Яков Гордин

Пушкин. Бродский. Империя и судьба. Том 1. Драма великой страны

© Яков Гордин, 2016

© «Время», 2016

Издано при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям в рамках Федеральной целевой программы «Культура России» 2014–2018

Самуил Лурье. Опыт понимания умом

Жанр: философская эссеистика. То есть такая проза, в которой идеи живут как самостоятельные сущности, как действующие лица, наравне с людьми (впрочем, те, как правило, гибнут – за идеи либо из-за).

Область исследуемых фактов: политическая история России.

Тема: неудачи умных и храбрых. И вообще – почему почти никогда ничего не получалось, а если получалось, то страшной ценой, с огромным опозданием, ненадолго и не то.

Главный герой: призрак свободы.

Определение свободы: формально – не дано. И насколько я понимаю, книги этого автора нарочно так устроены: вот, дескать, вам, дорогой читатель, подходящий повод хорошенько подумать, прикинуть, взвесить – точно ли она вам нужна, эта прекрасная вещь – свобода? насколько нужна? для чего? что вы стали бы с нею делать, если бы вдруг (чего, вообще-то, не бывает) досталась даром? а как насчет, в случае чего, заплатить: чем вы готовы были бы рискнуть?

Разобраться, зачем она мне, – наилучший способ способ понять: что она такое. И – как мне жить, чтобы она наступила хоть когда-нибудь.

Педагогический такой прием, методический такой: а давайте попробуем, просто для разнообразия, думать отчетливо.

Автор ведь – интеллигент и сын и внук интеллигентов и принадлежал к данной, так сказать, прослойке, пока она не перестала существовать. (И – даже впоследствии, когда она – совсем уже ненадолго – превратилась было в передовую общественность.) И ничто не раздражало его сильней, чем присущая этой славной среде весьма начитанных личностей политическая невинность.

В свое время и в сочетании с политической немотой эта черта не выглядела такой уж отвратительной. Не говоря уже – спасала жизнь.

А вот когда вдруг объявили: слово предоставляется; скажите всё, о чем так долго молчали, – не бойтесь, не тронем, – какая открылась идейная нищета! какая бессвязность понятий; истерическое легкомыслие – это бы куда ни шло, – но и какая самоуверенная болтливость! Миллионы ничем не обеспеченных фраз. Девальвация. Банкротство.

Положим, мы не виноваты. Политическая теория уплыла из России на двух пароходах еще в 1922 году.

Лично я, например, до самой перестройки ни разу в жизни не слышал словосочетания «разделение властей».

Про ту же свободу в книгах попадались почему-то исключительно нелепости. Типа что она откуда-то приходит, почему-то нагая, бросая на сердце цветы.

Удивительно ли, что, имея дело с такими читателями, автор вынужден немножко принуждать их к дисциплине ума. Чтобы сами по ходу изложения сообразили: неужто свобода – дура; с какой это радости стала бы она разгуливать в подобном виде?

И вообще – так не бывает, чтобы она взяла и пришла. Как, допустим, время года. Или как в гости.

А как бывает? О чем и речь. Про что и книга.

Автор: именно тот человек, которому есть что сказать.

Вот уж кто не нуждается ни в чьих дифирамбах. Известен, уважаем и любим. Практически – классик. Полка написанных им книг стоит любого университетского курса. (А уж с моим Ленинградским ордена Ленина ЛГУ имени Жданова и не сравнить.)

Есть среди них такие, что просто обидно было бы не прочитать, – мои, по крайней мере, представления об очень важных сюжетах были бы гораздо бедней и темней.

Без большой книги Якова Гордина о 14 декабря – с названием обдуманным, а таким не заманчивым: «Мятеж реформаторов». (Нанял бы он, что ли, кого-нибудь – придумывать заглавия; хотя, несомненно, умеет и сам не хуже никого, вспомнить хотя бы: «Вашу голову, император!» – была у него такая пьеса; но, видать, слишком дорожит точностью; небось думает – точность бесценна.) До Гордина это было просто собрание схем – многие подтвердят, я почти не шучу: вот неправильный прямоугольник – Сенатская площадь, заштрихованный кружок пониже центра – Медный всадник, цифрами обозначены воинские части, красным пунктиром – положение искренних выразителей, черным – типичных представителей. Вообразите, если хотите, четыре пушечных залпа, – и это всё.

Гордин что-то такое сделал с фактами (или они что-то сделали с ним: собравшись в огромном количестве, привиделись ему подряд и превратились как бы в воспоминание, как если бы он сам участвовал в заговоре и приходил на площадь, но сумел скрыться), – эти самые факты без малейшей перемены выстроились по смыслу и сами себя рассказали голосами тогдашних людей, на глазах превращаясь в их судьбы.

Скажем прямо: Гордин этих несчастных – декабристов – спас. (И между прочим – хотя это очень существенно – не отрекся от них потом, в пресловутые наши дни.) А как еще это назвать: был столбец фамилий (с датами в скобках) – стали опять лица, характеры, мнения. Реальные люди. Пореальней – да и посимпатичней – многих нынешних.

Правда, я подозреваю, что в книге Гордина они немножко умней, чем были тогда, в 1825-м. Он склонен выводить актеров – идеологами. Вообще почти всегда недооценивает роль глупости, случайности и страстей.

Люди у него живут, как мыслят.

Но будь иначе – кто, кроме сугубых специалистов, стал бы читать его в полном смысле ученый труд про какого-то там князя Дмитрия Голицына. Восемнадцатый век, первая треть – ну кому какое дело, о чем препирались на своем чудовищном воляпюке эти страшные и забавные существа в пудреных париках.

Кто бы поверил, что интеллектуальный уровень дискуссии был повыше, чем на знаменитом Первом съезде народных депутатов СССР, а повестка дня – почти та же самая.

Это очень, очень серьезная вещь – «Меж рабством и свободой». Политический триллер – и политический же катехизис. Тоже и без нее не обойтись.

Ну а в «Право на поединок» возвращаешься, как все равно домой: сплошь знакомые имена. Как будто к вам в руки попал мемуар самого осведомленного из современников Пушкина. Только с так называемым воздухом времени произведен странный и трудный опыт, наподобие физического: воздух удален, перед нами историческое время в чистом виде – вещество, состоящее из человеческих мыслей, в значительной степени – из надежды на другое, на лучшее время, на будущее, а без нее настоящее сворачивается, тускнеет и гаснет, и даже Пушкину не хочется жить.

Про «Крестный путь победителей» скажу только вот что: это превосходный роман. И по-моему, его герой необыкновенно похож на автора.

Казалось бы – что общего? Якова Гордина так и видишь в академической шапочке и в мантии – оксфордской, скажем. Так и слышишь приветственные речи, в которых обязательно его наименуют: последний русский историософ.

И это будет сущая правда. Он добывает из истории – смысл.

Но – не отделяя (может быть, и не отличая) этот смысл от смысла собственной жизни. По роду занятий просветитель, по призванию он – деятель. Не теоретик, а стратег. Хотя полагает главной задачей текущего момента – анализ тактики.

Он написал не четыре книги, а двадцать четыре или даже больше. В этой – будем считать ее двадцать пятой – сходятся основные мотивы всех остальных.

Можно читать ее как конспект исторической концепции. А можно – как политическую программу приличных людей.

Для меня интересней всего было следить за роковой схваткой грамматических наклонений: вроде бы вот-вот сослагательное – несравненно более предпочтительное – прорвется в реальность; но не тут-то было: бессмысленное изъявительное непременно применит какую-нибудь бесчестную уловку и опять сделает его тем, чему не бывать.

Полвека назад в 31-й аудитории филфака был студенческий диспут. Яков Гордин сказал блестящую речь. Я тогда услышал его впервые. Восхитился. Текстом, интонацией, осанкой, повадкой. Он сразу показался мне таким, каким и оказался по ходу дальнейшей жизни: умным, смелым и – тогда еще было это смешное слово – принципиальным.

Так и восхищаюсь с тех пор; привык, знаете ли, за столько лет.

Часть первая. Гибель Пушкина, или Предощущение катастрофы

По общему своему характеру, политическое мировоззрение Пушкина есть консерватизм, сочетающийся однако с напряженным требованием свободного культурного развития, обеспеченного правопорядка и независимости личности, – т. е. в этом смысле проникнутый либерализмом.

С. Франк. Пушкин как политический мыслитель

Что же значит наше старинное дворянство с имениями, уничтоженными бесконечными раздроблениями, с просвещением, с ненавистью противу аристократии и со всеми притязаниями на власть и богатство? Этакой страшной стихии мятежей нет и в Европе. Кто был на площади 14 декабря? Одни дворяне. Сколько же их будет при первом новом возмущении? Не знаю, а кажется много.

Пушкин – великому князю Михаилу Павловичу

Год 1831-й

Когда в глазах такие трагедии, некогда думать о собачьей комедии нашей литературы.

Пушкин – Вяземскому. 1831

Смутное сознание подсказывает мне, что скоро придет человек, который принесет нам истину нашего времени.

Чаадаев – Пушкину. 1831

1

В полдень 25 мая 1831 года Александр Сергеевич Пушкин с супругой въезжали в Царское Село. Петербуржец того времени писал о поездке в императорскую резиденцию:

«По каким прекрасным чугунным мостикам мы теперь едем; дорога как скатерть. Перед нами въезд в Царское Село. Вот множество низеньких домиков в китайском вкусе, один другого милее, и сколько тут мандаринов, змей, драконов из жести… Это Китайская деревня. Направо лежит сад, обширный, величественный, отделенный от дороги широким каналом. Глазам нашим представляется императорский дворец во всем его величии и красоте; это истинно царские чертоги: едешь и ощущаешь какое-то особенное, возвышающее чувство…»

Сидя в коляске рядом с Натальей Николаевной, Пушкин тоже видел все это перед собой. Он тоже испытывал какое-то особенное, возвышающее чувство. Но не от близости императорского дворца.

Он уехал отсюда четырнадцать лет назад. Уехал вольнодумцем, мальчишкой, мечтающим надеть гусарский доломан, готовым каждый день выходить на дуэли, готовым к жестокой войне литературной, готовым безрассудно проповедовать вольность.

Это было время ожиданий и надежд.

И теперь – через четырнадцать лет – он возвращался обратно. Он снова был полон надежд и ожиданий. Но надежды были иные, и ожидания – иные. А главное – иное было время.

2

Время было апокалипсическое.

Чаадаев писал ему: «Посмотрите, друг мой: разве воистину не гибнет мир?»

26 июля 1830 года король Франции Карл X, возмущенный оппозицией Палаты депутатов и большей части прессы, издал шесть антиконституционных ордонансов: «Свобода периодической печати отменяется», «Палата депутатов от департаментов распущена…»

Оппозиционная пресса отреагировала мгновенно и безошибочно. 27 июля в двух газетах появился протест против ордонансов. Третья, наиболее влиятельная газета оппозиции «Глоб» перепечатала текст ордонансов. Редакционная статья, сопровождающая их, начиналась словами: «Преступление исчерпано».

Это был последний выпуск газет при старом порядке. Типографии прекратили работу. Многочисленные рабочие-полиграфисты вышли на улицы. Парижские предприниматели закрыли свои предприятия, обеспечив восстание живой силой.

В тот же день – 27 июля – в Париже начались уличные бои. Среди рабочих было много наполеоновских ветеранов. Драться они умели. Карбонарии занялись организацией боевых отрядов. Общее руководство восстанием взяли на себя студенты Политехнической школы. Регулярные войска перешли в большинстве своем на сторону народа. На третий день единственная опора короля – швейцарская гвардия – была вытеснена из Парижа. Своим главнокомандующим восставшие провозгласили знаменитого генерала Лафайета, героя американской Войны за независимость и Великой революции 1789 года.

Король объявил ордонансы недействительными. Однако было ясно, что к власти ему не вернуться.

После нескольких дней политической борьбы победили сторонники герцога Орлеанского. На французский трон была возведена Орлеанская династия. Новый король поклялся в верности конституционной Хартии (вскоре он начнет нарушать свои клятвы). 12 августа официозная газета писала:

«Сегодня утром король вышел пешком с зонтиком в руке. Он был узнан и окружен толпой; теснимый рукопожатиями и приветствиями, он принужден был вернуться при единодушных криках: “Да здравствует король Филипп”».

25 августа началась революция в Бельгии.

С первых дней французской революции Пушкин напряженно следил за событиями.

Действия короля Карла X, нарушившего законы страны, он осудил решительно. Он считал, что Полиньяка, министра, толкнувшего короля на такой шаг, надо казнить. Конституция не должна нарушаться. Но результаты революции, новый король и поведение публики не вызвали у него восторга.

«Их король с зонтиком под мышкой слишком буржуазен», – писал он. Фраза эта, как мы убедимся, имела для него смысл более глубокий, чем может показаться.

Главным же для него было, что Европа пришла в движение, как в 1789 году. Началось то, что он назвал «судорогами, охватившими Европу». Почва заколебалась.

3

Пушкины поселились в домике царского камердинера Китаева. Сам Китаев умер, и вдова домик сдавала.

Домик был небольшой, но комнат хватало – десять. Да еще открытая веранда и балкон.

Ближайшие планы Пушкина были очень ясны. Он писал Нащокину:

«Вот уже неделя, как я в Царском Селе, а письмо твое получил только третьего дня. Оно было застраховано, и я возился с полицией и почтой… День ото дня ожидаю своего обоза и письма твоего. Я бы переслал Горчакову тотчас мой долг с благодарностию, но принужден был в эти две недели истратить 2000 рублей и потому приостановился. Теперь, кажется, все уладил и стану жить потихоньку без тещи, без экипажа, следственно без больших расходов и без сплетен».

Ему нужна была остановка в жизни, пауза, потому что жизнь начиналась совсем иная и необходимо было неподвижно прислушаться к себе и к миру и принять решения.

Обоз с вещами из Москвы пришел. Впервые Пушкин зажил своим домом. Выглядело это вполне идиллично.

Встав утром, он принимал холодную ванну, пил чай и поднимался в кабинет, в мезонин. Там ему была уже приготовлена банка варенья из крыжовника и стакан ледяной воды. Он работал.

Наталья Николаевна вышивала в гостиной.

Потом они шли гулять.

«Многие ходили нарочно смотреть на Пушкина, как он гулял под руку с женой, обыкновенно около озера. Она бывала в белом платье, в круглой шляпе, и на плечах свитая по-тогдашнему красная шаль».

Вскоре после приезда пришел он в Лицей. Тогдашний лицеист Я. Г. Грот рассказывал:

«Никогда не забуду восторга, с каким мы его приняли. Как всегда водилось, когда приезжал кто-нибудь из наших “дедов”, мы его окружали всем курсом и гурьбой провожали по всему Лицею. Обращение его с нами было совершенно простое, как со старыми знакомыми; на каждый вопрос он отвечал приветливо, с участием расспрашивал о нашем быте, показывал нам свою бывшую комнату и передавал подробности о памятных местах».

Часто он ходил вокруг Лицея один. Ему было горько здесь. Но он не щадил себя.

Полгода назад внезапно умер Дельвиг. Это было накануне свадьбы Пушкина. Сомов, сотрудник Дельвига по «Литературной газете», писал Баратынскому в Москву:

«Приготовьте Пушкина, который, верно, теперь и не чает, что радость его возмутится такой горестью».

Это была одна из тех вестей, которые сразу и объявить человеку страшно. Все близкие к Пушкину люди знали, как любил он Дельвига. И не только по давней дружбе. Дельвиг был человеком редчайшим. Он был умен спокойным, ясным умом, бесконечно добр и безукоризненно благороден. А для Пушкина, зрелого Пушкина, куда как важны были эти качества.

«Что скажу тебе, мой милый? – писал он Плетневу, узнав об этой смерти. – Ужасное известие получил я в воскресенье. На другой день оно подтвердилось… Вечером получил твое письмо. Грустно, тоска. Вот первая смерть, мною оплаканная. Карамзин под конец был мне чужд, я глубоко сожалел о нем как русский, но никто на свете не был мне ближе Дельвига. Из всех связей детства он один оставался на виду – около него собиралась наша бедная кучка. Без него мы точно осиротели. Считай по пальцам; сколько нас? ты, я, Баратынский, вот и все. Вчера провел я день с Нащокиным, который сильно поражен его смертию, – говорили о нем, называя его покойник Дельвиг, и этот эпитет был столь же странен, как и страшен. Нечего делать! согласимся. Покойник Дельвиг. Быть так. Баратынский болен с огорчения. Меня не так-то легко с ног свалить. Будь здрав – и постараемся быть живы».

Его не так-то легко было с ног свалить. Не свалила же его судьба Пущина и Кюхельбекера, о которых думал он, глядя на лицейские стены. Их страдания, их крестный путь, наконец, просто отсутствие их играли для него особую роль – до конца жизни.

Но он знал, что надо жить и делать свое дело. Его нелегко было с ног свалить. Он умел справляться с несчастьями. Встречавшие его в то время видели бодрость и спокойствие.

«27 июля, в 7-м часу вечера, я шел к знакомому, жившему во дворце. Я шел парком. Не сделал я двадцати шагов, как вышел из-за деревьев на ту же дорогу человек среднего роста, с толстой палкой в руке. Он шел мне навстречу скоро, большими шагами. Хотя он был еще далеко от меня, но по походке и бакенбардам нетрудно было узнать в нем Александра Сергеевича. Я решился подойти к нему. За несколько шагов, сняв фуражку, я сказал ему взволнованным голосом: “Извините, что я вас останавливаю, Александр Сергеевич, но я внук вам по Лицею и желаю вам представиться”. “Очень рад, отвечал он, улыбнувшись, и взяв меня за руку, очень рад”. Непритворное радушие было видно в его улыбке и глазах… При всей своей славе Александр Сергеевич был удивительно прост в обхождении. Гордости, важности, резкого тона не было в нем и тени, оттого и нельзя было не полюбить его искренно с первой же минуты… Многие расставленные по саду часовые ему вытягивались, и если он замечал их, то кивал им головою. Когда я спросил: “Отчего они ему вытягиваются?”, то он отвечал: “Право, не знаю; разве потому, что я с палкой”».

Итак, жили тихо. Ели однообразно, но вкусно. На обед обычно подавали «зеленый суп с крутыми яйцами, рубленые большие котлеты со шпинатом или щавелем и на десерт паренье из белого крыжовника».

Пушкин повторял слова Шатобриана: «Если бы я мог еще верить в счастие, я бы искал его в монотонности житейских привычек». Монотонность житейских привычек, добропорядочность и прочность семейного дома пытался он противопоставить потопу жестокой стихии, окружавшей Россию, Петербург, Царское Село, подступавшей к его душе и уму.

4

17 ноября 1830 года в польской армии, которую император Николай намеревался отправить во Францию для усмирения революции, началось восстание.

Для Пушкина это было делом еще более серьезным, чем французская революция. Трещины, побежавшие по миру, гибель которого предвидел Чаадаев, пересекли границы Российской империи. Все свое сложное и мучительное отношение к происходящему он изложил на полстранице в письме к Вяземскому. Под вопросом оказалось само существование самодержавной империи. А существование единой и мощной империи было теперь связано в сознании Пушкина с тем великим будущим России, о котором он непрестанно думал в это время и которому собирался способствовать…

С петровских времен существовала идея объединения славян вокруг России. Идея эта стала особенно популярна в начале XIX века. Ее сторонником был Державин.

Первый директор Лицея Василий Федорович Малиновский, человек, которого Пушкин уважал, крупный политический мыслитель, разработал план создания единой славянской державы. Она должна была объединить Россию, воссоединенную Польшу и балканских славян, освобожденных от власти Турции и Австрии.

В первую половину царствования Александра I проекты такого рода занимали серьезное место во внешнеполитических планах русского правительства и вызывали безусловную поддержку общества. «Славянская держава» могла – по убеждению русских патриотов – укротить любого завоевателя. В тот момент речь шла, естественно, о Наполеоне.

Идея эта неизбежно носила в себе революционное зерно – ведь для освобождения угнетенных славян требовалось их восстание. И для передовых русских политиков это движение, естественно, связано было с греческим восстанием, столь волновавшим Пушкина и декабристов.

В двадцатые годы, во время пребывания Пушкина на юге, зародилось революционное Общество соединенных славян. Его конечной целью было сплочение славянских народов вокруг свободной России…

И теперь – в 1831 году – Пушкин решил для себя, что победа восставшей Польши, отпадение ее, окажется чреватым слишком тяжкими последствиями для России и славянства.

Это была традиция декабристского патриотизма.

Спокойной жизни, спокойной работы, спокойных раздумий не получалось. Царскосельские парки, жестяные мандарины и драконы, свой удобный, устроенный дом – все это было идиллическим фоном для мучительных размышлений.

Катастрофические толчки почвы нарастали, пока не поставили империю на край гибели. Так думали современники. Так думал царь.

5

19 июня 1831 года молодой литератор Никитенко занес в свои дневник:

«Наконец холера со всеми своими ужасами явилась и в Петербурге. Повсюду берутся строгие меры предосторожности. Город в тоске. Почти все сообщения прерваны. Люди выходят из домов только по крайней необходимости или по должности».

20 июня:

«В городе недовольны распоряжениями правительства… Лазареты устроены так, что они составляют переходное место из дома в могилу… Присмотр за больными нерадивый. Естественно, что бедные люди считают себя погибшими, лишь только заходит речь о помещении их в больницу. Между тем туда забирают без разбора больных холерою и не холерою, а иногда просто пьяных из черни, кладут их вместе. Больные обыкновенными болезнями заражаются от холерных и умирают наравне с ними. Полиция наша, и всегда отличающаяся дерзостью и вымогательствами, вместо усердия и деятельности в эту плачевную эпоху только усугубила свои пороки. Нет никого, кто одушевил бы народ и возбудил в нем доверие к правительству. От этого в разных частях города уже начинаются волнения. Народ ропщет и по обыкновению верит разным нелепым слухам, как, например, будто доктора отравляют больных, будто вовсе нет холеры, но ее выдумали злонамеренные люди для своих целей и т. п. Кричат против немцев лекарей и поляков, грозят их перебить».

Царское Село оказалось отрезанным от мира карантинами.

Трудно было сохранять душевное спокойствие. Осень прошлого года, болдинское сидение, собственный «пир во время чумы» стали приходить на память. Письма Пушкина той поры полны беспокойства.

Между тем в Петербурге произошел бунт. Было убито несколько ни в чем не повинных лекарей. Император личным появлением слабый этот бунт усмирил. Да это был и не столько бунт, сколько вспышка отчаяния подавленных наступлением непонятного зла людей.

Волнения были и вокруг Петербурга.

Пушкин чувствовал, что можно ожидать худого. Он понимал неустойчивость положения. Недаром писал он за полгода до того:

«Россия нуждается в покое. Я только что проехал по ней… Народ изнурен и раздражен».

Он не ошибался.

Холерные дела, достаточно неприятные сами по себе, стали поводом к мятежу, какого Россия не видела со времен Пугачева.

Кто не знает, что в 1831 году было восстание в военных поселениях. Но мало кто представляет себе истинный масштаб этого восстания и ужас, в который оно привело власть, и воздействие, которое оно оказало на умы людей думающих.

Военные поселения, в том виде, в каком существовали они при Пушкине, были задуманы и организованы Александром I и Аракчеевым с одной достаточно простой мыслью. Мысль эта выглядела так. Россия должна блюсти порядок в Европе. Для этого нужна большая армия. Большая армия стоит дорого. Следовательно, нужно, чтобы часть армии одновременно занималась и крестьянским трудом.

Выполнение этого плана шло с двух сторон. С одной стороны, некоторые армейские части были поселены в деревнях и как бы посажены на землю. С другой стороны – большое количество государственных крестьян было как бы превращено в солдат, занимающихся и хлебопашеством. Через несколько поколений, по мысли организаторов, военные поселения должны были дать России значительную резервную армию, обученную и ничего государству не стоящую.

А что получилось в действительности?

«Все, что составляет наружность, пленяет глаз до восхищения; все, что составляет внутренность, говорит о беспорядке. Чистота и опрятность есть первая добродетель в этом поселении. Но представьте дом, в котором мерзнут люди и пища; представьте сжатое помещение – смешение полов без разделения; представьте, что корова содержится как ружье, а корм в поле получается за 12 верст; что капитальные леса сожжены, а на строение покупаются новые из Порхова, с тягчайшей доставкою; что для сохранения одного деревца употреблена сажень дров для обстановки его клеткою, и тогда получите вы понятие о государственной экономии. Но при этом не забудьте, что поселянин имеет землю по названию; а общий образ его жизни – ученье и ружье. Притом от худого расчета или оттого, что корова в два оборота делает в день 48 верст для пастбища, всякий год падало от 1 000 до 2 000 коров в полку, чем лишали себя позема и хлебородия, и казна всякий год покупала новых коров… В больнице полы доведены до паркетов, и больные не смели прикоснуться к ним, чтобы не замарать; у каждого поселенного полка была мебель, но она хранилась как драгоценность, на ней никто не смел сидеть».

Это написал не какой-нибудь маркиз де Кюстин, французский критикан. Это написал генерал-майор русской службы Маевский, начальник старорусских военных поселений.

Жизнь в военных поселениях была настолько страшна и бессмысленна, что прежнее крестьянское бытие, тоже отнюдь не райское, вспоминалось как предел благоденствия.

«Всех жителей одели в солдатские мундиры, расписали по ростам; во всяком селении взяли гумно, начали их в нем приучать ворочаться налево и направо, ходить в ногу, топать каблуками, выпрямляться, носить тесак; даже до такой степени заботились, что в тех гумнах не поленились выстроить печки, дабы поселяне и в зимние дни навещали манеж, маршировали в нем и слушали команду горластого капрала, для их столь особенного счастья».

Это свидетельство тоже не какого-нибудь постороннего злопыхателя, а управляющего Высоцкой волостью поселений капитана Мартоса.

Всем здравомыслящим людям было ясно, что идея поселений провалилась по всем статьям. Однако поселения существовали, и конца им не было видно.

Если «корову содержать как ружье», она, бедная, сдохнет безропотно, и все тут. Но если в том качестве содержать человека, то он рано или поздно может и взбунтоваться.

В 1830–31 годах военные поселения были готовы к взрыву. И только николаевское правительство, с его удивительной смесью самоуверенности и трусости, подозрительности и слепоты, этого не понимало.

Нужен был повод. Его дала холера.

Слухи о том, что под видом холеры начальство травит народ, ходили, разумеется, не только в Петербурге и Москве. На раздраженных, озлобленных военных поселенцев они действовали особенно сильно.

Уже после подавления восстания в рапорте следственной комиссии было сказано:

«Единственным поводом к возникшим в городе Старой Руссе и в округах военного поселения гренадерского корпуса беспорядкам послужили распространившиеся нелепые слухи, что относимая к появлению болезни холера смертность происходит от отравы и что начальники состоят в заговоре истребить посредством оной нижний класс народа, выдумав существование холеры для прикрытия своих замыслов ‹…› Еще 8 июля один господский мальчик, который, идя по улице, завязывал в узелок платка соль, своевольно схвачен был чернью по подозрению, что рассыпает яд. Хотя на сей раз освидетельствованием оной соли выведены были жители из заблуждения, однако же 10 июля снова оказалось подобное самоуправство; Киевского гренадерского полка подпоручик Ашенбреннер, прохаживавшийся за городом, был остановлен мещанами тоже по подозрению, что он шпион и для того ходит близ реки, чтобы отравить ее ядом. Наконец, 11 июля, по пробитии вечерней зори, нижние чины военно-рабочего № 10 батальона схватили около своих бивуак, находящихся близ Старой Руссы, проходившего по большой Крестецкой дороге для прогулки Киевского же гренадерского полка капитана Шаховского, подозревая его в рассыпке яда, избили и связали его, после чего, вышед из повиновения к начальству, вооружились кольями и бросились с неистовым криком в город… Поднялся весь город, все улицы стали наполняться чернью, которая, питая в разгоряченном своем воображении мысль об отраве и узнав о приближении людей 10-го рабочего батальона, бросилась для соединения с ними; после того, видя безначалие, мятежники в совокупности предались неистовствам всякого рода, начав оные убийством вышедшего для убеждения их генерал-майора Мевеса, городского лекаря Вейгнера, и отысканию в саду полицмейстера Манджоса. Далее, разбив дома чиновников, подозреваемых в заговоре, и городскую аптеку, нанесли жестокие побои некоторым полицейским чиновникам…»

Затем события стали развиваться столь стремительно, что вести, посылаемые местным, уцелевшим еще начальством в Петербург, неизменно запаздывали. Хотя Петербург был совсем недалеко.

Ситуация менялась ежедневно и только в худшую сторону. Один за другим восставали поселенные полки. Регулярные части, расположенные в округах, переходили на сторону мятежников.

16 июля началось восстание в Новгородских поселениях. 17 июля солдаты 5-го и 6-го военно-рабочих батальонов вместе с крестьянами «сделали нападение на лагерь поселенного гренадерского корпуса, причем умерщвлены в истязаниях полковник Нейман и майор Маковский». Короче говоря, гренадеры поддержали восставших. 21 июля командовавший 2-й гренадерской дивизией генерал-майор Леонтьев, прибывший в Старую Руссу для подавления мятежа с двумя батальонами пехоты и артиллерией, был убит. Его солдаты перешли на сторону мятежников.

Десятки тысяч восставших, среди которых было много обученных и вооруженных солдат, стояли не где-нибудь в оренбургской степи или на Волге, а в нескольких переходах от Петербурга. Русская армия и большая часть гвардии находились на западном театре военных действий.

Оставить без всякой защиты Петербург тоже было невозможно, ибо вокруг него все время вспыхивали холерные бунты, грозившие перейти в мятеж.

Сил для карательных операций у правительства не было.

Положение получалось отчаянное.

Члены следственной комиссии искренне заблуждались, считая, что все дело в нелепых слухах об отраве. 19 июля – в самый разгар мятежа – у подполковника Панаева произошел такой разговор со стариком, которого уважали поселяне:

– Послушай, старик, – сказал Панаев, – ты человек умный и можешь рассудить, как можно отравить всех. Поди ты и растолкуй им, они тебе более поверят.

– Что тут говорить, – отвечал старик. – Для дураков яд да холера; а нам надобно, чтоб вашего дворянского козьего племени не было.

Император Николай в такие моменты проявлял тонкое понимание ситуации. Он писал 18 июля:

«Бунт в Новгороде важнее, чем бунт в Литве, ибо последствия могут быть страшные. Не дай и сохрани нас от того милосердный бог, но я крайне беспокоюсь».

Происходило самое страшное – войска братались с мятежниками. Со дня на день полки 1-й и 2-й гренадерских дивизий, поддержанные чернью, могли выступить на Петербург.

6

Двор переехал в Царское Село в начале июля. А с двором – дороговизна и сплетни, слухи и достоверные известия. Последнее было важно.

Приехали с двором Жуковский, воспитатель наследника, и «черноокая Россетти», фрейлина. От них и шли достоверные известия.

Однако первое время после начала мятежа в поселениях неясно еще было, что там происходит. Николай, очевидно, делился сведениями с очень ограниченным кругом.

Около 16 июля Пушкин писал Плетневу:

«У нас в Царском Селе все суетится, ликует, ждут разрешения царицы; ждут добрых вестей от Паскевича; ждут прекращения холеры».

Но 21 июля тон меняется:

«В Царском Селе также все тихо; но около такая каша, что боже упаси».

Это – Нащокину, с которым в политические разговоры Пушкин обычно не очень входил.

Но 3 августа он написал Вяземскому:

«…ты верно слышал о возмущениях Новогородских и Старой Руси. Ужасы. Более ста человек генералов, полковников и офицеров перерезаны в Новогородских поселениях со всеми утончениями злобы. Бунтовщики их секли, били по щекам, издевались над ними, разграбили дома, изнасильничали жен; 15 лекарей убито; спасся один при помощи больных, лежащих в лазарете; убив всех своих начальников, бунтовщики выбрали себе других – из инженеров и коммуникационных ‹…› Но бунт Старо-Русский еще не прекращен. Военные чиновники не смеют еще показаться на улицах. Там четверили одного генерала, зарывали живых и проч. Действовали мужики, которым полки выдали своих начальников. – Плохо, Ваше сиятельство. Когда в глазах такие трагедии, некогда думать о собачьей комедии нашей литературы».

Ему было тяжело.

Он прекрасно понимал причины мятежа и причины его жестокости.

Но жестокость, бессмысленная жестокость, приводила его в отчаяние. И еще одно – бесплодность мятежа.

В начале августа он уже знал, что мятеж кончается. В тревоге пережил он страшные июльские дни, когда неясно было – пойдут бунтовщики на Петербург или нет. Они не пошли. Они попусту теряли время. И потеряли все. Правительству удалось хитростью вывести из округов регулярные части. Удалось собрать военную силу. Поселенцы, оставшись одни, без сочувствующих гренадер, упали духом. Их хватали, заковывали.

Пушкина угнетала бессмысленность происходящего. За жестокостью мятежа следовало изуверское возмездие.

«Когда привели на плац первую партию, то их невозможно было узнать; до того они были исхудалы, печальны и обросли, что не походили на людей… Для большей безопасности кругом плац-парада гарцевали два эскадрона драгун. Вскоре приехал генерал Данилов, назначенный для наблюдения за порядком во время экзекуции. Поздоровавшись с полубаталионом Астраханского полка, он начал говорить солдатам, что когда придет время наказывать бунтовщиков-поселян, то не щадить их, – ибо кто окажет им малейшую снисходительность, того он сочтет за пособника и ослушника воли начальства, а следовательно, за такого же бунтовщика, как и поселяне… “Стегать их, шельмецов, без милосердия, по чему ни попало”, – прибавил он. Затем, обратившись к поселенному батальону, собранному для присутствия на экзекуции, сказал: “Ну, что, разбойники? Что наделали? Вот теперь любуйтесь, как будут потчевать вашу братию…” Страшная была картина: стон и плач несчастных, топот конницы, лязг кандалов и барабанный душу раздирающий бой – все это перемешалось и носилось в воздухе. Наказание было настолько невыносимым, что вряд ли из 60 человек осталось 10 в живых. Многих лишившихся чувств волокли и все-таки нещадно били. Были случаи, что у двоих или троих выпали внутренности… У некоторых несчастных, как, например, у поселянина Егора Степанова, выхлестнули глаз и так водили, а глаз болтался; Морозова, который писал прошение от имени поселян, били нещадно. Несмотря на ето коренастую фигуру, высокий рост, он не вытерпел наказания, потому что его наказывали так: бьют до тех пор, пока не обломают палок, потом поведут опять, и снова остановят, пока не обломают палок. Ему пробили бок, и он тут же в строю скончался…»

Это страшно читать. Но надо знать это. Ибо Пушкин тоже это знал. Он знал, где и в какое время живет.

Империя была на краю гибели. «Восстань, пророк, и виждь, и внемли…» – писал он некогда. Теперь эта формула приобретала новый смысл.

За два года до этого Пушкин писал о Грибоедове:

«Нет ничего завиднее последних годов бурной его жизни».

Последние годы жизни Грибоедов был крупным дипломатом, влияющим на судьбы государств. Пушкин завидовал Грибоедову – государственному деятелю.

