждался, что вокруг притаились люди. Он поделился своими подозрениями с Кумаром, которого вы уже знаете, и со старыми слонами. Все согласились, что тут дело неладно, но, поскольку никто не понимал, чего же все-таки нужно бояться, не имело смысла тревожить остальных. И слоны пошли дальше.

Вокруг было чудесно. Даже вода в ручьях казалась вкуснее, чем раньше. Кумар осторожно заметил Сирдару: «Очень уж ты серьезно относишься к своим обязанностям. Тебе повсюду чудится опасность. Свет не видал такого подозрительного вожака! Ты становишься хуже старой слонихи!»

Сирдар фыркнул. Он отлично знал характер своего друга. Веселый, беззаботный, закоренелый холостяк – ему все равно, что будет со стадом. Поэтому он ничего не ответил Кумару.

Вдруг ему пришло в голову, что проверить, есть ли здесь люди, проще всего, развернув стадо широкой цепью. Эта мысль показалась очень удачной, и он сразу же отдал команду. Слоны мгновенно повинуются своему вожаку. Глядя в зверинце на этих огромных неповоротливых животных, невольно сомневаешься в этом. Но всякий, кто видел, как быстро слоны перестраиваются в джунглях, подтвердит, что эти гиганты двигаются мягко и проворно, как ящерицы среди камней.

По команде Сирдара его слоны развернулись и пошли длинной шеренгой. Но и теперь они почти не задевали стволы и ветки. Более шестидесяти слонов шло без всякого шума и треска. Они растянулись в ширину почти на целую милю.

Посередине шел Сирдар. Хобот его раскачивался взад и вперед, вверх и вниз, ловя подозрительные запахи. С обоих концов шли старые, бывалые слоны. Они тоже раскачивали хоботами во все стороны. Кумар прикрывал тыл. Он протянул хобот вдоль спины, охраняя стадо от нападения сзади.

Как только один из слонов замечал что-нибудь подозрительное, он сообщал об этом остальным посредством слабого фырканья, которое тише человеческого шепота. Представьте себе, как больше шести десятков слонов, отделенные друг от друга стеной деревьев, посылают своим друзьям настоящие телеграммы. При этом звук подается так, что ни один человек не услышит его даже в двух шагах. Хотя его и называют «предостережением», он не громче зевка просыпающегося ребенка.

Так прошло полчаса, и вот Сирдар учуял ременные арканы. Он хотел поднять с земли ветку, и вдруг под ней ему послышался запах кожи. Он дунул на ветку, потом опять дотронулся до нее. Ноздрей его снова коснулся все тот же запах. Подозрение подтвердилось. Тогда, вместо того чтобы нашаривать петлю хоботом, он поднял правую переднюю ногу и легкими прикосновениями разбросал все ветки, покрывавшие аркан. Вот она, петля! Сирдар задрожал, как человек, который увидел кобру. «Ловушка! – подумал он. – Нужно предупредить остальных».

Такая мысль первым делом пришла ему в голову. Но вместо этого он снова поднял ногу и стал тихонько трогать петлю. Когда он коснулся ее, она стала уменьшаться и сократилась до толщины человеческого запястья. Разобравшись во всем, он сообщил стаду: «Фырк, фырк, фырк!» – «Будьте осторожны. Стойте на месте».

Потом он подошел к Кумару и дважды коснулся его хоботом. Это означало: «Пойдем, надо поглядеть, что там дальше». Как два облака, слоны скользнули в ту сторону, откуда пришли. Минут через десять они снова почуяли запах человека.

Они повернули хоботы вправо – человек! Повернули влево – опять человек. Вот тебе на! Все вокруг было насыщено людским духом.

Когда слон чувствует присутствие человека, первый его порыв – убежать прочь. Но Сирдар и Кумар были так поражены, что не могли пошевельнуться. Такого с ними никогда еще не бывало. Казалось, самый воздух кишит людьми. Что делать? Сирдар знал, что позади ловушка. Впереди – человек, невидимый, а потому особенно страшный. Как выручить своих друзей? Ведь во всем виноват он. Он привел их в это ужасное место. Как же теперь вывести их отсюда?

Вдруг он услышал какой-то далекий звук. Он прислушался. Звук повторился снова и снова. Это были голоса людей. Страх, малодушный и непреоборимый страх охватил обоих слонов…

Но Сирдар не побежал. Он знал, что нужно найти спасение, а в бегстве его не найдешь.

«Кхан кхун кан», – затрубили вдали слоны, спрашивая, как быть. Сирдар встрепенулся. Надо было спешить к перепуганным друзьям.

Они кинулись назад, словно зайцы, которых травят собаками, бесшумно, но резво. Бежать им пришлось далеко: слоны ушли вперед. «Плохо дело», – подумал Сирдар. Но еще хуже было то, что они снова затрубили. При этих звуках обезьяны тревожно запрыгали с дерева на дерево; стаи попугаев с криками взмыли вверх, словно порванные зеленые стяги; кабаны со злобным хрюканьем бросились чуть ли не под ноги слонам, а тигры, внезапно пробудившись от сна, грозно зарычали, требуя тишины.

Догнав, наконец, стадо, они увидели, что три слона и одна слониха попались в ременные петли. Все они отчаянно звали на помощь.

Но и это было ничто в сравнении с тем, что Сирдар увидел впереди: в сотне шагов от них стоял огромный деревянный загон, словно зловещая гробница.

Сирдар знал: если рассказать слонам о том, что разузнали они с Кумаром, все стадо обратится в паническое бегство и попадет прямо в деревянную клетку. Одно упоминание о человеке, и они потеряют рассудок. «Человек» для слона все равно что «смерть».

Как же быть? Что делать? В этот миг произошло самое страшное: переменился ветер. Слабый запах человека шел теперь прямо на них. Все слоны содрогнулись. Что делать? Что делать?

«Как поступить?» – этот вопрос судорожно бился в голове Сирдара…

– Бежать! Бежать! – заволновались слоны.

– Бежать! – прошептал Кумар на ухо вожаку.

Сирдар, не раздумывая, побежал не в деревянную клетку, куда гнали его люди, а в обратную сторону, и это спасло слонов. Но еще раньше он успел приказать Кумару прикрывать тыл.

Есть пословица: «Куда вожак, туда и все стадо». Хотя слоны считали поступок Сирдара ошибкой, на деле все вышло совсем иначе. Он сделал то, чего никогда не сделал бы другой на его месте, а слонам велел следовать за собой. Они повиновались – один, потом другой, третий, четвертый… Это было захватывающее зрелище – они бежали друг за другом что было мочи со скоростью пятнадцати, а то и двадцати миль в час.

Запах человека усилился, но они бежали все вперед. То один, то другой слон вдруг начинал жалобно визжать. Сирдар, не останавливаясь, грозно трубил. Повиновение, повиновение – только об этом он и думал. Его окрики то и дело одергивали слонов. Запах человека все усиливался, потом загремели выстрелы. Охотники один за другим разряжали свои ружья. Сирдар остановился и нагнул голову, готовясь принять пули. Но что это? Он не чувствовал боли. Как странно! Он побежал. Впереди опять раздалось: «Трах, трах!» Он снова остановился и нагнул голову, но пуль не было. Странно, очень странно. Всегда сразу вслед за выстрелом падал один из слонов. Теперь же все были невредимы. «Что же, тем более надо бежать вперед!» – решил Сирдар. Так он и сделал. Вот показались два человека, они что было духу мчались к ближайшему дереву.

Тут уж Сирдар рассвирепел и кинулся прямо на них. К счастью, оба успели залезть на дерево – иначе он втоптал бы их в землю. Сирдар понял, что он победил, раз двуногие бегут от него, а не он от них. Выходит, он поступил правильно, нужно продолжать путь. Он бежал все вперед и вперед, уводя стадо подальше от людей. Им удалось благополучно избежать опасности.

Сирдар решил один вернуться назад и посмотреть, что случилось с Кумаром. Как человек в камере, полной ядовитого газа, так и он, задыхаясь, вошел в наводненные людьми джунгли. Снова поднялись крики, затрещали выстрелы. Сирдар дрожал от страха, но все же не отступал. Охотники громко кричали и палили из ружей, но ни одна пуля не попала в слона. Снова загремели выстрелы. Он остановился и стоял неподвижно, как изваяние.

Сирдара удивило, что ни одна пуля не попала в него. Он тщетно пытался понять, в чем дело.

Но вот появился Кумар, который вел за собой еще двух слонов. Они порвали толстые ремни и бежали следом за своим спасителем. Бедный Кумар! Он был до того измучен, что еле держался на ногах. Хоботом он помог слонам разорвать две петли. Теперь хобот болел, и боль эта разливалась по всему телу.

Почему же Кумар не спас остальных двух друзей? Он делал все что мог, но ремни были слишком крепкие. Пришлось убежать с двумя освобожденными слонами, пока их всех не перестреляли люди.

Бедняги, они не знали, что закон разрешает охотникам стрелять только холостыми патронами по причине, которую я объясню в следующей главе. Это был новый закон, а слоны в таких вещах не разбираются. Они сочли свое спасение чудом. До чего же все-таки животные похожи на людей: люди тоже часто приписывают свои удачи чуду. А ведь все дело в том, что мы не исследуем их достаточно глубоко, чтобы найти причину.

Глава VIII

Зима

Счастливо избежав ловушки, слоны обогнули дельту Ганга и продолжали свой путь на юг. Они миновали Сандербандс, где служил лесником Гхонд, самый знаменитый в те времена охотник и следопыт. Гхонд любил всех животных, а слонов – в особенности. Он не мог надивиться здоровью и организованности слонов Сирдара и в восхищении шел за ними два или три дня, из леса в лес, только чтобы полюбоваться их красотой.

Пока стадо шло на юг, Сирдар и Кумар сдружились еще теснее. Они и прежде очень любили друг друга, но со времени последнего приключения стали неразлучны.

Теперь, когда много людей приехало из Англии и Америки на зимнюю охоту, слонам приходилось быть настороже. Страх по-прежнему не оставлял их. Они боялись человека, потому что этот «зверь с ружьем» убивает все живое.

Читателя, вероятно, интересует, чем же был вызван закон, запрещающий охоту на слонов. Дело в том, что Индия – единственная страна, где слоны вот уже много веков служат человеку. В старину на них редко охотились из спортивного интереса. С приходом европейцев, вооруженных мощными ружьями, началось истребление слонов. Никому не было дела до последствий. Каждую зиму, из года в год, богатые индийские князья и их многочисленные гости из Европы охотились в джунглях. Они не думали о том, что делают.

В конце девятнадцатого века лесной охране стало ясно, что если не взять слонов под защиту закона, они в скором времени будут истреблены поголовно. Дело не обошлось без шума, и в конце концов правительство объявило охоту на слонов преступлением, караемым по закону.

Почему слонов следует охранять? Прежде всего потому, что, если их приручить, они – отличная рабочая сила. Во-вторых, они редко размножаются в неволе, и нужно дать им возможность спокойно жить и расти на свободе. Когда их становится много, лесники сообщают об этом начальству, которое в надлежащее время объявляет год и день «кхедды» – большой облавы. Защита диких слонов необходима для сохранения этого вида животных, равно как и для пополнения поголовья ручных слонов. Но Сирдар и его друзья не могли прочитать об этом в газетах. Для них близость человека означала смерть. Поэтому всю зиму они бродили с опаской. Всякий раз, как люди стреляли в них холостыми патронами, слоны были уверены, что охотники попросту промахнулись.

В январе в жизни Кумара и Сирдара произошло важное событие. Однажды они, оставив стадо в безопасном месте, ушли миль на двадцать к востоку и очутились поблизости от города Чакрадхар. Здесь, остановившись на лесной опушке, они увидели ручную слониху, таскавшую бревна; на шее у нее сидел погонщик. Это зрелище очень расстроило наших слонов. Чувство горечи и беспомощности переполнило их сердца. Но, несмотря на это, они остались на месте и глядели, как трудится молодая слониха.

Она же, учуяв их, в свою очередь заволновалась. Все тело ее задрожало. Лишь огромным усилием удалось ей скрыть свое беспокойство.

Человек, сидевший у нее на шее, ни о чем не подозревал. Управляя слонихой, он все так же постукивал каблуком у нее за ухом. Слониха безропотно слушалась. А задрожала она вот почему. При встрече с Кумаром и Сирдаром она испытала не только радость, но и страх. Если бы на ее месте был слон, он бы просто обезумел от ужаса, потому что дикие слоны люто ненавидят ручных. Они без всякой жалости набрасываются на несчастных пленников. Причину этого объяснить нетрудно. Подобно тому, как свободному человеку ненавистно общество трусливых рабов, так и свободный слон не щадит пленного, который, кроме всего прочего, приносит на себе в джунгли охотников, убивающих ни в чем не повинных зверей. Так обычно относятся дикие слоны к ручным. Но когда они видят пленную слониху, то испытывают не бешенство, а жалость. И теперь Радха, ручная слониха, вызвала у Кумара и Сирдара самые теплые чувства. Они не спускали с нее глаз до самого вечера. Когда солнце село, она ушла, унося на себе погонщика и оставив на опушке две высокие кучи бревен – своеобразный памятник рабству. Вскоре она со своей живой ношей скрылась на окраине города Чакрадхар. Трудно сказать, почему Кумар и Сирдар, эти два лесных жителя, не вернулись к своему стаду, а стали издали наблюдать за жизнью маленького городка.

Короткие зимние сумерки подернули поля янтарной пеленой. Черные, будто сапфировые, столбы дыма, словно молитвы, подымались от очагов. Скот тянулся домой с дальних пастбищ по ту сторону города. Ночь спускалась с сиреневого горизонта. Наступила тьма, и роса безмолвия погасила дневные звуки. Кумар вслушивался в предзакатную тишину, а Сирдар воздел хобот к небу, склоняясь перед последним отблеском солнечного света. Вслед за этим серебряные колокола в городских храмах всколыхнули неподвижный воздух, возвещая, что человек тоже поклоняется богу. В чем разница между религией животных и людей? Животные поклоняются видимому божеству – Солнцу, а люди – незримому богу. Но тем и другим это приносит удовлетворение.

С наступлением темноты слоны осмелели. Они пересекли широкое поле и вышли на задворки города. Запах человека, смешанный с запахом скота, ударил им в ноздри. У диких зверей запах слабее, чем у их домашних собратьев, и это вполне естественно, потому что между ними не может быть никакого сравнения. Живя в полной безопасности, слуги человека ленивы и мало двигаются. Вот почему шкуры их имеют такой жалкий вид, когда висят рядом со шкурами их диких сородичей. У них нездоровый запах, который Кумар и Сирдар даже приняли сначала за человечий. Для них это был загадочный дух какого-то человека-зверя.

Бродя вокруг Чакрадхара, они встревожили собак, которые разбежались по домам и из подворотен заливались отчаянным лаем. Хозяева, думая, что пришли волки, боялись высунуть нос на улицу и предоставили двум слонам свободно разгуливать по городу. Они заглядывали в дома, доставали хоботами до фруктовых деревьев через кирпичные стены и, упираясь передними ногами в цементные стены домов, становились на задние, чтобы заглянуть в высокие, забранные решеткой окна. Какая-то старуха, увидев голову Сирдара, четко рисовавшуюся в свете луны, вскрикнула от страха. Слоны убежали, словно увидели охотника. Они тоже перепугались. Нет, старухи не должны кричать, когда видят диких слонов! Пробегая по городу, они вдруг почуяли запах, который заставил их встрепенуться. Они остановились и стали нюхать воздух. Опять этот запах! Пахло одновременно и человеком и слоном. Сирдар заворчал, давая другу знать, что это та самая слониха, которую они видели днем. Движимые глубоким состраданием, они пошли на запах. Обойдя несколько улиц и напугав еще одну старуху, они очутились у высокого навеса, под которым стояла Радха, прикованная железными цепями к трем толстым деревьям. Едва учуяв их, она громко завизжала, почти как лошадь. Кумар и Сирдар, которые боялись войти под навес, но уходить не хотели, замешкались в стороне, около ворот. Радха робко протянула хобот и коснулась им хобота Сирдара. Словно электрическая искра пробежала по его телу. После мгновенного колебания он вытянул хобот и ощупал одну из ее передних ног у ступни, где свернулись, как змеи, холодные кольца цепи. Ему сразу вспомнились годы его детства, когда он сам вместе со своей матерью служил человеку. Воспоминания об ударах каблука за ухом, о мучительных уколах анкуса и другие тяжкие мысли нахлынули на Сирдара. Невыносимая боль пронзила его. В отчаянии он попытался освободить Радху. Увы, тщетно! Цепь была новая и крепкая. Кумар, который так ловко умел рвать ремни, изо всей мочи потянул за цепь, сковывавшую заднюю ногу слонихи. Но вся его хитрость и сила не могли ослабить ни одного звена. Тогда он решил повалить дерево. Но низкий ствол едва достигал трех футов в высоту и двух в диаметре, и как только Кумар навалился на него, он больно врезался ему в ноги.

Видя, что все усилия напрасны, слоны стали совещаться. Тем временем запели первые петухи, возвещая зарю. В тот же миг они почувствовали, что земля под ними слегка дрожит. В причине этого сомневаться не приходилось. Сирдар, увлекая за собой друга, стрелой вылетел из-под навеса. Они бежали со скоростью никак не меньше двадцати миль в час. Не успели они сделать и сотни шагов, как увидели всех своих слонов – они бежали к городу, целая орава чудищ, спеша на выручку к своему вожаку, который, как они решили, попал в плен к людям. Вы не можете себе представить, какие раздались крики радости, когда Сирдар и Кумар снова очутились среди них.

Весь город переполошился. Мужчины и женщины залезали на крыши, чтобы узнать, откуда такой шум, и не верили своим глазам. И действительно, на другой день людей, которые рассказывали о том, что видели, называли лгунами прямо в глаза.

– Вздор, как могли вы видеть здесь, в городе, сотню слонов? В последний раз дикие слоны приходили сюда еще до прокладки железной дороги, в 1850 году. Глупости, ничего вы не видели, все это вам приснилось!

Однако вскоре скептики были посрамлены – они увидели бесчисленные следы слонов на своих полях и лугах.

– Невероятно! – восклицали они в один голос. Но дальше произошло нечто еще более невероятное. Перед вечером, когда погонщик закончил работу и собирался домой, он слез со слонихи, чтобы осмотреть два новых штабеля бревен, которые она сложила за день. В Индии лес заготовляют так: сперва выбирают подходящие деревья, потом рубят их, а после этого слоны выносят бревна из джунглей на опушку. Отсюда упряжки волов везут бревна в город. Погонщик обязан следить за тем, чтобы все бревна были уложены ровно и аккуратно. И вот, в тот день, желая лишний раз убедиться, что Радха все сделала как следует, погонщик решил осмотреть ее работу. Он обошел вокруг каждого штабеля, весело посвистывая.

Вдруг он почувствовал, как кто-то сорвал чалму у него с головы. Погонщик обернулся, чтобы посмотреть, кто его так оскорбил. В Индии сорвать с незнакомого человека чалму – все равно что ударить его по лицу. Поэтому погонщик пришел в ярость и повернулся к своему обидчику. Но то, что он увидел, заставило его позеленеть от страха. Один дикий слон яростно трепал его чалму, а другой тем временем уводил Радху в джунгли. Кумар все еще не мог справиться с чалмой. Тогда погонщик бросился в сторону, чтобы Кумар не мог достать его хоботом. Не сделай он этого, слон убил бы его. Только теперь, увидев бегущего погонщика, он сообразил, что чалма – вовсе не человек. Это так рассердило его, что он пустился вдогонку. К счастью, погонщик был опытным человеком. Он обежал штабеля, заставляя кружить и Кумара. Слон, с его маленькими глазками, сразу потерял человека из виду. А как только Кумар повернулся в другую сторону, погонщик бросился в джунгли. Хотя он бежал босиком по мягкой траве и звук его шагов был не громче, чем шорох мыши, ползущей по бетонному полу, он достиг чутких ушей слона, от которых ничто не может укрыться. Снова Кумар бросился в погоню. Бежал он очень быстро. Если бы погонщик не спрятался за платан, а потом за другой, пока слон обнюхивал первый, бедняга был бы растоптан. Теперь он снова петлял среди деревьев, пока, наконец, не отважился залезть на высокое дерево за какую-нибудь минуту до того, как Кумар оказался под ним. Слон не мог видеть его у себя над головой и растерялся, не зная, как быть. Тут сзади подошел другой слон и тронул его хоботом. Это означало: «Сирдар уже в стаде вместе с Радхой, которую вы освободили; они ждут тебя. Вожак велит возвращаться». Слово вожака – закон. Кумар перестал искать человека и скрылся в лесу вместе со своим товарищем.

Через полчаса, когда в джунглях совсем стемнело, погонщик слез с дерева и побежал через поля в город. Когда он рассказал людям в городском храме о том, что с ним приключилось, вместо сочувствия на него обрушилась ругань.

– Ах ты, безмозглый брат мула, разве не знаешь ты, что слон стоит денег? – сказал один старец.

– Безбородый сын червяка, обезьянья рожа? – подхватил другой.

И так продолжалось целый час. Такова уж участь погонщика. Если ему удается, несмотря ни на что, сохранить слона, им восхищаются; если же нет – его осыпают проклятиями. Нелегкая у него жизнь!

Глава IX

Среди друзей

Одно дело вызволить молодую слониху из рабства, и совсем другое – убедить стадо принять ее. Всем, кроме Кумара и Сирдара, не нравилось ее присутствие. Им не по душе пришлась Радха, от которой пахло не только немощью, но и человеком. Конечно, она была вполне здорова, но после стольких лет жизни в плену у людей мышцы ее ослабли, а кожа из-за плохого обращения крови стала дряблой и потеряла тот эбеновый блеск, который всегда бывает на воле. Дикие слоны редко стоят на месте больше двух часов кряду. Они непрестанно в движении. Но Радху по ночам всегда приковывали железными цепями, и от этого она совсем захирела. А вдобавок ко всему – этот несносный человечий запах! На ней словно было клеймо, которое всем так и бросалось в глаза.

К счастью, ее покровители Кумар и Сирдар пользовались среди слонов большим влиянием, и когда они предложили принять Радху в стадо, то не получили решительного отказа. Вместо этого они заключили временное соглашение. Радхе было позволено всюду следовать за стадом, но она не стала его полноправным членом. Ей приходилось плестись в хвосте или сбоку, напрягая все силы, чтобы не отстать. У нее не было ни прав, ни обязанностей. Хотя слоны жестоко обошлись с ней, все же это было лучше, чем жить в рабстве у погонщика. Ведь порой и люди не лучше относятся к несчастным беженцам. Возьмите тех, кто приезжает в Америку: прежде чем впустить приезжих в страну, их подвергают медицинскому освидетельствованию, всяким осмотрам и допросам, и даже после этого они не скоро становятся своими среди коренных американцев.

Радха бежала от рабства у людей на волю, в джунгли, и если слоны вообще приняли ее в свою среду, то это уже было большой милостью. Шло время, Радха постепенно избавлялась от позорных пятен рабства, и слоны привыкали к ней. В июле у нее появилось свое место в стаде. Теперь у нее были и права и обязанности – она должна была подавать и принимать сигналы. В трудные минуты она оказалась стойкой, а рискнув жизнью, чтобы спасти других, выдержала последнее испытание.

Произошло это в сентябре, месяце, который приносит изобилие плодов. Это месяц сбора урожая. За тридцать дней дозревают многие плоды. По всей долине Ганга золотым потоком течет урожай. Тучные гладкие стада тяжело бредут по полям. Во всей природе царит изобилие. Сам Ганг вздувается и бурлит, словно тысячи львиных грив волнуются на ветру.

В эту пору даже самые послушные слоны, несмотря на все предостережения, не слушаются старших, травят поля и поедают колосья. То же самое произошло и со слонами Сирдара. Однажды он и Кумар оставили стадо в редколесье у речной долины. Близился вечер, и небо окрасилось золотом и багрянцем.

Сирдар и Кумар ушли далеко в джунгли, где они собирались всю ночь играть и купаться в озере. Остальные предпочли отдохнуть на опушке. Вскоре взошла луна, и на востоке появились желтые отблески. Спины и головы слонов были осыпаны серебряными стрелами. Слоны подняли хоботы, как бы впивая ноздрями холодный блеск восходящей луны.

Обезьяна, решив, что в такую ночь спать просто грешно, с любопытством глядела вниз с высокой ветки. Вдруг она подскочила от удивления. В эту волшебную ночь она потеряла всякую осторожность и, мягко соскользнув с ветки, спустилась совсем низко, чтобы видеть все подробности. Слоны танцевали. Не один, не два, а целое стадо вприпрыжку вышагивало по кругу. Ах, какое это было зрелище! Обычно обезьяна очень болтлива. Но при виде танцующих слонов она лишилась дара речи. Дрожа от восхищения, она глядела, как огромные слоны, касаясь друг друга хоботами, кружатся на месте. Круги скрещивались и переплетались между собой. Это было настоящее чудо – самая памятная ночь во всей ее жизни. Что ж тут удивительного, если обезьяна молчала.

Вдруг она почуяла над собой пантеру. Подняв голову, она увидела два сверкающих зеленых глаза. Они глядели на нее грозно, как смерть. Пантере стоило только поднять лапу, чтобы проломить обезьяне череп. Куда деваться? Внизу целый лес слоновьих ног грозно сотрясал землю. Вздумай обезьяна спрыгнуть вниз, они бы вмиг растоптали ее. А вверху горели два зеленых глаза, и оттуда веяло жарким дыханием черной кошки. «Р-р-р», – зарычала пантера. Этот рык совсем перепугал глупую обезьяну. Недолго думая, она прыгнула вниз. Пантера прыгнула следом. Но обезьяна упала прямо на шею слону и в отчаянье прильнула к пей. Слон встал на дыбы и затрубил. В поднявшейся сумятице пантера совсем потеряла обезьяну из виду и очутилась среди танцующих ног. В один миг она была раздавлена в лепешку.

После этого все очарование было разрушено. Слоны ушли с того места, где лежала растоптанная пантера. Обезьяна, видя, что опасность миновала, спрыгнула со спины слона и быстро вскарабкалась на дерево. Жизнью своей она была обязана Радхе.

Но это было не единственное доброе дело, которое Радха совершила в ту ночь. Через час, не в состоянии уснуть среди чарующего лунного света, слоны решили полакомиться колосьями с возделанных полей. Хотя это было против всех правил, они, крадучись, вышли из леса и к полуночи отыскали скирды на большом поле. Не в силах противостоять искушению, слоны накинулись на сено. Но Радха, которая лучше других знала людей, не спешила приняться за еду. Она обошла скирду и осмотрелась. Вокруг были разбросаны гроздья спелых бананов. Радха очень удивилась. Она съела несколько штук и осмотрелась, недоумевая, как это бананы растут прямо на траве. Потом, сама не зная почему, взглянула в ту сторону, где пировало стадо. Вдалеке мелькали огни. Радха поняла, что это загонщики с факелами. Они окружают слонов! Сомнений не было – начиналась «кхедда».

Дикий слон на ее месте перепугался бы до смерти. Один только вид факелов, напоминающих о лесном пожаре, рождает малодушный страх у всякого неопытного зверя. Но Радха, которая долго жила среди людей, привыкла к огню. Она пристально вглядывалась, пытаясь понять характер и размеры опасности. И все же самую суть дела она не могла разгадать. Эти люди шли за стадом уже много дней, они знали об отсутствии Кумара и Сирдара. Теперь, когда слоны остались без вожака, охотники решили их окружить.

Увидев слонов на поле, они зажгли факелы и приготовились гнать стадо туда, где были вырыты специальные ямы, аккуратно прикрытые ветками, листьями и плодами. Слон может протянуть хобот и взять плоды. Но стоит ему сделать еще один шаг, и он проваливается сквозь тонкий настил прямо в глубокую яму. После этого ему остается только ждать, пока люди его вытащат. Слоны многое могут, но они не могут вылезать из ям. Если их напугать, они побегут и все провалятся в ямы. Радха инстинктивно чувствовала эту опасность.

Полдюжины, а то и больше слонов тоже заподозрили неладное. Издали тянуло дымом. С каждой секундой запах горящих тряпок, пропитанных нефтью, становился все явственнее. Страх, словно тиски, сжал сердца этих слонов. Через них он передался всем остальным. Представьте себе ужасное зрелище: шестьдесят слонов, дрожащих от страха. Охваченные пагубной робостью, они, словно вереница слепцов, топтались вокруг скирд. Радха была напугана меньше них. Она не потеряла рассудка и не вступила в подвижное кольцо страха. То, что происходило у нее на глазах, было невыносимо, и она, не выдержав, бросилась вдоль линии факелов, отчаянно трубя: «За мной! Спасайтесь!» Только в одном месте кольцо факелов не сомкнулось, там еще оставался проход. Слоны поняли намерение Радхи и, поскольку раздумывать было некогда, устремились следом за ней. Факельщики, видя, что добыча ускользает, стали стрелять холостыми патронами и взрывать динамитные шашки. Поднялся ужасающий грохот. Но слоны, вместо того чтобы повернуть к ямам, только прибавили ходу и бежали все в ту же сторону, что и раньше. Минут через десять шум остался далеко позади, и только луна с безмолвного неба серебряными пригоршнями плескала на землю свое колдовское сияние.

Сделав круг в несколько миль, слоны окольным путем вышли к джунглям. Они так стыдились собственной глупости, что до самого утра присмирели, как побитые собаки.

Вскоре вернулись Кумар и Сирдар. Они были очень довольны, узнав о подвиге Радхи, но слоны получили нагоняй за самовольную отлучку. Теперь положение Радхи в стаде определилось окончательно: слоны не только приняли ее, но и окружили почтением. Посторонний не заметил бы в них особой перемены. Люди с трудом верят, что и животные почитают своих героев. Однако все они выбирают вожаков и повинуются им, и пусть они не рукоплещут, не посылают приветственных телеграмм, но в своеобразной форме все же выражают свою благодарность и восхищение. Именно так и поступили слоны по отношению к Радхе, когда поняли, что она спасла их всех.

Глава X

Любовь и женитьба

Из всех слонов особенно ласков бывал с Радхой Сирдар. А после того как она так успешно увела стадо от опасности, он стал оказывать ей все больше внимания. Разумеется, их сближало и то, что оба они жили прежде среди людей. Теперь Кумар и Сирдар, уходя из стада, всегда брали Радху с собой.

Так прошла еще одна зима, и слоны, двигаясь на юг, очутились у самых Восточных холмов в Мадрасе. Но к началу марта стало так жарко, что им пришлось пуститься в обратный путь, к прохладным гималайским предгорьям.

Там, на севере, «шишим» распускал свои изумрудные почки, лепестки цветов «дхака» трепетали, словно крошечные язычки пламени, а «санданы» отливали сиреневым блеском между коричневой корой и нежными зелеными листочками. Еще севернее тонко благоухали цветущие вишни и миндаль рассыпал свои самоцветы по белым холмам. Ласточки, летевшие с Цейлона в Гималаи, то и дело проносились по бирюзовому небу, дикие голуби возвращались вить гнезда на уступах Худро, нашей индийской Ниагары. Наконец, птицы прилетели и в Кашмир, словно официальное извещение о начале весны.