7

Уже много лет он думал о своем издании – журнале, альманахе. Он все время – из всех своих ссылок – писал об этом друзьям.

«Литературная газета», которую в тридцатом году издавали Дельвиг и Сомов, была все же не совсем своя. Разумеется, он мог напечатать там что хотел. Но он все время был в отъездах – сватовство, Болдино, женитьба. Да и газета была всего лишь – «литературная». Ему и тогда этого казалось мало, а теперь и подавно.

Еще из Москвы – в марте – он писал Плетневу:

«Я не прочь издавать с тобой последние Северные Цветы. Но затеваю и другое, о котором также переговорим».

Через две недели – опять же Плетневу:

«Мне кажется, что если все мы будем в кучке, то литература не может не согреться и чего-нибудь да не произвести: альманаха, журнала, чего доброго и газеты!»

Вот оно – таинственное «другое» из первого письма. Мысль о газете. Об издании мобильном, многотиражном. Но не только в тираже и мобильности дело. Он хотел газету политическую.

8 июня Пушкин получил письмо от управляющего III отделением (то есть начальника тайной полиции) Фон-Фока.

«Милостивый государь! Будучи бесконечно польщен доверием, которым Вы изволили меня почтить, я прошу Вас принять выражение моей столь же искренней, как и чувствительной благодарности. Позвольте, однако, милостивый государь, возвращая Вам черновик прошения, который Вы имели любезность мне сообщить, – заверить Вас с присущей мне откровенностью, что я далек от того, чтобы покровительствовать одному какому-нибудь литератору, кто бы он ни был, за счет его собратьев. К сожалению, встречаются люди до чрезвычайности склонные к тому, чтобы изображать в дурном свете самые невинные обстоятельства. Вот почему мне приписали влияние, которым я никогда не пользовался и которое было бы совершенно противоположно моим принципам. Я знаю издателей “Северной Пчелы” лучше других по прежним, чисто светским отношениям; это единственные литераторы, которые иногда навещают меня и с которыми я иногда обмениваюсь литературными мнениями, не всегда, впрочем, становясь на их сторону. Таким образом, пристрастие к этим господам мне приписывают совершенно безосновательно и даже не без зложелательства. Что касается политических статей, которые я им изредка посылаю для напечатания в их газете, то я делаю это по обязанностям службы, по поручению генерала Бенкендорфа, который обычно скрепляет их своей подписью. По этой самой причине осмеливаюсь думать, что Вы, быть может, хорошо бы сделали, обратившись с Вашим проэктом к генералу Бенкендорфу, который неоднократно давал явные доказательства особой к Вам благосклонности».

По содержанию этого иезуитского послания можно понять, о чем писал Пушкин к столь беспристрастному и откровенному полицейскому деятелю. Очевидно, он посылал Фон-Фоку ходатайство о разрешении издавать «политический журнал». Черновик этого документа написан был еще в 1830 году. Но теперь Пушкин решил, что пришла пора действовать.

Он послал письмо именно Фон-Фоку, а не Бенкендорфу, потому что Фон-Фока считал человеком благородным, а Бенкендорф – это было известно – покровительствовал Булгарину и его «Северной пчеле». Очевидно, в сопроводительном письме Пушкин намекнул на покровительство властей издателям «Пчелы». И хитрый Фон-Фок поспешил этот очевидный факт опровергнуть. И направить Пушкина к Бенкендорфу.

Все пути вели в штаб корпуса жандармов, к бледному голубоглазому генералу, который ненавидел литературу вообще, а Пушкина в особенности. И не просто ненавидел, но и презирал, как человека неосновательного, неблагодарного, которому вскружила голову искусственно раздутая слава.

Около 20 июля, когда в Царское Село стали доходить известия о серьезности событий в поселениях, Пушкин послал Бенкендорфу письмо:

«Если государю императору угодно будет употребить перо мое, то буду стараться с точностью и усердием исполнять волю его величества и готов служить ему по мере моих способностей. В России периодические издания не суть представители различных политических партий (которых у нас не существует), и правительству нет надобности иметь свой официальный журнал; но тем не менее общее мнение имеет нужду быть управляемо. С радостию взялся бы я за редакцию политического и литературного журнала, т. е. такого, в коем печатались бы политические и заграничные новости. Около него соединил бы я писателей с дарованиями и таким образом приблизил бы к правительству людей полезных, которые все еще дичатся, напрасно полагая его неприязненным к просвещению».

В прошении, посланном Фон-Фоку, он мотивировал свое желание издавать именно политическую газету (под словом журнал тут надо понимать именно частое периодическое издание, он и «Северную пчелу» иногда называл журналом) очень правдоподобно: коммерчески. Газета с политическими известиями может собрать большой тираж и, стало быть, принести много денег. Газета с большим тиражом может успешно рекламировать книги издателя и его друзей и противостоять в этом смысле «Северной пчеле».

Все достаточно мелко, а потому должно было убеждать.

Но те, от кого зависела судьба будущего издания, поняли, что дело не только и не столько в меркантильных соображениях. Они догадывались, для чего нужна Пушкину газета с ее тысячными тиражами.

Слухи о пушкинском предприятии пошли широко.

И вскоре он получил любопытнейшее письмо от своего старого арзамасского знакомца Филиппа Филипповича Вигеля, человека умного, проницательного, злого, циничного, вполне реакционера.

«Проэкт политико-литературного журнала восхитителен; я им очень занят; я искал и, кажется, нашел обеспеченный и в то же время порядочный способ его исполнения. Вы знакомы с Уваровым, бывшим членом Арзамаса. Хотя он и не в особенно хороших отношениях с моим начальством, но благорасположен ко мне и в хороших отношениях с генералом Бенкендорфом. Ваш проэкт сообщен ему, – он им доволен, он его одобряет, он им увлекается и, если Вы хотите, он поговорит с Бенкендорфом.

Повторяю, Вы знаете Уварова, знаете, что это придворный, раздраженный своими неудачами, но не настолько злопамятный, чтобы отказаться от хорошего места, которое бы ему предложили. Это человек умный, пресыщенный умственными наслаждениями, но всегда готовый снова начать литературную и ученую карьеру; в конце концов это добрый малый, но малый тщеславный, досадующий в нетерпении на то, что не достиг ни на одном из двух им выбранных путей того уважения и той власти, на которую он рассчитывал. Теперь он выбрал третий путь – разбогатеть и встретил на нем еще больше препятствий. По-моему, он сильно изменился и сделался гораздо любезнее, чем был раньше; все зло происходит от того, что он сначала вступил на путь славы, потом на путь почестей, приняв их один за другой, и окончательно смешал их. Это ошибка, но его старые друзья были слишком взыскательны. Я бы сказал, даже несправедливы к нему, они предполагали в нем, не знаю почему, твердость стоика, душу римлянина; когда они увидели, что обманулись, они отреклись от него, как от перебежчика или клятвопреступника. Несмотря на все мое уважение, на всю мою уступчивость к ним, я не нахожу его таким виноватым; моя вежливость, мое благорасположение оплачиваются тою же монетою. За мысль Вашего проэкта он ухватился с жаром, с юношеским увлечением. Он обещает, он клянется помогать его исполнению. С того момента как он узнал, что у вас добрые принципы, он готов обожать Ваш талант, которому до сих пор только удивлялся. По своему нетерпению, он хотел бы Вас видеть почетным членом своей Академии паук. Первое свободное место в Российской Академии Шишкова должно быть Вам назначено, Вам оставлено. Как поэту, Вам не нужно служить, но почему бы Вам не сделаться придворным? Если лавровый венок украшает чело сына Аполлона, почему камергерскому ключу не украсить зад потомка древнего благородного рода? Конечно, все это только предначертания счастия и славы для того, кто не довольствуется только прославлением своей родины, но хочет служить ей своим пером. От Вас только зависит иметь горячих и ревностных сторонников».

Богатое это письмо, если внимательно его читать. А Пушкин читал его весьма внимательно. Он хорошо знал Вигеля и знал, что тот не станет зря выводить такое количество многозначительных фраз.

В начале письма помещена была приманка, наживка. Обещание выхлопотать политическую газету. Стало быть, и Вигель и те, кто стоял за ним, знали, как нужна она Пушкину. Затем начиналась откровенная торговля. Проницательный и ехидный Вигель не случайно так подробно расписывал прискорбный путь Уварова. Все здесь имело двойной смысл. Ведь и Пушкин шел по пути славы, прежде чем его стали обвинять в тщеславии и стремлении заслужить благоволение двора. И слова о том, что-де «старые друзья были слишком взыскательны», конечно, с одной стороны, относились к Уварову, но с другой – разве старые друзья не порицали еще недавно Пушкина за «Стансы» Николаю? Разве не смотрели на него как на перебежчика? Разве не вынужден был он, Пушкин, оправдываться, писать новые «Стансы»?

Письмо построено безукоризненно: приманка, разъяснение, что терять ему, собственно, нечего – он все равно «перебежчик», далее – посулы: место в Академии, камергерский ключ. Что до ключа, то еще в тридцатом году ходили слухи о пожаловании его Пушкину. И наконец, предупреждение, почти угроза – разумеется, все эти блага для того, кто не просто стихи сочиняет, но… служит своим пером. «Только от Вас зависит иметь горячих и ревностных…»

И важен тон письма – этот восторг ренегатов, получивших надежду на совращение еще одного порядочного человека. И не кого-нибудь – Пушкина. Это восторг от предвкушения удачного союза. Именно здесь зерно будущей смертельной вражды Пушкина и Уварова. Обманутые ожидания рождают особенно постоянную и едкую ненависть.

На союз с Уваровым Пушкин пойти не мог. Ни сейчас, ни позже. Тому были свои важные причины.

Пушкин понимал, что, если он хочет получить газету, он должен убедить правительство в своей лояльности. Он и в самом деле был в тот момент лоялен. Он только считал себя куда умнее правительства. Но это нужно было скрывать до поры до времени. И обещать «с точностью и усердием исполнять волю его величества». Нужно было перехитрить Николая в конечном счете для блага России и самого же Николая.

Без газеты политической было не обойтись. Только она могла быть кафедрой для проповеди. Для поучения и правительства, и общества. Нужно было получить эту газету. Но не любой ценой. Не союзом с Уваровым.

Он ждал ответа от Бенкендорфа.

8

Чем занимался он в это время? Он занимался историей.

История интересовала его давно. Со времен его молодости. Но тогда и позже – в Михайловском – интерес этот не имел значения самостоятельного. Изучив историю Смутного времени, он написал «Годунова». Когда он писал «Годунова», ему было равно важно показать отношения народа и власти и утвердить новый тип драмы. Утвердить в российской словесности опыт Шекспира. Когда он писал «Полтаву», ему равно важно было изобразить роковую баталию под Полтавой и роковую любовь Марии к Мазепе, убийце ее отца. Движение литературы и движения страстей человека частного занимали его ум.

Теперь было не то. «Собачья комедия литературы» и суета страстей человеческих отступили перед великой драмой мировой истории, которая вошла в его ум и душу.

30 мая 1831 года, сидя в своем кабинете в домике вдовы Китаевой, куда в незашторенные как всегда окна било солнце, отхлебнув ледяной воды из стакана и проглотив ложечку крыжовенного варенья, он написал на плотном листе хорошей бумаги, которую он любил:

«Прежде, нежели приступим к описанию преоборота, ниспровергшего во Франции все до него существовавшие постановления, должно сказать, каковы были сии постановления».

Он начал писать историю Великой французской революции. Он начал писать ее, когда во Франции вновь стало неспокойно. Приближались парламентские выборы. В газетах шла резкая полемика. Должна была определиться судьба Франции.

Он начал писать ее, когда устои империи колебались.

Он начал писать ее, когда холера ходила по России, убивая и ожесточая людей.

Он начал писать ее как ученый. Он ненавидел дилетантизм. Он говорил:

«В наше время главный недостаток, отзывающийся почти во всех ученых произведениях, есть отсутствие труда. Редко случается критике указать на плоды долгих изучений и терпеливых изысканий».

Он задумал труд огромного масштаба. О масштабе этом дает представление план:

«1

Феодальное правление.

Его основание.

Большие лены. Малые лены. Вассалы. Народ. Духовенство. Избирали предводителя. Все владение имело общую долю в добыче.

Сношения.

Короля с владельцами, владельцев между собою, владельцев с вассалами, вассалов между собою.

Национальное собрание. Война и обязательства в отношении короля. Обязательства в отношении вассалов. Правосудие, обычай, законы, привилегии. Независимость, покровительство.

Права владельцев.

Изб. королей, судили, распри, выбивали монету, вели войну между собою, обязанность нести службу по определенным дням.

Упадок феодализма.

Крестовые походы, Людовик Святой. Папы. Филипп Красивый. Генеральные Штаты. Парламенты.

2

Феодальное правление, основанное на праве завоевания. Что были предводители. Что был народ. Короли. Телохранители. Продажа должностей. Ришелье. Споры аристократии с парламентами. Уничтожение феодализма. Людовик XIV».

Это план пролога к истории Великой революции. Пролог должен был охватить все Средневековье с его сложнейшими проблемами.

Он начал этот труд с ясным сознанием задачи. Научная подробная история революции была необходима, чтобы понять современность и объяснить ее русским современникам. Понять судьбы нынешней России можно было только среди судеб европейских государств.

Вскоре после начала работы Пушкин писал Елизавете Михайловне Хитрово:

«Я предпринял обзор Французской революции. Если это возможно, умоляю Вас прислать мне Тьера и Минье. Оба эти труда запрещены. Здесь у меня только “Мемуары, относящиеся к революции”».

На письменном столе возле банки с вареньем начали расти книжные вавилоны.

Он работал.

Но события не ждали выполнения замыслов. Они обгоняли и меняли их.

Восставшая Польша требовала Украины. И он, прервав свой труд о Франции, принялся за историю Украины, задуманную еще во времена «Полтавы». Надо было показать, что Украина – неотделимая часть России. Но это был только повод. Его интересовал процесс возникновения империи. А присоединение Украины было одним из важнейших моментов этого процесса. Однако и Украиной ему не пришлось долго заниматься.

Восстали военные поселения. Сама исконная Россия требовала объяснений, а стало быть, изучения. Надо было понять ее дух и движение с самых первых времен.

Французские книги вернулись на полки. За ними последовали «История Малой России» Бантыша-Каменского и «История Руссов», которыми он пользовался для украинских дел.

Он начал составлять план истории России с киевских времен. Набросал несколько отрывков – о стрелецком войске Грозного, о происхождении Романовых.

Казалось – он мечется, не может найти точки, с которой должно начать, не может выбрать тему. А между тем в уме его уже созревал замысел, который станет главным его делом – до смерти.

9

В марте 1830 года Пушкин писал Вяземскому: «Я думаю пуститься в политическую прозу». Политическая проза – это не стихи на политические темы, которые можно писать время от времени. Это – особая сфера деятельности. Он решился войти в эту сферу.

Он думал об этом и мысли свои записывал кратко, но выразительно. Лапидарность его заметок – равно как и прозы – соответствовала точности и ясности его мысли.

«Невежество русских бар. Между тем как мемуары, политические произведения, романы – Наполеон газетчик, Каннинг поэт, Брум, депутаты, пэры, женщины. У нас баре не умеют писать».

Русские баре невежественны. Между тем именно они – русское дворянство – должны заниматься политической деятельностью. На Западе политические деятели – люди не только образованные, но и обладающие талантом писателей. Каннинг-поэт был руководителем английской политики в двадцатых годах. На Западе политический деятель оставляет после себя мемуары, он пишет книги о политике, он может написать роман. Бенжамен Констан, Шатобриан – парламентарии, государственные люди. А русский барин не всегда грамоте толком обучен.

«Русские великие люди» александровского и николаевского царствования вообще мало его устраивали. Через несколько лет он скажет в одной из заметок:

«Зачем ничтожных героев. Что делать. Я видел Ипсиланти, Паскевича, Ермолова».

Ипсиланти, русский генерал, попытавшийся возглавить греческое восстание 1820 года, был кумиром молодежи в начале двадцатых годов. Паскевич был наиболее удачливым полководцем нынешнего царствования. Ермолов, надежда декабристов, популярнейший генерал, преследуемый Николаем. Все они вызывают в Пушкине презрение. Ермолова он как-то назвал «великим шарлатаном». В них нет основательности политической, широты, европейской просвещенности. Они не могут спасти Россию.

Парламентские успехи Шатобриана и Констана, публицистика Наполеона и стихи Каннинга были серьезным аргументом в пользу его решения заняться политикой профессионально.

Прежде всего нужна была программа.

Этим он и занимался начиная с тридцать первого года, собирая и систематизируя соображения. И те, что были раньше, и те, что рождались теперь.

В первую очередь надо было уточнить – чего же он хочет.

Он был уверен, что политическая свобода России «неразлучна с освобождением крестьян». А потому необходимо было отменить крепостное право.

Он был уверен, что одно из верных оснований благоденствия государства – есть равенство граждан перед законом. Потому необходимо было укрепить в России законность – как для последнего простолюдина, так и для царя.

Его очень заботило также положение личности. Через несколько лет он скажет в крайнем раздражении:

«Без политической свободы жить очень можно; без семейственной неприкосновенности не возможно: каторга не в пример лучше».

Парламентские заявления Бенжамена Констана о личной неприкосновенности гражданина были ему куда как понятны.

Российское самодержавие было – вне зависимости от личности монарха – чистейшим деспотизмом. При добром царе деспотизм этот был терпим, при злом – превращался в невыносимый гнет. М-м Сталь говорила шутя, что русское государственное устройство это самовластие, ограниченное удавкой, – речь шла о смерти Павла. Но тем, кто жил в России, было не до шуток. Пушкин полагал, что самодержавие надо ограничить более надежным и цивилизованным средством, чем удавка. И сделать это следовало без насильственных переворотов. В 1831 году он записал:

«Устойчивость – первое условие общественного благополучия. Как она согласуется с непрерывным усовершенствованием».

Как согласовать устойчивость государственной системы с ее реформированием, ему еще было не совсем ясно. Но что надо идти по пути реформ, а не переворотов – в этом он был убежден.

Для того чтобы проводить реформы, нужна была сила, которая бы этим занималась.

Самой реальной силой было правительство. «Правительство действует или намерено действовать в смысле европейского просвещения», – писал он Вяземскому в начале 1830 года. В 1826 году Николай создал секретный комитет во главе с графом Кочубеем, бывшим либералом, для разработки планов реформ. В частности – для исследования вопроса об освобождении крестьян. В 1830 году, после пяти лет многообразной деятельности, комитет прекратил свое существование. Правительство нужно было подталкивать, заставлять. Кто мог это делать?

В 1831 году или немного позже – это не играет роли – он составил план большой статьи – «О дворянстве». Он мыслил теперь прежде всего как историк. И заметки начинаются с исторического экскурса. Он прослеживает деградацию дворянства с XVII века. А затем переходит к существу дела:

«Высшее дворянство не потомственное (фактически). Следовательно, оно пожизненное: деспотизм окружает себя преданными наемниками, и этим подавляется всякая оппозиция и независимость. Потомственность высшего дворянства есть гарантия его независимости; обратное неизбежно связано с тиранией или, вернее, с низким и дряблым деспотизмом».

В Англии, скажем, место в палате лордов было наследственным. После смерти лорда его наследник механически становился лордом, то есть государственным деятелем. Он не был обязан этим королю. Король не мог отстранить лорда от государственной деятельности. Таким образом, высшее английское дворянство имело возможность оппозиции. Оно было независимо. Оно могло оказывать давление на власть.

В России государь был окружен чиновниками, которых он назначал или смещал по своему желанию и которые заменяли «высшее дворянство». Человек мог оказывать влияние на государственные дела только до тех пор, пока царь этого хотел. Естественно, никакая оппозиция в этих условиях была невозможна.

Мысли эти мучили Пушкина постоянно. Еще в 1830 году он писал:

«Каков бы ни был образ моих мыслей, никогда не разделял я с кем бы то ни было демократической ненависти к дворянству. Оно всегда казалось мне необходимым и естественным сословием великого образованного народа. Смотря около себя и читая старые наши летописи, я сожалел, видя, как древние дворянские роды уничтожились, как остальные падают и исчезают; как новые фамилии, новые исторические имена, заступив место прежних, уже падают, ничем не огражденные…»

Новое бюрократическое дворянство, возвысившееся по манию самодержца, по его прихоти и гибнет, ибо оно не ограждено наследственными правами и противовесом самодержавию быть не может.

А много позже в «Родословной моего героя» сказано было:

Мне жаль, что тех родов боярских

Бледнеет блеск и никнет дух;

Мне жаль, что нет князей Пожарских,

Что о других пропал и слух…

Вряд ли случайно – для рифмы – выбраны именно князья Пожарские. Князь Пожарский вместе с Мининым спас Россию в Смутное время.

Надежды Пушкина на дворянство происходили вовсе не от того, что он полон был сословными предрассудками. Нет. Просто он был реальный политик. И понимал, что если можно рассчитывать на кого-то в тот момент, то на дворянство.

Проблема крестьянства как политической силы была еще не ясна ему окончательно. Решил он для себя эту проблему только в «Пугачеве».

Сила, которая могла бы ограничивать и направлять власть, была необходима.

«Что такое дворянство? потомственное сословие народа высшее, т. е. награжденное большими преимуществами касательно собственности и частной свободы. Кем? народом или его представителями. С какой целию? с целию иметь мощных защитников или близких ко властям и непосредственных предстателей».

Дворянство, стало быть, должно было получать свои права из рук народа и блюсти народные интересы.

Могло ли современное Пушкину дворянство претендовать на эту роль? Никоим образом. Дворянство следовало воспитывать.

«Нужно ли для дворянства приуготовительное воспитание? Нужно. Чему учится дворянство? Независимости, храбрости, благородству (чести вообще)».

Проблема дворянской чести занимала его чрезвычайно. Ибо от этого зависело выполнение человеком своего долга. Важно было решить, в чем этот долг заключался.

Одним из главных рычагов воспитания он считал изучение истории. Особенно истории русской. Он писал еще в 1826 году в записке «О народном воспитании»:

«Изучение России должно будет преимущественно занять в окончательные годы умы молодых дворян, готовящихся служить отечеству верою и правдою, имея целию искренно и усердно соединиться с правительством в великом подвиге улучшения государственных постановлений, а не препятствовать ему, безумно упорствуя в тайном недоброжелательстве».

То, что происходило с дворянством в России, вело к катастрофе. Ибо та часть дворянства, которая не могла примириться с положением вещей, лучшая его часть – не малограмотные баре – становилась идеальным материалом для мятежа.

«Падение постепенное дворянства; что из того следует? восшествие Екатерины II, 14 декабря и т. д.».

Вместо того чтобы быть двигателем благодетельных реформ, отстраненное от государственных дел дворянство с самыми лучшими намерениями шло на страшные беззакония.

В 1834 году он запишет в дневник свой разговор с великим князем Михаилом Павловичем, которому он скажет:

«Что же значит наше старинное дворянство с имениями, уничтоженными бесконечными раздроблениями, с просвещением, с ненавистью противу Аристократии и со всеми притязаниям и на власть и богатство? Этакой страшной стихии мятежей нет и в Европе. Кто был на площади 14 декабря? Одни дворяне. Сколько же их будет при первом новом возмущении? Не знаю, а кажется много».

Мысль о новом кровавом возмущении, о грядущей катастрофе не покидала его.

Путем умелого воспитания дворянство следовало превратить в созидательную силу. Дворянству следовало дать возможность окрепнуть. Путем восстановления майоратов – неделимых имений, переходящих по наследству к одному только из наследников, – надо было укрепить дворянство материально. А это в свою очередь вело бы к сознанию независимости.

Если первое он мог взять на себя, то второе было делом правительства. А правительство еще надо было убедить.

10

В своих заметках Пушкин определил власть в России как «низкий и дряблый деспотизм». Он прекрасно отдавал себе отчет в том, с чем имеет дело.

Откуда же тогда его лояльность? От надежды на возможность реформ. Надежда эта – от веры в Николая как человека. От веры, что этого человека можно убедить, можно сделать союзником. От безумной веры, что этим человеком можно управлять.

Их первая встреча хорошо известна. «Где бы ты был 14 декабря?» – «На Сенатской площади с моими друзьями».

Полное и точное содержание их разговора неизвестно, но, судя по всему, речь шла о необходимости реформ, о его, Николая, грандиозных преобразовательных планах. Разговор, очевидно, шел и об уважении царя к литературе – «во мне почтил он вдохновенье». Быть может, были сделаны намеки на возможное прощение декабристов. Быть может, именно этим вызваны настойчивые напоминания Пушкина.

Как бы то ни было – разговор был серьезный и обнадеживающий. Иначе невозможно понять восторженные высказывания поэта о царе в первые годы после освобождения из ссылки.

Николай сумел понравиться некоторым декабристам во время следствия.

Пушкин, как известно, ехал на это свидание готовый к резкому разговору, к трагическому для него исходу встречи. И тем не менее внутренне он был готов и к другому варианту. Он понимал теперь своим ясным умом гибельность того пути, который избрали его друзья, как понимал и «необъятную силу правительства, основанную на силе вещей». Он умел смотреть в глаза реальности. Он был готов к союзу с правительством на почетных условиях. Условия превзошли все ожидания. Его освобождали из ссылки. Его освобождали от цензуры. С ним делились планами. Государь явно готов был прислушаться к мнениям первого поэта России. Ему было предложено вскоре изложить свои мысли о народном воспитании.

Царь, оказавшийся вовсе не чудовищем, брал его в союзники.

Разумеется, Пушкин прекрасно понял, что между ним и царем нет и не может быть полного единомыслия. Но царь готов был прислушаться к нему, а это уже было важно.

Не осознав еще себя человеком государственным, Пушкин придавал большое значение влиянию на царя.

Самым тяжким и болезненным в их отношениях была судьба декабристов. Но существовала надежда на перемены в этой судьбе. И была возможность этой перемене способствовать.

Он написал «Стансы» – некоторым образом программу царствования. Его не поняли – с самого начала. Ему пришлось писать послание друзьям, в котором он настаивал на своем праве давать советы царю.

Царь поставил между Пушкиным и собой Бенкендорфа, отношения с которым складывались не всегда идиллически.

И тем не менее воздействие на царя было серьезной надеждой.

И то, что царь делал в это время, подтверждало возможность союза. Было известно, что Николай сразу после окончания следствия по делу 14 декабря приказал составить свод мнений декабристов о положении в России. Один экземпляр он постоянно держал у себя на столе.

В декабре 1826 года, когда он создал секретный комитет Кочубея, Кочубей тоже получил экземпляр свода.

7 мая 1828 года Николай начал войну с Турцией. Россия выиграла эту трудную войну. Одним из результатов победы было освобождение Греции.

Надо помнить, какой восторг в начале двадцатых годов вызвало греческое восстание у всех либералов России. И у Пушкина тоже. Александр тогда предал греков. Восстание турки подавили. Теперь Николай освободил греков.

Война окончилась в 1829 году.

1830 год тоже принес Пушкину доказательства его правоты. В мае он писал Плетневу:

«Милый! Победа! Царь позволяет мне напечатать Годунова в первобытной красоте… Царь со мною очень мил».

Этот год был чрезвычайно важным для их отношений.

В середине сентября в Москве началась холера. Меры, принятые московским начальством, оказались недостаточны. Число жертв умножалось. Тогда император выехал в Москву. Неизвестно, увеличило ли его посещение эффективность противохолерных мер, но бодрости москвичам оно несомненно прибавило. Поступок был решительный и незаурядный. Рядовых современников он привел в восторг:

«Государь-то какой ангел! Всем известно, как он любит императрицу и детей своих, – а он оставляет непринужденно все, что сердцу его дорого, ценно, чтобы лететь в Москву, которую описали ему жертвою смертоносной лютой заразы!»

Даже та часть общества, которая была настроена по отношению к царю критически, заколебалась. Вяземский, отнюдь не разделявший в двадцатые годы пушкинских иллюзий, записал 6 октября:

«Приезд государя в Москву есть точно прекраснейшая черта. Тут есть не только небоязнь смерти, но есть и вдохновение, и преданность, и какое-то христианское и царское рыцарство, которое очень к лицу Владыке».

Для Пушкина это событие было особенно важно. Оно ускорило принятие рокового решения. Оно убедило его, что на Николая можно рассчитывать. Он писал Вяземскому 5 ноября:

«Каков государь? молодец! того и гляди, что наших каторжников простит – дай бог ему здоровье».

Человеческое благородство царя для Пушкина имело ценность прежде всего в аспекте политическом. Благородный царь должен был простить и вернуть декабристов – а это было важно для дела обновления России.

Еще за полгода до всего этого, 16 марта, он говорил в письме тому же Вяземскому:

«Государь, уезжая, оставил в Москве проэкт новой организации, контрреволюции революции Петра. Вот тебе случай писать политический памфлет, и даже его напечатать, ибо правительство действует или намерено действовать в смысле европейского просвещения. Ограждение дворянства, подавление чиновничества, новые права мещан и крепостных – вот великие предметы. Как ты? Я думаю пуститься в политическую прозу».

Петр в свое время введением Табели о рангах уничтожил преимущество родового дворянства перед бюрократами. Каждый чиновник, достигнув определенного чина, получал дворянство. Бюрократы, люди без опоры в прошлом и настоящем, существующие только милостью царя и, стало быть, прочная опора деспотизма, потеснили дворян с их склонностью к здоровой оппозиции. Николай, по сведениям Пушкина, собирался вернуть родовому дворянству его значение, поставить бюрократию на место И дать «права людей» униженным классам. Позиции правительства и Пушкина, как ему казалось, совпали. Следовательно, должно было содействовать правительству.

Затем была осень 1830 года – «болдинская осень». Он подвел итоги пятнадцатилетнего литературного труда. Закончив «Онегина», распрощался с двадцатыми годами. Написал «Повести Белкина», положив начало русской прозе и определив законы своей прозы. Написал «Маленькие трагедии», впервые в русской культуре идеально подчинив форму высокой смысловой задаче и потому резко оторвавшись от любой традиции. Создав для себя новый жанр – «драматические изучения», – он показал, что творческая свобода и философическая строгость мысли, сочетаясь, дают необъятные возможности исследования любых проблем – семейных, исторических, общемировых.

Он написал два сочинения необыкновенной личной значимости – «Моя родословная» и «История села Горюхина». Он определил в них свой путь в тридцатые годы. Определил несколько еще иронически, потому что многое было ему неясно в собственном будущем, а многое – страшило.

Но этой осенью в родовом Болдине он доказал себе, что в литературе он может все. И психологически это должно было сыграть огромную роль в выборе жизненной стратегии.

Нужно было определить тактику.

И тут Николай, к которому он напряженно присматривался, проявил себя героически – посетил холерную Москву.

В «Герое», написанном в октябре 1830 года, где Николай сравнивался с Наполеоном, посетившим чумной барак, было сказано:

Оставь герою сердце! Что же

Он будет без него? Тиран!..

По своему положению Николай – тиран. Никуда от этого не деться. Но у него благородное сердце. Значит, есть надежда просветить его. Из тирана он может превратиться в просвещенного государя.

Пущин, которого поэт ценил, быть может, больше, чем кого бы то ни было, писал накануне восстания:

«Случай удобен. Ежели мы ничего не предпримем, то заслужим во всей силе имя подлецов».

Чувство чести, чувство долга было для этих людей необходимым условием жизни. Пушкин был человеком той же формации. Он верил, что ему суждено продолжить дело своих друзей – другими средствами. Они попытались вывести Россию из тупика вооруженной рукой. И не смогли. Он был уверен, что нашел верный путь. Это был его долг. Знать, что случай удобен – и устраниться, не вмешаться в дела истории было бесчестно.

24 февраля 1831 года он писал Плетневу:

«Из газет узнал я новое назначение Гнедича. Оно делает честь государю, которого искрение люблю и за которого всегда радуюсь, когда поступает он умно и по-царски».

А в июле – Нащокину:

«Царь со мной очень милостив и любезен. Того и гляди попаду во временщики…»

Это не только шутка. Это и затаенная надежда, которая казалась тогда близкой к осуществлению.

Молодой просвещенный царь и первый русский поэт.

Газету между тем ему не разрешили. Но он не терял надежды.

11

В те самые дни, когда он с некоторым смущением, а потому иронически писал Нащокину о своей надежде «попасть во временщики», он отправил Бенкендорфу официальную бумагу, о которой уже шла речь. В ней он просил о разрешении издавать политическую газету.

Но кроме того в бумаге этой были еще две важнейшие просьбы.

«Заботливость истинно отеческая государя императора глубоко меня трогает. Осыпанному уже благодеяниями его величества, мне давно было тягостно мое бездействие. Мой настоящий чин (тот самый, с которым выпущен я был из Лицея), к несчастию, представляет мне препятствие на поприще службы. Я считался в Иностранной коллегии от 1817-го до 1824-го года; мне следовали за выслугу лет еще два чина, т. е. титулярного и коллежского асессора, но бывшие мои начальники забывали о моем представлении. Не знаю, можно ли мне будет получить то, что мне следовало».

Он хотел занять положение официальное – как Карамзин.

«Более соответствовало бы моим занятиям и склонностям дозволение заняться историческими изысканиями в наших государственных архивах и библиотеках. Не смею и не желаю взять на себя звание историографа после незабвенного Карамзина; но могу со временем исполнить давнишнее мое желание написать Историю Петра Великого и его наследников до государя Петра III».

Несмотря на самоуничижающее заявление, это именно просьба – если помнить начало письма – о предоставлении должности историографа. С чином и жалованием.

Но важнее жалования для него в тот момент было именно официальное положение. Он хотел включиться в государственную структуру.

Судя по всему, он уже договорился с царем о вступлении в службу и о работе в архивах. Очевидно, во время одной из их встреч в Царском Селе. Но письмо – задним числом оформляющее эту договоренность – важно по тону и деталям.

Он, фактически, собирается начать там, где кончил Карамзин. Обширный пролог охватывал царствование первых Романовых – от Михаила до Федора. Основное же повествование он хотел начать с Петра I, который сломал дворянство, и кончить Петром III, который указом о вольности дворянства в какой-то степени возвратил его самостоятельность.

22 июля Пушкин писал Плетневу:

«…царь взял меня в службу – но не в канцелярскую, или придворную, или военную – нет, он дал мне жалование, открыл мне архивы, с тем, чтобы я рылся там и ничего не делал. Это очень мило с его стороны, не правда ли?»

Итак, жребий был брошен. Он стал историографом.

Он не назывался так официально. Но, получив доступ в архивы для писания русской истории, он стал государственным лицом немалого политического значения.

Такова была традиция начиная с эпохи «Повести временных лет». Создание всех крупных историй – «Повести», «Сказания о князьях Владимирских», Хронографа XV века, Никоновского свода, научных трудов Татищева, Щербатова, Карамзина – всегда было крупной политической акцией. Вмешательством авторов в дела государства.

Пушкин не мог и не хотел был исключением.

Это был его путь борьбы. Его вмешательство в дела царства. Его давление на правительство. Его проповедь обществу. Его миссия.

В черновом варианте записки «О народном воспитании» он назвал «Историю» Карамзина «алтарем спасения, воздвигнутом русскому народу».