Но прежде чем вступить в этот земной рай, в долины Кашмира, задержимся вместе с Сирдаром и его товарищами в Хорде, где Субарнарекха, словно золотая нить, низвергает в глубокую пропасть непрерывный поток топазов среди скал, поросших темно-зелеными деревьями. Солнце искрится в водопаде на рассвете, оно скачет над восточными холмами, словно огненный конь.

Пока слоны добирались до Худро, наступил апрель. Они стояли у водопадов и смотрели, как вода падает вниз с высоты более четырехсот тридцати футов. Но это редкое и чудесное зрелище не так удивило слонов, как дикие голуби, которые влетали в свои гнезда в скале и вылетали из них прямо сквозь ослепительные топазовые струи. И как они только не тонут?

Обогнув Худро, слоны пошли дальше на север. Еще месяц пути – и они очутились в лесах Кашмира, где каждый год происходили брачные битвы.

В этот сезон слоны поспорили о том, достойную ли подругу избрал себе Сирдар. Вожак может приказать своим слонам все, но не может заставить их одобрить свой выбор. Слониха, которую он полюбил, должна быть признана всеми – только тогда она и ее дети будут приняты в стадо.

Наконец, они примирились с тем, что Сирдар изберет Радху – их благодарность к ним обоим со временем пересилила все возражения. Но оставалась еще одна трудность, которая оказалась самой серьезной.

Однажды, когда Кумар и Сирдар шли по берегу озера в сторону Даля, Кумар резко заявил другу, что тоже любит Радху. Это ошеломило вожака. Его лучший друг любит Радху. Вот так история. Как же теперь быть?

Долгом чести вожака считается жертвовать всем в интересах друзей, но никогда не отдавать свою подругу без боя. Ни один слон в мире не откажется от своей слонихи, пока не потерпит поражения. У Сирдара не было выбора. Тем временем Радха, предвидя то, что должно произойти, скромно отошла под деревья и стала жевать сочные побеги.

Пока она лакомилась ими, словно леденцами, слоны бросили друг другу грозный вызов и вступили в поединок. Эхо кашмирских лесов подхватило их зычные голоса, и обезьяны, которые любят всякие драки, сбежались посмотреть на бой влюбленных. Они сидели на деревьях тихонько, как мыши, а внизу земля тряслась под ногами слонов, и небо содрогалось от их рева.

Сперва Сирдару пришлось туго. Кумар, более опытный в битвах, наносил ему жестокие удары. Вот он бивнем распорол противнику бок. К счастью, рана была неглубока. Она только раздразнила Сирдара. Вид крови и острая боль заставили его забыть о том, что перед ним друг. Теперь он дрался как бы с неизвестным соперником. Не теряя времени, он нагнул голову и нацелился Кумару в грудь. Но тот был удивительно ловок. Он увернулся, отскочив в сторону, и сделал попытку зайти с тыла. Сирдар устоял на ногах и быстро повернулся, но удар пришелся ему прямо в раненый бок. От этого удара у него закружилась голова. Даже обезьяны на деревьях громко застонали, видя, как он страдает. Теперь Сирдаром овладела настоящая холодная ярость. Разум его стал спокоен, а мышцы напряглись, как у питона, готовящегося к броску. Прежде чем Кумар успел высвободить бивни из его бока, Сирдар обхватил хоботом его шею и начал душить. Кумар изо всех сил пытался выдернуть бивни из тела противника, и один переломился, как тростниковая свирель в руках пастуха. Страх сдавил ему сердце. А Сирдар тем временем всей своей тяжестью повис у него на шее, сжимая ему горло. Медленно, но неотвратимо Кумар валился на землю, стараясь хоботом нащупать горло противника. Но голова Сирдара была внизу, у него под подбородком, и вместо горла хобот его обвивался вокруг нижней губы и бивней соперника. Через несколько минут Кумар начал задыхаться. Тогда он изо всех сил навалился сверху на голову Сирдара и добился своего: хобот вокруг его шеи ослабел.

Но тут Кумар совершил глупость. Он попытался освободить свой хобот, чтобы схватить врага за горло, и Сирдар тотчас же глубоко вонзил бивни ему в грудь. Чтобы освободиться, Кумар встал на дыбы, но было уже поздно. Сирдар тоже встал на дыбы и погружал бивни все глубже, все ближе к сердцу Кумара, которому оставалось только умереть с честью. И вдруг он хлестнул хоботом по глазам соперника. Хлестнул раз, потом другой, третий – удары приходились по глазам и ушам. Сирдар, который спрятал хобот в рот, не успел вынуть его, чтобы отразить этот внезапный выпад. Он совершенно растерялся. Ему теперь казалось, что он борется не с одним, а по меньшей мере с десятью слонами. Терпеть больше не было сил. Рванувшись назад, он высвободил бивни из тела Кумара. Кровь хлынула ручьем изо рта и груди раненого слона. Побежденный в страхе бежал и вмиг скрылся из виду. Победитель сам был еле жив. Он упал на колени и уперся бивнями в землю. Казалось, он умирает. Вскоре солнце зашло, обезьяны притаились на верхушках деревьев, насекомые завели свой оглушительный концерт. Радха медленно вышла из-за деревьев и погладила Сирдара хоботом по спине. Потом она подсунула хобот под его бивни и помогла ему встать. Вдвоем они медленно побрели к стаду, чтобы объявить о своем намерении вступить в брак.

Прошел целый месяц, прежде чем Сирдар поправился. До самого июля он и Радха держались отдельно от остальных слонов. Это было самое счастливое время в их жизни. После первого дождя они присоединились к стаду в восточной части долины Юмны, в трехстах милях к юго-востоку от Аллахабада.

А что стало с Кумаром? Он сделался бродягой, одиноким странствующим холостяком. Он так никогда и не женился. В джунглях много таких бродяг. Это настоящие разбойники, которые живут в одиночку, приводя в ужас все живое на много миль вокруг.

Кумар делал все то, что и остальные бродяги. Недавно его видели в джунглях Гхарвала – он все еще был один и вел себя весьма своенравно. Хотя ему почти восемьдесят лет, он с тех пор даже не взглянул ни на одну слониху. Однажды он встретился со стадом Сирдара и увидел Радху. Но вместо того чтобы приветствовать старых друзей, тоскующий бродяга спрятался в глубокой лощине и не вышел оттуда до тех пор, пока все слоны не скрылись из виду.

Глава XI

Бахадур – сын Сирдара

Через два года родился удалой Бахадур, сын Сирдара. В то время слоненок весил всего сто восемь фунтов, а ростом был не больше трех футов. Кожа у него спервоначала была серая, но потом быстро потемнела.

В первый день своей жизни Бахадур с трудом мог стоять на ногах. На второй день он стоял уже тверже, а к концу четвертого неплохо ходил. Как все это не похоже на наших младенцев! Другие животные тоже не рождаются такими сильными, как слонята. Новорожденная телка или бычок целую неделю не могут простоять семь часов кряду, как слоненок. Есть у него одно преимущество над всеми другими зверятами того же возраста. Чтобы родиться, ему нужно на целый год больше времени. Детеныши у тигра рождаются всего через несколько месяцев. Слон же появляется на свет, пробыв в материнской утробе не менее двадцати одного месяца. Он сильнее и крепче других зверей во всех отношениях и поэтому может вскоре после рождения долгие часы стоять на ногах.

Но не только в этом дело: чтобы сосать мать, слоненок должен дотянуться до ее вымени, а сделать это можно только стоя. Чтобы жить, слоненку надо есть, а из-за этого приходится подолгу стоять. Не следует также забывать, что дикие слоны обычно отдыхают и спят на ногах. Лишь немногие ложатся на землю. В самом деле, ни один слон в стаде Сирдара старше трех лет никогда не становился на колени и не ложился на землю, чтобы отдохнуть. Если взрослый слон и опускался ненадолго на колени, то лишь для того, чтобы выкопать что-нибудь бивнями из земли. Слоны день и ночь проводят на ногах. Когда Бахадур не спал, он тоже всегда был на ногах. Только отдыхая три часа днем и восемь часов ночью, он ложился у ног отца или матери, которые стояли на месте как вкопанные. Оба они при этом дремали, но редко спали по-настоящему, пока сын их видел безмятежные сны. Как видите, и животные, подобно людям, жертвуют собой ради детей.

А теперь пусть Сирдар сам расскажет нам о том, как воспитывался Бахадур. Ему нетрудно будет без ложной скромности описать своего замечательного сына, так как слоны не имеют обыкновения скрывать родительскую гордость и не скупятся на похвалы своим отпрыскам. Право же, они просто без ума от своих слонят. В этом смысле некоторые мужчины могли бы кое-чему поучиться у животных.

«Возблагодарив небо за то, что оно послало мне такого прекрасного сына, я поведаю вам о том, как воспитывался мой первенец, Бахадур. Надеюсь, вы без труда поймете мой слоновий язык.

Узнайте с самого начала, что оба мы – Радха и я – окружили его нежной заботой. Стоило ему чихнуть, и мы приходили в ужас. А вдруг он захворал?

Но все наши страхи оказались напрасными, Бахадур вырос, стал крепким и умным. Поскольку будущий слон формируется в первые годы своей жизни, мы тщательно следили за Бахадуром. Он регулярно отдыхал в полдень и спал без просыпу ночью по восемь часов. Все это шло ему на пользу: тот, кто отдыхает и спит вовремя, не знает усталости и страха.

Заботясь о здоровье Бахадура, мы не забывали и учить его. Для этого, едва ему исполнился месяц, мы стали потихоньку двигаться в ту сторону, где были наши друзья. У нас, слонов, стадный инстинкт появляется очень рано, и слоненок почти всему учится в стаде. Так как друзья помогают каждому из нас в беде, слон с раннего детства усваивает законы товарищества. Он должен стать не рабом чужой воли, а умным и самостоятельным членом своего племени; поэтому чем раньше начнет он жить среди себе подобных, тем дороже будут ему их достоинства и ненавистнее – слабости. Любовь к силе и красоте должна стать неотъемлемой частью его натуры. А самый верный путь к этому – воспитать в нем смелость, выдержку и ум. Поскольку характер – лишь совокупность привычек, каждый молодой слон должен вырабатывать в себе хорошие привычки. Друзья встретили нас радостно. Бурные приветствия огласили воздух. Хоботы соприкоснулись в сердечном пожатии. Мы с Радхой были растроганы этой встречей. Едва смолкли приветствия, как наш сын присоединился к ватаге других слонят, чьи родители тоже недавно вернулись в стадо. Теперь там было с полдюжины слонят его возраста. Близилась весна, и мы двинулись на север, к горе Джомолунгма. Мне вспомнился Кумар, мой старый друг, и сердце у меня больно сжалось. Вместе с ним увидел я впервые снежную вершину Джомолунгмы, похожую на раскрытый цветок, когда утренняя звезда исчезала в ее опаловом сердце.

Мои печальные размышления о Кумаре прервал Аджит, старый слон, проживший на свете девяносто девять лет, – он был вожаком во время моего отсутствия и теперь ждал моих приказаний. По его глазам я видел, что он восхищен моим сыном Бахадуром. Посовещавшись, мы решили, что Аджит будет охранять стадо сзади, Радха пойдет впереди него, а перед ней – Бахадур; таким образом с тыла его будут оберегать мать и один из самых мудрых слонов. Жена и сын не должны быть рядом с вожаком, иначе, заботясь о них, он может забыть о безопасности других слонов. И вот, после двухмесячного отсутствия, я снова стал во главе стада и повел вперед своих друзей и родных».

Глава XII

Сирдар продолжает свой рассказ

«…Первую ночь мы провели в дельте Ганга, у Сандарбанса, где в джунглях полно тигров и леопардов, а река так и кишит крокодилами. Вода там была соленая и не годилась для питья. Нам пришлось разрывать бивнями землю и пить из родников, которые текли на глубине нескольких дюймов.

В эту ночь мы устроили Бахадура на ночлег совсем не так, как прежде. Он должен был спать вместе с другими слонятами. Их окружили кольцом все молодые слоны старше десяти лет. Вокруг них встали все матери под охраной самцов до тридцати лет, а наружный заслон составили взрослые, выстроившись вплотную друг к другу. Расставив всех и заняв свое место, я велел своим слонам спать. Никто не тревожил нас, и только на самой заре два голодных тигра несколько раз подходили и осматривали наше стойбище. Скоро им это надоело, и они ушли искать какой-нибудь добычи.

Днем мы расположились на отдых иначе: родители должны были сами следить за своими детьми. Иногда две или три семьи объединялись и устраивались отдельно.

Обычно слонята спят, сбившись в кучу, а родители, словно стены из черного дерева, неподвижно стоят вокруг них. Слоны ведут себя очень тихо не только в то время, когда отдыхают малыши. Должно быть, это потому, что они так огромны. Слону нелегко спрятаться от врагов, и, оберегая себя от опасности, мы должны соблюдать крайнюю осторожность. Привычное наше окружение – это тишина и покой. Всякий шум нам неприятен.

Отдохнув, малыши принялись играть с родителями. В первый год жизни слоненка такой порядок почти никогда не нарушается. Ведь малыши не могут идти с утра до вечера, не поиграв и не порезвившись беззаботно. Мы тоже каждый день играли со своим Бахадуром. А однажды родители решили приучить детей к воде. Бахадуру в то время было около трех месяцев. Каждый слоненок встал между своими родителями на берегу, и все ждали моего сигнала. Но я не мог разрешить им купаться, не убедившись, что не только сзади, из джунглей, нам ничто не грозит, но и в воде нет крокодилов и акул. Я набрал хоботом немного воды и вылил ее себе в рот. Вода была пресная, – значит, акул в ней быть не могло. Проверяя, не подстерегают ли в глубине крокодилы, я до половины погрузил хобот в реку и стал ждать. Ждал я довольно долго, но никто меня не укусил, и я решил, что все благополучно. Но даже теперь матери не пустили детей в воду. Сначала мы, взрослые слоны, прошли полукругом до середины. Обычно мы очищаем таким путем воду: водяные жители, увидев в реке огромные туши, покорно уступают нам дорогу. Приняв эту последнюю предосторожность, мы кликнули слоних и слонят. Слонята не двигались с места – они боялись расстаться с берегом.

Пришлось каждому уговаривать своего малыша войти в реку. Бахадур никак не соглашался ступить в воду хоть одной ногой. Тогда я сказал ему, что мы уйдем на тот берег, а его оставим здесь. Он испугался. Я указал ему на мать, которая плескалась в реке, и объяснил, что все слоны смело входят в воду, так что бояться нечего. Но Бахадур все еще упрямился. Тогда Радха подошла к берегу и обхватила его хоботом. Тем временем другие родители уже уговорили своих детей войти в воду. Радха начала тянуть Бахадура, а я подталкивал его сзади. Через секунду он был уже в реке. Барахтаясь, он пытался удержать равновесие, но все-таки перевернулся вверх тормашками. Пришлось мне подхватить его хоботом и удержать над водой. Теперь он шагал тверже, и через несколько минут я отпустил его, но, вместо того чтобы держать хобот как можно выше, Бахадур погрузил его прямо в воду. Радха мигом извлекла его на поверхность. Бахадур изверг целый фонтан воды и громко затрубил. Немного погодя мать снова отпустила его хобот, и опять он очутился внизу. Пришлось мне поспешить на выручку. На этот раз оба мы порядком хлебнули воды. Голова у меня болела и кружилась. Но уверяю вас, Бахадур не был безнадежным тупицей, потому что после третьего раза он уже сам стал держать хобот над поверхностью. Так мы научили его не бояться воды, и через неделю он стал легко переходить реку.