Так он смотрел на историю – «алтарь спасения».

Понятие «история» для него включало все – государственные размышления, нравственные уроки, философские идеи. И – науку.

Карамзин писал свою «Историю», чтобы просветить общество и дать урок Александру, которого он любил.

Пушкин приступал к своей истории с той же целью. Но с иными мыслями. И царь был иной.

12

После приезда двора в Царское Село Пушкин время от времени встречал императора во время прогулок. Тот неизменно подзывал поэта, и они беседовали.

Во время одной из таких бесед и было решено вступать Пушкину в службу. Царь держался просто и расположенно.

Через несколько дней, гуляя с женой, Пушкин встретил императорскую чету. Наталья Николаевна чрезвычайно понравилась царствующим особам.

Следствия этого свидания тоже были важны.

«Моя невестка очаровательна; она вызывает удивление в Царском, и императрица хочет, чтоб она была при дворе. Она от этого в отчаянии, потому что не глупа; я не то хотела сказать: хоть она вовсе не глупа, она еще немножко робка, но это пройдет, и она, красивая, молодая и любезная женщина, поладит и с двором, и с императрицей» – так писала в августе 1831 года Ольга Павлищева, сестра Пушкина.

Молодая жена Пушкина привлекала внимание не только императорской фамилии.

Жуковский писал Вяземскому в конце июля:

«Пушкин мой сосед, и мы видаемся с ним часто. Женка его очень милое творение. И он с нею мне весьма нравится. Я более и более за него радуюсь тому, что он женат. И душа, и жизнь, и поэзия в выигрыше».

Василию Андреевичу казалось, что покой царит в недавно еще беспокойной душе его друга. И причину этого он видел в женитьбе.

Между тем покоя не было. Было высокое самообладание. И на душу Пушкина женитьба оказала весьма малое влияние.

Конечно, он женился по любви. Конечно, он был влюблен.

«Женка моя – прелесть не по одной наружности».

Она была мила, наивна. Она была совершенным ребенком по развитию. Эта детскость не могла не умилять его. Но у него был ясный идеал женщины, светской женщины самого высокого класса – Татьяна из VIII главы.

И он надеялся воспитать жену. Поднять ее до этого идеала.

Он был влюблен, но трезв. Он писал Кривцову, приятелю молодости, с которым ему не было надобности хитрить:

«Все, что бы ты мог сказать мне в пользу холостой жизни и противу женитьбы, все уже мною передумано. Я хладнокровно взвесил выгоды и невыгоды состояния, мною избираемого. Молодость моя прошла шумно и бесплодно. До сих пор я жил иначе, как обыкновенно живут. Счастья мне не было. Счастье можно найти лишь на проторенных дорогах. Мне за 30 лет. В тридцать лет люди обыкновенно женятся – я поступаю как люди и, вероятно, не буду в том раскаиваться. К тому же я женюсь без упоения, без ребяческого очарования. Будущность является мне не в розах, но в строгой наготе своей. Горести не удивят меня: они входят в мои домашние расчеты. Всякая радость будет мне неожиданностию. У меня сегодня сплин – прерываю письмо мое, чтобы тебе не передать моей тоски; тебе и своей довольно».

Это было написано перед свадьбой.

Конечно, он был влюблен. Но женился он не без трезвого расчета.

Та огромная задача, которая уже в конце двадцатых годов брезжила перед ним, требовала иных условий жизни. Он вспоминал жизнь Карамзина, к которой прикоснулся в лицейские годы. Жизнь Карамзина-летописца, тихий уютный дом. Жизнь устроенная и спокойная. Заботливая, понимающая жена. В этом доме, в этом покое свершал Карамзин свой подвижнический труд.

Ему, Пушкину, нужен был покой. Для свершения своего труда.

Он многое предусмотрел. Он не предусмотрел только ее заурядности.

Екатерина Андреевна Карамзина была женщиной незаурядной. Она понимала – кто ее муж.

Наталья Николаевна Пушкина была женщиной заурядной. Вряд ли она поняла когда-нибудь по-настоящеему, с кем свела ее судьба.

Слишком разным был масштаб. Не умственный, бог с ним! – душевный. Пушкин более всего нуждался в понимании. И этого-то понимания он не видел и от людей куда более умных, чем его жена.

Ему нужны были единомышленники.

Ближе всего по уму и возможностям стоял к нему Вяземский. Летом 1831 года их близость кончилась. Остался дружеский тон в письмах. Остались общие литературные демарши в печати. Некоторые общие идеи. Но появились внутри отчетливая неприязнь и недоверие.

13

4 сентября Пушкин узнал о взятии Варшавы. На другой день он прислал Россет «Бородинскую годовщину».

Еще в августе он написал «Клеветникам России». Он читал эти стихи императору, императрице и наследнику. Августейшее семейство было довольно.

Оба стихотворения совпадали не только по главному смыслу, но и по словам.

Пятого был молебен во дворцовой церкви. Пушкин присутствовал.

После молебна Николай подозвал Пушкина, поблагодарил за присланную «Бородинскую годовщину», сказал, что стихи превосходны.

До того как появиться в печати – отдельной брошюрой – вместе с «Клеветниками России» и «Старой песней» Жуковского, «Бородинская годовщина» пошла в списках и вызвала восторг.

Но не у всех.

В письме от 11 сентября Вяземский писал Пушкину из Москвы:

«Дмитриеву минуло вчера 71… Вчера утром приходит к нему шинельный поэт и, вынимая из-за пазухи тетрадь, поздравляет его; Дмитриев, занятый мыслью о дне своего рождения, спрашивает его: а почему вы узнали? – Шинельный поэт заминается и наконец говорит: признаться, вчера в газетах прочел. Дело в том, что он поздравлял с Варшавою и приносил оду Паскевичу. Прощай… Надписывая адрес на письме к тебе, мне всегда хочется сказать:

Спросить в Лицее, в Пантеоне».

Шинельными поэтами называли самодеятельных стихотворцев, которые в надежде на мзду подносили важным лицам свои сочинения.

В письме Пушкин, написавший «Бородинскую годовщину», недвусмысленно ставился рядом с тем графоманом, который поднес свои вирши на ту же тему его высокопревосходительству Ивану Ивановичу Дмитриеву.

Вяземский выразил свое презрение к позиции Пушкина достаточно ясно. И упоминание о Лицее не случайно. Намек крайне прозрачный – кем ты был в молодости и кем стал теперь.

В записной книжке Вяземский отвел душу:

«Вот воспевайте правительство за такие меры, если у вас колена чешутся и непременно надобно вам ползать с лирою в руках… Будь у нас гласность печати, никогда Жуковский не подумал бы, Пушкин не осмелился бы воспевать победы Паскевича».

В том же письме от 11 сентября Вяземский под не очень благовидным предлогом отказывается издавать вместе с Пушкиным журнал, разрешение на который поэт надеялся получить.

Пушкин не простил Вяземскому этого письма.

Они не простили друг другу сентябрь 1831 года.

Вяземский в своем негодовании был не одинок. Литератор Н. А. Мельгунов писал в декабре 1831 года С. П. Шевыреву, близко знавшему Пушкина:

«Мне досадно, что ты хвалишь Пушкина за последние его вирши. Он мне так огадился, как человек, что я потерял к нему уважение, даже как к поэту. Ибо одно с другим неразлучно. Я не говорю о Пушкине, творце “Годунова” и пр., – то был другой Пушкин, то был поэт, подававший великие надежды и старавшийся оправдать их. Теперешний же Пушкин есть человек, остановившийся на половине своего поприща и который, вместо того, чтобы смотреть прямо в лицо Аполлону, оглядывается по сторонам и ищет других божеств, для принесения им в жертву своего дара. Упал, упал Пушкин, и, признаюся, мне весьма жаль этого. О, честолюбие и сластолюбие».

Мельгунов был прав в одном – Пушкин действительно перестал смотреть в лицо Аполлону.

Страшно читать эти слова, написанные порядочным и неглупым человеком.

Страшно видеть, как самые разные силы объединились в осуждении Пушкина.

Все – друзья и враги – понимали, что с ним что-то происходит, что он меняется.

Но враги – во всяком случае Булгарин – лучше поняли смысл этих перемен.

14

«“Полтава” не имела успеха. Вероятно, она и не стоила его; но я был избалован приемом, оказанным моим прежним, гораздо слабейшим произведениям; к тому ж это сочинение совсем оригинальное, а мы из того и бьемся».

Так начинался отрывок из большой статьи «Опровержение на критики», который Пушкин напечатал в 1831 году в альманахе «Денница». Статья была написана в 1830-м. Целиком он ее печатать не стал.

А опровергать было что. С 1830 года его травили.

Он написал послание «Вельможе». Поводом был старый князь Юсупов, темой – XVIII век, со всеми его мудрствованиями и бурями, потрясшими мир. В одном двустишии он очертил суть английского парламента, весьма его занимавшего. В нескольких строчках – беспечность и крах королевской Франции. Тоже предмет немаловажный.

Он написал философско-исторический трактат в прекрасных стихах. Его обвинили в лакействе.

Николай Полевой в «Новом Живописце общества и литературы» напечатал «Утро в кабинете знатного барина». Знатный барин (читай – Юсупов) беседует со своим секретарем Подлецовым.

«КНЯЗЬ. …Скажи, что у тебя смешного?

ПОДЛЕЦОВ. Вот листок какой-то печатный; кажется, стихи Вашему Сиятельству.

КНЯЗЬ (взглянув). Как! Стихи мне? А! Это того стихотворца… Что он врет там?

ПОДЛЕЦОВ. Да что-то много. Стихотворец хвалит вас; говорит, что вы мудрец: умеете наслаждаться жизнью, покровительствуете искусствам, ездили в какую-то землю только затем, чтобы взглянуть на хорошеньких женщин; что вы пили кофе с Вольтером и играли в шашки с каким-то Бомарше…

КНЯЗЬ. Нет? Так он недаром у меня обедал… А стихотворцу скажи, что по четвергам я приглашаю его всегда обедать у себя. Только не слишком вежливо обходись с ним; ведь эти люди забывчивы; их надобно держать в черном теле…»

Его обвиняли в том, что он стихами выклянчивает себе право обедать у вельмож. Ни больше, ни меньше.

В том же 1830 году в «Московском телеграфе» появилась пародия на «Собрание насекомых», обвинявшая его и его друзей в подражательстве и подписанная – Обезьянин. Намек на его наружность.

«Вестник Европы» напечатал две подписи «К портрету Хлопушкина».

I

Младой певец Фактыдурая!

Хвала тебе, Евгений наш, хвала!

Ты, глупой скуки яд по капле выпивая,

Неопытным сердцам наделал много б зла…

Но, к счастью, ты велик… на малые дела.

II

О, гений гениев! неслыханное чудо!

Стишки ты пишешь хоть куда.

Да только вот беда:

Ты чувствуешь и мыслишь очень худо!

Хвала тебе, Евгений наш, хвала,

Великий человек на малые дела!

В 1831 году появились такие стихи:

И Пушкин стал нам скучен,

И Пушкин надоел:

И стих его не звучен,

И гении охладел.

«Бориса Годунова»

Он выпустил в народ:

Убогая обнова –

Увы! – на новый год!

Всех превзошел Булгарин.

В № 30 «Северной пчелы» за 1830 год в фельетоне «Анекдот» Пушкин характеризовался следующим образом:

«Француз, служащий усерднее Бахусу и Плутусу, нежели Музам, который в своих сочинениях не обнаружил ни одной высокой мысли, ни одного возвышенного чувства, ни одной полезной истины, у которого сердце холодное и немое существо, как устрица; а голова род побрякушки, набитой гремучими рифмами, где не зародилась ни одна идея; который, подобно исступленным в басне Пильпая, бросающим камни в небеса, бросает рифмами во все священное, чванится перед чернью вольнодумством, а тишком ползает у ног сильных, чтоб позволили ему нарядиться в шитый кафтан; который марает белые листы на продажу, чтоб спустить деньги на крапленых листах, и у которого господствующее чувство – суетность».

Через несколько дней Булгарин напечатал рецензию на только что вышедшую главу VII «Онегина».

«Мы сперва подумали, что это мистификация, просто шутка или пародия, и не прежде уверились, что эта глава VII есть произведение Сочинителя Руслана и Людмилы, пока книгопродавцы нас не убедили в этом. Эта глава VII, два маленькие печатные листика – испещрена такими стихами и балагурством, что в сравнении с ними даже Евгений Вельский кажется чем-то похожим на дело. Ни одной мысли в этой водянистой VII главе, ни одного чувствования, ни одной картины, достойной воззрения. Совершенное падение…»

И далее патриот Булгарин сокрушается, что Пушкин, ездивший перед тем в армию Паскевича, не счел возможным воспеть победы русского оружия, снова выпустил в свет «бледного, слабого» Онегина. Это был прямой донос.

Но этого еще мало. За издевательским разбором стихов последовал такой пассаж:

«Подъезжают к Москве. Тут Автор забывает о Тане и вспоминает о незабвенном 1812 годе. Внимание читателя напрягается; он готов простить Поэту все прежнее пустословие за несколько высоких порывов… Читатель ожидает восторга при воззрении на Кремль, на древние главы храмов Божиих; думает, что ему укажут славные памятники сего Славянского Рима – не тут-то было. Вот в каком виде представляется Москва воображению нашего Поэта:

Прощай, свидетель падшей (?) славы (??????)».

Это было неожиданно даже со стороны Булгарина. Ведь из соседних стихов безошибочно явствовало, что речь идет о падшей славе Наполеона, коей Москва была свидетелем. Но Фаддей Венедиктович пошел на подтасовку, для которой слова «наглая» или «бесстыдная» – бледны. Он надеялся, что многие читатели, и в том числе генерал-адъютант Бенкендорф, ограничатся сведениями из его рецензии, и Пушкин будет обвинен в надругательстве над святыней. Это была иллюстрация к фразе из «Анекдота»: «бросает рифмами во все священное».

Однако в данном случае Булгарин пошел несколько дальше, чем следовало. Бенкендорф был статьей доволен. Но император вознегодовал. Он приказал Бенкендорфу сделать Булгарину внушение и даже заговорил о возможном закрытии «Северной пчелы».

Это заступничество, разумеется, сыграло роль в расцвете иллюзий следующего 1831 года.

Между тем в октябре 1830 года Булгарин напечатал в 12 томе собрания своих сочинений, которое выходило в то время, повесть «Предок и потомок». В повести этой стольник царя Алексея Михайловича некто Свистушкин проспал в замороженном состоянии двести лет и проснулся в XIX веке. Проснувшись, он стал искать своих потомков и нашел поэта Никандра Семеновича Свистушкина, автора двух сочинений – «Воры» и «Жиды» (то есть «Братья Разбойники» и «Цыганы»). Что же слышит он о своем потомке?

«Ваш потомок и его товарищи, право, в существе, добрые ребята и вовсе не опасны. Винные пары и угар от самолюбия перевернули мозг в их голове, и тщеславие заглушило все другие чувствования. Они сами не знают, чего хотят и что делают! Вопят противу всего в чаду винного упоения; помахивают деревянными кинжалами и грозят бумажными перунами негодования, а на деле лижут прах ног каждого сильного, из одной надежды получить что-либо, и ради обеда прославляют в посланиях блистательных шутов».

Наконец, увидев потомка, предок приходит в ужас:

«Какой это потомок мой? Это маленькое зубастое и когтистое животное, не человек, а обезьяна!»

Здесь политический донос замыкался издевательством над внешностью Пушкина. Обыгрывался его небольшой рост, белые зубы и длинные ногти. «Не человек, а обезьяна!»

Этой биологической ненависти было свое вполне логическое объяснение.

«Северная пчела» была очень популярна. Романы Булгарина раскупались и читались с упоением средним читателем. К его мнению публика прислушивалась. В провинции он был просто оракулом.

Единственным, кто мог ему противостоять, был Пушкин. И дело было не только в тщеславии или денежной выгоде. Булгарин был гением пошлости. Пошлость как форму существования он проповедовал со страстью. Эта идея была ему дорога. Потому все, что делал Пушкин, было ему враждебно как разрушение его идеи.

Была борьба за публику. И была борьба за влияние на правительство. Булгарин представлял Бенкендорфа в литературе. Пушкин делал ставку на Николая. «Стансы» и «Друзьям» были тому доказательством. Равно как и его устные речи, доходившие до Булгарина.

Влияние Пушкина могло оказаться сильнее булгаринского. Политическая подоплека пасквилей была вызвана именно этим. Булгарин хотел внушить недоверие к Пушкину.

В 1830 и 1831 годах враждебная Пушкину пресса точно с цепи сорвалась. И не случайно. Ибо становилось ясно, что из романтического поэта – в их представлении – он становился деятелем. Это было опасно.

Пушкин понимал серьезность ситуации. Погодин записал в дневник в январе 1830 года:

«Пушкин сердится ужасно, что на него напали все».

Надо было действовать.

И в 1831 году он напечатал в «Телескопе» две оглушительные статьи, в которых все расставил по местам – истинные «заслуги» Булгарина перед русской литературой, его дезертирство из русской армии и службу у Наполеона, его связи с полицией – все было сказано так, как мог сказать только Пушкин.

Получил свое и Греч.

На тот случай, если «Северная пчела» не уймется, было обещано продолжение.

Булгарин замолчал. Но вряд ли только от испуга. Он, надо сказать, был не из робкого десятка и обладал темпераментом кабана. Впав в ярость, он переставал соизмерять поступок с возможным результатом. Тут, очевидно, сыграли роль новые отношения Пушкина с императором летом 1831 года. И новое – официальное положение Пушкина.

Кабан кабаном, но тяжелой руки Николая Булгарин боялся.

Летом тридцать первого года Пушкин написал только одну крупную вещь в стихах – «Сказку о царе Салтане». Историю клеветы. Клеветы, сперва восторжествовавшей, а потом посрамленной.

15

Для реализации планов Пушкину нужна была сила.

Кроме проблематичной опоры на императора, нужно было опираться на силу собственную. Собственную силу могла дать популярность.

Он писал в черновом письме к Бенкендорфу в 1830 году:

«Могу сказать, что в последнее пятилетие царствования покойного государя я имел на все сословие литераторов гораздо более влияния, чем министерство, несмотря на неизмеримое неравенство средств».

Он писал правду. В двадцатые годы он был силен «мнением народным». Он был популярен.

Теперь той популярности не было. То, что он писал в последнее время, не вызывало восторга у читателей. То, что он собирался писать, тем более не могло этого восторга вызвать.

Однако менять свое направление он не мог. Он собирался писать то, что считал должным. Стало быть, разрыв мог только увеличиться.

Но он надеялся совершить невозможное. Ему нужно было быть сильным.

Сознавал ли он, на что идет? Подходил ли он для роли государственного человека? Не переоценил ли он свои возможности на поприще политическом?

Во-первых, он был поражающе умен. Иван Киреевский, незаурядный мыслитель, писал после знакомства:

«В Пушкине я нашел больше, чем ожидал. Такого мозгу, кажется, не вмещает ни один русский череп, по крайней мере ни один из ощупанных мною».

Во-вторых, он был умен умом универсальным. В том числе и государственным. Мицкевич, человек огромного масштаба, писал о своем друге:

«Когда он говорил о политике внешней или отечественной, можно было подумать, что это человек заматерелый в государственных делах и пропитанный ежедневным чтением парламентских дебатов».

Когда Пушкин умер, Мицкевич сказал, что смерть эта «нанесла опасный удар умственной жизни России».

Только теперь мы можем оценить в полной мере его правоту.

Год 1832-й

Пушкин столь же умен, сколь практичен; он практик, и большой практик…

С. Л. Соболевский – С. П. Шевыреву. 1832

Спрашиваю, по какому праву «Северная Пчела» будет управлять общим мнением русской публики; какой голос может иметь «Северный Меркурий»?

Пушкин. 1831

Пришел Александр Пушкин. Говорили долго о газете его… Водворить хочет новую систему.

Н. А. Муханов. Из дневника. 1832

1

Он стал чиновником.

После летних переговоров с государем, когда принципиально вопрос был решен, наступила пауза до ноября.

14 ноября 1831 года на запрос Министерства иностранных дел – каким чином принять «известного нашего поэта, коллежского секретаря Пушкина» в службу, последовал ответ:

«Государь император высочайше повелеть соизволил: отставного коллежского секретаря Александра Пушкина принять в службу тем же чином…»

Дальше дело пошло своим чередом. Государственная машина помещала его в себя неторопливо, тщательно, обдуманно. Каждый шаг был обставлен величественными формальностями. Для всех этих людей он как бы заново рождался.

3 декабря 1831 года граф Нессельроде запрашивал государя:

«Вашему императорскому величеству благоугодно было повелеть определить Коллежского Секретаря Пушкина в Коллегию Иностранных дел тем же чином, оставив производство его в следующий чин до 6 декабря. Перед наступлением сего времени я осмеливаюсь испрашивать всемилостивейшего соизволения на пожалование Пушкина в Титулярные советники».

Это было весьма торжественное действо – производство коллежского секретаря Пушкина в титулярные советники. Ни царь, ни тем более Нессельроде не чувствовали идиотизма происходящего. Впрочем, быть может, они были правы. Происходящее было серьезно.

«1831 г. декабря в 4-й день по Указу его императорского величества в Государственной Коллегии Иностранных Дел, во исполнение высочайшего указа, объявленного сей коллегии г. вице-канцлером в 14-й день минувшего ноября, в котором написано: “Государь император высочайше повелеть соизволил: отставного коллежского секретаря Александра Пушкина считать в ведомстве сей коллегии, привести его на верность службы к присяге и взять надлежащую подписку о непринадлежности к тайным обществам”».

6 декабря 1831 года последовало высочайшее решение:

«Государь император всемилостивейше пожаловать соизволил состоящего в ведомстве Государственной коллегии иностранных дел, коллежского секретаря Пушкина в титулярные советники».

27 января 1832 года титулярный советник Пушкин принял присягу на верность службы и дал расписку о непринадлежности к тайным обществам и масонским ложам.

27 января 1832 года он стал полноправным членом великой корпорации российских чиновников. Свершилось. Он сам этого хотел. Он сам дал толчок этому необратимому движению. Он желал быть внутри системы, чтобы воздействовать на нее. Он вступил в игру, законы которой были ему чужды. Поэтому он не относился к ним всерьез. Но для тех, кто держал банк, законы эти были священны.

2

7 февраля 1832 года.

«Генерал-адъютант Бенкендорф покорнейше просит Александра Сергеевича Пушкина доставить ему объяснение, по какому случаю помещены в изданном на сей 1832 год альманахе под названием Северные Цветы некоторые стихотворения его, и между прочим Анчар, древо яда, без предварительного испрошения на напечатание оных высочайшего дозволения».

Пушкин ответил в тот же день.

«Милостивый государь Александр Христофорович.

Ваше высокопревосходительство изволили требовать от меня объяснения, каким образом стихотворение мое, Древо яда, было напечатано в альманахе без предварительного рассмотрения государя императора: спешу ответствовать на запрос Вашего высокопревосходительства.

Я всегда твердо был уверен, что высочайшая милость, коей неожиданно был я удостоен, не лишает меня и права, данного государем всем его подданным: печатать с дозволения цензуры…»

Дело было, естественно, не в самом факте публикации, что и прежде бывало и не вызывало нареканий. Дело было в «Анчаре», который не без оснований показался подозрительным.

Это значило, что за ним следят, и следят пристально. После идиллических бесед с государем в Царском, после чтения «Клеветникам России» императорской семье, после тех знаков внимания, которые императрица оказывала Наталье Николаевне, после того, как его надежды на влияние государственное казались такими реальными, – после этого он понял, что ему доверяют не больше, чем прежде.

Он не был прекраснодушен и наивен. Но, сам будучи человеком глубоко порядочным, с ясным понятием о чести, он не думал, чтобы люди столь высокого положения, как царь, Бенкендорф, Фон-Фок, лгали ему. Ему казалось, что им смысла нет ему лгать. Свое нерасположение они могли выразить, ничего не опасаясь.

Они, однако, выражали расположение. И лгали.

Когда в 1830 году, сватаясь к Натали Гончаровой, он просил Бенкендорфа разъяснить ему его, Пушкина, положение, шеф жандармов, в частности, ответил, что никто к нему, Пушкину, не имеет никаких претензий, что царь к нему благоволит, что никакого надзора за ним нет.

Письмо Бенкендорфа было написано 28 апреля 1830 года.

12 апреля того же года Вяземский писал жене:

«Государь, встретясь однажды с Жуковским, кажется, у императрицы, сказал ему: Пушкин уехал в Москву. Зачем это?.. Жуковский ответил, что он не знает причины отъезда его. Государь: “Один сумасшедший уехал, другой сумасшедший приехал”».

Другим сумасшедшим был Вяземский.

В Москву Пушкин уехал без спросу за месяц перед тем. История была свежая.

О полицейском надзоре Бенкендорф выразился так:

«Никогда никакой полиции не давалось распоряжение иметь за вами надзор».

Между тем тщательный полицейский надзор велся за Пушкиным с 1828 года по решению Государственного совета. Куда бы Пушкин ни ехал – отовсюду поступали соответствующие донесения. Бенкендорф их внимательно читал.

Надо отдать должное как Николаю, так и его голубому ангелу-хранителю – солгать человеку в лицо им ничего не стоило.

Пушкин этого понять не мог. Он не знал, что они говорят о нем между собой презрительно и менее всего расположены принимать от него советы. История с «Анчаром» насторожила его.

Но планов своих он не изменил. Он продолжал верить в благородное сердце государя и возможность – даже в таких условиях – вразумить людей.

3

Среди немногочисленных пушкинских стихотворений 1832 года есть подражание Данте:

И дале мы пошли – и страх обнял меня.

Бесенок, под себя поджав свое копыто,

Крутил ростовщика у адского огня.

Горячий капал жир в копченое корыто.

И лопал на огне печеный ростовщик.

А я: «Поведай мне, в сей казни что сокрыто?»

Виргилий мне: «Мой сын, сей казни смысл велик:

Одно стяжание имев всегда в предмете,

Жир должников своих сосал сей злой старик

И их безжалостно крутил на вашем свете».

Вряд ли стихи эти случайны, ибо Пушкин выбрал отнюдь не типичный для Данте сюжет.

В предыдущем году дел, напоминающих этот сюжет, у него было немало.

21 июля 1831 года он писал Нащокину в Москву:

«С Догановским не худо, брат, нам пуститься в разговоры или переговоры – ибо срок моему первому векселю приближается».

29 июля ему же:

«Что ты делаешь? ожидаешь ли своих денег и выручишь ли ты меня из сетей Догановского?»

Известному игроку Огонь-Догановскому Пушкин должен был 25 тысяч.

Как и все узлы последних шести лет, узел денежный завязался в 1831 году.

В феврале этого года Пушкин писал Плетневу:

«Через несколько дней я женюсь: и представлю тебе хозяйственный отчет: заложил я моих 200 душ, взял 38 000 – и вот им распределение: 11 000 теще, которая непременно хотела, чтоб дочь ее была с приданым, – пиши пропало.

10 000 Нащокину, для выручки его из плохих обстоятельств: деньги верные. Остаются 17 000 на обзаведение и житье годичное».

Он плохо рассчитывал бюджет. Не хватило 17 000. Не хватило и тех, что получал он от Смирдина. Его письма царскосельского лета полны денежными расчетами. А ведь это были самые благополучные месяцы.

В последнее время перед женитьбой он неудачно играл. Образовались большие карточные долги.

Ему нужен был покой и независимость. Самая простая, бытовая, материальная. Быт Карамзина…

Для этого нужно было прежде всего рассчитаться с долгами.

10 января 1832 года.

«Мой любезный Павел Воинович, дело мое может быть кончено на днях; коли бриллианты выкуплены, скажи мне адрес Рахманова. Я перешлю ему покамест 5500 рублей; на эти деньги пусть перешлет он мне бриллианты (заложенные в 5500). Остальные выкуплю, перезаложив сии. Сделай милость, не поленись отвечать мне. Весь твой».

15 января 1832 года:

«Боюсь я, любезный Михаило Осипович, чтоб долгая разлука совсем нас не раззнакомила; однако попытаюсь напомнить тебе о своем существовании и поговорить о важном для меня деле. Надобно тебе сказать, что я женат около года, и что вследствие сего образ жизни моей совершенно переменился, к неописанному огорчению Софьи Остафьевны и кавалергардских шаромыжников. От карт и костей отстал я более двух лет; на беду мою я забастовал будучи в проигрыше, и расходы свадебного обзаведения, соединенные с уплатой карточных долгов, расстроили дела мои. Теперь обращаюсь к тебе: 25 000, данные мне тобой заимообразно, на три или по крайней мере на два года, могли бы упрочить мое благосостояние. В случае смерти, есть у меня имение, обеспечивающее твои деньги. Вопрос: можешь ли ты мне сделать сие, могу сказать, благодеяние».

Это письмо старому приятелю и собутыльнику Судиенко.

Денег Судиенко не дал.

А петербургская жизнь была, разумеется, дороже царскосельской. И винить было некого. Никто его не заставлял. Он сам выбрал эту жизнь.

Жалования назначенного он все не получал.

3 мая он, потеряв терпение, написал Бенкендорфу:

«Генерал, Его величество, удостоив меня вниманьем к моей судьбе, назначил мне жалование. Но так как я не знаю, откуда и считая с какого дня я должен получать его, то осмеливаюсь обратиться к Вашему превосходительству с просьбой вывести меня из неизвестности. Благоволите простить мою докучливость и отнестись к ней со свойственной Вам снисходительностью».

Но письмо это отнюдь не сразу возымело действие…

В сознании читающей публики – и, стало быть, покупателя книг, – Пушкин был прежде всего автором поэм. Именно поэм ждали от него. Новый «Бахчисарайский фонтан», новых «Цыган»… Именно поэмы могли принести крупные гонорары. Поэмы с романтическим сюжетом спасли бы его от безденежья.

4

Ему было не до поэм. Его исторические планы оформлялись в уме его и не давали покоя. Ему хотелось начать работу в архивах немедленно.

12 января Нессельроде запрашивал Николая – на всякий случай, – ко всем ли документам можно допускать Пушкина.

«Осмеливаюсь испросить, благоугодно ли будет Вашему императорскому величеству, чтобы титулярному советнику Пушкину открыты были все секретные бумаги времен императора Петра I, в здешнем архиве хранящиеся, как-то: о первой супруге его, о царевиче Алексее Петровиче; также дела бывшей Тайной канцелярии».

Нессельроде сомневался. Он хотел предостеречь государя, который дал этому сомнительному титулярному советнику разрешение на вход в архивы, явно не подумав о тех весьма щекотливых и прямо касающихся чести императорской фамилии документах, которые могли попасть в руки нескромному читателю.

Царь понял свой промах. И 15 января Нессельроде сообщил тайному советнику Блудову, знатоку петровского архива:

«Его императорское величество ‹…› повелели ‹…› чтобы из хранящихся в здешнем Архиве дел секретные бумаги времен императора Петра I открыты были г. Пушкину не иначе, как по назначению Вашего превосходительства и чтобы он прочтением оных и составлением из них выписок занимался в Коллегии иностранных дел, и ни под каким видом не брал бы вообще всех вверяемых ему бумаг к себе на дом».

19 января Блудов обратился к Пушкину:

«Милостивый государь Александр Сергеевич. Г-н вице-канцлер сообщает мне, что по всеподданнейшему докладу его о дозволении Вам пользоваться находящимися в архивах Министерства иностранных дел матерьялами для сочинения истории императора Петра Первого его императорское величество изъявил на сие высочайшее соизволение с тем, чтобы вообще чтением вверяемых Вам бумаг того времени и выписками из оных Вы занимались в самом Архиве и чтобы из числа помянутых бумаг секретные были открываемы Вам по моему назначению».

К нему, таким образом, была приставлена нянька. С Карамзиным ничего подобного не проделывали. Но, по правде сказать, Блудов ему не очень мешал. Они встретились в феврале и договорились о порядке работы.

Пушкин вошел в архивы.

Быть может, впервые в русские архивы – плохо разобранные, строго охраняемые, набитые бездной ценнейших документов – вошел человек, так идеально подготовленный для жизни среди этих взывающих к потомкам бумаг. Вошел человек с чутьем великого историка. Вошел ученый, желающий не подбирать факты к любезной его сердцу идее, но ищущий понять эту историю – разбросанную, кровавую, скрытную, выталкивающую на поверхность малозначащее и прячущую в глубине свои роковые движения. Недаром же мыслителям, говорившим об особой судьбе России, приходилось больше опираться на ощущения, чем на факты. И тем не менее они были правы.

Он был из тех немногих людей своего века, которые хотели понять судьбу России исходя из фактов. Для этого требовалась изнурительная работа архивиста-историка. Он был к ней готов.

Он держал в руках опись «Дела под названием “Архив императора Петра I”».

Это был океан документов. Часть из них была опубликована, но это не намного уменьшало трудность будущей работы. Трудности не пугали его.

К постоянному изучению петровских бумаг Пушкин приступил не сразу.

17 февраля он получил письмо от Бенкендорфа:

«Шеф жандармов, командующий императорскою главною квартирою, генерал-адъютант Бенкендорф, свидетельствуя свое почтение Александру Сергеевичу, честь имеет препроводить при сем один экземпляр полного собрания законов Российской империи, назначенного Александру Сергеевичу в подарок его императорским величеством».

Это было понятно – лицу, занимающемуся изучением российской истории, лицу официальному, следовало знать законы империи, которые были как бы результатом самой этой истории.

24 февраля историограф Пушкин ответил шефу жандармов, командующему главною императорскою квартирою, генерал-адъютанту Бенкендорфу:

«С чувством глубочайшего благоговения принял я книгу, всемилостивейше пожалованную мне Его императорским величеством. Драгоценный знак царского ко мне благоволения возбудит во мне силы для совершения предпринимаемого мною труда и который будет ознаменован если не талантом, то по крайней мере усердием и добросовестностью.

Ободренный благосклонностью Вашего высокопревосходительства, осмеливаюсь вновь побеспокоить Вас покорнейшею просьбою: о дозволении мне рассмотреть находящуюся в Эрмитаже библиотеку Вольтера, пользовавшегося разными редкими книгами и рукописями, доставленными ему Шуваловым для составления его Истории Петра Великого».

29 февраля он получил дозволение. Получил дозволение в изъятие из строжайшего правила, введенного императором, – исследовать библиотеку Вольтера категорически запрещалось. Очевидно, император считал, что слишком много государственных и прочих тайн, совершенно не обязательных для простых смертных, знал этот французский проныра.

В марте Пушкин начал работать в библиотеке Вольтера, купленной некогда Екатериной II и находившейся теперь в Эрмитаже.

Там были редчайшие документы. Недаром Вольтер «собирал рукописи по всей Европе» – как он сам говорил. Кроме тех петровских материалов, которые получил из России. Там были, например, мемуары послов, аккредитованных при русском дворе во времена Петра.

Разбирая архивные тексты, обдумывая план труда, Пушкин отнюдь не забывал, что исторические его штудии – только часть задачи. Хотя и весьма важная.

5

В январе 1832 года в Москве вышел первый номер журнала «Европеец», который издавал Иван Васильевич Киреевский. Молодой Киреевский был человеком не только большого ума и образованности, но и превосходных нравственных качеств. Пушкин Киреевского ценил, изданию журнала радовался и собирался в нем сотрудничать. Это было если не собственное издание, то, во всяком случае, безусловно дружественное.

Вышло два номера журнала. Затем его закрыли.

«Журнал “Европеец” издается с целью распространения духа свободомыслия. Само по себе разумеется, что свобода проповедуется здесь в виде философии, по примеру германских демагогов Яна, Окена, Шеллинга и других, и точно в таком же виде, как сие делалось до 1813 года в Германии, когда о свободе не смели говорить явно. Цель сей философии есть та, чтоб доказать, что род человеческий должен стремиться к совершенству и подчиняться одному разуму, и как действие разума есть закон, то и должно стремиться к усовершенствованию правлений. Но поелику разум не дан в одной пропорции всем людям, то совершенство состоит в соединении многих умов воедино, а вследствие сего разумнейшие должны управлять миром. Это основание республик. В сей философии все говорится под условными знаками, которые понимают адепты и толкуют профанам. Стоит только знать, что просвещение есть синоним свободы, а деятельность разума означает революцию, чтобы иметь ключ к таинствам сей философии».

Так ясно и просто растолковывался в доносе на Киреевского злонамеренный смысл его выступления на поприще русской журналистики.

Разумеется, никакого «усовершенствования правлений» допускать не следовало. А потому – в полном соответствии с толкованием неизвестного нам доносчика – граф Бенкендорф, шеф жандармов и командующий императорской главной квартирой, писал князю Ливену, министру народного просвещения, 7 февраля. 1832 года:

«Государь император, прочитав в № 1 издаваемого в Москве Иваном Киреевским журнала под названием “Европеец” статью Девятнадцатый век, изволил обратить на оную особое свое внимание. Его величество изволил найти, что все статьи сии есть не что иное, как рассуждение о высшей политике, хотя в начале оной сочинитель и утверждает, что он говорит не о политике, а о литературе. – Но стоит обратить только некоторое внимание, чтоб видеть, что сочинитель, рассуждая будто бы о литературе, разумеет совсем иное; что под словом просвещение он понимает свободу, что деятельность разума означает у него революцию, искусно отысканная середина не что иное, как конституция. Посему его величество изволит находить, что статья сия не должна быть дозволена в журнале литературном, в каковом воспрещено помещать что-либо о политике, и как, сверх того, оная статья, невзирая на ее наивность, писана в духе самом неблагонамеренном, то и не следовало цензуре оной пропускать».

Здесь два обвинения. Во-первых, политическая статья напечатана в литературном журнале, что запрещено. Во-вторых, статья эта зашифрованная и проповедует «усовершенствование правлений», то есть революцию.

Киреевский отнюдь не был революционером. Статья его была зашифрована не более, чем приказ о закрытии журнала. Умная статья эта трактовала проблемы культурно-философские, очень для России важные, но ничего революционного в ней не содержалось. И только бредовое полицейское сознание могло в ней эту зашифрованную революционность усмотреть.

Но это была особенность сознания. Как мы помним, в тот же день – 7 февраля – Бенкендорф отправил Пушкину резкий запрос по поводу «Анчара», и Пушкин в черновом варианте ответа писал:

«Подвергаясь один особой, от Вас единственно зависящей цензуре – я, вопреки права, данного государем, изо всех писателей буду подвержен самой стеснительной цензуре, ибо весьма простым образом – сия цензура будет смотреть на меня с предубеждением и находить везде тайные применения, allusions и затруднительности – а обвинения в применениях и подразумениях не имеют ни границ, ни оправданий, если под словом дерево будут разуметь конституцию, а под словом стрела самодержавие».

Пушкин писал это около 20 февраля, когда подробности дела Киреевского были уже известны ему, и сарказм его относится не только к истории с «Анчаром».

Надежды на «Европейца» рухнули. Надо было думать снова о своей газете.

Письмо Бенкендорфа Ливену важно в двух отношениях. Во-первых, оно объясняет, почему Пушкин так добивается именно политической газеты. Дело было не только в том, что политическая газета лучше расходилась бы. В литературном издании запрещалось говорить о политике. Не только вещи неблагонамеренные. Любые. А ему нужно было говорить именно о политике. Во-вторых, письмо это дает представление – в какой идиотической атмосфере сыскного восторга собирался он стать журналистом.

Разумеется, он колебался. Но газета была ему необходима. И он снова решился.

27 мая он писал Бенкендорфу:

«Теперь позвольте мне обеспокоить Вас по некоторому личному делу. До сих пор я сильно пренебрегал своими денежными средствами. Ныне, когда я не могу оставаться беспечным, не нарушая долга перед семьей, я должен думать о способах увеличения своих средств и прошу на то разрешения Его величества. Служба, к которой он соблаговолил меня причислить, и мои литературные занятия заставляют меня жить в Петербурге, доходы же мои ограничены тем, что доставляет мне мой труд. Мое положение может обеспечить литературное предприятие, о разрешении которого я ходатайствую, – а именно: стать во главе газеты, о которой господин Жуковский, как он мне сказал, говорил с Вами».

Стать во главе газеты.

Царь дал согласие.

Многие серьезные литераторы, узнав об этом, выразили свой восторг. Они, несомненно, смотрели на будущее издание как на предприятие литературное.

В публике, однако, раздавались голоса, сетующие на то, что романтический поэт с «созерцательной, идеальной душой» из соображений меркантильных опускается до низменного ремесла журналиста. Вспоминали о временах «Бахчисарайского фонтана». В этих людях жило – и будет жить до конца – полное непонимание процессов, которые происходили в сознании Пушкина.

Публика. И если бы только публика. Гоголь писал, имея в виду Пушкина, в ноябре 1832 года:

«В нынешнее время приняться за опозоренное ремесло журналиста не слишком лестно и для неизвестного человека, но гению этим заняться – значит помрачить чистоту и непорочность души своей и сделаться обыкновенным человеком».

И тут все тот же романтический слепой взгляд. А ведь это Гоголь.

Павел Вяземский вспоминал:

«Семейство наше переехало в Петербург в октябре 1832 года. Я живо помню прощальный литературный вечер отца моего с его холостой петербургской жизнью, на квартире в доме Межуева у Симеоновского моста. В этот вечер происходил самый оживленный разговор о необходимости положить предел монополии Греча и Булгарина и защитить честь русской литературы, униженной под гнетом Булгарина, возбуждавшего ненависть всего Пушкинского кружка более, чем его приятель. За Греча прорывались изредка и сочувственные возгласы. И в этот вечер речь шла о серьезном литературном предприятии, а не о ежедневной политической газете».

Последняя фраза весьма осведомленного Павла Вяземского многое объясняет. Для «Пушкинского кружка» ежедневная политическая газета отнюдь не была «серьезным литературным предприятием». Серьезным предприятием она была только для самого Пушкина. За этой фразой стоят мучительные разногласия Пушкина и его ближайших друзей. Друзей, которые в самом серьезном для Пушкина деле не могли стать его соратниками.

Разумеется, многие из них радовались возможному появлению пушкинской газеты, но радовались как событию литературному. Вяземский писал И. И. Дмитриеву:

«В литературном мире, за исключением обещанного позволения, данного Пушкину, издавать газету и с политическими известиями, нет ничего нового. Но и это – важное событие, ибо подрывается журнальный откуп, снятый Гречем и Булгарнным».

Самое главное для Вяземского то, что «подрывается» журнальная позиция «Северной пчелы».

Однако он только повторяет слова Пушкина.

В начале сентября Пушкин писал Погодину:

«Какую программу хотите Вы видеть? Часть политическая – официально ничтожная; часть литературная – существенно ничтожная; известие о курсе, о приезжающих и отъезжающих: вот вам и вся программа. Я хотел уничтожить монополию, и успел. Остальное мало меня интересует. Газета моя будет немного похуже Северной Пчелы. Угождать публике я не намерен; браниться с журналами хорошо раз в 5 лет, и то Косичкину, а не мне. Стихотворений помещать не намерен, ибо и Христос запретил метать бисер перед публикой; на то проза – мякина. Одно меня задирает: хочется мне уничтожить, показать всю отвратительную подлость нынешней французской литературы».

Странное это письмо. Раздраженное. Может быть, надо делать поправку на изменившееся в то время отношение Пушкина к Погодину.

Да и вообще концы с концами не сходятся. Стоило ли столько стараться, так упорно добиваться разрешения на издание, чтобы издавать нечто совершенно невразумительное – хуже «Северной пчелы»? Неужели Пушкиным, три года осаждавшим правительство просьбами, двигало только стремление насолить Булгарину и Гречу?

Он столько раз выдвигал на первый план денежный свой интерес. А какую выгоду могла принести газета, столь мало привлекательная для подписчиков?

И стоило ли издавать политическую газету специально для того, чтобы обругать в ней французскую литературу? Это Пушкин мог сделать и в чужих журналах. Или – во всяком случае – в собственном литературном издании.

Таким образом, письмо Погодину, где Пушкин суммирует обычные свои мотивы, якобы заставлявшие его издавать газету, своей противоречивостью доказывает, что мотивы эти были отнюдь не главными.

Главные мотивы Пушкин держал про себя. Ему не с кем было ими делиться.

Иногда только он приоткрывался. Дневник Муханова:

«5 июля. …Пушкин говорил долго. Квасной патриотизм. Цель его журнала, как он ее понимает, доказать правительству, что оно может иметь дело с людьми хорошими, а не с литературными шельмами, как доселе было. Водворить хочет новую систему. Я много ожидаю добра от сего журнала».

Что можно понять несомненно из этой скупой записи? Что Пушкин в своем издании собирался выступать против квасного патриотизма. Что он надеялся привлечь правительство на свою сторону, стать доверенным лицом правительства в журналистике, дискредитировав Булгарина и его партию. Все это необыкновенно важно. А фраза «Водворить хочет новую систему» – открывает масштаб замыслов.

И не расшифровывается ли эта фраза заметкой 1831 года?

«Журнал в смысле, принятом в Европе, есть отголосок целой партии, периодические памфлеты, издаваемые людьми, известными сведениями и талантами, имеющими свое политическое направление, свое влияние на порядок вещей. Сословие журналистов есть рассадник людей государственных… Что тут общего с нашими журналами и журналистами?.. Спрашиваю, по какому праву “Северная Пчела” будет управлять общим мнением русской публики; какой голос может иметь “Северный Меркурий”?»

«Водворить хочет новую систему…»

Однако вернемся к хронологии.

Получив разрешение издавать газету, Пушкин сделал шаг, который, очевидно, немало удивил его современников и многие годы приводил в недоумение исследователей.

В письме Греча Булгарину от 1 июня 1832 года есть таинственная фраза:

«С Пушкиным мы сходимся довольно дружно, и, я надеюсь, сойдемся в деле. Но, ради бога, не думай, чтоб я тобой пожертвовал. Улажу все к общему удовольствию».

В течение последующих двух месяцев Греч несколько раз упоминает о предприятии Пушкина, и наконец 3 сентября кое-что разъясняется:

«Теперь о важном деле. За несколько дней перед сим встречается со мной на улице Пушкин и объявляет, что вступает на поприще журналиста. Я его поздравляю и желаю терпения. Пушкин. “Ах, если бы издавать с вами, то было бы славно”. Я. “А почему нет? Я не прочь – вы знаете”. – Тут он начал жаловаться, что его разобидели в Северной Пчеле и что он желал бы сладить дело, но не знает, как согласовать разные требования, и наконец обещал прийти ко мне и поговорить».

Судя по фразе: «Я не прочь – вы знаете», – у Пушкина с Гречем уже были разговоры на эту тему. Греч, очевидно, имеет в виду переговоры с Пушкиным в конце 1831 года, о которых он рассказал позже в «Записках», и какие-то дела в мае 1832-го.

В сентябре Пушкин предложил Гречу следующее: издавать совместно еженедельную газету. Греч согласился и получил разрешение от своего компаньона Булгарина. Ведь Греч не хотел оставлять и «Северную пчелу». Но поэт тут же раскаялся в этом отступлении от первоначального своего плана.

Греч пишет Булгарину:

«На другой день по отправлении к тебе письма, виделся я с Пушкиным. Он сказал мне, что переменил мысли свои… хочет издавать газету три раза в неделю и просит меня войти с ним в половину и печатать ее у меня в типографии. Он обязуется доставлять статьи. Мое дело было бы только смотреть за редакцией и за переводом статей газетных».

Аргументы Греча в пользу этого альянса любопытны.

«Мое мнение: зачем выпускать из рук П. и его партию? Мы уничтожим всякое дурацкое совместительство, и к 1834 году наверное соединимся в одной газете. Если мне нельзя будет за это взяться, возьмется другой и напакостит и нам, и Пушкину. Об интересах денежных не говорю: они будут ничтожны, ибо и сам Пушкин надеется иметь не более 1000 подписчиков».

Булгарин на этот вариант не пошел – сотрудничество Греча и Пушкина не состоялось.

Из всей этой истории можно сделать несколько существенных выводов.

Прежде всего – совершенно ясно, что в газете своей Пушкин менее всего собирался заниматься борьбой литературной. Ибо одним из главных условий Греча была неприкосновенность Булгарина. Пушкин это условие принял.

Греч нужен был ему исключительно как опытный организатор и владелец типографии. Материалы для газеты он собирался поставлять сам. Этим снимается вопрос о романтической лени Пушкина и его разбросанности, которые, по мнению многих, мешали ему приступить к изданию газеты. Он чувствовал в себе силы для этого труда.

И наконец, последняя фраза Греча окончательно хоронит меркантильную мотивировку пушкинских действий как главную. Расчет тут очень прост. Три тысячи подписчиков «Северной пчелы» доставляли восемьдесят тысяч дохода. Тысяча подписчиков должна была доставить около двадцати шести тысяч. Отдавая половину Гречу, Пушкин получал бы в год не более тринадцати тысяч.

Но эту сумму он мог иметь без таких хлопот. Тот же Греч, по свидетельству современника, предлагал Пушкину за сотрудничество в «Сыне отечества» тысячу двести рублей в месяц, то есть больше, чем тринадцать тысяч в год.

Стоит напомнить, что позже Пушкин отказался от выгодного предложения Смирдина и стал издавать очень невыгодный материально, но свой «Современник».

Из всей этой истории ясно, как необходим был Пушкину свой орган и дельные сотрудники, если уж он пошел на переговоры с Гречем. С тем Гречем, которого так презрительно заклеймил год назад в статьях Косичкина.

Необходимость высокая, а не низменная, чувство долга перед Россией, а не только забота о заработке заставляли его лихорадочно искать средств для воздействия на умы русской публики.

16 сентября Пушкин вступает в договор со второстепенным литератором Наркизом Ивановичем Тарасенко-Отрешковым, который и должен был взять на себя обязанности редактора газеты. Ему отводилась, конечно, та же техническая роль, что и Гречу.

Но 24 ноября Вяземский уже сообщил Александру Ивановичу Тургеневу:

«Пушкин единогласно избран членом Академии, но чтобы не слишком возгордился сею честью – вместе с ним избран и Загоскин. Журнал его решительно не состоится, по крайней мере на будущий год. Жаль. Литературная канальская шайка Грече-Булгаринская останется в прежней силе».

Сожаления Вяземского опять-таки идут по чисто литературной линии.

Почему же не состоялось издание? Понял ли Пушкин посредственность и ненадежность Отрешкова? Возможно. Устрашила ли его судьба «Европейца»? Возможно. Он ведь понимал, что ежели газету закроют, то другой вовек не дадут. А он собирался помещать вовсе не ту блеклую бессмыслицу, о которой писал Погодину. Быть может, он решил выждать более подходящий момент.

Но скорее всего объяснение содержится в письме Плетнева Жуковскому:

«Издание газеты, о которой так хлопотал Пушкин еще при вас, едва ли приведется в исполнение, хотя ему и дано на то право. Он более роется теперь по своему главному труду, то есть по истории, да кажется в его голове и роман колышется».

Роман этот – «Дубровский» – был начат 21 октября 1832 года. Роман связан был с тем же великим планом, который погнал Пушкина в службу, ввел в архивы, заставил добиваться политической газеты. С тем гигантским историческим чертежом прошлого и будущего, создать который он вменил себе в долг. С той борьбой с Россией за Россию, которой требовала от него его честь.

Он понял, что при отсутствии дельных сотрудников ему со всеми этими трудами не совладать.

И он отложил издание газеты.

6

История несостоявшейся газеты, тот чудовищный факт, что ему пришлось вести переговоры с Гречем, цену которому он прекрасно знал, – все это заставило его еще раз осмотреться вокруг и подумать о людях, которые его окружали.

Были люди официальные, с которыми приходилось иметь дела.

Был Бенкендорф. И тут все было ясно.

Был Блудов – опекун в архивных делах. Видеться с ним в это время приходилось постоянно. Анненков, со слов современников, говорил:

«С зимы 1832 года он (Пушкин) стал посвящать все свое время работе в Архивах, куда доступ был ему открыт еще в прошлом году. Из квартиры своей на Морской отправлялся он каждый день в разные ведомства, предоставленные ему для исследований. Он предался новой работе своей с жаром, почти со страстью».

Следовательно, Блудов находился, как правило, поблизости.

Они были хорошо знакомы еще с тех времен, когда оба состояли членами «Арзамаса». Но в 1832 году бывший арзамасец Блудов был уже министром внутренних дел. Его карьера началась в 1825 году, когда он получил назначение делопроизводителем Верховной следственной комиссии, допрашивавшей декабристов. Это, однако, было в тот момент делом обыкновенным. Руководил судом, как известно, Сперанский – известный либерал, которого декабристы прочили во временное правительство и с которым вели переговоры накануне восстания. Сперанский плакал по ночам, но судил.

Блудов был

«очень умен, образован и крайнее добр; но характером он был слаб и труслив. В те дни, когда он отправлялся к Императору, он был весь не свой: не слушал, не понимал того, что ему говорили, вскакивал беспрестанно, смотрел ежеминутно на часы и непременно посылал поутру сверять свои часы с дворцовыми… В большой упрек ему ставили написанное им Донесение следственной комиссии по делу 14 декабря. Конечно, оправдывать я его не буду; но в извинение его могу сказать, что он в этом уступил воле Императора…» – так писал близко знавший его современник – А. П. Кошелев.

Как ни деградировало русское общество после 14 декабря, но каинова печать все же доставляла некоторые неприятности тем, кто приложил руку к уничтожению декабристов.

«Александр Тургенев встречал графа Блудова у Карамзиной. Блудов – воплощенная доброта и совсем не злопамятный – протянул руку Тургеневу, который ему сказал: “Я никогда не подам руки тому, кто подписал смертный приговор моему брату”. Представьте себе всеобщее замешательство, и я там присутствовала… Бедный Блудов вышел со слезами на глазах».

Это рассказ Смирновой-Россет.

Этот бедный Блудов «со слезами на глазах», воплощенная доброта, подписавший смертный приговор Николаю Тургеневу, в доме у которого он перед тем постоянно бывал, сделался теперь как бы патроном Пушкина.

Муханов описывает в дневнике такую сцену у Вяземского летом 1832 года:

«Наконец пришел человек объявить, что приехал Д. Н. Блудов… Блудов сказал Пушкину, что о нем говорил государю и просил ему жалованья, которое давно назначено, а никто давать не хочет. Государь приказал поговорить с Нессельроде. Странный ответ: я желал бы, чтобы жалованье выдавалось от Бенкендорфа. – Почему же не от вас? Не все ли равно из одного ящика или из другого? – Для того, чтобы избежать дурного примера. – Помилуйте, – возразил Блудов, – ежели бы такой пример породил нам хоть нового Бахчисарайского Фонтана, то уж было бы счастливо (…) Мы очень сему смеялись. Пушкин будет издавать газету под заглавием Вестник; будет давать самые скорые сведения из министерства внутренних дел. Пушкин, говоривший до сего разговора весьма свободно и непринужденно, после оного тотчас смешался и убежал».

Они очень сему смеялись, а Пушкин почему-то смешался и убежал. Смеяться, прямо скажем, было нечему. Все здесь оскорбительно. И эта торговля: кто будет платить жалованье чиновнику-иждивенцу – III отделение или Министерство иностранных дел? И этот разговор о «Бахчисарайском фонтане», поэме десятилетней давности, как о его высшем достижении. И сам факт, что за него хлопочет ренегат Блудов. Все это было не смешно. Но нужно было через это переступить.

Был Уваров, тоже «арзамасец», приятель Жуковского, так и рвущийся в покровители и союзники. В 1832 году он был назначен помощником министра просвещения и в этом качестве вот-вот мог стать начальником Пушкина-журналиста.

Мы помним, что писал об Уварове Вигель. Но Вигель – человек пристрастный. А вот что говорил об Уварове современник более беспристрастный – известный историк Сергей Михайлович Соловьев:

«Уваров был человек бесспорно с блестящими дарованиями, и по этим дарованиям, по образованности и либеральному образу мыслей, вынесенным из общества Штейнов, Кочубеев и других знаменитостей Александровского времени, был способен занимать место министра народного просвещения, президента академии наук etc.; но в этом человеке способности сердечные нисколько не соответствовали умственным. Представляя из себя знатного барина, Уваров не имел в себе ничего истинно-аристократического, напротив, это был слуга, получивший порядочные манеры в доме порядочного барина (Александра I), но оставшийся в сердце слугою; он не щадил никаких средств, никакой лести, чтобы угодить барину (императору Николаю); он внушил ему мысль, что он, Николай, творец какого-то нового образования, основанного на новых началах, и придумал эти начала, т. е. слова: православие, самодержавие и народность; православие – будучи безбожником, не веруя в Христа даже и по-протестантски; самодержавие – будучи либералом; народность – не прочитав за свою жизнь ни одной русской книги, писавший постоянно по-французски или по-немецки. Люди порядочные, к нему близкие, одолженные им и любившие его, с горем признавались, что не было никакой низости, которой бы он не был в состоянии сделать, что он кругом замаран нечистыми поступками».

Естественно, что мысль о союзе с этим господином вызывала у Пушкина отвращение. Он мог входить в дружеские отношения только с людьми порядочными. Это было непременным условием. Он был терпим. Он склонен был многое прощать другим людям. Но человеческая порядочность была для него условием непременным.

Ну а друзья? Были друзья.

Не сомневаясь в их дружбе, он посмотрел на них теперь как на возможных соратников в новой его борьбе, как на единомышленников.

Был Жуковский, умный, благородный, не по-блудовски добрый Жуковский. Он Пушкина нежно любил и готов был многое для него сделать. Но мог ли он стать соратником? У Жуковского, которого мы явно недооцениваем как мыслителя, была своя программа воздействия на власть. Но она, скорее всего, основывалась на чисто человеческом влиянии. Изменение политики должно было произойти через изменение личных качеств правителей. На первый план выдвигалась мораль. Стремление Пушкина к универсальной системе действия, диалектичность пушкинского мышления остались Жуковскому не ясны.

Был Вяземский. Один из самых резких и четких умов России. Человек с широким политическим взглядом, человек, знавший Россию.

Мог ли он стать соратником? Их столкновение 1831 года было ли случайным, частным?

В июле 1832 года, когда Пушкин лихорадочно искал людей для своей газеты, Муханов записал в дневнике:

«Пришел Александр Пушкин. Говорили долго о газете его… О Вяземском он сказал, что он человек ожесточенный, aigri, который не любит Россию, потому что она ему не по вкусу…»

Именно в разговоре об издании газеты Пушкин отозвался о Вяземском резко. Он не видел в нем соратника.

Они никогда не полемизировали друг с другом печатно. Но спорили они часто и зло. Тот же Муханов написал 29 июня 1832 года – опять же в период организации газеты:

«К Вяземскому поздравить с именинами. Нашел у него Александра Пушкина… Пушкин очень хвалит Дюмона, а Вяземский позорит, из чего вышел самый жаркий спор. Я совершенно мнения Пушкина по его доводам и справедливости заключений. Оба они выходили из себя, горячились и кричали. Вяземский говорил, что Дюмон старается похитить всю славу Мирабо. Пушкин утверждал, напротив, что он известен своим самоотвержением, коему дал пример переводом Бентама, что он выказывает Мирабо во внутренней его жизни и потому весьма интересен… Спор усиливался».

Они расходились в сфере для Пушкина самой важной – в сфере исторической. Вопрос о позициях Пушкина и Вяземского очень сложен. Но факт их расхождения бесспорен.

Был Плетнев, человек благородный и Пушкина любивший, но, увы, посредственный мыслитель. А Пушкину нужны были люди остро думающие. Плетневу можно было поручить издание книги, но не более того.

Был Погодин. Молодой, деятельный, ученый. Готовый сотрудничать с Пушкиным. Но альянса не получилось. Пушкин был поначалу к Погодину расположен. Хвалил его драму. Прочил себе в помощники для «Истории Петра». Но, быть может, сказалась разница в их исторических взглядах, о которой сам Погодин писал в дневнике. А может быть, Пушкин рассмотрел в Погодине те черты, которые позже столь ясно увидел в нем историк Соловьев:

«Он славился своей грубостью, цинизмом, самолюбием и особенно корыстолюбием».

Бесспорно, что Погодин глубоко Пушкина почитал. После смерти его, 2 февраля 1837 года, он писал в дневнике:

«Подтвердилось. Читал письмо и плакал. Какое несчастье! Какая потеря!.. Плакал и плакал и думал о Пушкине…»

Странно. Вокруг Пушкина было много людей, его любивших. Но не было людей, его понимавших.

А ему так нужны были единомышленники. Ему нужны были те, кто жил сейчас в остроге. Кто судьбой своей доказал, что готов вмешаться в дела истории. Кто, как и Пушкин, знал, что такое долг, не оставляющий иного выхода, кроме действия.

Вяземский, человек не слабый, писал в трудный момент 1827 года:

«Если не заставят Аксакова образумиться, то положу перо: делать нечего».

(Аксаков был цензором.) Вяземский готов положить перо. Уйти из литературы. Пушкин не сделал бы такого заявления в любой ситуации. Тут тоже была разница между ними. То, что для Вяземского было занятием огромной важности, для Пушкина было судьбой. Серьезный оттенок.

Пушкину в тот момент нужны были люди такого стиля мышления, как Никита Муравьев, Батеньков, Корнилович, с которым у Пушкина, как выяснилось из сохранившихся трудов декабриста, были общие идеи. Ему нужен был Пущин как опора нравственная. Ему нужны были декабристы как соратники, как среда. Ему нужны были те, чье дело он продолжал.

Его призывы к Николаю о великодушии были не просто актом гуманности. Они были еще и необходимостью. Гигантский труд, который он принял на себя, требовал сподвижников. Он очень надеялся на возвращение декабристов.

7

Он стал политиком. Он сделал этот шаг совершенно сознательно.

Но сознавал ли он, как это усложнит его дела поэтические? Сознавал ли противоречие между настойчивыми своими декларациями и этим шагом?

В 1828 году он написал «Поэт и толпа».

Не для житейского волненья,

Не для корысти, не для битв,

Мы рождены для вдохновенья,

Для звуков сладких и молитв.

В 1830 году, когда началась травля, он писал:

Ты царь: живи один. Дорогою свободной

Иди, куда влечет тебя свободный ум.

Усовершенствуя плоды любимых дум.

Не требуя наград за подвиг благородный.

Но с 1831 года все меняется.

«Эхо», написанное в этом году, говорит уже о другом – о жажде понимания.

Тебе ж нет отзыва… Таков

И ты, поэт!

Уже в 1832 году он понял, что тот идеал высокого поэта, который ранее представлялся ему выходом, для него недостижим. Ибо жизнь его происходила в двух сферах. Он понимал, что должен принять все издержки своего решения. Но он еще не знал, как велики будут эти издержки.

В 1832 году он написал послание «Гнедичу».

С Гомером долго ты беседовал один,

Тебя мы долго ожидали,

И светел ты сошел с таинственных вершин

И вынес нам свои скрижали.

И что ж? ты нас обрел в пустыне под шатром,

В безумстве суетного пира,

Поющих буйну песнь и скачущих кругом

От нас созданного кумира.

Смутились мы, твоих чуждаяся лучей.

В порыве гнева и печали

Ты проклял ли, пророк, бессмысленных детей,

Разбил ли ты свои скрижали?

О, ты не проклял нас. Ты любишь с высоты

Скрываться в тень долины малой,

Ты любишь гром небес, но также внемлешь ты

Жужжанью пчел над розой алой.

Таков прямой поэт. Он сетует душой

На пышных играх Мельпомены,

И улыбается забаве площадной

И вольности лубочной сцены,

То Рим его зовет, то гордый Илион,

То скалы старца Оссиана,

И с дивной легкостью меж тем летает он

Во след Бовы иль Еруслана.

В этих стихах много сказано. Их нельзя глубоко понять, не учитывая библейский план. Их не надо ограничивать обращением к Гнедичу как к конкретному лицу. Смысл стихов шире. В них есть тот идеал высокого поэта, которому Гнедич не соответствовал. Особенно важно то, что в стихах этих Пушкин впервые проводит четкую грань между ясным блистающим миром «таинственных вершин» и собой. Он знал, что не перестает быть поэтом гениальным. Самая великая его поэма – «Медный всадник» и самые великие, лежащие на пределе возможного, образцы его лирики были впереди. Но он прощался с тем миром покоя и света, обрести который мечтал и от которого теперь отказывался.

Его реальные поступки тридцатых годов, его стремление к практической деятельности, к деятельности государственной опровергали декларации поэтические.

Эту новую реальность он закреплял теперь в стихах.

Разумеется, нельзя категорически отделять Пушкина – политика и государственного мыслителя от Пушкина-писателя. Зрелый Пушкин сознавал необходимость цельной системы воздействия на мир.

Не было раскола творческого сознания.

Он выстраивал одно гигантское здание, в основе которого лежала общая задача – создание новой культуры, культуры политической и культуры эстетической. Одно не могло существовать без другого. Свободное общество и несвободная внутри себя литература – абсурд. Одной из главных задач Пушкина было эстетическое раскрепощение литературы, сближение ее с естественностью жизненных законов.

Надо было преобразовать самое отношение публики к литературе. Функции развлекательная и учительская, выработанные еще XVIII веком, должны были слиться в третьем качестве – анализе реальной действительности. Романтизм этого анализа не давал. Он пытался преобразовать мир творческим вмешательством. А поскольку мир сопротивлялся, то романтик конструировал иной мир, сосуществовавший с реальным.

Едва ли не главной потребностью художественного сознания Пушкина была цельность. Романтическая расколотость мира – мир низменный и мир идеальный, высокий – была теперь глубоко чужда ему. Мир надо было объединить единой целесообразной системой. В частности – уничтожить разрыв между культурой образованных классов и культурой народной.

Отсюда – такое уникальное явление, как пушкинские сказки тридцатых годов, это слияние высочайших литературных достижений со смысловой конкретностью и стилистической простотой фольклора. Сказки – с их несложными и мудрыми сюжетами, вобравшими решающую проблематику человеческих отношений на всех уровнях – от любовного до государственного. Сказки, в которых справедливость и благоразумие побеждали фатально и бесхитростно.

Он строил этот прозрачный мир не только для читателей, но и для себя. Он убеждал себя – столь наглядно – в принципиальной возможности создания стройной и благополучной картины мира.

В сказках решались те же вопросы, что и в «Онегине», «Годунове», «Медном всаднике». Однако ни поэмы, ни сказки не казались ему главным средством вмешательства в политический процесс.

Но без поэзии, без литературы он не мыслил своего существования ни на каком пути…

8

Основные пункты его тактической программы были ему ясны еще в 1831 году. Воздействовать на государя с тем, чтобы он ограничил аристократию бюрократическую и выдвинул аристократию истинную, просвещенное родовое дворянство с неотменяемыми наследственными привилегиями, дворянство, которое было бы представителем у трона всего народа и которое ограничило бы самодержавие. Государь – под давлением умных советчиков и общественного мнения – должен пойти на ограничение собственной власти. Для мобилизации общественного мнения следует просветить русское дворянство и объяснить ему его долг. Для этого необходимо иметь мобильный печатный орган.

Самым действенным дидактическим материалом была история. Кроме того – это было для него чрезвычайно важно, – изучение истории давало возможность понимания хода событий. Он не переоценивал степени этого понимания. Он писал в конце 1830 года:

«Не говорите: иначе нельзя было быть. Коли было бы это правда, то историк был бы астроном, и события жизни человечества были бы предсказаны в календарях, как и затмения солнечные. Но провидение не алгебра. Ум человеческий, по простонародному выражению, не пророк, а угадчик, он видит общий ход вещей и может выводить из оного глубокие предположения, часто оправданные временем, но невозможно ему предвидеть случая – мощного, мгновенного орудия провидения».

Он не претендовал на роль пророка. Он собирался не угадывать будущее России, но воздействовать на его формирование. Он решился действовать. И для этого ему было необходимо «видеть общий ход вещей» и «выводить из оного глубокие предположения». Изучение истории давало возможность понять направление процесса.

В это время он уже мыслил не как литератор-историк, но как историк-ученый.

Мысль его все время возвращалась к июлю 1831 года. К мятежу военных поселян, страшному своим размахом, своей жестокостью, своей конечной бессмысленностью.

Он понимал, что прежде всего необходимо решить для себя и для России вопрос о правомочности крестьянского восстания, этого лейтмотива русской истории. И это стало первым этапом его труда.

21 октября 1832 года он начал «Дубровского».

Он начал с художественной прозы как формы, более ему знакомой. Для исторического исследования на тему крестьянского мятежа у него еще не было материала.

Но «Дубровский» был историческим романом, основанием которому служил именно документ: подлинное дело о тяжбе за сельцо Новопанское.

В одном из черновиков есть фраза о старом Дубровском и Троекурове:

«Славный 1762 год разлучил их надолго. Троекуров, родственник княгини Дашковой, пошел в гору».

Речь идет о возведении на престол Екатерины II. Подоплека ссоры, погубившей старика Дубровского, по существу гораздо серьезнее, чем кажется. Дубровский из старых русских дворян, в которых Пушкин видел здоровую почву для возрождения России. Троекуров – из той знати, которую вынес наверх государственный переворот и которая стала опорой деспотизма. И есть тут один любопытный момент. Троекуровы – род старинный, боярский, но к XVIII веку утративший свое значение. Зрелый Пушкин достаточно хорошо знал русскую историю, чтобы фамилия Троекуровых звучала для него отнюдь не нейтрально. Но он выбрал фамилию, напоминающую не о безродных временщиках, вышедших в большие вельможи, или фамилию не историческую, ничего читателю не говорящую, он выбрал Троекурова. Троекуров, стало быть, потомок древнего рода, сомкнувшийся с новой знатью. Между тем в «Моей родословной» Пушкин объяснил упадок своего древнего и знатного рода тем, что его, Пушкина, дед отказался в 1762 году поддержать узурпаторшу и ее клевретов. И на эту столь занимавшую Пушкина коллизию накладывается коллизия иная. Мужики, всегда готовые к возмущению, по собственной воле, по собственному побуждению становятся на сторону Дубровских. Ими движет не чувство выгоды. У богатых бар мужикам, как правило, жилось лучше, чем у бедных. А троекуровские люди вообще находились на особом положении сравнительно с другими. Мужики восстают потому, что истинное дворянство близко народу, оно его естественный представитель. Связь тут – органичная. Так думал Пушкин.