Поборов воду, слон должен побороть и воздух. Я хочу сказать, что слоненку, прежде чем ему исполнится год, надо научиться узнавать по запаху любого зверя.

Первым делом мы научили Бахадура различать два главных вида запахов – травоядных и плотоядных зверей. Потом он перестал путать хищных собак и кошек, а еще немного спустя узнал разницу между волками и дикими собаками, леопардами и тиграми. Конечно, на все это понадобилось время. Но, когда Бахадуру исполнилось два года, он знал о звериных запахах все, что следует.

Опаснее всего было иметь дело с волками, леопардами и кобрами. Однажды волки чуть не сожрали Бахадура. Это случилось, когда начался второй сезон дождей в его жизни. До самого июля с неба не упало ни одной капли. Вся природа изнемогала от засухи. Ручьи пересохли мгновенно, как капля воды в раскаленной пустыне. Реки стали тоненькими, как хвост слона, течение в них совсем прекратилось. Деревья, корни которых не уходили глубоко в землю, быстро погибли. Травы и тростники шелестели, словно солома. Гонимые жаждой и голодом, мы спешили к устью Ганга, чтобы выйти к морю.

Моральный закон джунглей таков, что, когда наступает засуха, все звери перестают охотиться и преследовать друг друга. Перед лицом общей опасности – засухи или наводнения – звери забывают вражду. Все они объединяются, друзья и враги помогают друг другу избежать опасности.

От крылатых лесных гонцов мы узнали, что нам грозит страшная засуха. Птицы, которые летают далеко-далеко, всегда могут сказать, велико ли несчастье. Услышав дурные вести, слоны, которые в конечном счете двигаются почти столь же быстро, как птицы, потому что идут днем и ночью, распространяют их дальше. В джунглях есть еще обезьяны, которые ловят молву и снизу, и сверху. Они больше всего на свете любят разносить новости. Теперь обезьяны, раздувшись от важности, прыгали с ветки на ветку и трещали без умолку: «Проснитесь, вставайте, бегите, пока все вы не погибли от жажды». Но эти дуралеи не говорили, куда бежать. Началась общая сумятица. Казалось, все джунгли в беспорядке ринулись куда глаза глядят. Вопли перепуганных зверей становились все отчаянней. Весь этот шум просто оглушал. Вдруг воздух затрясся от рева, сразу покрывшего все другие звуки. «Бонка, бонок, бо-он!» – ревели дикие буйволы. Они одни чуяли воду и звали нас за собой в сторону моря. Почему-то быки лучше других умеют находить воду. Птицы – отличные проводники в дальней дороге, но они не могут отыскать воду под землей по запаху. А вот буйволы и слоны это умеют. Птицам помогает зрение, нам – нюх. И так как в птичьих речах главное – то, что они видели, мы не всегда понимаем их.

Вот почему мы без колебаний пошли за буйволами. Впереди, почти по пятам за ними, шли тигры и леопарды, а следом мы, так что если бы даже буйволы пропустили воду, мы все равно учуяли бы ее. За нами шли антилопы, олени, медведи, дикие собаки и всякое другое зверье. В нашей среде царил мир. Птицы и обезьяны тоже следовали за нами, но через несколько дней многие обезьяны куда-то исчезли. Говорили, что они умерли от жажды. Из лесных племен обезьянам более всего недостает выдержки, и в этом главная их беда.

Через неделю мы вышли к реке, которая еще не совсем пересохла. Все звери пили вместе прозрачную, как птичий глаз, воду. Ах, как это замечательно! Мы были на верху блаженства. После водопоя началось купание. Один за другим звери плюхались в широкую обмелевшую реку у всех на виду. Боязни как не бывало. Дни, прожитые в дружбе, быстро стерли страх и ненависть в наших сердцах.

Но увы! Добрые чувства так недолговечны. На закате стая волков вновь воскресила призрак смерти. Когда Радха, Бахадур и я срывали и ели ветви с ближних деревьев, послышался жалобный крик замбара, большого оленя. Напрасно мы потом искали его, о нем не было ни слуху ни духу. Сначала я не учуял ничего подозрительного, Радха тоже. Но молодой и острый нюх Бахадура сразу сказал ему, что где-то поблизости рыщут дикие собаки, и он смело пошел прямо на них. Мы последовали за сыном на некотором расстоянии.

Не прошли мы и десяти шагов, как мимо нас промчался олень, весь окровавленный и в мыле. Бахадур затрубил, давая нам знать, что снова чует диких собак. Поскольку эти собаки не страшны слону, мы не торопились, срывали по пути ветки и ели их. Вдруг послышался отчаянный крик – это звал на помощь наш сын. Мы со всех ног кинулись к нему, но там, где слоненок прошел без труда, мы едва продирались сквозь заросли. Тем временем голос Бахадура потонул в жутком вое волков. Радха, подгоняемая чувством материнской любви, валила лбом деревья и спешила вперед. Я не отставал от нее. Казалось, годы прошли, прежде чем мы увидели стаю огромных волков. И тут… кровь заледенела у меня в жилах. Наш единственный сын был со всех сторон окружен хищниками. «Еще секунда, и они набросятся на него», – подумал я. Радха, подняв хобот, с пронзительным криком бежала прямо на них. Это не остановило волков, но малыш услышал голос матери и ободрился. Теперь он уже не метался во все стороны, а стоял на месте и вызывающе трубил. Его властный окрик на мгновение заставил волков отпрянуть.

Я затрубил в ответ. Моему грозному кличу внимали все джунгли. Волки, повернувшись ко мне, задрожали в страхе. И было от чего! Радха расшвыряла их ногами, как камешки, несколькими ударами она расчистила себе путь к сыну. Тогда волки накинулись на нее, злобно щелкая зубами. Один хищник вцепился ей в хобот. Увидев это, я прибавил ходу. Волки были ослеплены яростью и не видели меня. Я обрушился на них бесшумно, как снег, и неотразимо, как молния. Я растоптал не менее десятка врагов, но их все еще было много. Они окружали нас со всех сторон. Тогда я пустил в ход хобот: как только кто-нибудь из них прыгал, я одним ударом ломал ему хребет. Я работал хоботом, как молотом. Кости и черепа хрустели у нас под ногами, как тростник. Но волки не унимались. Тяжело дыша, я встал рядом с Бахадуром – теперь я и Радха защищали его с обеих сторон, и он, перестав трубить, тоже принял участие в схватке. Своими маленькими ногами он давил раненых и решительно отказывался бежать. Так дрались мы, трое против сотни, пока, наконец, волки не разбежались. После борьбы, которая, казалось, длилась целый год, несколько десятков хищников пустились наутек, спасая шкуру.

Мы тоже были рады уйти подальше. Нам вовсе не доставляло удовольствия убивать волков и нюхать отвратительный запах крови. Слоны не любят убийства. Не в пример многим людям, они не терпят войны. Мы побежали к реке, чтобы смыть с себя пятна крови. Плескаясь в холодной воде, Бахадур сказал, что постарается теперь никогда не путать запах волка и дикой собаки, – такая ошибка может стоить слишком дорого.

Что? Я уже слышу вопрос, который вы хотите мне задать. Сейчас отвечу. Я ведь читаю ваши мысли. Вы спрашиваете: «Как же все-таки он различал запахи?» Каждый из них имеет свои особые свойства. Например, запах травоядных животных очень слаб. Буйволы, олени, овцы – все они пахнут одинаково; разве только запах овцы немного тяжелее. Отличать хищников от травоядных совсем не трудно. От всех хищников пахнет мертвечиной. Их запах не только тяжел, но и противен. Для нас, слонов, плотоядные звери все равно что живые трупы.

Дикие кошки и собаки не похожи друг на друга. Кошки обычно пожирают только собственные жертвы, а собаки – всякую падаль и чужую добычу. Поэтому волк пахнет отвратительней, чем тигр и леопард. Гиену легче всего узнать по запаху, потому что она не ест ничего, кроме падали. Дикие собаки и волки едят меньше падали, чем гиены, особенно волки. Вот как можно отличать их друг от друга. Для меня собака пахнет почти как крыса, а волк – скорее, как ласка. Запах тигра иногда бывает трудно узнать. Молодых тигров узнавать легче – они никогда не притрагиваются к падали. Леопарды изредка едят мертвечину, так же как старые тигры, которым по слабости сил не всегда удается настичь добычу. Поэтому они бродят по джунглям и грабят мелкие стаи волков и молодых пантер. Если пантера спрячет свою добычу где-нибудь на земле, старый тигр непременно найдет и съест ее. Но все это только мешает слонам различать кошек. Когда молодой слон хвастает, что умеет в любое мгновение отличить по запаху леопарда от тигра, можно с уверенностью сказать, что он вас обманывает. Не слушайте его. Но без колебания верьте тому слону, который с гордостью говорит, что всегда отличает собак от кошек. Это мы отлично умеем. Хотя некоторые кошки и едят мертвечину, они тщательно вылизывают свою шкуру. Пахнет от них свежее, чем от грязных собак, которые едят даже разложившиеся трупы и почти всегда буквально смердят. Этот запах ни с чем не спутаешь.

Мне остается только добавить, что встреча с волками после нашего спасения от засухи научила Бахадура не слишком полагаться на свой нюх, когда дело касается всякого рода собак. Извлек он из этого случая и еще один, более общий урок: никогда не становись между голодным зверем и его добычей, если ты недостаточно силен, чтобы одолеть хищника. И, наконец, он видел, как все звери объединяются, спасаясь от общей опасности, но, как только беда минует, все снова идет по-старому. В этом отношении у людей есть преимущество перед зверями. Они могут помогать друг другу так, чтобы никогда не было войны и кровопролития. Человек может достичь того, что не дано животному».

Глава XIII

Магическая сила страха

«Самые сильные запахи – те, которые вызваны душевными переживаниями, а среди них легче всего отличить страх. К тому же нужно помнить еще одно: перепуганный зверь либо вовсе не может бежать, либо бежит по замкнутому кругу, словно попав в кольцо. Бахадур, сын мой, запомни это хорошенько. Как только ты почувствуешь, что пробежал по кругу больше двух раз, знай – это страх схватил тебя. Есть только один способ ослабить его железную хватку – остановиться и подумать о том, что необходимо успокоиться. Ты сразу почувствуешь себя свободнее; это разрывает все путы».

Так наставлял я своего сына в тот весенний день, когда мы с Аджитом, старым слоном, которому теперь было больше ста лет, взяли с собой на прогулку трехлетнего Бахадура. Это была необыкновенная весна, она пришла очень рано и долго не хотела уступать свое место лету. Предгорья Гималаев искрились цветами, запахами и звуками, какие появляются один раз в тысячу лет. Запах сплетался с запахом, птичий крик с птичьим криком, цвет с цветом, и их нестерпимое изобилие росло с каждым часом. Только после заката наши ошалелые чувства получали передышку. Дневные звуки затоплялись журчащими водопадами лунного света. Сирень ласкала своим ароматом наши ноздри. Луна усыпляла яркие краски. Облака крались на своих кристальных ногах от вершины к вершине, а долины и скалы были полны отголосков, похожих на птичий щебет.

Теперь, когда Бахадур стал старше и сильнее, нужно было учить его более сложным явлениям жизни. Я решил меньше рассказывать ему о всяких случаях и больше о чувствах, которые лежат в их основе. Разумеется, чаще всего мы говорили о страхе, этом общем явлении в жизни джунглей. В то весеннее утро мы трое – впереди Аджит, за ним Бахадур, а следом я – отправились в путь. Обезьяны над нами трясли ветки деревьев, срывали молодые почки, но не ели их, а бросали на землю. Олени бродили по двое и по трое, подбирая дары «хануманов». Обезьяны криками предупреждали их об опасности, но нас они не заметили. Олени от неожиданности испуганно закричали: «Кхаккар, кхаккар», и, услышав этот скрипучий звук, обезьяны спустились пониже. Повиснув на ветках прямо над нами, они с любопытством разглядывали наши спины. Я успокоительно фыркнул, и они вмиг вернулись на прежние места, ругая глупых оленей. Олени тоже успокоились и снова стали пастись. На время в джунглях все стихло, только дятлы прилежно стучали по деревьям.

Эти птицы весной издают совсем особые звуки. Они долбят дерево клювами, добывая себе пропитание, круглый год, не считая брачного сезона. Но весной дятлы стучат совсем не для этого. Они так влюблены, что забывают о еде, и стучат весной чаще, чем в другое время. У бедняжек нет голоса, чтобы петь любовные песни, и, завлекая своих подруг, они долбят самое твердое дерево. Говорят, что и ночью, если луна светит ярко, они и во сне бьют клювом по дереву. Скажите, разве это не странный способ ухаживания? Я указал на них Бахадуру, который теперь всем живо интересовался.

Пройдя мимо дятла, мы вышли к озеру, которое было все усеяно бутонами лотоса. Там мы услышали какой-то звук, который был громче всех остальных. Он не походил на жужжание пчел. В это время года нет озера без лотоса, нет лотоса без пьянящего запаха, нет запаха, который не привлекал бы к себе пчел, и нет пчел, которые бы не жужжали. Но звук, который привлек нас, скорее напоминал трение травы о шкуру тигра и доносился откуда-то сверху. Вот он стал медленно снижаться и раздался у воды, прямо под нами. Оказывается, это бекас играл со своей подругой. Ветер шевелил его перья, извлекая из них какую-то странную мелодию. Бахадур был в восторге.

Удовлетворив любопытство, которое будили в нем необыкновенные звуки, он обратил внимание на обычные весенние шумы. Слышался голос кукушки, которая гадала, в чье же гнездо отложить яйца на этот раз. Пел соловей, умолкая лишь для того, чтобы поживиться насекомыми.

Вдруг раздался жалобный крик оленя: «Хаккар, хаккар, хаккар!» Это произвело на Бахадура такое впечатление, что Аджит решил посмотреть, какая же беда приключилась с оленем. Сперва мы не спешили, думая, что ничего страшного нет, так как олени имеют обыкновение иногда шуметь без причины. Но уже через несколько секунд сильный запах страха ударил нам в ноздри и заставил поторопиться. Что же случилось? Мы шли быстро, но бесшумно. Даже трава, по которой мы ступали, тотчас же выпрямлялась – так легка была наша поступь. Тем временем крик оленя перешел в душераздирающий вопль. К счастью, мы были уже близко. Олень стоял на прогалине, и глаза его были уставлены в одну точку, спина изогнулась от страха, а из горла вылетали жалобные стоны. У нас, слонов, не очень хорошее зрение. Поэтому мы не стали вглядываться в траву, а подошли ближе. И хотя запах страха становился все сильнее, нам казалось, что никакой опасности нет. Но тут у самых наших ног сверкнула черная молния. Мы замерли на месте – перед нами была огромная змея со сверкающими холодным блеском глазами. Вот она метнулась вперед, но, к счастью, не обвилась вокруг своей жертвы, а упала рядом с ней на землю. Она промахнулась. Сверкая и искрясь на солнце, питон изготовился для второго броска. Но олень уже обратился в бегство, ему теперь не страшны были и десять питонов – он преодолел магическую власть страха. Через мгновение он был уже недосягаем.

Мы тоже ушли с прогалины, так как едва не задохнулись от едкого запаха страха. К тому же глядеть на разъяренную змею было малоприятно.