Развиваясь таким образом, роман вел к мысли о возможности союза между дворянством и крестьянами – в бунте. Дворянин – неважно, из каких соображений, во всяком случае, вполне благородных, – становится во главе крестьянского бунта со всеми его атрибутами (например, сожжение заживо приказных). Но для Пушкина такая ситуация была в тот момент неприемлема. Судя по наброскам плана третьей, ненаписанной части, он собирался показать трагическую бессмысленность ее. Молодого Дубровского выдавал полиции один из мужиков его шайки.

Пушкин не написал третьей части, ибо вариант с предательством противоречил всей нравственной логике произведения. Роман зашел в тупик. Первая попытка решить проблему крестьянского бунта и отношения к нему настоящего дворянина не удалась.

6 февраля 1833 года Пушкин отложил рукопись «Дубровского».

7 февраля он запросил военного министра графа Чернышева о бумагах, касающихся пугачевского бунта.

А за неделю до того – 31 января – сделал первые наброски к сюжету «Капитанской дочки».

Пушкин нашел материал, на котором можно было решить занимавшую его проблему.

Тут и началась по-настоящему реализация его великого плана.

Ему стала ясна очередность этапов. Не в том дело, как это часто говорят, что он чем-то увлекся и это определило его занятия. Например, занимался историей Петра, встретил любопытные документы – увлекся Пугачевым, стал заниматься этой эпохой. Потом вернулся к Петру… Ничего подобного. Даже если просто хронологически расположить пушкинские работы, становится видна стройная система.

Он отложил занятия Петром не случайно. Он – как историк, как человек, поставивший перед собой определенную задачу, – понимал в этот момент, что прежде, чем решать проблемы, связанные с переустройством государства и ролью дворянства в этом переустройстве, надо решить самую болезненную проблему последних ста лет русской истории – проблему крестьянской революции.

И здесь его гигантские планы соседствовали и пересекались с не менее грандиозными задачами чисто литературными. Он создавал русскую прозу. И его общая задача влияла на этот процесс сильнейшим образом. Его художественная проза носила ясные черты прозы научной.

«Поэт действительности», владевший всем многообразием художественных приемов ее воспроизведения, Пушкин не мог уже этим ограничиться. Он подходил теперь к действительности и как ученый-аналитик. Прозрачность словесной ткани, крупная – как под микроскопом – деталь, безупречная логика сюжета, ясность психологических мотивировок – результат такого подхода.

Он создал одновременно и художественную, и научную прозу. Он создавал для русской культуры новый метод познания и постижения мира.

Год 1833-й

…Я по совести исполнил долг историка: изыскивал истину с усердием и излагал ее без криводушия, не стараясь льстить ни силе, ни модному образу мыслей.

Пушкин – Бенкендорфу. 1833

1

31 января 1833 года Пушкин сделал первые наброски плана «Капитанской дочки».

6 февраля прекратил работу над «Дубровским».

7 февраля послал письмо графу Чернышеву с просьбой предоставить ему из архивов военного министерства документы, касающиеся пугачевского восстания.

Он понимал, что если прямо заговорит о Пугачеве, это неизбежно вызовет недоумение. В лучшем случае. Потому пустился на хитрость: написал Чернышеву, что собирает материалы для истории Суворова. А поскольку Суворов принимал участие в подавлении пугачевского бунта, то материалы его биографии за семидесятые годы, естественно, вели к Пугачеву.

Военный министр граф Чернышев, палач декабристов, отозвался быстро и предупредительно:

«Военный министр покорнейше просит Александра Сергеевича Пушкина уведомить его: какие именно сведения нужно будет ему получить из Военного министерства для составления Истории генералиссимуса князя Италийского графа Суворова-Рымникского?»

Пушкин ответил дипломатично:

«Приношу Вашему сиятельству искреннейшую благодарность за внимание, оказанное к моей просьбе.

Следующие документы, касающиеся истории графа Суворова, должны находиться в архивах главного штаба:

1) Следственное дело о Пугачеве

2) Донесения графа Суворова во время кампании 1794 года

3) Донесения его 1799 года

4) Приказы его к войскам.

Буду ожидать от Вашего сиятельства позволения пользоваться сими драгоценными материалами».

Дело о Пугачеве он поместил среди других документов, совершенно ему не нужных.

Хитрость удалась вполне.

Поскольку Пушкин был историографом милостью государя императора, то соответствующие распоряжения были отданы, и чиновничья система, имеющая отношение к архивам, заработала быстро и четко.

12 февраля директор канцелярии военного министерства генерал Брискорн адресовался к директору Инспекторского департамента генералу Клейнмихелю с запросом об интересующих Пушкина документах. Клейнмихель дал соответствующее распоряжение своим подчиненным, и 18 февраля вице-директор департамента Иванов поручил начальнику архива Румянцеву начать поиски документов. 14 февраля Румянцев сообщил Иванову, что

«в здешнем архиве имеются только разные секретные бумаги и своеручные манифесты Пугачева в 2-х книгах, а также подлинные письма и донесения графа Суворова-Рымникского 789, 790 и 791 годов в одной книге, которые у сего и представляются».

25 февраля военный министр прислал полученные таким путем документы на квартиру Пушкина.

И тут стало совершенно ясно, как дальновидно поступил Пушкин, добиваясь официальной должности. Частному лицу, литератору Пушкину никто не разыскивал бы документы с такой готовностью, как историографу, наследнику Карамзина.

В двух «пугачевских» фолиантах, которые получил поэт, было более 1000 листов.

Здесь была переписка Военной коллегии за 1773 год, дающая представление о тех планах и мерах, которые разрабатывались против восставших. Здесь были манифесты и указы Пугачева и директивы повстанческого руководства.

Это было далеко не все, что требовалось. Но имея эти драгоценные документы, впервые попавшие в руки историка, можно было начинать работу…

Какую работу?

Роман о «плохом» дворянине, согласившемся пристать к мятежникам? Роман был в стадии обдумывания.

Да и сюжет был сейчас для Пушкина не главным. Сейчас его интересовало иное.

Для Пушкина 1833 года исторического романа в этом случае было недостаточно. Нужно было историческое исследование. Он чувствовал себя ученым. Он мыслил и действовал как ученый.

Еще до получения документов от Чернышева – в начале февраля – Пушкин сам занялся поисками материалов, находящихся в руках частных лиц. Он снесся с известным литератором Свиньиным, владельцем «Музеума», где хранились разного рода редкости. И рукописи в том числе. Свиньину принадлежал интереснейший дневник Храповицкого, статс-секретаря императрицы Екатерины II.

19 февраля он получил от Свиньина такое послание:

«Медленность в доставлении Вам, милостивый государь Александр Сергеевич, прилагаемой при сем рукописи произошла ни от чего другого, как от невозможности отпереть мой музеум за потерею ключа; неделю искали его, а другую приделывали… Воображаю, сколь любопытно будет обозрение великой царицы, нашего золотого века или, лучше сказать, мифологического царствования под пером Вашим. Право, этот предмет достоин Вашего таланта и трудов».

Стало быть, Свиньину в качестве мотива было выставлено намерение написать историю царствования Екатерины.

Получив из военного министерства первую партию документов и ожидая следующих, которые разыскивались в Москве, Пушкин начал работать напряженно. За полторы недели – с 25 февраля по 8 марта – он изучил два фолианта. В его рабочих тетрадях, в копиях, конспектах, выписках осталось больше 120 документов из этих сводов.

8 марта, получив от Чернышева документы, касающиеся только Суворова и, следовательно, ему не нужные, он написал военному министру:

«Принося Вашему сиятельству глубочайшую мою благодарность, осмеливаюсь беспокоить Вас еще одною просьбою; благосклонность и просвещенная снисходительность Вашего сиятельства совсем избаловали меня.

В бумагах касательно Пугачева, полученных мною пред сим, известия о нем доведены токмо до назначения генерал-аншефа Бибикова, но донесений сего генерала в Военную коллегию, так же как и рапортов князя Голицына, Михельсона и самого Суворова, – тут не находится. Если угодно будет Вашему сиятельству оные донесения и рапорты (с января 1774 по конец того же года) приказать мне доставить, то почту сие за истинное благодеяние».

29 марта Пушкину были доставлены из военного министерства «восемь книг, заключающих в себе рапорты генерал-аншефа Бибикова, князя Голицына и графа Суворова-Рымникского». Так сообщил Чернышев. Но содержание «книг» было гораздо шире. Там были не только рапорты названных генералов, но и документы делопроизводства Секретной экспедиции Военной коллегии и военно-походных канцелярий командующих войсками императрицы генералов Бибикова и Щербатова.

Тщательно проштудировав всю эту массу разнородного материала, Пушкин оставил в своих рабочих тетрадях копии около двухсот документов.

При этом он читал все, что мог найти о Пугачеве на русском языке и на языках европейских.

Продолжал искать документы в частных собраниях. И не без успеха. Параллельно писал «Капитанскую дочку» и черновые варианты некоторых глав «Пугачева».

В это время один из окололитературных современников писал другому:

«Пушкин умер, сидит да в карты играет или подличает по передним».

Таково было мнение людей далеких.

Но и друзья Пушкина в феврале 1833 года оставили несколько любопытных свидетельств.

8 февраля Гоголь писал своему приятелю:

«Пушкина нигде не встретишь, как только на балах. Так он протранжирит всю жизнь свою, если только какой-нибудь случай, и более необходимость, не затащут его в деревню».

17 февраля Плетнев, один из самых близких к Пушкину людей, сообщал Жуковскому, другому близкому другу:

«Вы теперь вправе презирать таких лентяев, как Пушкин, который ничего не делает, как только утром перебирает в гадком сундуке своем старые к себе письма, а вечером возит жену по балам не столько для ее потехи, сколько для собственной».

Вообще, надо сказать, что легенда о суетности и лени Пушкина шла в значительной мере от его друзей. Ведь в тридцатые годы Пушкин печатал не много нового. А о своих главных трудах и планах далеко не всегда извещал даже близких людей. Так и здесь – 17 февраля Плетнев еще ничего не знал об исторических занятиях своего друга. И это не случайно.

Пушкин не рассчитывал на понимание.

2

Мысли его, однако, были заняты не только русской историей. И деловую переписку он вел не только с военным министром.

Около 25 февраля, поджидая пугачевские материалы, он писал Нащокину:

«Что, любезный Павел Воинович? получил ли ты нужные бумаги, взял ли себе малую толику, заплатил Федору Даниловичу, справил ли остальную тысячу с ломбарда, пришлешь ли мне что-нибудь?»

Денег не было.

26 июня он обращался к некоему Александру Андреевичу Ананьину:

«Быв у Вас и не имев удовольствия застать Вас дома, на всякий случай беру с собой письмо. Я собираюсь в деревню. Вы изволили обнадежить меня, что около нынешнего времени можно мне будет получить от Вас еще 2000 р. По моему счету мне более 1500 р. не надобно. Смирдин готов в них поручиться. Буду ожидать ответа Вашего через городскую почту, если не угодно Вам будет прислать его ко мне в город».

Очевидно, Ананьин не согласился дать денег без ручательства кредитоспособного Смирдина, а Смирдин был в отсутствии.

В начале июля Пушкин послал Ананьину сухую записку.

«Смирдин на днях приехал из Москвы. Он согласен за меня поручиться. Прошу Вас назначить мне день, когда можно будет нам кончить дело».

В какую деревню собирался ехать Пушкин?

22 июля он отправил Бенкендорфу прошение об отпуске для посещения вдовы Карамзина в Дерпте и поездки в Оренбург и Казань.

Ответил ему помощник Бенкендорфа Мордвинов. Любопытно отметить, что с этих пор Бенкендорф перестал лично отвечать на все письма Пушкина, как то было раньше. Теперь он отвечал только на некоторые. Теперь между царем и поэтом часто встает и второе лицо – Мордвинов. Еще одна ступень. Расстояние стремительно увеличивалось сравнительно с летом 1831 года.

Мордвинов писал Пушкину 29 июля:

«Г. генерал-адъютант Бенкендорф письмо Ваше от 22 июля имел счастие представлять государю императору. Его величество, соизволяя на поездку Вашу в Дерпт для посещения г-жи Карамзиной, изъявил высочайшую свою волю знать, что побуждает Вас к поездке в Оренбург и Казань и по какой причине хотите Вы оставить занятия, здесь на Вас возложенные?»

Ему дали понять, что он – прежде всего человек служащий и оставлять занятия, за которые ему платят жалование, он не имеет права. Ему дали еще раз понять, что взяли его не в советчики, а в чиновники. Вместе с появлением Мордвинова-посредника это был симптом угрожающий.

30 июля он ответил Мордвинову:

«В продолжение двух последних лет занимался я одними историческими изысканиями, не написав ни одной строчки чисто литературной. Мне необходимо месяца два провести в совершенном уединении, дабы отдохнуть от важнейших занятий и кончить книгу, давно мной начатую, и которая доставит мне деньги, в коих имею нужду. Мне самому совестно тратить время на суетные занятия, но что делать? они одни доставляют мне независимость и способ прожить с моим семейством в Петербурге, где труды мои, благодаря государя, имеют цель более важную и полезную.

Кроме жалования, определенного мне щедростию Его величества, нет у меня постоянного дохода; между тем жизнь в столице дорога и с умножением моего семейства умножаются и расходы.

Может быть, государю угодно знать, какую именно книгу хочу я дописать в деревне: это роман, коего большая часть действия происходит и Оренбурге и Казани, и вот почему хотелось бы мне посетить обе сии губернии».

августа он получил сообщение от Мордвинова:

«Г. генерал-адъютант граф Бенкендорф поручил мне Вас, милостивый государь, уведомить, что Его императорское величество дозволяет Вам, согласно изъявленному Вами желанию, ехать в Оренбург и Казань на четыре месяца».

В письме Мордвинову важно ясное утверждение Пушкина, что прокормить его могут только занятия чисто литературные. Это очень важно. И еще – он не хотел сообщать императору о действительных своих занятиях. О Пугачеве.

Получив разрешение, Пушкин через две недели выехал из Петербурга. Не в Дерпт, а в Москву, чтобы оттуда отправиться в места пугачевщины.

2 сентября 1833 года Пушкин подъезжал к Нижнему Новгороду.

«Пушкин мне рассказывал, что под Нижним он встретил этапных. С ними шла девушка не в оковах, у нас женщин не заковывают. Она была чудной красоты и укрывалась от солнца широким листом капусты. “А ты, красавица, за что?” – Она весело отвечала: “Убила незаконнорожденную дочь, пяти лет, и мать за то, что постоянно журила”. Пушкин оцепенел от ужаса».

Это из записок Смирновой-Россет.

Поездка заняла меньше месяца. Но успел он много.

8 сентября, жене:

«Здесь я возился со стариками, современниками моего героя, объездил окрестности города, осматривал места сражений, расспрашивал, записывал и очень доволен, что не напрасно посетил эту сторону».

Речь идет о Казани.

Но это были последние штрихи. Основное было ему ясно. Собранные в Петербурге материалы были у него с собой. Он спешил в Болдино.

3

Пушкин приехал в Болдино 1 октября и сразу принялся за Пугачева. «Прости – оставляю тебя для Пугачева» – так он закончил письмо к жене от 2 октября. 11 октября:

«Мой ангел, одно слово: съезди к Плетневу и попроси его, чтоб он к моему приезду велел переписать из Собрания законов (год 1774 и 1775 и 1773) все указы, относящиеся к Пугачеву».

Теперь он уже точно знал, для чего пишет «Пугачева». Что хочет объяснить государю и обществу. Тому самому обществу, которое забыло свое назначение.

Прежде всего хотел он показать механизм возникновения и распространения крестьянского мятежа. Народ испокон недоволен и враждебен власти. Это обычное его состояние, вызванное непрерывным уменьшением свободы и возрастанием – на протяжении столетий – притеснений.

Тезис этот был доказан краткой историей яицких казаков.

Как на причину перелома мирных настроений казаков Пушкин указывает на действия Петра:

«Петр Великий принял первые меры для введения Яицких казаков в общую систему государственного управления… Казаки возмутились, сожгли свой городок с намерением – бежать в киргизские степи; но были жестоко усмирены полковником Захаровым».

Мятежная история яицких казаков начинается, таким образом, со столкновения с государством и жестокого усмирения. Казаки правы, отстаивая свои вольности. Петр прав, выстраивая крепкое государство. Перед нами – в конкретном виде – конфликт «Медного всадника». Поэма была начата через пять дней после приезда в Болдино и писалась параллельно с «Пугачевым».

Но «История Пугачева», помимо всего прочего, объясняет, что жестокое усмирение отнюдь не есть выход из положения. Оно ведет к новым мятежам.

Поводом к мятежу военных поселений были слухи о рассыпании господами отравы. Поводом к великому мятежу яицких казаков был инцидент с бегством в Китай калмыков. Для начала мятежа не нужны никакие капитальные потрясения – повод может быть случаен и незначителен. Мятеж может начаться неожиданно, ибо есть постоянная стихия мятежа. Стихия вспыхнувшего мятежа – самодеятельна. Она имеет свою внутреннюю логику, сама оформляет ситуацию. Она сама выдвигает необходимых предводителей и контролирует их.

«Пугачев не был самовластен. Яицкие казаки, зачинщики бунта, управляли действиями прошлеца…»

Начавшись в любом пункте, мятеж неизбежно охватывает пространства, ибо почва для него всегда готова.

Это была одна сторона проблемы. Но была и другая, важнейшая.

Главный тезис «Истории» – обреченность крестьянской войны, ее военная несостоятельность.

Восставшие одерживают победы над регулярными частями или вследствие перехода казаков и солдат на их сторону, или вследствие неспособности командиров. В Оренбурге

«находилось до трех тысяч войска и до семидесяти орудий. С таковыми средствами можно и должно было уничтожить мятежников. К несчастию, между военными начальниками не было ни одного, знавшего свое дело».

Подробно изобразив процесс распространения мятежа, Пушкин затем – страница за страницей – показывает военное превосходство регулярных войск над крестьянскими и казацкими отрядами. Даже при абсолютном численном превосходстве мятежников.

«Бошняк остался с шестьюдесятью человеками офицеров и солдат. Храбрый Бошняк с этой горстью людей выступил из крепости и целые шесть часов сряду шел – пробиваясь сквозь бесчисленные толпы разбойников».

Последняя часть книги – это фактически история противоборства Пугачева и Михельсона. Численное превосходство неизменно было на стороне первого, победа – на стороне второго. Стихия народного мятежа не выдерживала столкновения с силой организованного государства. Крестьянская война была обречена на поражение и потому – бессмысленна. Огромные жертвы с той и другой стороны, разорение страны, неизбежные кровавые репрессии – все это было бессмысленно.

Пушкин не верил – и справедливо, – что крестьяне, находящиеся на том уровне политического и культурного развития, на каком находились они в его время, могут управлять государством. Не верил он и в возможность их военной победы. И он обосновал свою точку зрения как объективный и точный историк.

Понимал ли он при этом причины, побуждающие крестьян к этим отчаянным попыткам? Разумеется. Ведь он был автором и другой истории – «Истории села Горюхина»…

4

«Пугачевым» он занимался до начала ноября. 2 ноября закончил его.

Но это было далеко не единственное его занятие в тот октябрь.

6 октября он начал «Медного всадника».

14 октября окончил «Сказку о рыбаке и рыбке».

24 октября – первую часть «Анджело».

«Анджело» заслуживает особого внимания. Ибо с этой поэмой связаны были не только исторические его размышления, но и другие заботы, его мучавшие и игравшие в судьбе его роль мрачную и сильную.

22 июля 1831 года, когда Пушкины жили в Царском, бывавшая у них Надежда Осиповна писала дочери Ольге Сергеевне:

«У Натали страшно болят зубы, и нет никого, кто бы их вырвал. Она вызывает восхищение всего Двора, императрица хочет, чтобы она к ней пришла, и назначит день, когда ей явиться. Это досаждает ей очень, но она вынуждена покориться…»

26 июля Надежда Осиповна снова пишет дочери:

«В качестве новости скажу тебе, что император и императрица встретили Натали и Александра; они остановились с ними поговорить, и императрица сказала Натали, что очень рада с ней познакомиться и тысячу других вещей, очень милых и любезных. Вот она и вынуждена появиться при дворе, совсем против своей воли».

Как мы помним, Ольга Сергеевна в письме к мужу повторила, что ее невестке очень не хочется бывать при дворе, и при этом обмолвилась весьма многозначительной фразой:

«Императрица хочет, чтоб она была при дворе. Она от этого в отчаянии, потому что не глупа…»

Правда, Ольга Сергеевна тут же спохватывается и пишет, что не то хотела сказать. Но ведь ее информатор – Надежда Осиповна – хотела сказать именно это. Безо всяких оговорок.

В чем же дело? Почему молодая женщина так не хочет бывать при дворе?

Для того чтобы сделать сколько-нибудь обоснованные предположения, необходимо знать придворную ситуацию и характер Николая.

«Царь – самодержец в своих любовных историях, как и в остальных поступках: если он отличает женщину на прогулке, в театре, в свете, он говорит одно слово дежурному адъютанту. Особа, привлекшая внимание божества, попадает под наблюдение, под надзор. Предупреждают супруга, если она замужем; родителей, если она девушка, – о чести, которая им выпала».

Это писал француз, посетивший Россию в качестве секретаря крупного лица и вхожий в свет. Быть может, он несколько преувеличил. Кроме того, рассказ относится к более позднему времени.

Но есть основания предполагать, что упорное нежелание Натальи Николаевны бывать при дворе в значительной степени объяснялось нежеланием самого Пушкина. Есть основания предполагать, что страх перед возможными ухаживаниями императора за Натальей Николаевной появился у Пушкина еще в Царском, после явного восхищения, выказанного императорской четой его жене.

Нащокин рассказывал позже:

«Когда Пушкин приехал с женою в Петербург, то они познакомились со всей знатью (посредницей была Загряжская). Графиня Нессельроде, жена министра, раз без ведома Пушкина взяла жену его и повезла на небольшой придворный Аничковский вечер; Пушкина очень понравилась императрице. Но сам Пушкин ужасно был взбешен этим, наговорил грубостей графине и между прочим сказал: “Я не хочу, чтоб моя жена ездила туда, где я сам не бываю”».

Хронологически речь идет об осени или зиме 1831 года.

Казалось бы, надо было не привязывать себя к Петербургу, не вступать в службу, не стремиться к встречам с Николаем.

Но надежда выполнить свою миссию была связана именно с Петербургом, именно с возможностью этих встреч.

И он решился.

Решение это, однако, не заглушало мучительных мыслей. Во время отъездов сознание, что жена постоянно бывает на придворных балах, терзало его.

8 декабря 1831 года он писал из Москвы:

«Дома ты не усидишь, поедешь во дворец, и того и гляди, выкинешь на сто пятой ступени комендантской лестницы».

10 декабря:

«Целую тебя и прошу ходить взад и вперед по гостиной, во дворец не ездить и на балах не плясать».

Можно было бы считать, что все дело в беременности Натальи Николаевны и заботе мужа о ее здоровье. И это, конечно, было. Но в письме к Нащокину 8 января он раскрывает истинную подоплеку своего беспокойства:

«Жену мою нашел я здоровую, несмотря на девическую ее неосторожность – на балах пляшет, с государем любезничает, с крыльца прыгает. Надобно бабенку к рукам прибрать».

«С государем любезничает»…

Любезничание с государем вряд ли могло повредить здоровью молодой женщины.

В главе VIII «Онегина» он писал о своем идеале – замужней Татьяне:

Кокетства в ней ни капли нет –

Его не терпит высший свет.

Между тем едва ли не в каждом письме Пушкина жене встречается «кокетство». 3 октября 1832 года:

«…кокетничаешь со всем дипломатическим корпусом, да еще жалуешься на свое положение… женка, женка!»

2 октября 1833 года из Болдина:

«Смотри, женка. Того и гляди избалуешься без меня, забудешь меня – искокетничаешься».

8 октября:

«Не стращай меня, женка, не говори, что ты искокетничалась…»

21 октября:

«…кокетничать я тебе не мешаю, но требую от тебя холодности, благопристойности, важности – не говорю уже о беспорочности поведения, которое относится не к тону, а к чему-то уже важнейшему».

30 октября:

«Ты, кажется, не путем искокетничалась. Смотри: кокетство не в моде и почитается признаком дурного тона… Не только тебе, но и Парасковье Петровне легко за собой приучить бегать холостых шаромыжников; стоит только разгласить, что-де я большая охотница. Вот вся тайна кокетства. Было бы корыто, а свиньи будут».

6 ноября:

«…кокетство ни к чему доброму не ведет; и хоть оно имеет свои приятности, но ничто так скоро не лишает молодой женщины того, без чего нет ни семейного благополучия, ни спокойствия в отношениях к свету: уважения… Женка, женка! я езжу по большим дорогам, живу по три месяца в степной глуши, останавливаюсь в пакостной Москве, которую ненавижу, – для чего? – Для тебя, женка; чтоб ты была спокойна и блистала себе на здоровье, как прилично в твои лета и с твоею красотою. Побереги же и ты меня. К хлопотам, неразлучным с жизнию мужчины, не прибавляй беспокойств семейственных, ревности etc, etc. – не говоря уже об cocuage».

Он хорошо знал свою жену, знал, что кокетство – часть ее натуры. Ему это было неприятно – это был дурной тон. Но мучило его по-настоящему только одно. В письме от 11 октября, где нет никаких следов ревности, он между прочим – вырвалось против воли – обмолвился:

«Не мешай мне, не стращай меня, будь здорова, смотри за детьми, не кокетничай с царем…»

И далее – как ни в чем не бывало – о смешных слухах местных про его пьянство.

Но главное – «не кокетничай с царем». Это стояло за всеми ревнивыми выговорами, назойливыми наставлениями. «Не кокетничай с царем». Ибо это было опасно – смертельно. Для него, Пушкина.

В те самые октябрьские дни, когда писались все эти увещевания, он работал над поэмой «Анджело».

24 числа окончил первую часть. 26 числа окончил вторую часть. 27 числа – третью.

«Анджело» он придавал особое значение.

«Наши критики не обратили внимания на эту пиесу и думают, что это одно из слабых моих сочинений, тогда как ничего лучше я не написал».

Это было сказано слишком сильно. Написанный одновременно с «Анджело» «Медный всадник», безусловно, значительнее. И Пушкин не мог этого не видеть. Но в то же время тема «Анджело» – достаточно сложная – была для него столь важна, что он выдвигал поэму на самый первый план.

Это было переложение – очень вольное – драмы Шекспира «Мера за меру», которая Пушкину давно нравилась и которую он сперва хотел перевести.

Сюжет Шекспира Пушкин упростил, отсек все, что ему казалось лишним.

В одном из городов Италии счастливой

Когда-то властвовал предобрый, старый Дук,

Народа своего отец чадолюбивый,

Друг мира, истины, художеств и наук.

Но власть верховная не терпит слабых рук,

А доброте своей он слишком предавался.

Народ любил его и вовсе не боялся.

Добрый властитель, чтобы исправить нравы своего распустившегося народа, вручает власть вельможе Анджело, известному праведной жизнью и неподкупностью, а сам уезжает на время. Анджело железной рукой наводит порядки в государстве. В частности, возвращает силу закону, карающему смертью за распутство. И закон этот обрушивается на некоего Клавдио, до свадьбы соблазнившего свою невесту. Клавдио приговорен к смерти. Его сестра – невинная Изабелла, собирающаяся постричься в монахини, приходит умолять Анджело пощадить брата. Пораженный ее красотой и чистотой, Анджело после недолгих внутренних борений предлагает ей обменять жизнь брата на ее любовь. Шантажируя несчастную Изабеллу, он склоняет ее к тому, за что казнил других. Для себя он делает исключение. Однако в решающий момент появляется Дук, который инкогнито жил в городе и все знал. Справедливость восстанавливается.

Удализ все хитросплетения шекспировского сюжета, Пушкин оставил только одну событийную линию – облеченный властью насильник и беззащитная женщина; властитель, который делает вид, что блюдет чистоту нравов, на самом деле посягает на честь своей подданной.

Пушкину были известны не только похождения государя. Знал он и то, что Николай любил выступать в роли охранителя семейных очагов, делая выговоры легкомысленным женам и строго наказывая мужчин за безнравственность.

Ситуация «Анджело» была – естественно, в трансформированном виде – ситуацией николаевского двора.

Но он не был бы Пушкиным, если бы ограничился личными заботами. Конечно, задачи «Анджело» – много шире.

«Анджело» – поэма о самоотравлении и нравственном распаде бесконтрольной власти. О том, как достойный человек, оказавшись в положении деспота, не ограниченного «мнением народным», неизбежно перерождается.

5

«Медный всадник» и «Анджело» разделены двумя переводами из Мицкевича.

«Медный всадник» – в основном – был написан с 29 по 31 октября. Это поэма о главном – с точки зрения Пушкина – конфликте русской истории. Человек и государственная власть. Живой человек со всеми его правами на частное бытие и закон развития государства, который реализуется в действиях носителя власти.

Высшая необходимость – причина несчастья и гибели Евгения.

Высшая необходимость – причина смертного приговора безобидному Клавдио.

«Медный всадник» и «Анджело» – написаны на одну тему. Но «Анджело» – локальнее по смыслу. «Анджело» есть конкретный комментарий к «Медному всаднику». Комментарий, весьма существенно корректирующий представление о точке зрения Пушкина.

Неважно, что «петербургская поэма» была закончена на четыре дня позже «итальянской поэмы». Ведь начата она была 6 октября. И, стало быть, весь этот месяц Пушкин над ней думал. «Анджело» был написан на фоне «Медного всадника».

Решающие ситуации «петербургской поэмы» разыгрываются на площади, где произошло восстание декабристов. Уже давно существует весьма убедительная версия, что под общими историко-философскими категориями поэмы лежит политическая реальность столкновения декабризма с российским самодержавием. В «итальянской поэме» есть такая строфа:

Лишь только Анджело вступил во управленье,

И все тотчас другим порядком потекло,

Пружины ржавые опять пришли в движенье,

Законы поднялись, хватая в когти зло,

На полных площадях, безмолвных от боязни,

По пятницам пошли разыгрываться казни,

И ухо стал себе почесывать народ

И говорить: «Эхе! да этот уж не тот».

Если помнить, что буквально в те же дни Пушкин работал над «Медным всадником» и «Пугачевым» – сочинениями политическими, – то в строфе этой очень ясно просматривается локальный политический смысл.

Царь Александр I, который в отличие от Дука отнюдь не был образцом доброты, поражал, однако, современников своим лояльным отношением к тайным обществам. Л. Н. Энгельгардт писал в мемуарах:

«Император, будучи уже извещен о буйственном духе неблагомыслящих и заблуждавшихся, сделался более подозрителен, опасался покушения на свою жизнь, умножил шпионов, но зло не прекращал».

«Наш царь дремал», – писал сам Пушкин в главе X «Онегина».

Этому странному поведению было несколько причин. Между этими причинами было и сознание, что заговорщики проповедуют те же либеральные идеи, с которых он, Александр, начал свое царствование. Он считал себя виновным в насаждении духа вольномыслия. «Не мне их карать», – сказал он в ответ на один из доносов.

Как ясно из начала записки «О народном воспитании», Пушкин считал одной из причин декабрьского восстания двойственную, нерешительную политику Александра.

Николай, вступив па престол, повел себя более чем решительно. «Казни на площадях» сразу показали обществу, что «этот уж не тот».

Эта аналогия возникает неизбежно. И она не единственная.

Пушкинисты еще в тридцатых годах совершенно верно заметили, что Евгений «петербургской поэмы» вырос из другой фигуры – героя неоконченной поэмы «Езерский», задуманной еще в 1832 году. Тема «Езерского» – падение дворянских родов, наступление новой знати. Это тема того самого вытесняемого из истории дворянства, которое выступило 14 декабря, которое было, по мнению Пушкина, «страшной стихией мятежа». Таким образом, обреченный в своем бунте Евгений связывался в сознании Пушкина с декабристами, с их обреченным бунтом. Связывался не только «географически» – Сенатская площадь, – но по существу.

А кто такой Анджело? Ведь это такой же кондотьер высшей власти, как Бенкендорф, как Уваров, как та «бюрократическая аристократия», которая охраняла русское самодержавие от оппозиции дворянства. Анджело, сила которого только в благоволении герцога и который может быть уничтожен им в любую минуту так же, как по прихоти вознесен. По существу, это – «новая знать».

Конфликты «Езерского», «Медного всадника», «Анджело» сплетаются воедино.

Дук милостив и терпим. Анджело – безжалостен. «Царь любит, да псарь не любит» – так определил Пушкин свои последующие отношения с Уваровым.

Принято считать, что в трагическом столкновении Евгения с суровой государственной необходимостью Пушкин остался нейтрален. Он, дескать, понимает и ту, и другую сторону. По-человечески сочувствует Евгению, с точки зрения государственной признает историческую правоту Петра. Пушкин умел разделять эти сферы. Но ведь Евгений, двойник Езерского, не мог вызывать у Пушкина только человеческое сочувствие. Езерские и Дубровские – потомки «тех родов», что строили Русское государство, спасали его в Смутное время, их старшие братья пытались ограничить деспотизм в декабре 1825 года. За ними не только право на тихое домашнее счастье. За ними – право историческое, историческая правота. 14 декабря они ошиблись тактически. Стратегически, в масштабе русской истории, правы они, а не бескрылый демон бюрократии, вызванный к жизни Петром.

«Анджело» подтверждает это.

Передача самодержавной власти Анджело вызвана государственной необходимостью. Он должен безжалостными мерами оздоровить страну. Но оказывается, что носитель самодержавной власти – лицемер. Он готов на произвол. Он только делает вид, что закон для него святыня. В таких условиях самодержавная власть, по видимости действующая на благо государства, есть зло. Ибо она – аморальна.

В «Анджело» – впервые после «Годунова», – исследуя проблему власти, Пушкин выносит вперед ясное нравственное начало. В 1831 году это не играло для него такой роли. Нравственное начало, заглушенное в «Медном всаднике» громом исторических сдвигов, в «Анджело» становится определяющим.

Жестокость не может быть панацеей от общественных зол: вот вывод «итальянской поэмы». Жестокость – сестра безнравственности.

В «Анджело» и «Медном всаднике» Пушкин рассчитался с фетишем законности.

Не всякий закон справедлив только потому, что он – закон. Закон, по которому должен погибнуть Клавдио, – дурной закон, ибо вместо того, чтобы разрешить человеческую проблему, он убивает человека.

«Сила вещей», исторический закон, по которому гибнет Евгений, торжествует. Но можно ли смиряться с этим торжеством, если наследники первого императора ведут страну к катастрофе?

31 октября был закончен «Медный всадник».

2 ноября была закончена «История Пугачева».

Пушкин писал их параллельно. И в них есть общий конфликт, общая проблема. Проблема бунта.

В «Медном всаднике» речь идет о бунте дворянском.

В «Пугачеве» – о бунте народном.

Понимая истоки того и другого, Пушкин осудил бунт как метод воздействия на русскую жизнь.

Он думал, что осудил навсегда. Но через два года, в страшную пору своей жизни, он еще к этой проблеме вернется…

6

Среди стихотворений 1833 года есть два особенно значимые.

С 1834 года в письмах и стихах Пушкина появляется усталость. Прямые признания в усталости. Мотив побега станет одним из главных в его лирике.

В 1833 году ничего этого еще не было. Но было стихотворение, в котором он с тоской вспоминал о том времени, когда был только поэтом…

Не дай мне бог сойти с ума.

Нет, легче посох и сума;

Нет, легче труд и глад.

Не то, чтоб разумом моим

Я дорожил; не то, чтоб с ним

Расстаться был не рад:

Когда б оставили меня

На воле, как бы резко я

Пустился в темный лес!

Я пел бы в пламенном бреду,

Я забывался бы в чаду

Нестройных, чудных грез.

И я б заслушивался волн,

И я глядел бы, счастья полн,

В пустые небеса;

И силен, волен был бы я.

Как вихорь, роющий поля,

Ломающий леса.

Да вот беда: сойти с ума,

И страшен будешь как чума,

Как раз тебя запрут.

Посадят на цепь дурака

И сквозь решетку как зверка

Дразнить тебя придут.

А ночью слышать буду я

Не голос яркий соловья,

Не шум глухой дубров –

А крик товарищей моих

Да брань смотрителей ночных,

Да визг, да звон оков.

Если внимательно прочитать вторую и третью строфы, то становится совершенно ясно, что речь в них идет вовсе не о клиническом безумии.

Пушкин начал стихотворение с мыслью о подлинном безумии. Тому, очевидно, был конкретный повод. Например, судьба безумного Батюшкова. Но далее стихи стали развиваться по-иному.

Эти стихи не о безумии, а о поэте. Поэте, свободном «тайной свободой». Две эти строфы – энциклопедия, свод пушкинских формул, трактующих поведение поэта.

Почти каждая строка здесь имеет соответствие в прежних стихах – начиная с самых ранних.

Когда б оставили меня

На воле, как бы резво я

Пустился в темный лес!

Еще в 1819 году Пушкин писал:

Сокроюсь с тайною свободой,

С цевницей, негой и природой

Под сенью дедовских лесов…

В стихах 1833 года:

И я б заслушивался волн…

Это смысловые реминисценции из стихотворения 1824 года «К морю»:

Как я любил твои отзывы,

Глухие звуки, бездны глас…

И почти полностью две эти строфы совпадают с монологом Поэта из «Разговора книгопродавца с поэтом» 1824 года:

И тяжким, пламенным недугом

Была полна моя глава;

В ней грезы чудные рождались…

В гармонии соперник мой

Был шум лесов, иль вихорь буйный.

Иль иволги напев живой,

Иль ночью моря гул глухой,

Иль шопот речки тихоструйной.

Тогда, в безмолвии трудов,

Делиться не был я готов

С толпою пламенным восторгом…

Сравним лексику: «Я пел бы в пламенном бреду» – «И тяжким пламенным недугом была полна моя глава», «пламенный восторг» (и в том и в другом случае романтическое толкование творчества как «высокого недуга»). Далее: «И я б заслушивался волн» – «моря гул глухой, иль шопот речки»; «вихорь, роющий поля» – «вихорь буйный». В последней строфе стихов 1833 года: «голос яркий соловья», «шум глухой дубров»: в стихах 1824 года: «шум лесов», «иволги напев живой».

А ведь в «Разговоре» – именно декларация романтического поэта.

Такая острая тоска по прошлому впервые появилась в пушкинских стихах 1830-х годов.

Безумие этих стихов – это высокое пророческое безумие, непонятное для окружающих. Такое безумие – это «воля», это «счастье». Но реализация его чревата бедой – «как раз тебя запрут».

Это была тоска по другому варианту его судьбы, от которого он сам отказался. Это была тоска по той «воле», которая была для него равнозначна «счастью»: «На свете счастья нет, но есть покой и воля…»

Он мог не пускаться в политическую деятельность, мог не заниматься профессиональными историческими изысканиями, мог не добиваться политической газеты, не вступать в службу и не искать сближения с царем. Он мог жить частным человеком, уехать в Михайловское или Болдино с молодой женой – «под сень дедовских лесов», и там, свободный «тайною свободой», вести жизнь поэта. Никто бы не мешал ему наезжать в Петербург, но он не был бы связан. Он не был бы поставлен в те жесткие рамки деятеля, историка, политика, в которые он сам себя поставил. Он не был бы поставлен в те жесткие рамки чиновника, человека, не свободного даже в частных своих поступках, в которые его поставил царь.

Впервые Пушкин усомнился в правильности выбранного им пути.

В творчестве своем он стремительно уходил от романтических представлений. Но он тосковал по независимости только поэта.

В том же 1833 году он в последний раз декларировал поэтическую свободу в неоконченном «Езерском»:

Зачем крутится ветр в овраге,

Подъемлет лист и пыль несет,

Когда корабль в недвижной влаге

Его дыханья жадно ждет?

Зачем от гор и мимо башен

Летит орел, тяжел и страшен,

На черный пень? Спроси его.

Зачем арапа своего

Младая любит Дездемона,

Как месяц любит ночи мглу?

Затем, что ветру и орлу

И сердцу девы нет закона.

Гордись: таков и ты, поэт,

И для тебя условий нет.

Это напоминает декларации из «Цыган», его романтической поэмы.

Он давно изменил своим декларациям. Давно перестал быть только поэтом. Для него теперь были условия. Он и Езерского выбрал в герои по условиям своего общего плана – Езерский был «могучих предков правнук бедный», один из тех истинных дворян, на которых надеялся Пушкин.

Он еще не раз заговорит в стихах о свободе. Но это будет другая свобода. Не литературная. Впрочем, и не политическая. «Тайная свобода».

И было написано в 1833 году еще одно стихотворение. Стихотворение, в котором Пушкин подводил итоги своих отношений с литературой и литераторами.

…О, вы, которые, восчувствовав отвагу,

Хватаете перо, мараете бумагу,

Тисненью предавать труды свои спеша,

Постойте – наперед узнайте, чем душа

У вас исполнена – прямым ли вдохновеньем,

Иль необдуманным одним поползновеньем,

И чешется у вас рука по пустякам.

Иль вам не верят в долг, а деньги нужны нам.

Не лучше ль стало б нам с надеждою смиренной

Заняться службою гражданской иль военной,

С хваленым Жуковым табачный торг зачесть

И снискивать в труде себе барыш и честь…

Презрение вытесняло в нем все иные чувства.

В апреле 1834 года он писал Погодину:

«Вообще пишу много для себя, а печатаю по неволе и единственно для денег; охота являться перед публикою, которая Вас не понимает, чтоб четыре дурака ругали Вас в своих журналах только что не по матерну. Было время, литература была благородное, аристократическое поприще. Ныне это вшивый рынок. Быть так».

Было время… Он тосковал по двадцатым годам. Давним. До 14 декабря. Литературное поприще опротивело ему. Быть так…

Болдинской осенью 1830 года он подводил итоги своей прежней жизни.

Болдинской осенью 1833 года он подводил итоги первых трех лет своей новой жизни. Итоги были неутешительные.

Он начал понимать, что, делая ставку на Николая, ошибался. И рассказал об этом в «Анджело». Через два месяца его мысль получит страшное подтверждение.

Он начал понимать, что, женившись, отнюдь не создал себе жизни à lа Карамзин. У него появились первые сомнения в том, что он может обеспечить семью.

У него впервые появились сомнения в возможности реализовать свои замыслы.

Литературное поприще опротивело ему.

Но как бы то ни было – как поэт и историк – он решил для себя проблему крестьянской революции. Это был первый этап его плана.

Теперь надо было вбить это в сознание русской публики.

А на очереди был следующий этап – радикальные реформы. История Петра Великого, исследование путей и возможностей реформирования страны сверху.

Год 1834-й

Зависимость, которую налагаем на себя из честолюбия или из нужды, унижает нас. Теперь они смотрят на меня как на холопа, с которым можно им поступать, как им угодно. Опала легче презрения.

Пушкин – жене. 1834

1

Осенью 1833 года, сидя в пустом болдинском доме, Пушкин понял, что, делая ставку на государя, он страшно ошибался.

Он многого не знал. Он, еще недавно рассчитывавший стать конфидентом царя, не знал, что куда бы он ни ехал – за ним вслед путешествовали бумаги такого толка:

«С.-петербургский оберполицмейстер от 20 сент. уведомил меня, что… был учрежден в столице секретный полицейский надзор, за образом жизни и поведением известного поэта, титулярного советника Пушкина, который 14 сентября выбыл в имение его, состоящее в Нижегородской губернии. Известясь, что он, Пушкин намерен был отправиться из здешней в Казанскую и Оренбургскую губернию, я долгом считаю о вышесказанном известить Ваше прев-во, покорнейше прося, в случае прибытия его в Оренбургскую губернию, учинить надлежащее распоряжение о учреждении за ним во время его пребывания в оной секретного полицейского надзора за образом жизни и поведением его» – так писал нижегородский военный губернатор оренбургскому.

В 1833 году Пушкин оставался в глазах правительства человеком подозрительным, готовым на государственное преступление.

Он этого не знал. Но понимал уже в то время достаточно.

29 ноября он записал в дневнике:

«Три вещи осуждаются вообще – и по справедливости: 1) Выбор Сухозанета, человека запятнанного, вышедшего в люди через Яшвиля – педераста и отъявленного игрока ‹…› Государь видел в нем только изувеченного воина и назначил ему важнейший пост в государстве, как спокойное местечко в доме инвалидов. 2) Дамские мундиры. 3) Выдача гвардейского офицера фон-Бринкена курляндскому дворянству. Бринкен пойман в воровстве; государь не приказал его судить по законам, а отдал его на суд курляндскому дворянству. Это зачем? К чему такое своенравное различие между дворянином псковским и курляндским; между гвардейским офицером и другим чиновником? Прилично ли государю вмешиваться в обыкновенный ход судопроизводства? Или нет у нас законов на воровство? …Конечно, со стороны государя есть что-то рыцарское, но государь не рыцарь…»

Столь резко он никогда еще не писал о царе. Эта запись – переломная. Это – начало внутреннего разрыва с Николаем, крушение одной из основ его великого плана.

Каждое из трех обвинений имеет свой смысл.

Назначение Сухозанета, человека жестокого и нечистоплотного, главным директором Пажеского и всех сухопутных корпусов отдавало в его руки воспитание молодого офицерства. А мы знаем, какое значение Пушкин придавал воспитанию дворян.

Определение придворным дамам единообразной формы было проявлением заурядного самодурства.

Вмешательство царя в процесс судопроизводства доказывало отсутствие в стране законности.

Николай в 1833 году как будто задался целью опровергнуть надежды Пушкина.

14 декабря Пушкин записал в дневнике:

«11-го получено мною приглашение от Бенкендорфа явиться к нему на другой день. Я приехал. Мне возвращен Медный Всадник с замечаниями Государя».

Принять требования дворцовых цензоров поэт не мог. Он отказался от публикации поэмы.

Такого удара он не ожидал.

Напечатанный в одно время с «Анджело», «Медный всадник» должен был много сказать публике. И этот урон был важнее денежного.

Но события шли по восходящей.

30 декабря 1833 года Пушкин был пожалован в камер-юнкеры двора его величества.

Не надо считать Николая глупцом, действовавшим исключительно по прихотям. Он бывал очень точен в своих действиях. Претензии Пушкина на роль руководителя общественного мнения были для него неприемлемы. Одним движением он все ставил на место. Камер-юнкер не мог быть духовным вождем России.

Пушкин прекрасно понял эту сторону назначения. Перед Россией, которой он собирался представить свой чертеж прошлого и будущего – три последних года были подготовкой, – перед Россией, которой он собирался объяснить ее историю, ее заблуждения, перед этой Россией он явился теперь в смехотворном виде камер-юнкера.

Автор «Истории Пугачева» и камер-юнкер – положения несовместимые. И он прямо сказал об этом своему старому приятелю Вульфу.

В той сложной игре, которую они с 1826 года вели с Николаем, царь начисто переигрывал его.

Это было страшно. И страшно в нескольких отношениях.

Проницательный современник П. М. Смирнов, хорошо знавший Пушкина, вспоминал в «Памятных заметках»:

«Пушкина сделали камер-юнкером; это его взбесило, ибо сие звание, точно, было неприлично для человека 34 лет, и оно тем более его оскорбило, что иные говорили, будто оно дано было, чтобы иметь повод приглашать ко двору его жену. Притом на сей случай вышел мерзкий пасквиль, в котором говорили о перемене чувств Пушкина, будто он сделался искателен, малодушен, и он, дороживший своей славой, боялся, чтоб сие мнение не было принято публикой и не лишило его народности. Словом, он был огорчен и взбешен…»

Николай знал, что делал.

Дневник, 1 января 1834 года:

«Третьего дня я пожалован в камер-юнкеры (что довольно неприлично моим летам). Но двору хотелось, чтобы Наталья Николаевна танцевала в Аничкове. Так я же сделаюсь русским Dangeau».

Этот факт становился в длинную линию полусобытий-полунамеков: Наталья Николаевна и царь. Пушкин говорил Нащокину, что царь, как офицеришка, волочится за его женой.

Данжо был мелким придворным Людовика XIV. Король выдал за него замуж одну из придворных дам, за которой сам ухаживал. Положение Данжо оказалось двусмысленным. Он стал предметом насмешек. При этом он оставил мемуары о придворной жизни.

Быть мелким придворным, мужем женщины, которой интересуется царь, – эта мысль приводила Пушкина в бешенство. Тон его фразы угрожающий – «русский Данжо» оставит не столь безобидные записки, как французский.

Он начал приводить свой замысел в исполнение сразу же. Вслед за записью о своем пожаловании он рассказывает о безумной ревности флигель-адъютанта Безобразова, женившегося перед тем на фрейлине, княжне Хилковой.

Следующая запись о камер-юнкерстве – опять-таки рядом с записью о Безобразовых. Одна комментировала другую.

Молодой Безобразов, человек решительный и вспыльчивый, женившись на фрейлине, узнал, что она была любовницей императора. А узнав, повел себя настолько бурно, что царь арестовал его и выслал на Кавказ.

Пушкин упорно ставил эту историю рядом со своим камер-юнкерством.

Таких тяжких дней еще не бывало в его жизни. Но, как он сам говорил, его не так легко было с ног свалить.

С декабря 1833 по апрель 1834 года он писал статью о Радищеве.

После пожалования в камер-юнкеры Пушкин сказал Вульфу, что возвращается к оппозиции. Но он думал об этом и раньше. «Анджело» тому свидетельство. Он перешел в оппозицию не в январе 1834-го, а осенью 1833-го. И тут ему естественно было вспомнить Радищева.

2

Он все эти годы искал опоры – в истории, в людях, в литературе. Все, на что, казалось ему, можно опереться, привлекало его внимание. И люди, и книги. В Радищеве он чувствовал что-то близкое себе.

Конечно, они расходились во многом. Радикализм Радищева, наэлектризованный Великой революцией, был ему чужд. Но оба они ощущали пугающую близость тупика, в который шла Россия. Оба понимали, какую роль может сыграть в будущем России крестьянский бунт. Они по-разному относились к бунту, по-разному оценивали его перспективы. Для Радищева времени «Путешествия» крестьянский бунт был страшным, но разрубающим узел событием. Для Пушкина он был заблуждением, еще туже затягивающим роковой узел.

Их роднило то, что оба они мучительно над этим думали. Но для Радищева это была последняя черта мысли. А для Пушкина – только первый этап чертежа.

К началу декабря 1833 года, когда была начата статья, Пушкин уже решил для себя проблему мятежа. И решил ее отрицательно. Он собирался идти дальше. Но судьба Радищева была понятна ему. Титаническое предприятие Радищева, возмечтавшего одной книгой открыть России глаза на ее судьбу, было сродни его собственному предприятию. Он не мог не восхищаться решимостью этого человека.

Возвращаясь к оппозиции, Пушкин видел единственную в русской истории аналогию своей судьбе – судьбу автора «Путешествия». Он решил воспользоваться мятежной книгой, чтобы еще раз – теперь уже в печати – высказать свои мысли о дворянстве и народе.

Его возвращение в оппозицию означало конец его упований на Николая. Но не означало отказа от главных идей.

«Я начал записки свои не для того, чтоб льстить властям, товарищ, избранный мной, худой внушитель ласкательства, но не могу не заметить, что со времен возведения на престол Романовых, от Михаила Федоровича до Николая I, правительство у нас всегда впереди на поприще образованности и просвещения. Народ следует за ним всегда лениво, а иногда и неохотно. Вот что и составляет силу нашего самодержавия. Не худо было иным европейским государствам понять эту простую истину. Бурбоны не были бы выгнаны вилами и каменьями, и английская аристократия не принуждена была бы уступить радикализму» – так говорил он в статье о Радищеве.

Отказ от надежд на царя неминуемо означал обращение их на общество. Для воздействия на общество необходима была газета. Ветер возвращался на круги своя. Издавать газету, набитую вздором или краткими известиями о политических событиях, он не собирался. Печатать дельные политические статьи было – мягко говоря – крайне сложно. Нужно было изобретать некий жанр, который дал бы возможность говорить и печатать. «Путешествие из Москвы в Петербург» было опытом такого жанра.

Мысль, что правительство в России последние столетия – единственная сила, способная провести необходимые реформы, укрепилась в нем сразу после 14 декабря, и он от нее не отступал. Но он прекрасно видел, что реформаторский порыв Николая иссяк. Правительство не понимало, как опасна попытка законсервировать Россию. И он указывал правительству на источник его силы. И совершенно ясно предупредил о том, что может произойти, если этот источник забыть. «Бурбоны были выгнаны вилами и каменьями», потому что не хотели быть впереди народа в деле реформ.

Самые важные, по его мнению, для России мысли он вкрапливает в обширные описания, рассуждения, цитаты.

Он, например, не просто сравнивает Москву и Петербург. Петербург – это результат «революции Петра», средоточие бюрократов-наемников, паладинов «дряблого деспотизма». Москва – последний оплот старого дворянства. То, что говорится о Москве, имеет отношение ко всей небюрократической России[1].

«Упадок Москвы есть явление важное, достойное исследования: обеднение Москвы есть доказательство обеднения русского дворянства, происшедшее от раздробления имений, исчезающих с ужасной быстротою, частию от других причин, о коих поговорим в другом месте. Так что правнук богача делается бедняком потому только, что дед его имел четверо сыновей, а отец его столько же. Он уже не может жить в этом огромном доме, который не в состоянии он освещать, даже и отапливать. Он продает его в казну или отдает за бесценок старым заимодавцам и едет в свою деревушку, заложенную и перезаложенную, где живет в скуке и в нужде, мало заботясь о судьбе детей, которых на досуге рожает ему жена и которые будут совершенно нищими.

Но улучшается ли от сего состояние крестьян? Крепостной мелкопоместного владельца терпит более притеснений и несет более повинностей, нежели крестьянин богатого барина.

Но, говорят некоторые, раздробление имений способствует к освобождению крестьян. Помещики, не получая достаточных доходов, принуждены заложить своих крестьян в Опекунский Совет и, разорив их, приходят в невозможность платить проценты, имение тогда поступает в ведомство правительства, которое может их обратить в вольные хлебопашцы или экономические крестьяне. Расчет ошибочный. Помещик, пришедший в крайность, поспешает продать своих крестьян, на что всегда найдет охотников, а долг дворянства связывает руки правительству и не допускает его освободить крестьян, ибо в таком случае дворянство почтет свой долг угашенным уничтожением залога».

В 1834 году, как и в 1831-м, Пушкина занимали процессы, происходящие с дворянством. Его занимала возможность освобождения крестьян. Он думал об этих важнейших предметах с постоянством и тщательностью человека государственного.

«Путешествие из Москвы в Петербург» было статьей о Радищеве и не было статьей о Радищеве. Радищев как повод явился из положения психологического. Разговоры о Радищеве были камуфляжем опасным и потому не выглядели камуфляжем. Разговоры о Радищеве давали возможность естественным образом перейти к тому, что у них было общего тематически. Содержание статьи говорит о стойкости его позиции. Имя Радищева говорит о новом взгляде на свою судьбу.

В то же время конспектировал он книгу уцелевшего декабриста Михайлы Орлова «О государственном кредите». Орлов был сторонником майоратов, то есть противником «раздробления имений».

После «Путешествия» он начал статью «О ничтожестве литературы русской».

«Если русская словесность представляет мало произведений, достойных наблюдения критики литературной, то она сама по себе (как и всякое другое явление в истории человечества) должна обратить на себя внимание добросовестных исследователей истины».

Он считал себя добросовестным исследователем истины. Он мог теперь смотреть на русскую литературу со стороны. Он был историком. И статья была скорее исторической, чем литературной. Он рассматривал литературу как явление жизни общественной. Он дал богатый смыслом очерк русской истории, породившей новую литературу, дал обширный очерк истории процессов европейских, приведших к явлению Вольтера и его соратников. Статья тут и оборвалась. Но ясно, что ничтожество литературы русской, по мнению Пушкина, определялось ее общественным бессилием, в противовес общественной мощи французской литературы века Просвещения.

В 1833 году он в стихах высказал свое презрение к тому «вшивому рынку», в который превратилась русская словесность. В 1834 году он собирался как мыслитель объяснить причины этого превращения.

3

6 декабря 1833 – года Пушкин писал Бенкендорфу:

«Хотя я как можно реже старался пользоваться драгоценным мне дозволением утруждать внимание государя императора, но ныне осмеливаюсь просить на то высочайшего соизволения: я думал некогда написать исторический роман, относящийся ко времени Пугачева, но нашед множество материалов, я оставил вымысел и написал Историю Пугачевщины. Осмеливаюсь просить через Ваше сиятельство дозволения представить оную на высочайшее рассмотрение. Не знаю, можно ли мне будет ее напечатать, но смею надеяться, что сей исторический отрывок будет любопытен для его величества особенно в отношении тогдашних военных действий, доселе худо известных».

Трудно отгадать, почему Николай пропустил «Пугачева». Быть может, как считают некоторые исследователи, он хотел напомнить о великом мятеже русским дворянам – тем самым безграмотным барам, которые не одобряли даже робких разговоров о реформах. А может, он был уверен, что имеет дело с бездумной фактографией, а вчитываться и вдумываться ему было недосуг. Как бы то ни было, царь сделал очень незначительные замечания и 31 декабря 1833 года разрешил книгу напечатать.

Разрешение, как видим, совпало с пожалованием в камер-юнкеры. И, казалось, должно было нейтрализовать в сознании Пушкина – хотя бы отчасти – эту дальновидную акцию государя. Этого, однако, не произошло. Наоборот, легкость и равнодушие, с какими царь пропустил книгу, свидетельствовали, что важнейшие идеи, в ней высказанные, были им просто-напросто не замечены.

Равнодушие царя только усугубляло для Пушкина горькое сознание своей ошибки.

Тем необходимее было скорее напечатать «Историю» – представить ее обществу. Издание первого его исторического труда должно было многое определить. Оно должно было определить отношение публики к его исторической проповеди. Оно должно было определить его материальные перспективы – сможет он зарабатывать на жизнь историческими трудами или нет. Денежные надежды на «Пугачева» он возлагал большие.

В начале февраля 1834 года – Бенкендорфу:

«Разрешая напечатание этого труда, его величество обеспечил мое благосостояние. Сумма, которую я могу за него выручить, даст мне возможность принять наследство, от которого я вынужден был отказаться за отсутствием сорока тысяч рублей, недостававших мне. Этот труд мне их доставит, если я сам буду его издателем, не прибегая к услугам книгопродавца. 15 000 было бы мне достаточно.

У меня две просьбы: первая – чтобы мне разрешили отпечатать мое сочинение за мой счет в той типографии, которая подведомственна г-ну Сперанскому, – единственной, где, я уверен, меня не обманут; вторая – получить в виде займа на два года 15 000 – сумму, которая даст мне возможность посвятить изданию все необходимое время и старание».

Видит бог, как не хотелось ему просить деньги у Николая после всего происшедшего. Но другого выхода не существовало. «Пугачева» необходимо было напечатать. Причем напечатать с максимальной выгодой. Для этого нужны были деньги. Деньги мог дать только царь. Возможности крупных частных кредитов Пушкин к тому времени уже исчерпал.

Николай распорядился выдать 20 000 рублей и разрешил печатание в государственной типографии. Об увеличении суммы, очевидно, просил сам Пушкин в личном разговоре с Бенкендорфом.

Внешне отношения между царем и камер-юнкером Пушкиным снова наладились.

4

Он недаром думал о сорока тысячах, которые позволят ему принять наследство – расстроенное и обремененное долгами имение покойного дядюшки Василия Львовича. Жизнь – самая что ни на есть низменная, практическая жизнь – терзала его.

Он жаловался Нащокину в марте 1834 года:

«Обстоятельства мои затруднились еще вот по какому случаю: На днях отец посылает за мною. Прихожу – нахожу его в слезах, мать – в постеле – весь дом в ужасном беспокойстве. Что такое? имение описывают. – Надо скорее заплатить долг. – Уж долг заплачен. Вот и письмо управителя: – О чем же горе? – Жить нечем до октября. – Поезжайте в деревню. – Не с чем. – Что делать? Надобно взять имение в руки, а отцу назначить содержание. Новые долги, новые хлопоты. А надобно: я желал бы и успокоить старость отца, и устроить дела брата Льва…»

Он взял на себя управление отцовским имением. Это требовало времени, нервов и денег.

Сформировавшееся и окрепшее в нем нравственное чувство вело его по пути человеческой заботы о малом и большом – от отцовского имения до России.

3 мая он занял у своего давнего знакомого полковника Энгельгардта 1330 рублей под вексель. 26 мая выдал книгопродавцу Лисенкову вексель еще на 4000 рублей. Это уже после получения ссуды в 20 000.

Жизнь терзала его. Однако надо было двигаться дальше. Надо было всерьез приниматься за «Историю Петра». Надо было решать, как он будет жить. Как и где.

В марте Пушкин записал в дневник безо всякой связи с предыдущим:

«13 июля 1826 года – в полдень Государь находился в Царском Селе. Он стоял над прудом, что за Кагульским памятником, и бросал платок в воду, заставляя собаку свою выносить его на берег. – В эту минуту слуга прибежал сказать ему что-то на ухо. Царь бросил и собаку и платок и побежал во дворец – собака, выплыв на берег и не нашед его, оставила платок и побежала за ним. Фр… подняла платок в память исторического дня».

13 июля 1826 года Николай повесил пятерых декабристов.

«Фр…» – фрейлина, которая подняла платок, была Россет. Она и рассказала Пушкину эту сцену.

Почему он вспомнил в эти мартовские дни 1834 года – после камер-юнкерства, после равнодушного снисхождения к «Пугачеву», после равнодушного благодеяния – 20 000, – почему вспомнил он июльский день 1826 года?

Очевидно, длительный – с осени 1833 года – процесс внутреннего разрыва с Николаем теперь завершался.

К 1831 году он выработал ясное представление – каким должен быть царь.

Когда Николай отправился в Новгород, чтобы лично принимать участие в усмирении мятежа поселян, Пушкин писал:

«Однако же сие решительное средство, как последнее, не должно быть всуе употребляемо. Народ не должен привыкать к царскому лицу, как обыкновенному явлению. Расправа полицейская должна одна вмешиваться в волнения площади, – и царский голос не должен угрожать ни картечью, ни кнутом. Царю не должно сближаться лично с народом. Чернь перестает скоро бояться таинственной власти и начинает тщеславиться своими сношениями с государем».

Кроме мысли о царе как о символическом олицетворении власти, тут угадывается еще одна – куда более опасная: государством должны управлять люди, специально для этого предназначенные. Царь должен олицетворять… Мысль об ограничении самодержавия жила в нем всегда.

Прошло четыре года. И все эти годы царь делал не то и вел себя не так, как того желал бы Пушкин. Он не оправдывал надежд ни в чем.

Единственным оправданием вмешательства царя в практическое управление был пример Петра. Но в этом случае необходим был петровский масштаб. С самого начала их отношений Пушкин пытался этот масштаб в Николае увидеть. Но масштаба этого не было. А обманывать себя Пушкин не считал возможным. Осенью 1834 года он подвел жестокий итог своим отношениям с царем в «Золотом петушке».

А пока что он восстанавливал истину в дневнике – для себя и для истории.

По отношению к Николаю дневник – безо всякого преувеличения – документ издевательский. И не только по отношению к Николаю.

Вот Пушкин записывает известие, что царь, вмешавшись в судопроизводство, отдал проворовавшегося офицера Бринкена на суд курляндскому дворянству. Здесь явное неодобрение. Но через некоторое время другая запись:

«Лифляндское[2] Дворянство отказалось судить Бринкена, потому что он воспитывался в корпусе в Петербурге. Вот тебе шиш, и поделом».

Тут уже прямое издевательство. «Вот тебе шиш» – обращенное к царю – свидетельствует прежде всего о потере уважения.

«Государь посадил наследника под арест на дворцовую обвахту за то, что он проскакал галопом вместо рыси».

«Кто-то сказал о Государе: в нем много от прапорщика и мало от Петра Великого».

«Государь не хотел принять Каннинга ‹…› потому, что, будучи Великим Князем, имел с ним какую-то неприятность».

Замечательные дипломатические принципы.

«Царь однажды пошел за кулисы и на сцене разговаривал с московск. актрисами; это еще больше не понравилось публике».

Есть и более развернутые записи:

«В воскресенье на бале в концертной Государь долго со мной разговаривал; он говорит очень хорошо, не смешивая обоих языков, не делая обыкновенных ошибок и употребляя настоящие выражения».

Единственное, что осталось в памяти от разговора с государем, – то, что он не коверкает язык своей страны. И на том спасибо.

Если вспомнить записи первых страниц, о которых уже шла речь, то император, изобретатель дамских мундиров, соблазнитель молоденьких фрейлин, любитель бесед за кулисами, делающий важные международные шаги, исходя из личных симпатий и антипатий, назначающий в воспитатели юношества нечистых людей, – и в самом деле оправдывает центральную характеристику – «много от прапорщика и мало от Петра Великого». И прапорщик-то не из лучших.

Короткие бесстрастные записи представляют в анекдотическом виде и двор великой державы. И едкие записи о Екатерине и Александре вкраплены в текущие заметки.

Он выполнил свою угрозу – «русский Данжо» не был похож на французского. Он знал, что пишет для истории.

И есть в дневнике еще одна запись, по горечи и ярости превосходящая все остальные:

«10 мая. Несколько дней тому получил я от Жуковского записочку из Царского Села. Он уведомлял меня, что какое-то письмо мое ходит по городу и что государь об нем ему говорил. Я вообразил, что дело идет о скверных стихах, исполненных отвратительного похабства и которые публика благосклонно и милостиво приписывала мне. Но вышло не то. Московская почта распечатала письмо, писанное мною Наталье Николаевне, и нашед в нем отчет о присяге великого князя, писанный, видно, слогом не официальным, донесла обо всем полиции. Полиция, не разобрав смысла, представила письмо государю, который сгоряча тоже его не понял. К счастию, письмо показано было Жуковскому, который и объяснил его. Все успокоились. Государю неугодно было, что о своем камер-юнкерстве отзывался я не с умилением и благодарностью. Но я могу быть подданным, даже рабом, но холопом и шутом не буду и у царя небесного. Однако какая глубокая безнравственность в привычках нашего правительства! Полиция распечатывает письма мужа к жене и приносит их читать царю (человеку благовоспитанному и честному), и царь не стыдится в том признаться – и давать ход интриге, достойной Видока и Булгарина! Что ни говори, мудрено быть самодержавным».

Вот после этого он и написал жене:

«Мысль, что кто-нибудь нас с тобой подслушивает, приводит меня в бешенство à la lettre. Без политической свободы жить очень можно; без семейственной неприкосновенности невозможно: каторга не в пример лучше. Это писано не для тебя…»

Он надеялся, что полиция, читающая его письма, доведет до сведения государя и этот пассаж.

В марте 1834 года вспомнил о казни декабристов потому, что Николай стал ему окончательно ясен. Такому царю не за что было прощать палачество.

Все последующие записи этот вывод подтверждают.

Вскрытое и прочитанное царем письмо, обличающее его, царя, безнравственность, замыкало этот восьмилетний круг – от года 1826 до 1834.

Иллюзии кончились. Незачем было думать о личном сближении, о воздействии – каком бы то ни было – на такого царя.

Надо было идти в отставку.

5

Надо было идти в отставку.

Надо было увезти Наталью Николаевну подальше от лестного внимания государя. Надо было сократить расходы. «Пугачев» должен был принести деньги. Тогда следовало отдать наиболее срочные долги и с легким сердцем писать «Петра».

Надо было ехать в деревню.

Единственное, что необходимо было выговорить себе при отставке, – это право приезжать в архивы. Архивная работа для «Истории Петра» предстояла еще огромная.

Он не предвидел особых затруднений. В душе он считал себя свободным от обязательств перед прапорщиком, который прикидывался великим государем. Он не думал, что после взаимных неудовольствий Николай станет его удерживать.

Это было освобождение необходимое. Ибо он понимал – сделать то, что он призван был сделать, стать тем, кем он должен был стать для России, – он мог только сохранив свое достоинство в глазах общества. В том положении, в которое его остроумно поставил император, он рисковал потерять не только литературную популярность.

Мысль эта нарастала в нем.

18 мая он писал жене:

«Дай бог тебя мне увидеть здоровою, детей целых и живых! да плюнуть на Петербург, да подать в отставку, да удрать в Болдино, да жить барином! Неприятна зависимость; особенно когда лет 20 человек был независим».

Около 29 мая:

«Ты разве думаешь, что свинский Петербург не гадок мне? что мне весело в нем жить между пасквилями и доносами?»

8 июня:

«Я не должен был вступать в службу и, что еще хуже, опутать себя денежными обязательствами. Зависимость жизни семейственной делает человека более нравственным. Зависимость, которую налагаем на себя из честолюбия или из нужды, унижает нас. Теперь они смотрят на меня как на холопа, с которым можно им поступать как им угодно. Опала легче презрения. Я, как Ломоносов, не хочу быть шутом ниже у господа бога».

Дело было уже не в обидах на Николая, которые казались стишком мелким чувством по сравнению с возможностью главной потери. Потери общественного уважения.

11 июня.

«На того я перестал сердиться, потому что (out reflexion faite) не он виноват в свинстве его окружающем. А живя в нужнике, по неволе привыкнешь к …, и вонь его тебе не будет противна, даром что gentleman. Ух, кабы мне удрать на чистый воздух».

Положим, Николай немало был виноват в свинстве, его окружавшем. Но фраза эта – не только попытка оправдать царя. В ней – отчетливое понимание логики событий. Дело не в личных качествах или желаниях Николая.

В мрачные июньские дни 1834 года Пушкин осознал, что все эти годы, думая, будто он поддерживает благие намерения правительства, он – на самом деле – находился в состоянии борьбы с правительством. Ибо правительство вовсе не хотело, чтобы его толкали в ту сторону, в которую пытался толкать его Пушкин. Борьба эта была подспудная и часто бессознательная. Но она была. И теперь она стала явной.