Когда мы очутились в безопасном месте, Бахадур засыпал меня вопросами, и я объяснил ему, отчего змея упустила добычу. Мы наткнулись на нее неожиданно, и Бахадур, сам того не подозревая, прошел между питоном и его жертвой. Защищая малыша, Аджит и я стали справа и слева от него. Змея перевела свой взгляд на нас, и олень освободился от его гипнотического воздействия. Так бывает всегда, если хищник хоть на миг перестанет глядеть в глаза жертве. Олень с трудом поднял голову и взглянул на нас. Это как бы порвало цепь, приковывавшую его к месту, и он сдвинулся на шаг вправо. Питон, чувствуя, что олень вновь обретает волю, бросился на него и… промахнулся. Благодаря счастливой случайности мы подоспели вовремя и разрушили магическую силу его взгляда, сковавшего тело оленя.

Спрашивается, имели ли мы право лишить питона его законного обеда? Я объяснил Бахадуру, что, не будь его с нами, мы не остановились бы, а пошли дальше своей дорогой. Старые слоны так привыкают к шумам, что не интересуются их причинами. Кроме того, всякому понятно, что змея после зимней спячки должна утолить голод. Поэтому мы не стали бы защищать от нее оленя. Карать змей за кровожадность – дело лесных богов. А если змеи не достигли того же уровня совершенства, что слоны, – ничего не поделаешь, и мы помогаем спастись лишь тем их жертвам, которые по воле случая попадаются на нашем пути. Вот и все, что мы можем сделать.

Больше в тот день у нас не было никаких приключений. Но и этого нам показалось достаточно, и мы решили попастись немного на берегу озера, а потом вернуться к своим. Чтобы Бахадур лучше усвоил урок дня, я повторил ему: «Страх убивает зверя задолго до того, как хищник кидается на него. Никогда ничего не бойся, сын мой. Обычно у оленя слабый запах. Но когда он испуган, то издает настоящее зловоние, совсем как тухлое мясо; этот запах можно узнать издалека».

Глава XIV

Бахадур рассказывает о себе

«Повинуясь тебе, отец мой, я расскажу о том, что произошло, когда мы трое – мать, Аджит и я – отстали от своих. Это было неожиданно и страшно.

Ты помнишь, мы шли навстречу ревущему ветру в самом хвосте стада. До нас почти не доносились голоса передних слонов, сами мы трубили что было сил, но все заглушала буря, и в шести шагах ничего уже не было слышно. Ветер так и бесился, он смешал все запахи. С деревьев то и дело сыпались сломанные ветки, застилая все впереди. Я еле поспевал за другими на своих коротких ногах, и мать с Аджитом, охраняя меня, тоже отставали. Не знаю, отец, почему передние ни разу не оглянулись! Видно, они изо всех сил боролись с ветром, и не заметили, как мы остались далеко позади.

На беду впереди свалился огромный платан, на котором прятались обезьяны. Они подняли переполох и надолго задержали нас. Я был просто потрясен. Представь себе, дерево толщиной со старого слона и высотой чуть ли не до самых звезд падает вместе с множеством перепуганных, орущих обезьян у самых твоих ног – как тут было не свернуть в сторону? Не удивительно, что мы сбились с пути.

Едва мы пришли в себя, как начался лесной пожар. Как это случилось? Должно быть, ветка упавшего платана терлась о стволы бамбука и загорелась от трения. Конечно, точная причина пожара нам не известна, но мы твердо знаем одно: бамбук часто загорается после того, как на него падает дерево.

Мы побежали, спасаясь от огня, и страх завел нас еще дальше в сторону от того пути, по которому шли все слоны. Мы мчались в ужасе, не разбирая дороги, и в конце концов снова вернулись к огню.

Но нет, мама поправляет меня. Да, ты права, мама, это ветер раздул огонь широкой полосой. Страх наш дошел до предела, и тут со всех сторон стали сбегаться всякие звери. Тигры, олени, леопарды, буйволы, волки жались к нам, надеясь, что мы спасем их от беды. Но увы! Вместо этого мы только кружили на месте.

То был страх! Я понял это и, твердо решив разорвать его кольцо, остановился. Пелена страха начала спадать с моих глаз, как убегает тьма среди бела дня, стоит только поднять веки. Теперь мне было ясно, что происходило с нами. Не теряя ни секунды, я громко затрубил, призывая тебя, отец. Я звал вожака, он один мог привести к нам на помощь все стадо. Ух, как я кричал! Голос мой звучал все пронзительнее. Наконец он достиг нужной высоты – так мы кричим, когда в беде зовем вожака.

Но вот голос мой сорвался. Я не мог больше трубить, зато магическая власть страха совсем исчезла. Теперь все мы стояли на месте и ждали до тех пор, пока не услышали твой громкий клич, отец. Хотя мы были окружены огнем, хотя в той стороне, откуда донесся твой голос, все было застлано густым дымом, мы настолько оправились, что без страха пошли сквозь него. Дым душил и ослеплял нас. Но мы слышали твой призыв и шли вперед. Огонь и дым больше не пугали нас.

Олени, тигры и все другие звери шли следом. Они тоже прорвались сквозь стену дыма. Это было спасение».

Глава XV

Роковое кольцо

«Кольцо страха так же опасно для слонов, как и для всех других животных. Зверю, попавшему в него, редко удается спастись. Невидимое, это кольцо неодолимее всех видимых преград. Неосязаемое, оно страшнее всех ловушек, ям и ременных петель. Мало того – слон никогда не попадется ни в одну из них, если прежде не попадется в капкан страха.

Мне пришлось объяснить Бахадуру все, что связано с этим ужасным кольцом, сразу после случая с питоном и оленем. Однажды в мае, когда все пересохло от жары, нам довелось наблюдать на опушке леса, у реки, удивительное зрелище. Накрыв себе спины листьями, сорванными с деревьев, и зеленой травой, мы под этими зонтиками смело вышли на солнце. Когда листья сваливались, мы на ходу заменяли их новыми.

Так мы прошли около трех миль, а дойдя до реки, начали весело плескаться в ней. На закате мы вышли из воды и стали ждать сумерек. Все живое затихало, когда божественное солнце уходило на покой. Молчание, одетое в черную мантию, торжественно шествовало по джунглям. Совершив обряд поклонения, жрец джунглей, дикий бык, громко заревел вдали. Ухнули совы, замяукали пантеры, спрыгивая с деревьев. Вскоре к ним присоединились голоса других зверей.

Не двигаясь с места, мы ждали восхода луны. Она не заставила себя ждать. Скоро в реку дождем посыпались серебряные стрелы. Когда ночное светило появилось на небе, кролики – их было не меньше двух десятков, – словно принося ему особую дань уважения, вылезли из своих нор и начали танцевать в лунном свете. Некоторые громко барабанили лапками по земле. Радуясь сиянию, лившемуся с неба, они выбежали на поляну, где было светлее. Бахадур с восхищением смотрел на этот танец кроликов, он впервые видел, как завораживает их свет луны, и даже повизгивал от удовольствия. Вдруг он удивленно умолк. Какая-то беда грозила маленьким танцорам. Они знали о ней не больше него. А потом… Ах, какое смятение началось на поляне! Я по запаху понял, что это пожаловал сам лис со своей супругой. Они нарочно подошли с наветренной стороны, чтобы кролики их не учуяли. Бедняжки были захвачены врасплох. Они бессмысленно забегали во все стороны. Лисы, вместо того чтобы гнаться за ними, сделали лишь несколько шагов вперед.

Это очень удивило Бахадура. Прежде он никогда не видел, чтобы хищники поступали так. Лисы спокойно выжидали, готовые к прыжку. Бахадура забавляла их очевидная глупость. Он думал, что кролики спасены, а лисы, припавшие к земле, остались в дураках. Но тут он услышал странный шум. Что такое? Кролики возвращались назад.

– Они в кольце страха, – шепнул я сыну.

Сначала он не понял меня. Тогда я объяснил ему: кролики до того напуганы, что потеряли рассудок и бегут назад, туда, откуда только что убежали. Это и есть кольцо страха.

Едва успел я это сказать, как лисы неожиданно прыгнули. Мы не успели вмешаться, и они загрызли двух кроликов. Бедняжки при виде трупиков своих друзей перепугались еще больше и опять пустились наутек, а лисы изготовились к новому нападению. Увы, через несколько минут кролики, гонимые ужасом, вернулись на прежнее место. Лисы хотели было повторить свой маневр, но яростный рев пригвоздил их к месту – это разъяренный Бахадур вихрем бросился на них.

Он поднял такой шум, что разорвал кольцо страха, окружавшее кроликов, и они бросились кто куда. Видя, что добыча ускользнула, лисы злобно заворчали.

Но теперь пришел их черед пугаться. Услышав ворчание, Бахадур обрушился на них, как лавина. Если бы не их ловкость и изворотливость, он втоптал бы их в землю. Они едва-едва успели спастись.

В ту ночь Бахадур никак не мог заснуть. Мы до поздней ночи разговаривали с ним об ужасном кольце. Всякое существо в минуту страха испытывает влечение бежать по кругу, будь то человек, заблудившийся среди снегов, или слон, потерявший рассудок, – все равно. Но сами разговоры о страхе иногда вселяют страх, и, чтобы отвлечь Бахадура, я предложил ему искупаться в реке. Помнится, это было первое ночное купание в его жизни. Оно доставило ему большое удовольствие, и наутро он гордо рассказывал об этом другим слонятам, но, к моей радости, ни словом не обмолвился о том, как спас кроликов от лисиц. У слонов принято так: нельзя считать добрым делом то, о котором рассказывают всем и каждому.

Через месяц еще один случай убедил Бахадура, что кольцо страха – прямой путь к смерти, и попадать в него нельзя ни в коем случае.

Как я уже сказал, май выдался очень жаркий, за весь месяц не было ни одного дождя. Появились первые признаки засухи. А когда в джунглях высох весь подлесок, у нас появилось подозрение, что скоро будет большая засуха и лесной пожар. Куда бы мы ни шли – на юг или на восток, – с неба не падало ни капли, и реки совсем обмелели.

Если одновременно высыхают два вида травы, лесной пожар неминуем. А когда трава в джунглях буреет, можно не сомневаться, что засуха в разгаре, ибо обычно солнце не проникает в глубину – густая листва преграждает ему доступ. Уж если благородное светило и здесь сжигает все дочиста, какое еще нужно доказательство настоящей засухи?

Но пока не высохнет бамбук, пожара можно не бояться. Как известно, корни бамбука глубоко уходят под землю, а когда дует ветер, стебли трутся друг о друга. Если стебли сухие, они сплошь и рядом загораются от трения. Словно факел в руке безумца, горящий бамбук бросает искры на сухую траву.

Бахадур, как и все остальные, был этим летом всегда настороже. Днем, когда стадо останавливалось, он, Радха, Аджит и я паслись вместе. Аджит объяснял ему многие тайны джунглей, которые ускользнули от моего внимания.

Вскоре после того как Бахадуру исполнилось четыре года, мы пришли в огромный густой лес. Сухой бамбук был похож на трут, вот-вот готовый вспыхнуть. Ветер был очень сильный. Стебли, хотя расстояние между ними было не меньше дюйма, сильно терлись друг о друга. Аджит убеждал нас поскорее уйти из этого леса. Ветер крепчал с каждой секундой. Скоро ветви стали ломаться о наши спины, а вывороченные с корнями деревья падали у нас перед самым носом. Это никого не испугало, но, чтобы падающее дерево не пришибло кого-нибудь из слонят, мы решили поискать открытое место и двинулись в путь по одному в ряд.

Не прошло и часа, как сзади мне передали, что Аджиту, Радхе и Бахадуру преградило дорогу упавшее дерево и нужно подождать, пока они нас догонят. Повсюду – рядом и вдалеке, среди океана падающих деревьев – скрипел и скрежетал бамбук. Казалось, какие-то великаны яростно скрежещут зубами во тьме. Этот звук внушал нам тревогу, слоны беспокоились, а мы все еще ничего не знали о моей семье и старом Аджите. Я старался не волноваться, уверенный, что мудрый Аджит убережет моего сына от любой беды. Хотя слоны хотели идти дальше, я упорно не двигался с места.

Вдали кто-то затрубил, тихо, словно свирель засвистела среди урагана. Потом все смолкло. Мы ждали, напряженно вслушиваясь. Теперь от нас не укрылся бы даже самый слабый звук. Еще через минуту зов повторился, но долетел до нас, застряв, словно шип в шкуре урагана.

«Хан-на-фонг!.. – крикнул я. – Спешим на помощь! Фонг-на-хан!» И мы помчались быстрее, чем питон бросается на свою добычу. Над нами птицы тревожно перекликались с обезьянами, а одинокий голос вдали звал меня все громче.

Обезьяны кричали: «Огонь, огонь!» – и птицы повторяли это слово вслед за ними. Мы бежали по ветру и поэтому сначала не чуяли дыма, но я знал, что обезьяны и птицы не могут ошибиться. Моих слонов охватил страх – еще бы, кому охота по доброй воле идти в огонь! Но я не поворачивал назад. Не глядя, бегут они за мной или нет, я мчался все вперед.

Вот оно! Теперь уж не могло быть сомнений… Я почуял запах дыма. Я чуть было не попал прямо в кольцо страха – так я был поражен. Вы только подумайте! Мой сын, Радха и Аджит выводили из огня целое стадо буйволов. Бахадур шел впереди, за ним Радха, а следом за ней – Аджит. Вот они уже близко, обожженные, измученные. За ними стадо буйволов, а за буйволами – три пантеры и целая толпа оленей. Не дожидаясь, пока они выйдут из окутанных дымом джунглей, я бросился вперед и поддержал Бахадура хоботом, чтобы он не упал от изнеможения. С моей помощью он продолжал идти впереди, пока все звери не присоединились к нашему стаду. Два слона подхватили Аджита под бивни, два других поддержали его сзади. Теперь я подошел к Радхе. Она, к моему удивлению, меньше всех пострадала от ожогов. Оказывается, Аджит и Бахадур прикрывали ее от огня своими телами.

Но прежде чем она успела рассказать мне о том, что приключилось с ними, джунгли огласились обезьяньими криками и топотом бегущих зверей. «Веди, веди нас!» – кричали они. Я поднял хобот и понюхал воздух. Да, сомнений быть не могло. Огонь подбирался все ближе и ближе. «Гхом дон гон!» – затрубил я. «Берегись опасности!» – повторило за мной все стадо: «Гхом дон гон!» Это прозвучало словно удар грома, и все крики смолкли. В наступившей тишине я занялся наблюдениями. Восток, запад, север… я нюхал воздух отовсюду. Наконец, мой нюх, точно компас, указал точное направление огня. Определив его, я приказал двигаться в путь. Мы шли медленно, но уверенно, и в полнейшем спокойствии вышли из кольца страха».

Глава XVI

Обряд посвящения

Скоро учение Бахадура подошло к концу. Когда ему исполнилось семь лет, у него родилась сестренка. Она была такая же маленькая и весила примерно столько же, сколько сам он, когда только появился на свет.

С рождением малышки родители перестали заботиться о Бахадуре. Мало того, теперь, когда он вырос, Аджит и другие слоны заявили Радхе и Сирдару, что станут относиться к нему не как к их сыну, а как ко всем прочим. Родители согласились на это, и Аджит вызвался посвятить слоненка в новое звание.

Посвящение у животных напоминает тот обряд, которому люди иногда подвергают юношей и девушек, достигших совершеннолетия. Когда Бахадур вырос, жизнь Сирдара стала намного сложнее. Ведь совсем нелегко относиться к собственному сыну как к обыкновенному слону. За всякую провинность его приходилось наказывать без снисхождения. За ошибки с него взыскивали не меньше, чем со всякого другого.

Прежде чем Бахадур вместе с Аджитом отправился в свое паломничество, ему разрешили еще на некоторое время остаться в стаде. За это он должен был выполнять разные тяжелые обязанности. Некоторые из них оказались весьма сложными. К радости своих родителей, Бахадур хорошо справлялся с делом. Но, разумеется, Радха и Сирдар тщательно скрывали радость.

Иногда Бахадуру поручали командовать всеми слонами его возраста. Он должен был руководить ими в играх и в работе. Если они были голодны, он отказывал себе во всем и отдавал свою долю друзьям. Если они попадали в беду, он изыскивал путь к спасению.

Так прошло два месяца. А в конце лета было решено, что Аджит вместе с Бахадуром уйдет вперед и преподаст ему последний урок слоновьей мудрости. Никаких выражений горя при мысли о расставании, никаких жалоб – Бахадур молча ушел в сопровождении почтенного центуриона.

Была осень 19… года, памятная засухой на юге и ужасным наводнением на севере.

Из-за сильной жары уже в июле, задолго до наступления осени, южные леса оделись в красный и оранжевый убор. Поскольку воды было очень мало, все животные двинулись на север, где, как сказали им птицы, обезьяны и другие лесные гонцы, деревья и трава были еще зеленые, а плоды, листья и корни – сочные и вкусные.

Ободренные этими добрыми вестями, Аджит и Бахадур отправились на луга Гарвала. С этого высокого плато открывался чудесный вид на вершины Гималаев. Величественно высясь над зелеными подножиями, снеговые вершины на закате одевались не в багрянец, а в сине-алые тона, смешанные с серебром и пурпуром. На восходе горные цепи замирали у порога небес, словно гигантские аметистовые львы.

Было что-то зловещее в нагих скалах у линии снегов. Тишина представлялась старому Аджиту подозрительной. Казалось, боги бессильны предотвратить ужасную опасность, спускавшуюся с поднебесья.

Ясно было одно: снега таяли слишком быстро. Вот почему у подножий скопилось столько воды и растительность зеленела так пышно. Но ограниченный разум животных мешал им понять то, что совершалось у них на глазах: земля стала сырой, чего прежде никогда не бывало на Гарвалских плато. Где-то там, наверху, снег безостановочно таял и переполнял реки и озера, которые прорывались через хребты, размывали склоны и текли вниз, на равнину. Лесные звери, сгрудившиеся внизу, даже не подозревали об этом. Жизнь здесь била ключом. Деревья буквально гнулись под тяжестью обезьян и попугаев. Реки словно надели ожерелья из зимородков, ловивших рыбу. Ревущие буйволы, громкоголосые олени, трубящие слоны буквально наводнили плато. Каждая ветка, каждый куст были в этом году сочнее, чем обычно. Реки вздулись и грозили затопить берега. Если олень или буйвол спускались в воду, чтобы напиться, они уже не могли вылезти обратно: течение уносило их, как какой-нибудь листик или сучок. Что-то зловещее нависло над этим плато, и все же звери сбежались сюда, гонимые голодом и жаждой.

Умудренный столетним опытом, Аджит объяснил Бахадуру, что такое изобилие в природе предвещает страшные бедствия. Нужно было поскорее уходить из Гарвала. Но они не могли уйти, не дождавшись всего стада, от которого их отделяла неделя пути. А вокруг было такое изобилие воды и пищи, что с каждым днем сюда прибывали все новые стада слонов. Избегая их, Аджит увел Бахадура в самую глушь, в страну нильгау, зеленовато-синих, как лесная листва, антилоп. Когда в гималайских предгорьях наступает осень, все звери перекочевывают вниз, туда, где в эту пору теплее. Спускается на нижние плато горный козел, а нильгау пасутся на равнине, в пышных тропических лесах, где зеленоватая шкура помогает им прятаться от врагов. Но в этом году Аджит и Бахадур застали их еще на верхних плато, которые они и не собирались покидать. Разве не наступила осень? И все же ни один лист не окрасился в багрянец! Это было непостижимо. Все вокруг пышно зеленело, так что у нильгау была надежная защита и вволю хорошей пищи. Зачем же им идти на юг? Все отлично чувствовали себя и здесь. Загадочная зелень напоминала ловушку. Но даже мудрый Аджит ничего не мог понять. Почему природа так щедра в этом году? Бахадура по молодости лет не тревожили сомнения и раздумья старого слона. Он наслаждался дарами природы и свободой, весело играл, гоняясь за подрастающими антилопами.

Но однажды, резвясь со своими новыми друзьями, Бахадур почувствовал неладное. Шутливо обхватив хоботом молодого бычка нильгау, он вдруг услышал стук копыт и громкое блеяние высоко наверху. Подняв хобот, он весь превратился в слух.

«Топ, топ, топ, бэ-э-э!» На него обрушился целый водопад звуков. Со всех сторон им вторило эхо. Нильгау тоже подняли страшный шум.

Бахадур поспешил вниз, туда, где дремал старый Аджит, чтобы узнать у него, что все это означает. Но не сделал он и нескольких шагов, как целая лавина горных козлов обрушилась на плато. Они катились с Гималаев, словно клубящиеся облака. Увидев это, нильгау бросились вниз, быстро освобождая плато. Но козлы, не останавливаясь, устремились дальше, а Бахадур, очутившийся между двумя стадами, пытался тем временем пробиться к Аджиту.

Но ему не пришлось бежать далеко – старый слон сам уже искал его. Увидев Бахадура, он велел ему удирать во всю прыть, потому что сверху катился бурный поток воды.

Теперь они бежали на юг почти напрямик, торопясь предупредить своих друзей о бедствии. Путь их все время лежал по берегу реки.

Но увы, было уже поздно! Не успели они пробежать и мили, как река вышла из берегов, буквально сбивая их с ног. Шумные водопады низвергались со всех сторон. Скоро слоны уже едва доставали ногами дна. На их пути бурлили водовороты.

Вокруг плыли стада оленей, нильгау и горных козлов. Каким чудом им удалось выбраться, они сами не знали. Прошло не менее получаса, как вдруг – что такое? Впереди поток пенился и ревел перед плотиной, возведенной людьми.

Аджит и Бахадур набили себе немало шишек, пытаясь ухватиться за дерево, росшее на берегу. Но на беду вода подмыла корни, и дерево рухнуло чуть ли не на головы бедным слонам. Что было делать? Плотина в любую секунду могла прорваться, и тогда они погибли бы в водной пучине.

Но Бахадур нашел выход из положения. Поставив передние ноги на спину Аджиту, он ухватился хоботом за ветку дерева, корней которого вода едва успела коснуться. Ствол рухнул в реку, но корни дерева еще крепко сидели в земле.

И тогда – о чудо из чудес! – течение медленно прибило раскидистое дерево, а вместе с ним и наших слонов к берегу. Вот ноги их уже коснулись суши. Бахадур без особого труда вскарабкался на берег. Но он был достойным сыном своего отца и вместо того, чтобы убежать подальше от опасности, протянул хобот Аджиту. Представьте себе картину: слон в две тонны весом тащит другого, в котором не меньше четырех с половиной тонн, на крутой берег! Рискуя собственной жизнью, сын Сирдара решил спасти дряхлого ветерана. Хотя Аджит то и дело оступался, Бахадур не падал духом. Если бы не его помощь, старый Аджит погиб бы… А так, поскользнувшись раз двадцать, он, наконец, выбрался на берег целый и невредимый. Молодец Бахадур! Подумайте только, он был похож на ребенка, который тащит из моря кита, и все-таки спас Аджита. И спас как раз вовремя, потому что вода со страшным грохотом прорвала плотину, и ревущий поток устремился дальше. Но Аджиту и Бахадуру он был уже не страшен.

Они решили во что бы то ни стало найти своих друзей и предупредить их о наводнении. Конечно, слонов и без того предупредили крылатые гонцы джунглей – птицы и их помощники – обезьяны. Птицы летали быстрее ветра, а обезьяны скакали из леса в лес, словно кони, порвавшие постромки, и разнесли весть о бедствии по всему Гарвалу и доброй половине Соединенных провинций от Агры до Айодхья.

Сирдар со своими слонами, придя на условленное место встречи с Аджитом и Бахадуром, ждал их до последней минуты. Но, услышав рев и плеск воды, слоны во главе с вожаком резво, как олени, помчались на юго-восток. Но вода все-таки настигла их. Не дожидайся они Аджита и Бахадура, все обошлось бы благополучно, а теперь они понесли утрату – среди утонувших оказалась Радха со своей маленькой дочерью. Она ждала сына и мешкала, отставала от стада на сотню-другую футов – ей все казалось, что вот-вот она увидит его, живого и невредимого. Сирдар шел впереди, глубоко озабоченный тем, как спасти от опасности все стадо, и не знал, что его подруга отстает. Он выполнял свой долг вожака и не мог уделять особого внимания жене и дочери. Таков уж благородный слоновий обычай. И если бы не самопожертвование Сирдара, слоны никогда бы не спаслись такой дешевой ценой: они потеряли всего около десятка товарищей.

Сирдар повел слонов на юго-восток и успел уйти от наводнения. Только те, кто отстал, утонули. Радха, как он узнал потом, захлебнулась, спасая свою дочь.

Слоны укрылись на высоком надежном плато, у подножия горы. Здесь и обрушилась на вожака горестная весть о смерти его жены и дочери.

Удар этот был тем ужаснее, что Сирдар и Бахадура тоже считал погибшим. Мучительная боль пронзила ему сердце. Не веря, что Радха умерла, он как безумный бегал по всему плато. Он искал ее среди коз, антилоп, слонов, буйволов. Хотя многие говорили ему, что сами видели, как Радху и ее дочь захлестнула вода, Сирдар отказывался верить. Горе так потрясло его, что он даже не мог трубить.

Бедный Сирдар – какой ужасной ценой заплатил он за честь быть вожаком. Он не мог спасти свою жену и дочь, не мог даже оглянуться на них в самую тяжкую минуту их жизни. Ужасна доля вожака! Жизнь его принадлежит не ему, а всему стаду.

Если бы он затрубил, ему сразу стало бы легче, да и Бахадур, затерявшийся в многотысячной толпе зверей, услышал бы его голос.

Аджит и Бахадур, укрывшиеся на том же плато, что и слоны Сирдара, узнали от других беглецов, чем был вызван такой ужасный потоп. Они услышали много удивительных рассказов, но все сходились в одном. Горная гряда, которую вода размывала уже много месяцев, в одном месте была прорвана, и огромное озеро низринулось в Гарвал, не только затопив старые русла, но образовывая новые реки, смывая целые деревни и леса. Погибло десять тысяч человек и неисчислимое множество оленей, тигров, слонов, леопардов, буйволов, обезьян, змей и других животных.

По пути к плато Аджиту и Бахадуру встречались различные звери, попавшие в кольцо страха. Странное это было зрелище: обезьяны кружились по лесу вместе с леопардами, антилопы и тигры бежали бок о бок, как лучшие друзья, питоны, свернувшись, лежали у самых ног ревущих оленей.

Рядом с этими перепуганными зверями наши слоны были настоящим чудом храбрости. Чтобы самим не поддаться страху, они решили помочь бедным зверям спастись от беды. Аджит изнемогал от усталости, и Бахадур смело взялся за дело. Его короткие, громкие призывы, словно кузнечный молот, ударили по нервам испуганных зверей и освободили их из-под власти страха. Они прекратили свой безумный бег, но были слишком потрясены и безвольны. Чтобы ими снова не овладел страх, Аджит тоже затрубил во всю мочь. Потом он подтолкнул Бахадура бивнями, как бы говоря ему: «Веди!», и все послушно пошли за ним; они были счастливы выбраться из этого царства ужаса и смерти. Так достигли они того спасительного плато, куда отец молодого вожака привел своих слонов и где он тщетно искал детей и Радху[7].

Глава XVII

Совершеннолетие Бахадура

Нелегко было вывести из беды дряхлого, измученного слона и целую толпу диких зверей, ослепленных страхом. Но Бахадур справился с этим. Долгие часы шли они без сна, без воды и пищи.

Когда спустился вечер, двигаться стало гораздо труднее. А около десяти часов Бахадур увидел, что звери, сбегавшиеся отовсюду, заполнили все плато. Чтобы найти место и пищу для всех, надо было идти дальше.

Но идти было некуда. На востоке высились горные хребты, острые, как кинжалы, туда могли вскарабкаться лишь козлы. К югу, в полумиле от плато, лежала затопленная долина. Никто не знал, глубоко ли там. По шуму воды можно было только понять, что течение там очень быстрое, и это так пугало зверей, что они не могли шевельнуться. Ни у кого не хватало храбрости первым войти в воду. Страх и растерянность овладели их сердцами, в которых не осталось и капли мужества. Словно разбитая армия, они сдались на милость победителя.

С каждым часом страх все ширился. Видя быстрое распространение этой заразы, Бахадур и Аджит решили во что бы то ни стало перебраться через затопленную долину. «Лучше погибнуть в борьбе, чем умереть в страхе» – таков был их девиз. Аджит, этот великан одиннадцати футов ростом, вошел в воду. И что же? Она была ему едва по колена. Он весело затрубил, сообщая всем радостную весть. Бахадур, шедший следом за ним, подхватил: «Хонта та та та! Хонта та та та! – Идите, даже для меня здесь совсем мелко!» Он повторил это множество раз.

Его поняли только слоны, а минут через пять огромный слон нагнал Бахадура и сказал: «Тонха тоно! – Вперед, сынок, я иду за тобой». Это был Сирдар!

Хоботы их встретились в ласковом пожатии. Сердце Сирдара переполняла радость – наконец-то он видел сына живым. Но в этот миг было не до нежностей. Аджит трубил: «Гум грант гум! – Потом будете радоваться. Не отставайте!»

«Бонк», – ответил Сирдар, что означало: «Я повинуюсь».

Как видите, настоящий вожак умеет подчиняться старшему, когда этого требуют обстоятельства. Аджит благодаря своему долгому жизненному опыту бесспорно пользовался правом старшего в это трудное время. Поэтому не только Бахадур, но и Сирдар беспрекословно выполнили его приказ.

Вода всюду была мелкая. Лишь изредка она доходила Бахадуру до груди, и слоны шли уже не так осторожно. Все же им казалось, что пройдет много часов, прежде чем они дойдут до суши: местность здесь была плоская и ровная. Если бы не это, им пришлось бы перебираться через более глубокий и быстрый поток.

Вскоре за ними потянулись все их друзья, а следом и чужие слоны.

Пройдя примерно две трети пути, они вышли к глубокому омуту, в котором бурлил зловещий водоворот. Поколебавшись, Аджит двинулся прямо вперед. Вмиг он провалился в воду по брюхо. Бахадур, видя, что Аджит не останавливается, тоже, как солдат, устремился навстречу опасности.

Одним прыжком Сирдар очутился рядом с сыном. Он подоспел как раз вовремя – вода была Бахадуру уже по шею, и его уносило течением. Сирдар стал конвоировать единственного своего сына, словно большой пароход маленькую лодчонку. Течение било и швыряло слоненка, но не могло унести его, потому что Сирдар стоял твердо, как скала.

Обернувшись, Аджит увидел, что Бахадуру приходится трудно, вернулся и встал по другую сторону от него. Его тело, словно плотина, сдерживало напор воды. Тем временем Бахадур нащупал дно и одолел коварную глубину. Теперь старшие шли уже не впереди и сзади Бахадура, а по бокам от него. К счастью, опасных мест больше не попадалось до самого конца пути.

На беду, омут перепугал слонов, шедших сзади. Они видели, как Бахадур едва не утонул, и теперь стояли как вкопанные. У них даже не хватило смелости попробовать обойти омут стороной, и, словно окаменев, они простояли на месте не один час.

Было уже за полночь, когда три отважных путешественника добрались до суши; впереди была твердая земля и бесконечный простор джунглей. Ах, как это было чудесно! Но одному из них предстояло вернуться назад к перепуганному стаду, остановившемуся перед омутом. Разумеется, сделать это вызвался Сирдар.