Не надо думать, что презрительное и подозрительное отношение к Пушкину ослепляло императора. Нет. Он ясно понимал, что в его внутриполитической игре Пушкин – фигура весьма существенная. Он мог не ценить его стихов. Но не мог не знать, что Пушкин безусловно признан русской публикой гениальным русским поэтом, первым русским поэтом. Об этом писал даже Булгарин. Несмотря на резкий упадок популярности в тридцатые годы, несмотря на частые разговоры об истощении пушкинского таланта, традиция отношения к Пушкину как к гордости литературы отечественной была жива и неизбежно учитывалась Николаем.

Разве случайно оба момента наибольшего сближения Пушкина и царя приходятся на периоды, наиболее для Николая трудные? Первый – в 1826 году, когда после казни декабристов Николаю нужно было как-то расположить в свою пользу общественное мнение. Второй – в 1831 году, когда перед царем довольно явственно предстал призрак внешне– и внутриполитической катастрофы.

Николай был политик вполне утилитарного толка. В тяжком для него 1831 году таким человеком, как Пушкин, пренебрегать было нельзя. В 1834 году, когда Николай почувствовал себя прочно, он мог себе позволить относиться к Пушкину как хотел.

И он вполне выразил свое отношение пожалованием в камер-юнкеры, мелочными придирками и откровенным ухаживанием за Натальей Николаевной.

Пушкин как союзник уже не был ему нужен.

Пушкин должен был принять то положение, которое ему предлагалось, – положение мелкого чиновника, состоящего при российской истории, – и перестать претендовать на роль историографа-мыслителя, советчика государя. В противном случае его нужно было сломать.

Появление между Пушкиным и Бенкендорфом Мордвинова было предупреждением. Камер-юнкерство – решительным шагом.

Пушкин понял это:

«Теперь они смотрят на меня как на холопа».

Надо было спасать свое будущее и будущее своей миссии. Надо было идти в отставку.

25 июня 1834 года он написал Бенкендорфу письмо, по своей ледяной стилистике и краткости напоминавшее картель:

«Граф. Поскольку семейные дела требуют моего присутствия то в Москве, то в провинции, я вижу себя вынужденным оставить службу и покорнейше прошу Ваше сиятельство исходатайствовать мне соответствующее разрешение.

В качестве последней милости я просил бы, чтобы дозволение посещать архивы, которое соизволил мне даровать Его величество, не было взято обратно».

«В качестве последней милости». Он давал понять, что больше не нуждается в милостях, не претендует на будущие милости. Он хотел быть сам по себе.

Он перед тем внутренне готовился к перемене жизни:

Пора, мои друг, пора! покоя сердце просит –

Летят за днями дни, и каждый час уносит

Частичку бытия, а мы с тобой вдвоем

Предполагаем жить, и глядь – как раз – умрем.

На свете счастья нет, но есть покой и воля.

Давно завидная мечтается мне доля –

Давно, усталый раб, замыслил я побег

В обитель дальную трудов и чистых нег.

И прозаический план дальнейших строф:

«Юность не имеет нужды в at home, зрелый возраст ужасается своего уединения. Блажен, кто находит подругу, – тогда удались он домой.

О, скоро ли перенесу я мои пенаты в деревню – поля, сад, крестьяне, книги; труды поэтические – семья, любовь etc. – религия, смерть».

Да, это был выход. Это был путь отступления. Почетного отступления. Никто бы не упрекнул его.

Но он не закончил стихотворения. Ибо программа эта его не устраивала. Ему нужны были архивы. «Труды поэтические» – этого было мало.

30 июня Бенкендорф ответил Пушкину:

«Письмо Ваше ко мне от 25-го сего июня было мною представлено государю императору в подлиннике, и его императорское величество, не желая никого удерживать против воли, повелел мне сообщить г. вице-канцлеру об удовлетворении Вашей просьбы, что и будет мною исполнено.

Затем на просьбу Вашу, о предоставлении Вам и в отставке права посещать государственные архивы для извлечения справок, государь император не изъявил своего соизволения, так как право сие может принадлежать единственно лицам, пользующимся особенною доверенностью начальства».

Уходя в отставку, он, стало быть, терял доверие. Это была опала.

Ему запрещали пользоваться архивами. Это значило, что он не сможет писать «Историю Петра». Это значило, что исторические занятия – важнейшие для него – станут невозможны. Это значило, что он не сможет делать то дело, к которому призван своим долгом.

Таким образом, терялся высокий смысл отставки и оставался только бытовой. Тот простой смысл – семейные и денежные дела, – о котором он писал и Бенкендорфу, а затем и жене. Он никому не писал о страхе потерять общественное уважение и духовную независимость (один раз это прорвалось в словах: «они смотрят на меня как на холопа»). Он говорил об этом в доверительной беседе с Россет и ее мужем Смирновым. Так же как свои подлинные планы относительно газеты, о которых нет ни слова в его письмах, изложил он в разговоре с Мухановым.

Но раз оставался только бытовой смысл, простой смысл, то в действие вступали и другие мотивы, которые на этом уровне были серьезны. Раз он не сможет заниматься историческими трудами, стало быть, ему останется только литература. Но, когда цензура узнает, что он в опале, она ополчится на него пуще, чем прежде. Защиты не будет ниоткуда. Доносы возобновятся с новой силой. И остановить их действие будет некому. Булгарин восторжествует.

Все оборачивалось не так, как он рассчитывал. Он заколебался.

И тут вмешался Жуковский, совершенно ошеломленный поступком Пушкина, полный заботы о друге.

2 июля. Жуковский – Пушкину:

«Государь опять говорил со мною о тебе. Если бы я знал наперед, что побудило тебя взять отставку, я бы ему объяснил все, но так как я и сам не понимаю, что могло тебя заставить сделать глупость, то мне и ему нечего было отвечать. Я только спросил: нельзя ли как этого поправить? – Почему ж нельзя? отвечал он. Я никогда не удерживаю никого и дам ему отставку. Но в таком случае все между нами кончено. Он может, однако, еще возвратить письмо свое. – Это меня истинно трогает. А ты делай как разумеешь. Я бы на твоем месте ни минуты не усумнился как поступить. Спешу только уведомить о случившемся».

И здесь, как и в 1831 году, не следует преувеличивать влияние Жуковского. Пушкин ценил нежную дружбу Василия Андреевича и его постоянное желание, чтоб всем было хорошо. Но он видел то, чего не видел Жуковский, – катастрофичность своего положения.

Письмо Жуковского от 2 июля еще раз подтвердило, что царь по каким-то своим соображениям не желает пушкинской отставки и в случае упрямства Пушкина будет мстить.

3 июля. Пушкин написал Бенкендорфу:

«Граф. Несколько дней назад я имел честь обратиться к Вашему сиятельству с просьбой о разрешении оставить службу. Так как поступок этот неблаговиден, покорнейше прошу Вас, граф, не давать хода моему прошению. Я предпочитаю казаться легкомысленным, чем быть неблагодарным. Со всем тем отпуск на несколько месяцев был бы мне необходим».

Он часто так делал в подобных случаях – выдвигал мотивировку, наиболее понятную адресату. На самом же деле – как видно из дальнейшей переписки – он вовсе не считал себя неблагодарным.

3 июля – в то время, как Пушкин писал Бенкендорфу, – Жуковский писал Пушкину из Царского Села:

«Вчера я писал к тебе с Блудовым на скоро и кажется не ясно сказал то, чего мне от тебя хочется. А ты ведь человек глупый, теперь я и этом совершенно уверен. Не только глупый, но еще и поведения непристойного: как мог ты, приступая к тому, что ты так искусно состряпал, не сказать мне о том ни слова, ни мне, ни Вяземскому – не понимаю! Глупость, досадная, эгоистическая, неизглаголанная глупость! Вот что я бы теперь на твоем месте сделал (ибо слова государя крепко бы расшевелили и повернули к нему мое сердце): я написал бы к нему прямо, со всем прямодушием, какое у меня только есть, письмо, в котором бы обвинил себя за сделанную глупость, потом так же прямо объяснил то, что могло заставить меня сделать эту глупость, и все это сказал бы с тем чувством благодарности, которое государь вполне заслуживает».

Затем он снова повторял свой разговор с Николаем и заканчивал свои увещевания так:

«Я никак не воображал, чтобы была еще возможность поправить то, что ты так безрассудно соблаговолил напакостить. Если не воспользуешься этой возможностью, то будешь щетинистое животное, которое питается желудями и своим хрюканьем оскорбляет слух всякого благовоспитанного человека; без галиматьи, поступишь дурно и глупо, повредишь себе на целую жизнь и заслужишь свое и друзей своих неодобрение».

Бедный Жуковский требовал невозможного. Пушкин не мог «прямо объяснить», что заставило его подать прошение. «Прямое объяснение» было чревато куда более тяжкими последствиями. Пушкин не мог прямо сказать Николаю, что он хочет сохранить свою репутацию, свою независимость, свое право на оппозицию, наконец. Он мог только повторять формулу нежелания показаться неблагодарным.

4 июля он ответил Жуковскому:

«Получив первое письмо твое, я тотчас написал графу Бенкендорфу, прося его остановить мою отставку ‹…› Но вслед за тем получил официальное извещение о том, что отставку я получу, но что вход в архив будет мне запрещен. Это огорчило меня во всех отношениях. Подал в отставку я в минуту хандры и досады на всех и на все. Домашние обстоятельства мои затруднительны; положение мое не весело; перемена жизни почти необходима. Изъяснять все это графу Бенкендорфу мне недостало духа – от этого и письмо мое должно было показаться сухо, а оно просто глупо».

Он охотно принял версию Жуковского, что все происшедшее «просто глупо». В том же письме он растолковал ему, что не может писать прямо Николаю. Объяснить свой поступок одной глупостью было как-то странно. Надо было прибегать к объяснениям материальным – к невозможности с его средствами жить в столице. Это и на самом деле было моментом важным. Но тогда объяснение стало бы похоже на выклянчивание денег. Он этого не хотел.

Конечно, вся мучительность положения была в том, что он не мог написать правду ни Бенкендорфу, ни царю.

4 июля. Пушкин – Бенкендорфу:

«Письмо Вашего сиятельства от 30 июня удостоился я получить вчера вечером. Крайне огорчен я, что необдуманное прошение мое, вынужденное от меня неприятными обстоятельствами и досадными, мелочными хлопотами, могло показаться безумной неблагодарностью и супротивлением воле того, кто доныне был более моим благодетелем, нежели государем. Буду ждать решения участи моей, но, во всяком случае, ничто не изменит чувства глубокой преданности моей к царю и сыновней благодарности за прежние его милости».

Смысл письма был ясен – я не хотел никого оскорблять, но раз мое прошение принято за сопротивление высочайшей воле, то я подчиняюсь любому решению, удовлетворяющему государя.

6 июля. Жуковский – Пушкину:

«Я, право, не понимаю, что с тобой сделалось; ты точно поглупел; надобно тебе или пожить в жолтом доме, или велеть себя хорошенько высечь, чтобы привести кровь в движение. Бенкендорф прислал мне твои письма, и первое и последнее. В первом есть кое-что живое, но его нельзя употребить в дело, ибо в нем не пишешь ничего о том, хочешь ли остаться в службе или нет; последнее, в коем просишь, чтоб все осталось по старому, так сухо, что оно может показаться государю новой неприличностью. Разве ты разучился писать; разве считаешь ниже себя выразить какое-нибудь чувство к государю? Зачем ты мудришь? Действуй просто. Государь огорчен твоим поступком; он считает его с твоей стороны неблагодарностью! Он тебя до сих пор любил и искренне хотел тебе добра. По всему видно, что ему больно тебя оттолкнуть от себя. Что ж тут думать! Напиши то, что скажет сердце. А тут, право, есть о чем ему поразговориться. И не прося ничего, можешь объяснить необходимость отставки; но более всего должен столкнуть с себя упрек в неблагодарности и выразить что-нибудь такое, что непременно должно быть у тебя в сердце к государю».

Возможно, именно Николай через Бенкендорфа внушал Жуковскому это требование «разговорчивости». Их не удовлетворяли короткие деловые письма Пушкина. Точно оценив ситуацию, они явно решили использовать ее до конца. Заставить Пушкина связать себя такими обещаниями, чтобы попытки дальнейших бунтов были для него исключены. Они хотели провести его через новое унижение. Они хотели его сломать.

Пушкин был в том, характерном для него в последующие годы состоянии, когда бешенство сочеталось с отчаянием. В тот же день – 6 июля – он отвечал Жуковскому:

«Я, право, сам не понимаю, что со мной делается. Идти в отставку, когда того требуют обстоятельства, будущая судьба всего моего семейства, собственное мое спокойствие – какое тут преступление? какая неблагодарность? Но государь может видеть в этом что-то похожее на то, чего понять все-таки не могу. В таком случае я не подаю в отставку и прошу оставить меня в службе. Теперь, отчего письма мои сухи? Да зачем же быть им сопливыми? Во глубине сердца своего я чувствую себя правым перед государем; гнев его меня огорчает, но чем хуже положение мое, тем язык мой становится связаннее и холоднее. Что мне делать? просить прощения? хорошо; да в чем? К Бенкендорфу я явлюсь и объясню ему, что у меня на сердце – но не знаю, почему письма мои неприличны. Попробую написать третье».

6 июля. Пушкин – Бенкендорфу:

«Граф. Позвольте мне говорить с Вами вполне откровенно. Подавая в отставку, я думал лишь о семейных делах, затруднительных и тягостных. Я имел в виду лишь неудобство быть вынужденным предпринимать частые поездки, находясь в то же время на службе. Богом и душой моей клянусь, – это была моя единственная мысль; с глубокой печалью вижу, как ужасно она была истолкована. Государь осыпал меня милостями с той первой минуты, когда монаршая мысль обратилась ко мне. Среди них есть такие, о которых я не могу думать без глубокого волнения, столько он вложил в них прямоты и великодушия. Он всегда был для меня провидением, и если в течение этих восьми лет мне случалось роптать, то никогда, клянусь, чувство горечи не примешивалось к тем чувствам, которые я питал к нему. И в эту минуту не мысль потерять всемогущего покровителя вызывает во мне печаль, но боязнь оставить в его душе впечатление, которое, к счастью, мною не заслужено».

После предыдущего письма к Жуковскому совершенно ясно, что все это – декламация. Он чувствовал себя правым.

Скорее всего, его письмо разочаровало Николая и Бенкендорфа. Пушкин взбунтовался и не принес того полного и самоуничижающего покаяния, которого от него требовали.

И Пушкин, и его высокие противники понимали, что это только начало. Начало нового периода их отношений.

Денег между тем не было. «Пугачев» – большая надежда – был впереди. Хлопоты по имению терзали Пушкина. Лев Сергеевич входил в долги, которые приходилось платить ему, старшему брату. Но надо было делать свое дело.

3 июля – в самый разгар истории с отставкой – он писал своему лицейскому однокашнику Михаилу Яковлеву, заведовавшему типографией, официальное отношение:

«Вследствие данного Вам начальством поручения касательно напечатания рукописи моей, под названием История Пугачевского бунта, и по личному моему с Вами в том объяснению, поспешаю Вас уведомить:

1-е. Желаю я, чтоб означенная рукопись была напечатана в 8-ую долю листа, такого же формата как Свод Законов.

2-е. Число экземпляров полагаю я 3000…»

5 июля, перед тем как решилось дело об отставке, он написал Яковлеву:

«Вот тебе, мой благодетель, первая глава – с богом».

Он сказал когда-то:

«Появление Истории государства Российского (как и надлежало быть) наделало много шуму и произвело сильное впечатление. 3000 экз. разошлись в один месяц…»

Теперь свое первое историческое сочинение он выпускал тем же тиражом.

Если помнить, что «Полтава» вышла тиражом 1200 экз., «Цыганы» в период наибольшей пушкинской славы – тиражом 1200 экз., «Повести Белкина» – 1200 экз., – то 3000 экз. «Пугачева» оказываются очень знаменательными. Это единственный такой тираж у Пушкина.

Появление книги должно было решить многое.

6

Но как он устал за эти четыре года. И как ему хотелось паузы, хоть недолгой остановки в этом все убыстряющемся, выматывающем душу движении.

С 1834 года он стал с некоторым ужасом замечать, что его исторические планы направляют его жизнь. Даже против его желания.

Мог он выйти в отставку? Да, конечно же мог. Мог он прокормить семью, живя в деревне? Разумеется. Его теснила бы цензура? Но переизданиями он в состоянии был заработать на отдачу срочных долгов. Переиздания бы ему никто не запретил. «Пугачев» должен был принести деньги. Русская словесность, беззащитная перед Булгариным? Да черт с ним, с этим «вшивым рынком»!

Стало быть, все дело в трудах исторических? Стало быть – так.

Дело было уже не только в злой воле Николая. Дело было в нем самом – Пушкине. В его планах. В его роковом чувстве долга.

Надежды на отдых, на паузу, хоть недолгую остановку все время возникали в нем. Он писал в 1834 году:

Я возмужал среди печальных бурь,

И дней моих поток, так долго мутный,

Теперь утих дремотою минутной

И отразил небесную лазурь.

Надолго ли. а кажется прошли

Дни мрачных бурь, дни горьких искушений…

И бросил. Оборвал стихотворение. Потому что тоска по высокому покою, небесной лазури, отраженной в каждом часе жизни, – тоска эта не имела выхода. Он должен был делать свое дело.

Он вернулся к «Истории Петра». Интенсивность занятий его нарастала.

Начало апреля 1834 года. Погодину:

«К Петру приступаю со страхом и трепетом…»

Конец мая. Наталье Николаевне:

«Ты спрашиваешь меня о Петре? идет помаленьку; скопляю матерьялы – привожу в порядок – и вдруг вылью медный памятник…»

11 июня. Наталье Николаевне:

«Петр 1-ый идет; того и гляди напечатаю 1-ый том к зиме».

Надежд на Николая не было. Свое новое отношение к императору он закрепил осенью 1834 года «Сказкой о золотом петушке» – горькой историей мудреца, который помогал царю спасать государство.

Надежда была только на общество.

Надо было выпускать «Пугачева». Надо было писать «Петра». Надо было издавать газету.

Его не так-то легко было с ног свалить.

Год 1835-й

О люди! Жалкий род, достойный слез и смеха!

Жрецы минутного, поклонники успеха!

Как часто мимо вас проходит человек,

Над кем ругается слепой и буйный век,

Но чей высокий лик в грядущем поколенье

Поэта приведет в восторг и умиленье!

Пушкин. 1835

1

«Пугачев» вышел в конце 1834 года.

23 ноября Пушкин писал Бенкендорфу:

«История Пугачевского бунта отпечатана, и для выпуска оной в свет ожидал я разрешения Вашего сиятельства; между тем позвольте обеспокоить Вас еще одною покорнейшею просьбою: я желал бы иметь счастие представить первый экземпляр книги государю императору, присовокупив к ней некоторые замечания, которых не решился я напечатать, но которые могут быть любопытны для Его величества».

Но все было не так просто.

17 декабря он снова адресовался к шефу жандармов:

«Я в отчаянии от необходимости вновь докучать Вашему сиятельству, но г. Сперанский только что сообщил мне, что так как История Пугачевского бунта отпечатана в его отделении по повелению Его величества государя императора, то ему невозможно выдать издание без высочайшего на то соизволения. Умоляю Вас, Ваше сиятельство, извинить меня и устранить это затруднение».

До публики книга дошла в самом конце 1834 – начале 1835 года. И не имела ни малейшего успеха.

А. Языков, брат поэта, писал своему знакомому:

«Пушкинскую Историю Пугачева я прочел. Она написана весьма небрежно и поверхностно; заметно, что у него было слишком мало материалов и что он историк не дальний».

Несколько позже он писал:

«Пугачев Пушкина, кажется, написан для того, чтобы скорее продать заглавие. У нас им очень недовольны…»

Языковых Пушкин считал своими друзьями.

Погодин, историк Погодин, которого Пушкин прочил себе в помощники, записал в дневник:

«Занимательная повесть. Простоты образец; а между тем ругают Пушкина за Пугачева».

В феврале, когда конъюнктура определилась, Пушкин занес в дневник:

«В публике очень бранят моего Пугачева, а еще хуже – не покупают».

Судя по тиражу, каким он выпустил «Историю», он ожидал совершенно иного приема.

Книга была написана прозрачным, четким пушкинским слогом. Строгим и чистым слогом ученого. Никаких прикрас – только существо дела. Это был образец научной прозы.

Его обвиняли в небрежности.

Он предлагал глубокую и чрезвычайно важную для России концепцию крестьянской войны. Его обвиняли в поверхностности.

«Занимательная повесть» – других слов Погодин не нашел.

Барон Розен опубликовал восторженную, но не очень квалифицированную рецензию. Она, однако, не могла изменить общего положения в критике.

Публика требовала от Пушкина другой истории. Истории, «написанной пламенной кистью Байрона». От него ждали романтических персонажей и захватывающих описаний. А получили тонкое историческое исследование. И были разочарованы. Как выяснилось, публике это было не нужно.

Умный, любящий Пушкина Денис Давыдов еще в 1833 году писал Языкову:

«Кстати о Пушкине: знаете ли, что я слышал от людей, получивших письма из Казани? В Казани были Пушкин и Баратынский, отыскивающие сведения о Пугачеве. Из этого я заключаю, что они в союзе для сочинения какого-нибудь романа, в котором будет действовать Пугачев. Итак, вот решение загадки появления Пушкина в нашей и в Оренбургской губерниях. Если это так, то, дай бог, авось ли мы увидим что-нибудь близкое к Вальтер Скотту».

Давыдов ошибался относительно союза Пушкина и Баратынского. Они съехались в Казани совершенно случайно. Но он верно уловил другое.

Все ждали от Пушкина сочинения в духе Байрона или Вальтера Скотта, а он написал в своем, пушкинском духе. Так, как только он мог тогда написать. И обманул ожидания.

Пушкин понял это. И в апреле писал Дмитриеву:

«Читатели любят анекдоты, черты местности и пр.; а я все это отбросил в примечания. Что касается до тех мыслителей, которые негодуют на меня за то, что Пугачев представлен у меня Емелькою Пугачевым, а не Байроновым Ларою, то охотно отсылаю их г. Полевому, который, вероятно, за сходную цену возмется идеализировать это лицо по самому последнему фасону».

В январском номере «Сына отечества» появилась рецензия историка Броневского, наполненная теми же упреками в недостаточной художественности и мелкими придирками. Броневский считал, что Пушкин не сказал читателям ничего нового.

Никто не заметил, что они имеют дело с первоклассным для того времени историческим трудом, построенным на материалах, еще не бывавших в руках историка.

Глашатай мнений «среднего читателя» – Булгарин – выразил общее недоумение:

«…для меня почти непостижимо, что из такого драматического сюжета, как несчастный Пугачевский бунт, поэт, автор не мог ничего создать, кроме сухой реляции».

Идеологические надежды на «Пугачева» провалились.

Материальные – в той же степени.

Он твердо рассчитывал получить от издания до 40 000 рублей прибыли. Получил 4000 убытку.

Из трехтысячного тиража разошлось немногим более тысячи экземпляров. Около двух тысяч так и осталось лежать у него на квартире. В углу.

Ссуда была 20 000. Выручил он около 16 000.

Это была катастрофа.

Во-первых, стало ясно, что исторические книги могут принести ему только убытки. И это делало будущее весьма мрачным.

Во-вторых, к огромным уже долгам прибавилось еще 20 000, возвращать которые было не из чего. Так начался 1835 год.

И этот год стал временем его самых напряженных исторических трудов.

Он не хотел и не мог остановиться.

2

В письме к Бенкендорфу от 23 ноября 1834 года Пушкин упомянул о замечаниях, которые хотел приложить к экземпляру государя. Зачем это ему было нужно? Хотел он просто развлечь Николая любопытными деталями? Вряд ли.

Николай пропустил «Пугачева» легко, с незначительными поправками. Из чего следовало, что он не придал книге серьезного значения. И «замечания» были последней попыткой Пушкина обратить внимание царя на некоторые мысли, усвоить которые императору, с точки зрения Пушкина, не мешало бы.

Он приложил к дарственному экземпляру двадцать «замечаний», среди которых часть была настолько неважных и частных, что назначение их не оставляет сомнений – это был камуфляж. А между этими историческими анекдотами поместилось несколько абзацев не только многозначительных, но и попросту угрожающих.

Некоторые из них говорят о людях, которые усмиряли восстание.

«Чернышев… был некогда камер-лакеем. Он был удален из Петербурга повелением императрицы Елисаветы Петровны. Императрица Екатерина, вступив на престол, осыпала его и брата своими милостями. Старший умер в Петербурге комендантом крепости».

Довольно странное «замечание», если учесть, что Чернышев, о котором идет речь, не имел ни малейшего отношения к пугачевскому бунту. Но смысл в этом пассаже был – и не малый. Ибо брат камер-лакея, осыпанный, как и он, милостями Екатерины, пытался разбить Пугачева, был обманут хитростью мятежников, взят в плен и повешен. Таковы подвиги этого представителя «нового», екатерининского, дворянства.

Между тем военный министр граф Чернышев, столь любезно предоставивший Пушкину исторические документы, получил графский титул и стремительно пошел вверх после 14 декабря и суда над заговорщиками, деятельным участником которого он был. Граф не состоял в близком родстве с теми Чернышевыми. Но он был таким же выскочкой, поймавшим фортуну во время государственного потрясения, утвердившимся на крови мятежников 1825 года. Так что связь тут была ясная.

Следом за справкой о Чернышевых идет история генерала Кара, тоже неудачного усмирителя.

«Кар был пред сим употреблен в делах, требовавших твердости и даже жестокости (что еще не предполагает храбрости, и Кар это доказал) ‹…› Сей человек, пожертвовавший честью для своей безопасности, нашел однако ж смерть насильственную: он был убит своими крестьянами, выведенными из терпения его жестокостию».

Круг замкнулся – усмиритель Кар был все же убит именно мятежными мужиками. Этот факт тем более многозначителен, что через два «замечания» Пушкин поставил такое:

«Уральские казаки (особливо старые люди) доныне привязаны к памяти Пугачева. “Грех сказать, – говорила мне 80-летняя казачка, – на него мы не жалуемся; он нам зла не сделал”. – “Расскажи мне, – говорил я Д. Пьянову, – как Пугачев был у тебя посаженым отцом”. – “Он для тебя Пугачев, – отвечал мне сердито старик, – а для меня он был великий государь Петр Федорович”».

Судьба генерала Кара, убитого мужиками уже после подавления мятежа, становилась в прямую связь с народными симпатиями к памяти Пугачева.

И сразу после этой заметки – две о дворянской жестокости.

«И. И. Дмитриев уверял, что Державин повесил сих двух мужиков более из поэтического любопытства, нежели из настоящей необходимости».

«Казни, произведенные в Башкирии генералом князем Урусовым, невероятны. Около 130 человек были умерщвлены посреди всевозможных мучений! Остальных человек до тысячи (пишет Рынков) простили, отрезав им носы и уши. Многие из сих прощенных должны были быть живы во время Пугачевского бунта».

Последняя фраза не нуждалась в растолковании.

Очень важное замечание о генералах-«немцах», которые в этот роковой час не выполнили своего долга. Ясное предостережение – кондотьеры ненадежны. Причем здесь нет националистической подоплеки – Пушкин тут же пишет о «немцах» – офицерах в средних чинах, честно делавших свое дело. (Вспомним, что декабристы тоже ратовали против «немцев», имея в своих рядах Сутгофа, Розена, Тизенгаузена, Кюхельбекера, Бриггена.)

И наконец, все суммировалось в «Общих замечаниях»:

«Весь черный народ был за Пугачева. Духовенство ему доброжелательствовало, не только попы и монахи, но и архимандриты и архиереи. Одно дворянство было открытым образом на стороне правительства. Пугачев и его сообщники хотели сперва и дворян склонить на свою сторону, но выгоды их были слишком противуположны.

Класс приказных и чиновников был еще малочислен и решительно принадлежал простому народу. То же можно сказать и о выслужившихся из солдат офицерах.

Множество из сих последних было в шайках Пугачева. Шванвич один был из хороших дворян».

Это звучало устрашающе. Все население страны на стороне мятежников, а дворянство – это очень важно! – против него потому лишь, что выгоды его не совпадают с выгодами мятежников. Но с тех пор значительная часть дворянства потеряла свои имения, своих крепостных, сама превратилась в «страшную стихию мятежей». Стало быть, в случае нового мятежа, который Пушкин в 1834 году предрекал в разговоре с великим князем Михаилом, эта часть дворян может поддержать восстание.

Пушкин такой дворянской позиции не сочувствовал. И сказал об этом в «Капитанской дочке». Но он предлагал смотреть на происходящее трезво. И знаменателен в этом смысле конец «Общих замечаний»:

«Нет зла без добра: Пугачевский бунт доказал правительству необходимость многих перемен…» и т. д.

Екатерининское правительство поняло, мол, после крестьянской войны необходимость реформ, а николаевское после 14 декабря, польского восстания и бунта военных поселян такой необходимости не поняло. Хотя здесь Пушкин хитрит – никаких существенных реформ, облегчающих положение крестьян, Екатериной проведено не было. Ее царство закончилось в ситуации экономического и политического кризиса. Пушкин это знал. Но он преследовал очень определенную цель и ограничивался поучительными фактами. Бунт, действительно, многое доказал…

Были в замечаниях и такие горькие слова:

«Ныне общее мнение если и существует, то уж гораздо равнодушнее, нежели как бывало в старину».

Вряд ли Пушкин, после всего происшедшего, особенно надеялся, что царь возьмет все это в толк.

3

Надо было издавать газету.

В апреле, когда окончательно стал ясен провал «Пугачева», Пушкин написал в черновом письме Бенкендорфу:

«В 1832 году Его величество соизволил разрешить мне быть издателем политической и литературной газеты.

Ремесло это не мое и неприятно мне во многих отношениях, но обстоятельства заставляют меня прибегнуть к средству, без которого я до сего времени надеялся обойтись. Я проживаю в Петербурге, где благодаря Его величеству могу предаваться занятиям более важным и более отвечающим моему вкусу, но жизнь, которую я здесь веду, вызывает расходы, а дела семьи крайне расстроены, и я оказываюсь в необходимости либо оставить исторические труды, которые стали мне дороги, либо прибегнуть к щедротам государя, на которые я не имею никаких других прав, кроме тех благодеяний, коими он меня уже осыпал.

Газета мне дает возможность жить в Петербурге и выполнять священные обязанности. Итак, я хотел бы быть издателем газеты, во всем сходной с “Северной Пчелой”; что же касается статей чисто литературных (как-то: пространных критик, повестей, рассказов, поэм и т. п.), которые не могут найти место в фельетоне, то я хотел бы издавать их особо, один том каждые три месяца, по образцу английских Review».

Письму этому предшествовали поиски сотрудника. Пушкин выбрал князя Владимира Одоевского.

Одоевский представил ему примерный план первого номера приложения к газете. Содержание приложения, которое они решили назвать «Летописец», было связано, разумеется, с направлением газеты.

«Чтобы начать с какого-нибудь определенного времени, я думаю, Александр Сергеевич, начать обозрение политики, наук и литературы с 3-го десятилетия 19-го века, т. е. с 1830-го года, и потому поместил в Летописце: 1-ое – Хронологическое обозрение сухое, по годам, политических происшествий с 1830 года; впоследствии мы можем издать его отдельною книжкою, которая могла бы быть приплетена к 1-й части хронологического обозрения происшествий с начала мира; я его составлю, а Погодину пошлем на ценсировку. 2-ое – общий взгляд на состояние наук и литературы в последние 4 года в Европе – 1-е, т. е. науки я могу сделать, 2-е – ваше дело. 3-е – общее, но подробное обозрение русских произведений в последние 4 года – это общими силами; хорошо приложить им и краткий каталог. 4-е – особенные статьи о некоторых более достопамятных произведениях, каковы, напр., “Черная женщина”».

Далее – стихотворения, повести и все, что не войдет в вышеупомянутые разряды. Заглавие «Летописца» может быть такое:

«Современный Летописец Политики, Наук и Литературы, содержащий в себе обозрение достопримечательнейших происшествий в России и других государствах Европы, по всем отраслям политической, ученой и эстетической деятельности с начала 3-го (последнего) десятилетия 19-го века».

План этот, безусловно, был результатом их предварительных обсуждений. И прежде всего, из него ясно, что разговоры о подобии «Северной пчеле» велись исключительно для успокоения правительства. Литературно-развлекательный характер приложений, который Пушкин обещал Бенкендорфу, совершенно не соответствовал реальным намерениям издателей.

Начать с того, что издатели собирались дать обозрение политических событий с тридцатого года. События эти, как мы знаем, были весьма красноречивы. И систематическое их изложение – само по себе – должно стать уроком. И вообще – задачей своей издатели явно ставили анализ всех важнейших процессов эпохи – политических, научных, литературных.

Пушкин, как видно из письма к Бенкендорфу, сузил задачу газеты в том направлении, которое было для него основным. Все материалы «чисто литературные» он перенес в приложение. Газета должна была трактовать исторические и политические проблемы.

Письмо шефу жандармов, однако, осталось неотправленным.

16 апреля они встретились, и просьбу свою Пушкин изложил устно.

Бенкендорф доложил о ней Николаю. Николай в разрешении на издание газеты отказал.

Еще раз Пушкину дали понять, чтобы он не заносился. Что его дело писать историю дома Романовых, а не поучать общество.

4

Бенкендорфу Пушкин писал о денежных своих затруднениях. Писал достаточно ясно. Но слова эти отнюдь не давали понятия о настоящем его положении.

Положение было катастрофическим.

Недавно опубликовано недатированное письмо его к старшему брату Натальи Николаевны. Письмо, которое по тону своему и по упоминаемым обстоятельствам могло быть написано не ранее конца 1835 года.

«Mon cher Дмитрий Николаевич! Я получил Ваше письмо как раз в то время, когда собирался Вам писать, чтобы поговорить с Вами о моих затруднениях в связи с предстоящими родами Наташи и о деньгах, которые мне будут крайне нужны. Таким образом, наши с Вами просьбы как бы столкнулись. Тем временем мне удалось кое-что сделать. Князь Владимир Сергеевич Голицын сейчас находится здесь, я с ним говорил о Вас и Вашем деле. Он мне показался расположенным оказать Вам услугу и сказал, что в конце месяца будет в Москве, где Вы сможете с ним переговорить. Если Вы устроите этот заем, я Вас попрошу одолжить мне на шесть месяцев 6000 рублей, в которых я очень нуждаюсь и которые не знаю, где взять; и так как князю совершенно все равно одолжить 35 или 40 000, и даже больше, это как раз тот источник, из которого Вы будете так добры почерпнуть, если возможно. Я не могу сделать этого сам, так как не могу дать иной гарантии, кроме моего слова, и я не хочу рисковать получить отказ.