Но едва прошел он десяток шагов, как Аджит с ужасным стоном упал на все четыре колена и глубоко зарылся бивнями в землю. Сирдар поспешил к другу, Бахадур был уже рядом с ним, напрягая все силы, они вдвоем подняли Аджита, у которого был сильный сердечный приступ. Сирдар и Бахадур поддерживали его до тех пор, пока приступ не прошел. Но даже через полтора часа Аджит был слишком слаб, чтобы стоять без чужой помощи. Поэтому Сирдар снова подхватил его хоботом под бивни, помогая ему держаться на ногах.

Видя, что положение трудное, почти безвыходное, Бахадур решил сам вернуться к тем слонам, которые все еще стояли перед омутом, и сказать им, что путь свободен. Иначе он поступить не мог. Сирдару пришлось согласиться на это – иначе он должен был бросить больного Аджита и идти сам. Вожак не может забыть свой долг. Бахадур не сумел бы удержать Аджита на ногах, пришлось ему идти, а Сирдару остаться.

Все это было решено мгновенно, без лишних разговоров. Всякому ясно, что если бы молодой слон вернулся к стаду целым и невредимым, это было бы лучшим доказательством того, что бояться нечего. Хотя сердце Сирдара было исполнено дурных предчувствий, ему пришлось отпустить сына, чтобы выручить товарищей.

Обратный путь был нелегок. На воде ведь не остаются следы, не держатся запахи, не то что в джунглях – на земле или на кустах. Бахадуру, выросшему в лесу, трудно было в одиночку пересечь быстрый поток и не сбиться с пути. Вода давно смыла все следы, оставленные им самим, Сирдаром и Аджитом. Ему пришлось идти как бы по целине. То и дело он останавливался, оглядывался вокруг и пробовал воду на вкус. Всю свою волю он сосредоточил на одном: нужно поскорей принести добрую весть отчаявшимся друзьям. Не щадя сил, он шаг за шагом продвигался вперед.

К счастью, идти пришлось недалеко. Часа в три ночи послышался громкий плеск. Бахадур остановился. Вот снова плеск, еще и еще! «Что это? – спросил он себя. – Неужели вода поднимается? Как же мне быть?»

Закрыв глаза, он напряженно вслушивался. Вдруг совсем рядом раздались чьи-то шаги, они были так близко, что Бахадур вздрогнул и быстро открыл глаза. Огромный слон с одним бивнем вел за собой великое множество всяких зверей. Окрыленный радостью, Бахадур затрубил, приветствуя всех слонов, своих и чужих. Одним прыжком гигант очутился с ним рядом. Это был Кумар, старый друг и соперник его отца. А следом шла толпа слонов. «Веди!» – крикнул Кумар Бахадуру, и молодой слон пошел впереди. Кумар не отставал от него, а следом за ними спешили трубящие слоны и ревущие буйволы.

Весь этот шум подхватывало эхо, и казалось, это бушуют обезумевшие громы. Буйволы и олени шли следом за слонами, которые защищали их надежной стеной. Так молодой слон Бахадур вывел на сушу целое звериное царство. Взошедшее солнце увидело невероятное зрелище. Несметное множество зверей в строгом порядке шло через бурный поток. Среди них можно было увидеть обезьян, ехавших со своими детенышами на слонах. Божественное солнце радостно взирало с небес на то, как дружно они помогают друг другу.

Бахадур, едва ступив на сушу, громко затрубил. «Земля, земля!» – подхватили его клич другие слоны.

Выходя из воды, звери искали своих сородичей и располагались тесными кучками. Сирдар, заслышав голос Бахадура, повернулся к реке в ожидании сына и своих друзей. Сначала он увидел одного Бахадура, который только что выбрался на берег. Радуясь, что он благополучно избегнул опасности, Сирдар забыл обо всем на свете. Несколько минут глаза его ничего не видели, кроме отважного молодого слона.

Но вот какой-то знакомый запах заставил его вздрогнуть. Повернувшись, он не поверил своим глазам. Что такое? В нескольких шагах от него стоял Кумар. Вожак вздрогнул. Память у слонов отличная. Старый бродяга и Сирдар сразу узнали друг друга и были ошеломлены. Сирдар от растерянности не мог пошевельнуться; Кумар тоже не знал, что делать.

«Пожалуй, лучше уйти», – решил он.

Но едва он повернулся и пошел прочь, как послышался жалобный стон. Голос показался Кумару таким знакомым, что он остановился и увидел Аджита, которому снова стало плохо. Кумар бросился к нему, опередив вожака. Вдвоем они поддержали старого слона, не давая ему упасть.

Видя, что отец с незнакомым слоном помогают больному, Бахадур взял власть над стадом и собрал всех своих в одно место. Тут он узнал, что никогда больше не увидит свою мать. Ах, каким пустым и мрачным показался ему мир!

«Дхон, дхом, дхон!» – затрубил его отец. Это должно было значить: «Веди стадо в джунгли, сынок, пусть пасутся. Мы с Аджитом тоже придем туда».

Теперь Бахадуру некогда было думать о своем горе. Такова уж суровая доля настоящего вожака. Он не должен долго предаваться ни скорби, ни радости.

Верный древним традициям, молодой слон скрепя сердце повел стадо вместо своего отца. А позади Кумар и Сирдар, как добрые друзья, помогали больному Аджиту поспевать за всеми. Если бы не болезнь старого слона, они, конечно, никогда бы не помирились.

Глава XVIII

Махапрастхан

В лесу Сирдар сделал перекличку. Он недосчитался одиннадцати слонов, включая Радху и ее маленькую дочь. Но в джунглях чувства не выражают открыто, и Сирдар с Бахадуром ничем не выдали своего горя. Больше того, они обязаны были вместе со всеми радоваться общему спасению.

Взгляды всех были обращены на Бахадура, и это немного утешило обоих. К тому же они узнали, что Радха погибла, спасая маленькую дочь, упавшую в воду. Значит, неправда, будто она отстала от стада только ради Бахадура; материнская любовь у животных так же самоотверженна, как и у людей.

Бахадур все время беспокоился о своем старом учителе Аджите, который уже уступил почетное место в стаде Кумару, чужому слону с одним бивнем. Сам он держался поближе к молодым, ковыляя в хвосте и рассказывая им все, что знал о жизни и о природе. Он был исполнен какой-то печальной торжественности. У молодых слонов, благоговевших перед достойным старцем, шевельнулись мрачные предчувствия. Любопытно, что и молодые предчувствуют смерть. За целую неделю перед тем, как умер Аджит, все они, в том числе и Бахадур, знали, что должно произойти.

Сирдар и Бахадур понимали, что старый слон умирает, не выдержав того огромного напряжения сил, которое потребовалось во время наводнения. К тому же он сильно простудился, и сердце у него сдало. Силы его быстро угасали, как звезды в лучах восходящего солнца. Он с облегчением думал о том, что скоро избавится наконец от болезни и томительного ожидания смерти. Давно известно, что на воле все животные встречают свою естественную смерть как друга. Они никогда не страшатся ее прихода. Все, что родилось, должно умереть. Только душа в их представлении не умирает и не рождается. Рождению и смерти тела, в котором она живет, не дано ее коснуться.

Настал день, когда Аджит сказал вожаку, что близится его «Махапрастхан» – великое испытание. Ему суждено скоро увидеть солнце бессмертия. Каждый клочок земли, каждая травинка, по которой он ступал, шептали: «Махапрастхан – твой последний путь». «Вот и конец, – казалось, повторял он себе. – Я вернусь в обитель, из которой когда-то вышел».

После полудня, когда слоны по обыкновению отдыхали после еды, Аджит спокойно и безмятежно предложил Сирдару и Бахадуру немного прогуляться.

Вскоре они очутились в тихом и пустынном месте. Там, под густым навесом листвы, царил полумрак. Даже всевидящие глаза грифов и сарычей здесь бессильны. Сюда не проникают ни лучи солнца, ни отблески звезд. Это и была усыпальница слонов. Сюда приходит лишь тот, кто готов умереть естественной смертью. Не простившись, даже не обернувшись назад, Аджит твердо вступил в храм безмолвия…

На обратном пути Сирдар объяснил сыну, что слон, если его не ужалила змея или не постигло какое-нибудь другое несчастье, стремится умереть в потайном уголке джунглей, куда не доходят лучи солнца, не долетают серебряные стрелы луны. Там, в торжественном спокойствии слон встречает смерть, как сестру, и обретает мир в обители совершенства.

«Сын мой, – вероятно, сказал Бахадуру Сирдар, – когда-нибудь и ты станешь вожаком. Не скорби же о мертвых. Пусть тебя утешает мысль, что Аджит прожил большую жизнь и совершил то, для чего родился на свет. Теперь он счастлив на небесах, радуйся же и ты на земле».

Глава XIX

Как кумар встретился со стадом

Когда снова наступила весна, Бахадур вместе с другими слонами спустился в долину Ганга.

Мы уже говорили, что Кумар по просьбе старого Аджита занял его место в стаде. Он очень привязался ко всем молодым слонам и особенно полюбил Бахадура.

Но прежде чем продолжать наш рассказ, мы должны объяснить, как он попал в затопленную долину, откуда ему удалось вывести перепуганных слонов.

Оказывается, даже этот одинокий бродяга прослышал об удивительных сочных пастбищах на Гарвалских плато. Он поспешил туда, чтобы вволю попастись там вместе с другими. Когда озеро прорвало высокую горную гряду и хлынуло вниз, он обратился в бегство. В одиночку ему удалось благополучно добраться до спасительного плоскогорья. Но там было столько всяких зверей, что его холостяцкая душа, привыкшая к одиночеству, не выдержала.

Вдруг он увидел трех слонов, шедших наперекор течению. Сердце его дрогнуло. Когда же за ними последовали другие слоны, он тоже вошел в воду, а когда после долгого и мучительного пути передние остановились, он поспешил вперед, чтобы взглянуть, в чем дело. Там он узнал о глубоком омуте, грозившем поглотить всех.

Слоны были так напуганы недавними бедами, что ждали смерти с минуты на минуту. Кумар, который был спокойнее остальных, вошел в омут и без труда вышел из него. Это ободрило слонов, и все они потянулись следом за ним, а в сотне шагов от берега дни встретили Бахадура, который и вывел их на сушу.

Поскольку дальнейшая судьба Кумара уже известна читателю, расскажем теперь о том, что произошло со стадом в ту весну, когда Бахадуру пошел восьмой год.

Глава XX

Последнее испытание

За долгие годы одиночества Кумар приобрел некоторые опасные привычки, и одна из них чуть не стоила жизни вожаку. Для Сирдара это оказалось самым трудным испытанием.

Как известно, индийские законы, хотя и охраняют стада слонов, не приносящих ущерба людям, но немилосердны к наглым бродягам. Бродягу объявляют вне закона, стоит ему нанести малейший ущерб крестьянину или его собственности. А поскольку, убив такого бродягу, можно поживиться слоновой костью, корыстные охотники набрасываются на него, как стервятники на падаль. Люди нередко ошибаются, и не раз охотника судили за то, что он, преследуя преступника, убивал одного, а то и двух ни в чем не повинных слонов. Но, увы, законы пишутся людьми, и поэтому они всегда на стороне человека. Сколько раз у нас на глазах убивали слонов только потому, что они случайно оказывались на пути такого охотника! Будем же благодарны природе хотя бы за то, что она не часто создает слонов-бродяг, иначе, невзирая на все законы, приезжие иностранцы и местные охотники перестреляли бы всех индийских слонов под предлогом истребления многочисленных бродяг. Право же, слоны должны благословлять своих богов за то, что этих бродяг так мало в джунглях!

Однажды Сирдар и его товарищи попали из-за Кумара в беду, что было следствием многих событий. Расскажем обо всем по порядку.

После осеннего наводнения и смерти Аджита слоны двинулись на юг. По пути Кумар, следуя своей дурной привычке, стал травить крестьянские поля. В этом году из-за стихийных бедствий особенно пострадала пшеница, и люди ценили ее буквально на вес золота. Поле, где она росла, чтили как святыню. За воровство наказывали без всякой пощады.

Но Кумар, которому пришлась по вкусу пшеница, по ночам тайком выходил из джунглей и опустошал целые поля. Вскоре его примеру последовали другие слоны. Недели через две Сирдар заметил, что стадо совсем вышло из повиновения. То и дело кто-нибудь исчезал, чтобы полакомиться пшеницей.

Если бы все слоны изучили человека так же хорошо, как Кумар, это было бы менее опасно, потому что хитрец отлично знал, где люди хуже всего стерегут свои поля. Там он наедался вволю, а потом благополучно удирал, на много часов опередив погоню. Коротко говоря, Кумар был профессионалом, а те, кто брал с него пример, – всего лишь любителями. Вскоре они попытались совершить набег на поля, которые надежно охранялись. А еще через несколько дней вся округа знала, что целое стадо слонов объявлено вне закона. Крестьяне обратились к правительству с просьбой выслать стрелков с лицензиями, чтобы перебить всех этих слонов. Но вместо этого правительство поручило знаменитому охотнику Гхонду понаблюдать за стадом и разобраться, в чем тут дело.

Гхонд, разумеется, был другом животных. Если он и ошибался, то уж, во всяком случае, не в пользу людей. Со станции он отправился прямо в джунгли Гангапура, где узнал у крестьян, на чьих полях побывали слоны Сирдара, что вожак грабителей – слон с одним бивнем. Крестьяне называли его Эка Данта – Однозубый.

Ночью, вскоре после восхода луны, Гхонд уже сидел на дереве около большого поля и наблюдал за зверями, которые появлялись и исчезали. Первыми пришли леопарды и скрылись среди высоких колосьев. Следом за ними пожаловала тигрица с двумя тигрятами. Они тоже растворились в серебристом мареве лунного света, преобразившем все поле.

Прошел еще час, и все звуки джунглей и лугов, точно нити, сплелись в волшебный узор. Другой на месте Гхонда не стал бы наблюдать за тем, что творится вокруг, а сладко проспал бы всю короткую тропическую ночь. Но Гхонд был человек необыкновенный. Не поддаваясь ночным чарам, он притаился на своей ветке, словно пантера, подстерегающая добычу.

Вдруг слуха его коснулся шелест сухой листвы, похожий на птичье чириканье. Гхонд пристально вгляделся в ночь, но ничего не увидел. Снова зашелестели листья, теперь уже гораздо ближе. Прежде чем Гхонд успел повернуть голову на шум, дерево, на котором он сидел, задрожало, словно к нему привалилась страшная тяжесть. Гхонд, выросший в джунглях, сразу понял, в чем дело: это дикий слон подошел к стволу и стал тереться о него боком. Тени полосами легли ему на спину, а в складках его кожи, словно зигзаги молний, вспыхивали блики лунного света.

Гхонд сразу заметил, что у слона только один бивень. «А, так вот он, Эка Данта!» – воскликнул охотник про себя. Казалось, он произнес это вслух, – слон чутко насторожил уши. Он прислушивался до тех пор, пока не подошло еще несколько слонов. Потом он повел их прямо на поле. Гхонд насчитал их одиннадцать. Все это были молодые сильные самцы. Видя, что они травят пшеницу, он сделал то, что обязан был сделать, – выстрелил холостым патроном. Это испугало слонов, и все они, кроме одного, обратились в бегство. Но Эка Данта остался. Он постоял на месте, потом, не слыша больше шума, снова принялся за пшеницу.

Чтобы помешать ему, охотник слез на землю и встал под деревом. Ветер дул на Гхонда и понес его запах прямо в джунгли. Через несколько минут десять убежавших слонов громко протрубили сигнал опасности: «Ганга! – Человек!» Кумар, или Эка Данта, перестал жевать и бросился к лесу. Он пробежал в каких-нибудь десяти шагах от Гхонда.

Но и теперь Гхонд не мог вздохнуть спокойно. Правда, приложив ухо к земле, он услышал, что слоны уходят, но в воздухе все же чувствовалась какая-то угроза.

Едва он поднял голову и выпрямился, как ему почудился запах хищных кошек. Он вскинул ружье и прицелился по запаху. Теперь он уже видел хищников. В двадцати шагах от него сверкали три пары изумрудов, которые, приближаясь, становились все больше. Поскольку Гхонд не собирался никого убивать, а хотел только выследить грабителей, он подавил в себе соблазн поохотиться. Тигрица и ее детеныши были слишком близко, чтобы пытаться залезть на дерево, поэтому Гхонд прислонился спиной к стволу и стал ждать. Изумруды застыли на месте. Казалось, так ему и придется простоять всю ночь одному против трех хищников.

Но боги джунглей рассудили иначе. Слева от Гхонда вдруг выросла темная громада. Гхонд, который мог бросить на нее лишь беглый взгляд, не разобрал хорошенько, кто это – буйвол или слон. Он тут же снова устремил взгляд на тигров. Но их уже не было на прежнем месте – по крайней мере, глаза их погасли. Возможно, они повернулись навстречу черной громаде, надвигавшейся на них. Знаменитый охотник взглянул влево еще раз. То, что он увидел, заставило его сердце дрогнуть от радости и восхищения. Там стоял могучий слон, бивни его сверкали, как кривые восточные сабли, величественная голова переливалась всеми цветами радуги, хобот струился впереди, словно серебряный ручей, а уши были развернуты, как гигантские веера. Ах, что это было за дивное зрелище! В спокойствии гиганта было столько величия, что тигры превратились перед ним в трех удивленных пигмеев, а сам Гхонд – в мальчишку, охваченного благоговейным трепетом. «Должно быть, это вожак, – подумал Гхонд. – Пришел, наверное, посмотреть, что тут натворили его слоны». И действительно, то был Сирдар.

Он захотел узнать, в какую беду вовлек Кумар самого себя и молодых слонов, которые пошли с ним. Увидев Гхонда с ружьем, он сразу все понял.

Сирдар явился весьма кстати. Сначала он отвлек на себя внимание трех тигров, а потом и вовсе обратил их в бегство. Но вместо того чтобы напасть на Гхонда, он, как призрак, исчез в лесу. Старый охотник закинул ружье за спину и проворно полез на дерево.

Утром он сказал крестьянам, что стадо заслуживает снисхождения, но Эка Данта – злостный вор, которого надо наказать. Крестьяне, конечно, не согласились с Гхондом. Они говорили, что нужно перестрелять всех слонов.

– Ах ты, презренный брат филина, разве не видел ты своими глазами, как одиннадцать слонов топтали наши поля?

Но сколько они ни бранились, старый охотник стоял на своем. Он благоразумно умолчал о том, что видел еще одного, двенадцатого, самого прекрасного слона во всей Индии, боясь, как бы люди, падкие на слоновую кость, не вздумали объявить его вне закона. После долгих пререканий крестьяне и Гхонд, наконец, договорились и телеграфировали в Калькутту:

БРОДЯГУ С ОДНИМ КЛЫКОМ ОБЪЯВИТЬ ВНЕ ЗАКОНА ТЧК ЕЩЕ ШЕСТЬ СЛОНОВ МОГУТ БЫТЬ УБИТЫ КАК ЕГО СООБЩНИКИ.

Как видите, Гхонду удалось защитить от мести крестьян почти половину провинившихся слонов.

А дальше Гхонду предстояло самое печальное. Правительство приказало ему вместе с семнадцатью английскими охотниками отправиться в Гангапурские джунгли, чтобы расправиться хотя бы с Кумаром.

Вскоре после того как была послана телеграмма в Калькутту, слоны двинулись дальше на юго-восток. Следуя вдоль реки Субарнарекха, они очутились в Махапале. Гхонд с охотниками последовал за ними на ручных слонах. Четверых из английских охотников звали Ледли, Карпентер, Билтон и Эллис. Эллис был капитаном английской армии, а его спутники – штатскими и состояли в ИГС (Индийская гражданская служба). Преследовать слонов было нетрудно – они травили посевы всюду, где джунгли подступали к самым полям, и, как неловкие воры, оставляли после себя множество улик. Гхонд, хорошо знавший местность, избрал самый короткий путь и был в Махапале за несколько дней до того, как туда пришли слоны Сирдара.

За это время стадо совсем разложилось, и слоны разделились на две партии: одна половина делала все, чего хотел Кумар, другая беспрекословно подчинялась Сирдару. По счастью, Кумар и его приятели так жаждали отведать пшеницы с каждого поля, которое попадалось на их пути, что они сильно отстали, и Сирдар со своими слонами первым пришел в Махапал.

Мудрый Сирдар сразу почувствовал, что в джунглях Махапала роятся шершни смерти. И в самом деле, что такое пули, как не шершни, которые жалят слонов до смерти? Везде и всюду их неотступно преследовал запах человека. Но люди прятались так искусно, что слоны нигде их не видели. Неопределенность всегда страшнее явной опасности. Постоянное присутствие человека в джунглях тревожило слонов. Вместо того чтобы идти вперед, они мешкали, кружили на одном месте. Даже в сторону им некуда было податься – и справа и слева охотники преграждали им путь.

Через два дня их нагнала веселая компания под предводительством Кумара. Вместо того чтобы разобраться, почему остановились их товарищи, они беспечно пошли прямо в ловушку, которую расставили им Гхонд и охотники.

Когда они, наконец, почувствовали присутствие людей, путь назад давно уже был отрезан цепью загонщиков, следом за которыми на ручном слоне ехали капитан Эллис и Гхонд. Старый охотник поступил так нарочно, чтобы гнать слонов через весь лес, на опушке которого была большая поляна, где ждали Карпентер, Ледли и еще тринадцать охотников на своих слонах. Разумеется, англичане готовились убить только Кумара и слонов, объявленных вне закона, но человек предполагает, а жизнь располагает, в чем вы скоро сами сможете убедиться.

Теснимые людьми, Кумар и его приятели бросились вперед, но это было ошибкой, потому что вскоре они очутились на открытой поляне, на краю которой стояли в ряд ручные слоны. Гхонд, мудрый охотник, был другом животных и любил слонов. Ему очень понравилось стадо Сирдара, и он не оставил никаких указаний насчет ручных слонов, а от этого зависело многое. Едва запах людей стал понемногу удаляться, Сирдар повел своих слонов следом за Кумаром, велев Бахадуру держаться рядом с собой. Это было вопреки обычаю, но слоны не протестовали – они безгранично верили в своего вожака. Шаг за шагом, с крайней осторожностью двигались они по следам уходящих людей, вместе с которыми шли ручные слоны. Все джунгли в предчувствии беды наполнились тревожными звуками. Обезьяны пронзительно визжали, будоража попугаев, попугаи орали во всю мочь, леопарды и пантеры, которым этот шум мешал спать, злобно ворчали, олени спешили унести ноги, а буйволы угрожающе ревели. Люди в страхе поспешили залезть на деревья, а обезумевшие обезьяны выплевывали им на головы недожеванные орехи. Это не слишком приятно, зато на деревьях мы в безопасности – так рассуждали перепуганные люди. И в тот же миг словно десятки водопадов обрушились с высокой горы – это отчаянно затрубили слоны Кумара: «Конк конк конг! – Бегите, бегите, бегите!» Громко загремели ружья: «Бах! Бах! Бах!» Но выстрелы потонули в криках Кумара и его друзей: «Дум конка, дум конка! – Спаси нас, вожак, спаси!» Сирдар встрепенулся, словно его собственный сын был ранен и молил о помощи в свой смертный час. «Хонк! – сказал он своим друзьям. – Не отставайте!» – и вместе с Бахадуром бросился на помощь к Кумару.

Через минуту он уже очутился рядом с ручным слоном, на котором сидел Гхонд. Но прежде чем он успел напасть на него сзади, старый охотник предупредил капитана Эллиса, который поднял ружье и выстрелил. Вожак опустил голову, и пуля не попала ему в череп, а засела в спине. Несмотря на жгучую боль, он с удвоенной храбростью бросился на слона, и тот в ужасе убежал на поляну, которая была футах в трехстах впереди. Если бы англичанин, Гхонд и погонщик не припали к его спине, они были бы сбиты ветками деревьев.

Теперь путь к бегству был свободен, Кумар и его друзья бросились в джунгли, прочь с опасной поляны, где охотники с трудом сдерживали своих слонов, не переставая стрелять.

В полумраке джунглей Кумар и его друзья увидели печальное зрелище. Вожак лежал на земле в луже крови и стонал, а его сын Бахадур делал отчаянные усилия, стараясь поднять его своим маленьким хоботом.

Сердце Кумара исполнилось горького раскаяния. Он подошел и подсунул свой единственный бивень под бивни Сирдара. С помощью Кумара и Бахадура Сирдар встал на ноги. Теперь слабость, вызванная болью и волнением, прошла и Сирдар понял, что ранен не смертельно. Он мог, по крайней мере, стоять на ногах и позаботиться о спасении своих друзей. Хотя лес был очень густой, он увидел сквозь ветки, что множество людей на слонах снова наступают на его стадо. «Грэ громм! – В бой, в бой!» – загремел он. Тут-то все и началось. Дикие слоны выставили бивни и выстроились несокрушимой фалангой, готовые умереть, но не сдаться. Вожак загремел снова: «В бой, в бой, не отступать!»

И слоны ринулись вперед так решительно, словно то, что Сирдар не мог вести их, только придало им сил. Каждый засунул хобот в рот, нагнул голову, поставил уши торчком, как паруса на ветру, угрожающе выдвинул вперед бивни, готовые пронзить дерево или сталь. «Хум бурра, хум бурра!» – трубили они, ломая на бегу деревья и втаптывая в землю волков и леопардов, которые попадались им на пути, и наконец с неистовой яростью обрушились на слонов, несших людей на своих спинах.

Хотя ни один из них упал по пути, они не останавливались. Ручные слоны, несмотря на крики погонщиков и жестокие уколы анкусов, побежали, как собаки от тигра. Все анкусы в мире не могли заставить их пойти на острые бивни диких слонов. Они не смели повернуть назад и встретиться лицом к лицу со своими собратьями, рожденными на воле.

Сирдар, который не мог двигаться, со своего места руководил стадом. Его расчет был безошибочен. Он трубил, стонал от боли и снова трубил, отдавая приказ за приказом. Стадо, вновь сплотившееся вокруг вожака, повиновалось ему беспрекословно. Охотники в страхе скрылись. Ни одного человека или ручного слона не осталось поблизости. Весь лес был свободен от людей. Неукротимые воины Сирдара вытоптали всю поляну. Видя, что слоны во многих местах взрыли дерн, Сирдар решил держаться подальше отсюда, так как здесь любой охотник легко мог найти их даже прежде, чем погонщики соберут своих слонов для нового нападения, и он протрубил приказ отойти.

Его друзья повиновались все как один. Опираясь на Кумара и Бахадура, вожак медленно повел стадо прочь из джунглей Махапала, где погибло шесть слонов.

Шел он с трудом, но твердо решил до конца осуществить свой план. Слоны шли весь день и половину ночи, прежде чем он разрешил им остановиться. Хотя каждый шаг причинял ему нестерпимые страдания, он шел все вперед. Так он привел своих слонов в густые леса Белассора, где никогда не ступала нога человека.

Чтобы заснуть, Сирдару пришлось лечь на землю, чего с ним не бывало с детства. Все эти годы он и спал и бодрствовал на ногах.

Только на седьмой день вожак, наконец, встал. Поддерживаемый Бахадуром и Кумаром, он побрел к реке, чтобы напиться. Потом он поел водорослей, которые Кумар собрал на берегу.

Через две недели Сирдар настолько окреп, что мог пройти в день несколько миль, к огромной радости всех своих слонов. Они возобновили путь к югу, на зимние пастбища, соблюдая строгую дисциплину, которой потребовал от них вожак. Все, не исключая и Кумара, повиновались ему беспрекословно. В глубине души слоны сознавали, что, если бы не Сирдар, многих из них уже не было бы в живых. У слонов хорошая память, и они лучше, чем все другие животные, связывают причину и следствие. Вот почему они не забывают своих ошибок и промахов. С тех пор дисциплина в стаде никогда не ослабевала.

На этом кончается правдивая история Сирдара. Пусть он и его друзья останутся в памяти тех, кто любит всяких слонов – и маленьких, и больших, и старых вожаков, готовых пожертвовать собой ради других. Жизнь вожака – как среди людей, так и среди животных – это жизнь, полная самоотвержения. Эгоизм, тщеславие и страх должны быть так же чужды его природе, как жизнь чужда смерти.

Сноски

1

Фу! (фр.)

2

Североамериканская пресноводная рыба, родственная нашему карпу; для метания икры чукучаны уходят в мелкие речки и ручьи.

3

Крупная североамериканская куница.

4

Жилище североамериканских индейцев: остроконечный шалаш, крытый шкурами или корой.

5

Так обстояло дело во времена английского владычества в Индии. – Прим. перев.

6

Металлическая палка, заостренная на конце, которой погонщик управляет слоном. – Прим. перев.

7

В конце лета 1928 г., когда писалась эта книга, в Гималаях ожидался разлив горного озера, подобный тому, который описан здесь. – Прим. авт.

Content

Белый Клык. Лучшие повести и рассказы о животных

Редьярд Киплинг Бими

Джек Лондон Белый Клык

Часть первая

Глава 1 Погоня за добычей

Глава 2 Волчица

Глава 3 Песнь голода

Часть вторая

Глава 1 Битва клыков

Глава 2 Логовище

Глава 3 Серый волчонок

Глава 4 Стена мира

Глава 5 Закон добычи

Часть третья

Глава 1 Творцы огня

Глава 2 Неволя

Глава 3 Отщепенец

Глава 4 Погоня за богами

Глава 5 Договор

Глава 6 Голод

Часть четвертая

Глава 1 Враг

Глава 2 Сумасшедший бог

Глава 3 Царство ненависти

Глава 4 Цепкая смерть

Глава 5 Неукротимый

Глава 6 Новая наука

Часть пятая

Глава 1 В дальний путь

Глава 2 На юге

Глава 3 Владения бога

Глава 4 Голос крови

Глава 5 Дремлющий волк

Джеймс Кервуд Бродяги Севера

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

Дхан Мукерджи Хари, молодой охотник

Глава I У порога джунглей

Глава II Мы становимся охотниками

Глава III Ночь в джунглях

Глава IV Моя учеба

Глава V Моя учеба (продолжение)

Глава VI Охота и ловля зверей

Глава VII Охота и ловля зверей (продолжение)

Глава VIII Кари между городом и джунглями

Дхан Мукерджи Сирдар, слоновый вожак

Глава I Как был выбран вожак

Глава II Сирдар размышляет

Глава III Друзья и враги слонов

Глава IV Весенние пастбища

Глава V Каким должен быть вожак

Глава VI Снова о вожаке

Глава VII Стадо в беде

Глава VIII Зима

Глава IX Среди друзей

Глава X Любовь и женитьба

Глава XI Бахадур – сын Сирдара

Глава XII Сирдар продолжает свой рассказ

Глава XIII Магическая сила страха

Глава XIV Бахадур рассказывает о себе

Глава XV Роковое кольцо

Глава XVI Обряд посвящения

Глава XVII Совершеннолетие Бахадура

Глава XVIII Махапрастхан

Глава XIX Как кумар встретился со стадом

Глава XX Последнее испытание

Сноски