Так как Вы глава семьи, в которую я имел счастие войти, и являетесь для нас настоящим и добрым братом, я осмеливаюсь надоедать Вам, чтобы поговорить о моих делах. Семья моя увеличивается, мои занятия заставляют меня жить в Петербурге, расходы идут своим чередом, и так как я не считал возможным сократить их в первый год моей женитьбы, долги так же увеличились. Я знаю, что в настоящее время Вы не можете ничего сделать для нас, имея сильно расстроенное состояние, долги и семью на руках, но если бы Наталья Ивановна была так добра сделать что-нибудь для Наташи, как бы мало то ни было, это было бы для нас большой помощью. Вы понимаете, что, зная о ее постоянно стесненных обстоятельствах, я никогда не решился бы докучать ей просьбами, но крайняя необходимость и даже долг меня к тому вынуждают, – так как, конечно, это не для меня, а только для Наташи и наших детей, о будущности которых я думаю. Я не богат, а мои теперешние дела, не позволяют мне заниматься литературным трудом, который давал мне средства к жизни. Если я умру, моя жена окажется на улице, а дети в нищете. Все это печально и приводит меня в уныние…»

Это было уже не просто уныние. Это было отчаяние.

В 1835 году он впервые стал писать о своей бедности – не в письмах.

О бедность! затвердил я наконец

Урок твой горький! Чем я заслужил

Твое гоненье, властелин враждебный.

Довольства враг, суровый сна мутитель?..

И тут пора решить – что же было причиной его денежной катастрофы.

Неуменье рассчитывать расходы? Дороговизна петербургской жизни? Наряды Натальи Николаевны? Старые карточные долги?

Все это было. Но не это было главным.

Жил Пушкин, вопреки распространенному мнению, не столь уж широко. Жил так, как должен был жить в столице. Семья увеличивалась, и, соответственно, при самой скромной жизни было немало расходов. Наряды Натальи Николаевны оплачивала, главным образом, Загряжская – ее богатая тетка. Пушкин сам подтверждает это в письмах.

Главная причина была та, что начиная с 1831 года он большую часть времени занимался делом, которое не могло приносить ему доходов. Он занимался историческими трудами. Реализацией своего великого плана.

Работа в архивах, писание «Пугачева» и «Петра» отнимали столько времени, что оно отнюдь не окупалось государевым жалованием.

«…Мои теперешние дела не позволяют мне заниматься литературным трудом, который давал мне средства к жизни».

Эту причину Пушкин постоянно приводит и в письмах Бенкендорфу, в оправдание своих стесненных обстоятельств.

Он прекрасно понимал, в чем корень его материальных бед.

Если бы он все потраченное на историческую и государственную деятельность время тратил на литературный труд, он обеспечил бы себе независимость.

После осени 1833 года – после «Медного всадника» и «Анджело» – он не написал ни одной поэмы. Явление, для него необычайное.

Быть может, дело в творческом кризисе? Быть может, хоть отчасти были правы те, кто говорил об охлаждении поэтического таланта Пушкина?

Нет. Талант его был при нем. Свидетельством тому гениальная лирика последних лет.

А отсутствие крупных сочинений?

Каждая крупная пушкинская вещь была воплощением новой крупной идеи. Каждый раз это был новый этап стремительно эволюционирующего пушкинского сознания.

В последние годы характер этих идей был таков, что для их воплощения нужна была историческая научная проза. Необходима была конкретная, подробная разработка конкретного исторического материала.

Бывали моменты – собственно, каждую осень, – когда ему безумно хотелось писать именно стихи. Но тут уже вступали в действие высокие законы, от его желания не зависящие. Уровень и характер его историко-философского мышления был таков, что требовал иных жанров.

Сам он говорил жене о душевном беспокойстве, которое мешает ему писать стихи. Было, разумеется, и это. Но ведь и осенью 1833 года душа его была отнюдь не спокойна. Однако тогда центр тяжести его творчества еще не столь сильно переместился в другую сферу. Хотя, как мы видели, и «Медный всадник», и «Анджело» решали те же проблемы, которые параллельно решал он в научной своей прозе.

Он не потому стал историком, что не мог больше писать поэмы, а поэмы перестал писать потому, что исторические занятия оказались важнее.

Да, и образ жизни его, и место его жизни, и материальные его беды – все это было связано с характером его занятий, с той задачей, которую он перед собой поставил, с тем роковым сознанием долга, которое не давало ему отступиться от этой задачи.

Смешно говорить о том, что гибель Пушкина была самоубийством. Она была результатом жестокой борьбы. Борьбы, которую он вел до конца.

У него были куда более безболезненные выходы, чем самоубийство. Но он и ими не воспользовался. Хотя соблазн был велик.

5

Одну попытку он сделал.

1 июня 1835 года. Пушкин – Бенкендорфу:

«Мне совестно постоянно надоедать Вашему сиятельству, но снисходительность и участие, которое вы всегда ко мне проявляли, послужат извинением моей нескромности.

У меня нет состояния; ни я, ни моя жена не получили еще той части, которая должна нам достаться. До сих пор я жил только своим трудом. Мой постоянный доход – это жалование, которое государь соизволил мне назначить. В работе ради хлеба насущного, конечно, нет ничего для меня унизительного; но, привыкнув к независимости, я совершенно не умею писать ради денег; и одна мысль об этом приводит меня в полное бездействие. Жизнь в Петербурге ужасающе дорога. До сих пор я довольно равнодушно смотрел на расходы, которые я вынужден был делать, так как политическая и литературная газета – предприятие чисто торговое – сразу дала бы мне способ получать от 30 до 40 тысяч дохода. Однако дело это внушало мне такое отвращение, что я намеревался взяться за него лишь при крайней надобности.

Ныне я поставлен в необходимость покончить с расходами, которые лишь вовлекают меня в долги и готовят мне в будущем только тревоги и хлопоты, а может быть – нищету и отчаяние. Три или четыре года уединенной жизни в деревне снова дадут мне возможность по возвращении в Петербург возобновить занятия, которыми я обязан милости Его величества.

Я был осыпан благодеяниями государя, я был бы в отчаянии, если бы Его величество заподозрил в моем желании удалиться из Петербурга какое-либо другое побуждение, кроме совершенной необходимости. Малейшего признака неудовольствия или подозрения было бы достаточно, чтобы удержать меня в теперешнем моем положении, ибо, в конце концов, я предпочитаю быть стесненным в моих делах, чем потерять во мнении того, кто был моим благодетелем не как государь, не по долгу и справедливости, но по свободному чувству благожелательности возвышенной и великодушной».

Если отбросить необходимую в этом случае риторику, то смысл письма будет прост и ясен: государь не разрешил ему издавать газету – единственное средство обеспечить себе жизнь в Петербурге, – и теперь не остается ничего другого, как уехать. И если его не удержат угрозами, как в прошлый раз, он уедет. Об архивах речи уже нет. Он готов на время отложить свои главные занятия.

Бенкендорф показал это письмо Николаю. Николай написал на нем:

«Нет препятствия ему ехать куда хочет, но не знаю, как разумеет он согласить сие со службой; спросить, хочет ли отставки, ибо иначе нет возможности его уволить на столь продолжительный срок».

Короче говоря, царь сам предлагал отставку.

Пушкин ответил только 4 июля. Очевидно, он не знал, на что решиться. Казалось бы – чего проще. Он хочет отставки. Ему предлагают отставку. Бери и уезжай. О работе в архивах ни та, ни другая сторона не заикнулись. А суть была именно в этом.

И 4 июля Пушкин посылает Бенкендорфу весьма дипломатичное письмо, однако упомянув в нем о камне преткновения – архивах:

«Государю было угодно отметить на письме моем к Вашему сиятельству, что нельзя мне будет отправиться на несколько лет в деревню иначе, как взяв отставку. Передаю совершенно судьбу мою в царскую волю и желаю только, чтоб решение Его величества не было для меня знаком немилости и чтоб вход в архивы, когда обстоятельства позволят мне оставаться в Петербурге, не был мне запрещен».

Бенкендорф доложил государю и записал его ответ:

«Есть ли ему нужны деньги, государь готов ему помочь, пусть мне скажет; есть ли нужно дома побывать, то может взять отпуск на 4 месяца».

Об архивах – ни слова. Но гнева и раздражения, как в 1834 году, не было. Было выжидание – и с той, и с другой стороны. Николай предоставлял Пушкину возможность принять решение.

А Пушкин был в нерешительности. Казалось – вот она, отставка, в руках. Но архивы…

22 июля 1835 года. Пушкин – Бенкендорфу:

«Я имел честь явиться к Вашему сиятельству, но, к несчастию, не застал Вас дома.

Осыпанный милостями Его величества, к Вам, граф, должен я обратиться, чтобы поблагодарить за участие, которое Вам было угодно проявлять ко мне, и чтобы откровенно объяснить мое положение.

В течение последних пяти лет моего проживания в Петербурге я задолжал около шестидесяти тысяч рублей. Кроме того, я был вынужден взять в свои руки дела моей семьи; это вовлекло меня в такие затруднения, что я вынужден был отказаться от наследства и единственными средствами привести в порядок мои дела были: либо удалиться в деревню, либо единовременно занять крупную сумму денег. Но последний исход почти невозможен в России, где закон предоставляет слишком слабое обеспечение заимодавцу и где займы суть почти всегда долги между друзьями и на слово.

Благодарность для меня чувство не тягостное; и, конечно, моя преданность особе государя не смущена никакой задней мыслью стыда или угрызений совести, но не могу скрыть от себя, что я не имею решительно никакого права на благодеяния Его величества и что мне невозможно просить чего-либо.

Итак, Вам, граф, еще раз вверяю решение моей участи…»

Пушкин был в нерешительности. Он предоставлял решение Николаю.

Бенкендорф доложил царю. Царь предложил еще один вариант, который Бенкендорф записал:

«Император предлагает ему 10 тысяч рублей и отпуск на 6 месяцев, после которого он посмотрит, должен ли он брать отставку или нет».

Ему давали ссуду, отпуск и, фактически, разрешение на отставку. При этом было ясно, что архивов ему не видать.

После двухмесячного колебания – первое письмо об отставке было написано 1 июня – Пушкин решил остаться в службе и в Петербурге.

Он мог уехать. И бросить исторические труды. Он предпочел остаться и продолжать их.

Он попросил только выдать ему жалование за шесть лет вперед – 30 000 рублей. Николай разрешил.

Нельзя сказать, чтобы такой поворот событий внес мир в душу Пушкина.

12 сентября он писал жене из Михайловского:

«А о чем я думаю? Вот о чем: чем нам жить будет? Отец не оставит мне имения; он его уже вполовину промотал; Ваше имение на волоске от погибели. Царь не позволяет мне ни записаться в помещики, ни в журналисты. Писать книги для денег, видит бог, не могу. У нас ни гроша верного дохода, а верного расхода 30 000. Все держится на мне, да на тетке. Но ни я, ни тетка не вечны».

Он был не совсем точен – записаться в помещики у него была возможность. Не царь удержал его на этот раз в Петербурге. Он обманывал самого себя.

Весь этот год он, как никогда напряженно, занимался историей.

6

В пределах двух месяцев – июня и июля 1835 года, – тех месяцев, когда шли переговоры об отставке, он написал «Странника».

Он воспользовался книгой знаменитого англичанина Беньяна, религиозного писателя. Книгой, автор которой во сне видит символические приключения Христианина.

Взяв у Беньяна сюжетную ситуацию, Пушкин в этот роковой момент своей жизни написал стихотворение о себе.

Нет в пушкинском «Страннике» никакого сна. Прозрачная проза Беньяна стала поводом для стремительно трагических стихов. Как и во всех пушкинских переложениях, отсекается все лишнее – остается движение мысли, грозной в своей обнаженности. Мысли столь глубокой и многоликой, что нет никакой возможности истолковывать ее однозначно.

И речь пойдет только об одном из многих ликов.

Земную жизнь пройдя до половины,

Я очутился в сумрачном лесу… –

так начал Данте «Божественную комедию».

Однажды странствуя среди долины дикой,

Незапно был объят я скорбию великой… –

так начал Пушкин «Странника». Он был в возрасте Данте, и наступал момент полного прозрения.

Однажды странствуя среди долины дикой,

Незапно был объят я скорбию великой

И тяжким бременем подавлен и согбен,

Как тот, кто на суде в убийстве уличен.

Потупя голову, в тоске ломая руки,

Я в воплях изливал души пронзенной муки

И горько повторял, метаясь как больной:

«Что делать буду я? Что станется со мной?»

Но причина тоски странника не в том, что он понял вдруг неистинность своего собственного пути, что он испугался гибели. Тоска его апокалипсична.

«О горе, горе нам! Вы, дети, ты, жена! –

Сказал я, – ведайте: душа моя полна

Тоской и ужасом, мучительное бремя

Тягчит меня. Идет! уж близко, близко время:

Наш город пламени и ветрам обречен;

Он в угли и золу вдруг будет обращен,

И мы погибнем все, коль не успеем вскоре

Обресть убежище; а где? о горе, горе!»

Конечно, этим строкам можно без труда отыскать «семейные» аналогии в письмах 1835 года. «Если я умру, моя жена окажется на улице, а дети в нищете. Все это печально и приводит меня в уныние…» и т. д.

Но это – малая доля смысла. Масштабы мысли были огромны. Речь здесь идет о России. «Наш город…» Это история того, как Пушкин пытался проповедью своей спасать Россию.

Мои домашние в смущение пришли

И здравый ум во мне расстроенным почли.

Но думали, что ночь и сна покой целебный

Охолодят во мне болезни жар враждебный.

Я лег, но во всю ночь все плакал и вздыхал

И ни на миг очей тяжелых не смыкал.

Поутру я один сидел, оставя ложе.

Они пришли ко мне; на их вопрос я то же,

Что прежде, говорил. Тут ближние мои,

Не доверяя мне, за должное почли

Прибегнуть к строгости. Они с ожесточеньем

Меня на правый путь и бранью и презреньем

Старались обратить. Но я, не внемля им,

Все плакал и вздыхал, унынием тесним.

И наконец они от крика утомились

И от меня, махнув рукою, отступились

Как от безумного, чья речь и дикий плач

Докучны, и кому суровый нужен врач.

Как и в 1833 году, появился здесь мотив пророческой одержимости, которую окружающие принимают за банальное сумасшествие. «Как раз тебя запрут» – «кому суровый нужен врач».

«Странник» – это тоже история пророка. Но не торжествующего пророка 1826 года. Это история «осмеянного пророка».

В 1826 году произошло рождение пророка – прозрение его:

Духовной жаждою томим,

В пустыне мрачной я влачился.

И шестикрылый серафим

На перепутьи мне явился.

В 1835 году тоже происходит рождение пророка – прозрение его:

Однажды странствуя среди долины дикой,

Незапно был объят я скорбию великой…

В 1826 году рождался пророк воодушевляющий, призывающий к действию:

Глаголом жги сердца людей.

В 1835 году родился пророк, предвещающий скорбь и ужас.

Его апокалипсические пророчества были отвергнуты ближними. Его ославили безумцем. И тогда произошло второе его прозрение.

В 1826 году томимый «духовной жаждою» путник встретил грозного серафима с мечом.

В 1835 году он – «духовный труженик».

Пошел я вновь бродить, уныньем изнывая

И взоры вкруг себя со страхом обращая,

Как узник, из тюрьмы замысливший побег,

Как путник, до дождя спешащий на ночлег.

Духовный труженик – влача свою веригу,

Я встретил юношу, читающего книгу.

Здесь собраны любимые пушкинские образы из его несомненно автобиографических стихотворений. «Узник, из тюрьмы замысливший побег» – «Давно, усталый раб, замыслил я побег». «Как путник, до дождя спешащий на ночлег» – «…как путник запоздалый К нам в окошко постучит». Причем ни узника, ни путника, ни духовного труженика нет у Беньяна.

Вместо ослепительного серафима с мечом странник встречает скромного юношу с книгой. Вместо символа гремящего пророчества – символ тихой мудрости.

Тогда: «Не видишь ли, скажи, чего-нибудь» –

Сказал мне юноша, даль указуя перстом.

Я оком стал глядеть болезненно-отверстым,

Как от бельма врачом избавленный слепец.

«Я вижу некий свет», – сказал я наконец.

В 1826 году в грудь пророку вложен был «угль, пылающий огнем», в уста вложено «жало мудрыя змеи», «отверзлись вещие зеницы, как у испуганной орлицы» – атрибуты мудреца-обличителя.

В 1835 году с ока его спало бельмо, и он увидел «тихий свет». Свет спокойной мудрости.

Юноша с книгой заменил не только пушкинского же серафима, но и беньяновского Евангелиста со свитком. Евангелист – апостол, активный проповедник, завоеватель духовного мира. Юноша, встреченный странником, ничего не проповедует. Он погружен в чтение. Он только тихо отвечает на вопрос. Он не призывает странника «глаголом жечь»,

«Коль жребий твой таков, –

Он возразил, – и ты так жалок в самом деле,

Чего ж ты ждешь? зачем не убежишь отселе?»

Это писалось в то время, когда шли переговоры об отставке. Когда Пушкин был готов оставить свой великий план и уединиться в деревне.

Странник принял совет юноши. Он бежал из обреченного города, от людей, не внявших его проповеди.

Побег мой произвел в семье моей тревогу,

И дети и жена кричали мне с порогу,

Чтоб воротился я скорее. Крики их

На площадь привлекли приятелей моих;

Один бранил меня, другой моей супруге

Советы подавал, иной жалел о друге,

Кто поносил меня, кто на смех подымал,

Кто силой воротить соседям предлагал;

Иные уж за мной гнались; но я тем боле

Спешил перебежать городовое поле,

Дабы скорей узреть – оставя те места,

Спасенья верный путь и тесные врата.

Как точно эти строки передают ситуацию вокруг первой отставки 1834 года. Волнение и хлопоты Жуковского, его настойчивые советы, неудовольствие и порицание со стороны других друзей, на которых ссылается Жуковский. Как это все пророчески похоже на ситуацию вокруг последней дуэли. Как точно говорят эти строки о полном непонимании друзьями того, что делалось в душе и уме Пушкина.

В стихотворении страннику удается бежать. В жизни этого не получилось. Как ни манил его «тихий свете» уединенной мудрой жизни, удаленного от суеты творчества, «тайной свободы», – сознание пророческой своей миссии оказалось сильнее. Шестикрылый серафим с мечом одолел тихого юношу с книгой.

«Духовный труженик – влача свою веригу» – он решил сделать еще одну попытку.

Он понимал возможность еще одной неудачи. Он писал в апреле, когда определился провал «Пугачева» – его исторической проповеди:

О люди! жалкий род, достойный слез и смеха!

Жрецы минутного, поклонники успеха!

Как часто мимо нас проходит человек.

Над кем ругается слепой и буйный век.

Он понимал возможность неудачи. Но он считал необходимым выполнить свой долг. Он должен был написать «Историю Петра».

7

В 1835 году исполнилось десять лет со дня декабрьского восстания.

В начале октября Пушкин писал Плетневу из Михайловского по поводу альманаха, который они собирались издавать:

«Ты требуешь имени для альманаха: назовем его Арион или Орион; я люблю имена, не имеющие смысла…»

Последняя фраза была издевательским поклоном в сторону полиции, вскрывавшей его письма. Ибо «Арион» было название его старого стихотворения – о себе и декабристах.

В 1835 году многие надеялись на возвращение сосланных. Надеялся и он. Они были ему необходимы.

В этом году написал он «Пир Петра Первого».

До того – в самом начале черновой «Истории Петра» – он привел слова Ломоносова:

«Петр, простив многих знатных преступников, пригласил их к своему столу и пушечной пальбою праздновал с ними свое примирение».

На этот сюжет и написан «Пир».

Нет! Он с подданным мирится;

Виноватому вину

Отпуская, веселится;

Кружку пенит с ним одну;

И в чело его целует,

Светел сердцем и лицом;

И прощенье торжествует,

Как победу над врагом.

Несмотря на разочарования, надежда на возвращение декабристов жила в нем. И он пытался объяснить царю, в каком выгодном свете предстанет он перед миром, простив своих подданных. И как у него самого, у царя, станет светло на сердце после этого великодушного решения.

Это был тот нередкий случай, когда он верил в исполнение своих надежд не потому, что для этого были реальные основания, а просто потому, что добрый поступок лучше злого, разумное решение целесообразнее неразумного. Он мерил людей своей меркой. А они были совершенно иными и не желали меняться. Но он верил.

О возвращении декабристов он писал в конце 1835 года как о свершившемся факте:

Кто из богов мне возвратил

Того, с кем первые походы

И браней ужас я делил,

Когда за призраком свободы

Нас Брут отчаянный водил?

Это было переложение оды Горация на возвращение его друга и соратника по гражданской войне Помпея Вара. И, как всегда в таких случаях, Пушкин так сдвигал смысл подлинника, что стихи трактовали проблемы, важные для него самого. Иногда это делалось изменением нескольких слов.

У Горация сказано буквально следующее:

О, как часто ты был со мною в дни бедствий,

Когда Брут предводительствовал войсками.

Кто возвратил тебя квиритам,

Отеческим богам и италийскому небу.

Никакого «призрака свободы» у Горация нет. Между тем именно это – смысловой центр строфы. «Призрак свободы», за которым водили отчаянные вожди, – это декабристские мечтания, которые не могли осуществиться.

Ода Горация полна реалиями его времени. Он точно говорит, что бежал с поля боя под Филиппами, где войско Брута было разбито армией Октавиана. У Пушкина большинство этих реалий отсутствует, что придает его стихам вполне современное тридцатым годам звучание.

Ты помнишь час ужасной битвы,

Когда я, трепетный квирит,

Бежал, нечестно брося щит,

Творя обеты и молитвы?

Гораций ясно говорит, что он бежал вместе с Помпеем Варом, вместе со всем войском, – у Пушкина бежит только герой стихотворения. Иначе и быть не могло, ибо эта строфа – усиленный вариант «Ариона» – говорит о спасении поэта, в то время как его друзья-декабристы шли на гибель.

Погиб и кормщик и пловец! –

Лишь я, таинственным певец,

На берег выброшен грозою…

Те античные реалии, которые Пушкин сохраняет, были обычны для русской поэзии и не мешали актуальности стихов. Более того, он и здесь вводит свои прежние мотивы, окончательно проясняя смысл переложения.

А ты, любимец первый мой,

Ты снова в битвах очутился…

И ныне в Рим ты возвратился

В мой домик темный и простой.

Садись под сень моих пенатов…

Ни «первого любимца», ни «домика темного и простого» у Горация опять-таки нет. Но все здесь настойчиво напоминает другие стихи.

Мой первый друг, мой друг бесценный…

Поэта дом опальный,

О Пущин мой, ты первый посетил.

О пенатах Пушкин упоминал часто, говоря о Михайловском.

Он не просто постоянно вспоминал о декабристах с нежностью и тоской. Он мечтал об их возвращении. Без них он был одинок. Только они могли стать настоящими его соратниками.

Но вскоре стало ясно, что царь не собирается возвращать бывших мятежников. Он слегка облегчил их участь. Но только в пределах Сибири.

8

С годами все чаще стал приходить вопрос – правильно ли он – Пушкин – повел себя в 1826 году после казни декабристов? Вряд ли он пришел к каким-нибудь определенным выводам на сей счет. Скорее всего, он рассматривал различные варианты.

В 1835 году он писал повесть из жизни нероновского Рима «Цезарь путешествовал…».

Он, возможно, начал повесть несколько раньше. Но в окончательном виде существующие страницы были написаны именно в 1835 году.

Сюжет он взял из любимого своего Тацита – гибель Петрония, автора знаменитого «Сатирикона». Уже сам этот выбор – писатель гибнет по вине тирана – вряд ли случаен, Но в сюжете, предложенном ему античным обличителем, Пушкин сделал изменения, полные личного смысла.

Тацит пишет о Петронии:

«Дни он отдавал сну, ночи – выполнению светских обязанностей и удовольствиям жизни. И если других вознесло к славе усердие, то его – праздность. И все же его не считали распутником и расточителем, каковы в большинстве проживающие наследственное достояние, но видели в нем знатока роскоши. Его слова и поступки воспринимались как свидетельство присущего ему простодушия, и чем непринужденнее они были и чем явственней проступала в них какая-то особого рода небрежность, тем благосклоннее к нему относились. Впрочем, и как проконсул Вифинии, и позднее, будучи консулом, он выказал себя достаточно деятельным и способным справляться с возложенными на него поручениями».

В повести же «Цезарь путешествовал…» о Петронии сказано:

«Я уважал его (Петрония) обширный ум; я любил его прекрасную душу. В разговорах с ним почерпал я знание света и людей, известных мне более по умозрениям божественного Платона, нежели по собственному опыту. Его суждения обыкновенно были быстры и верны. Равнодушие ко всему избавляло его от пристрастия, а искренность в отношении к самому себе делала его проницательным. Жизнь не могла представить ему ничего нового; он изведал все наслаждения; чувства его дремали, притупленные привычкою. Но ум хранил удивительную свежесть. Он любил игру мыслей, как и гармонию слов. Охотно слушал философские рассуждения и сам писал стихи не хуже Катулла».

Произошел весьма существенный смысловой сдвиг – вместо светского древнеримского льва мы видим интеллектуала с «прекрасной душой», тончайшим знанием людей, утомленного своим огромным опытом, и, что самое главное, – замечательного поэта. «…Писал стихи не хуже Катулла». Пушкин конструировал личность, близкую себе. Более того, он, быть может, и ориентировался на самого себя.

Перед нами набросок повести о замечательном поэте и незаурядном мыслителе, стоявшем близко к императору и принимавшем прямое участие и управлении государством. Ведь Петроний был проконсулом Вифинии, а затем римским консулом.

Сюжет повести – история гибели этого человека.

Можно предполагать, что написанный Пушкиным отрывок – не начало повести. Во втором абзаце посланец Нерона приносит Петронию приказание «возвратиться в Рим и там ожидать решения своей участи вследствие ненавистного обвинения». Очевидно, этому отрывку должны были предшествовать страницы, рассказывающие о возникновении «ненавистного обвинения». Или же речь о «ненавистном обвинении» должна была – ретроспективно – пойти в дальнейшем.

Как бы то ни было, именно «ненавистное обвинение» и его трагические последствия – стержень повести.

Что это было за обвинение и от кого оно исходило?

Тацит пишет:

«И вот Тигеллин обращается к жестокости принципса, перед которою отступали все прочие его страсти, и вменяет в вину Петронию дружбу со Сцевином».

Сенатор Сцевин – казненный участник заговора против Нерона.

«Ненавистное обвинение» – обвинение в дружбе с участниками подавленного заговора. От кого оно исходило?

Тигеллин, человек темного происхождения, был префектом преторианцев и ведал личной безопасностью Нерона, без устали разоблачая реально существовавшие заговоры и придумывая несуществующие.

Ситуация римской повести – эпилог провалившегося заговора против императора и гибель поэта, связанного с заговорщиками.

В 1835 году, теряя последние надежды, Пушкин выстраивал собственную ситуацию 1826 года и развивал ее не в том направлении, в котором она реализовалась тогда. Поэт не договаривается с победившим заговор императором. Он гибнет вслед за своими друзьями.

В конспекте продолжения римской повести, оставшемся в бумагах Пушкина, Петроний перед смертью диктует «Сатирикон»:

«Рассуждения о падении человека – о падении богов – о общем безверии – о предрассудках Нерона…»

Пушкин ошибался. Предсмертное сочинение Петрония, обличавшее Нерона, не было дошедшим до нас «Сатириконом». Но введение в повесть этого эпизода – знаменательно. Вспомним, что – по некоторым сведениям – Пушкин, отправляясь в 1826 году на свидание с Николаем, взял с собой стихотворение, в котором называл императора убийцей. Если бы они не договорились – поэт вручил бы стихотворение властителю.

Вспомним, что в 1833–1835 годах Пушкин вел дневник, в который заносил все известные ему глупости и беззакония, совершенные Николаем. Это был прямой аналог предсмертному памфлету Петрония.

В римскую повесть Пушкин вмонтировал и свой перевод горациевской оды Помпею Вару.

Разумеется, заговор Сцевина не есть зашифрованное из осторожности название заговора декабристов. И Тигеллин не тождествен Бенкендорфу. И Петроний отнюдь не псевдоним Пушкина. Не детали важны. Важна сама выстроенная Пушкиным ситуация.

Не надо упрощать пушкинские замыслы. И в этом случае – как всегда – он ставил перед собой целый комплекс задач – стилистических, исторических, политических.

Но автобиографический пласт, о котором шла речь, в римской повести весьма значителен.

Пушкин был последователен. В реальных условиях 1835 года он не исключал и такого варианта своей судьбы.

И еще одно – после конспективного рассказа о последних часах Петрония, после слов о падении человека, падении богов, о всеобщем безверии в пушкинском конспекте стоит – «раб христианин». Конец конспекта.

Речь шла о качественно новой нравственности, которая явилась на смену полумертвым нравственным представлениям Римской империи.

Помимо всего прочего, римская повесть – это повесть об умирании эпохи, культуры, античной морали.

Блок сказал о Пушкине: «С ним умирала его культура».

Римская повесть, как и многие другие пушкинские замыслы последних лет, эсхатологична.

9

С середины 1834 года он снова избрал главным своим занятием исторические изыскания для «Истории Петра» и собирание новых пугачевских документов.

Неуспех издания «Пугачева» заставил его сделать ряд трезвых и мрачных выводов. Но, сделав эти выводы, он решил идти до конца. И чертеж свой окончить независимо от того, будет оказывать немедленное действие его историческая проповедь или нет.

Это было новое, далеко не такое оптимистическое осознание своей миссии, как прежде. Но долг свой он знал. И отступать от него не собирался.

Он добивался доступа к тем архивным пугачевским материалам, которые были сокрыты от него в 1833 году. И добился. Кроме того, к нему начали стекаться материалы от тех немногих читателей, которые хоть в какой-то степени оценили его «Историю». И через некоторое время он стал думать о втором издании, хотя ничего, кроме новых убытков, оно ему не сулило. Он должен был это сделать.

Работа над «Петром» продвигалась успешно. Пушкину удалось получить редчайшие документы. В частности, материалы процесса царевича Алексея. Он изучал свидетельства современников Петра – их записки, дневники. Неизданные, разумеется. Он штудировал гигантскую переписку царя. Для того чтобы освоить чудовищный почерк Петра, копировал написанные царем документы.

Приступая некогда к этой титанической работе, он ясно осознавал свою цель. Ему надо было создать историю великого царствования, которое, несмотря на трудность и жестокость, могло – по сути своей – стать образцом для дальнейшего развития России. Проанализировав историю «революции Петра», как он говорил, он надеялся с большой точностью – на конкретных примерах, что было крайне важно, – понять и объяснить наилучшие пути переустройства страны.

Ибо всему происходящему ныне – и хорошему, и дурному – он видел корень в «революции Петра». Например, гибель старого дворянства началась при Петре.

«Петр Первый укротил дворянство, опубликовав Табель о рангах… Но одно дело произвести революцию, другое дело это закрепить ее результаты. До Екатерины II продолжали у нас революцию Петра, вместо того, чтобы ее упрочить. Екатерина II еще боялась аристократии; Александр сам был якобинцем. Вот уже 140 лет, как Табель о рангах сметает дворянство…»

Это он писал позже, в черновом письме Чаадаеву. Страна не могла, по его мнению, вечно находиться в состоянии «революции». Пора было разделить хорошее и дурное в петровских реформах. Крепостное право, которое Петр энергично упорядочил и ужесточил, пора было отменять. Бюрократизацию страны, замену родового дворянства бюрократами пора двинуть вспять. Между тем сторон положительных и разумных в царствовании Петра было вполне достаточно, и на них-то следовало строить позитивную часть программы. Если «История Пугачева» была негативной частью этой программы, поскольку в ней анализировался тот путь, идти которым не следовало, то позитивная часть программы должна была дать рекомендации, опиравшиеся на опыт петровского царствования.

Так думал Пушкин, приступая к работе. Его сведения о Петровской эпохе базировались до 1831 года, главным образом, на материалах голиковского свода, который он читал еще в Михайловской ссылке. Сведения, которые сообщал Голиков, вполне давали право на такие выводы.

Но он был честным историком и настоящим исследователем. Окончательные выводы, стройная концепция должны были вырастать из материала.

Шло время. И тот колоссальный материал, который он осваивал, материал, не включенный в голиковский свод или включенный в него, но потерявшийся ранее среди обилия второстепенных сведений, – этот исследованный и продуманный им теперь материал стал противоречить первоначальным наметкам.

Пушкин начал понимать, что позитивной концепции не получается. Получалась концепция крайне сложная. И совсем не та, которую можно было предложить правительству и обществу, оставаясь лояльным в его глазах.

Он начал понимать это уже с середины 1835 года.

В плане предисловия он записал свою любимую мысль:

«Просвещение развивается со времен Бориса; правы дикие, свирепые etc.; правительство впереди народа; любит иноземцев и печется о народе».

Но постепенно методы, которыми действовало правительство Петра, то есть сам Петр, стали в глазах Пушкина настолько выходить из нравственных рамок, что исчезала возможность представить их читателю без интонации ясного осуждения.

Количество отрицательных оценок стало стремительно нарастать в рукописи.

«За корчемную продажу табаку описывать имение и ссылать с женами и детьми; доносителю – четвертую часть имения».

Это напоминало методы испанской инквизиции в самые страшные ее времена. Петр вообще, как замечает Пушкин, поощрял доносительство.

«О недерзании бить челом никому на находящихся в армии, а дерзающих (хотя бы и в правых делах) отсылать в армию под военный суд… Варварский указ о недерзании бить челом etc. отменен и объяснен в том же году».

«Он запретил под жестоким наказанием самим помещикам на их земле рубить дубовый лес…»

«В сие время издан тиранский же указ о запрещении во всем государстве каменного строения под страхом конфискации и ссылки».

«О непродаже русского платья и сапогов; ослушников лишать имения и ссылать на каторгу».

«При сем послано королю прусскому в подарок 100 человек рослых солдат».

«Велено всем жителям выезжать на Неву на экзерсицию по воскресениям и праздникам… Смотри тиранский о том закон».

Описание «тиранских» методов обращения с подданными подготовляет страшные страницы гибели царевича Алексея.

«Изветы се (Афросиньи) были тяжки, царевич отпирался. Пытка развязала ему язык; он показал на себя новые вины… Царевич более и более на себя наговаривал, устрашенный сильным отцом и изнеможенный истязаниями… 14 июня Петр прибыл в Сенат и, представя на суд несчастного сына, повелел читать выписку из страшного дела… 26-го царевич умер отравленный… Есть предание: в день смерти царевича торжествующий Меншиков увез Петра в Ораниенбаум и там возобновил оргии страшного 1698 года».

Следом за этим такая запись:

«20-го запрещает бедным просить милостыню (см. о том указ, жестокий, как обыкновенно)».

Рассказывая об участи первой жены Петра, Пушкин пишет:

«Царица высечена и заключена в Новую Ладогу. Петр хвастал своей жестокостию: “Когда огонь найдет солому, – говорил он поздравлявшим его, – то он ее пожирает, но как дойдет до камня, то сам собою угасает”».

Те отрывки, которые дошли до нас от последних, пропавших, тетрадей «Истории Петра», говорят, что осуждающий тон все усиливался.

«Он 11 января издал указ, превосходящий варварством все прежние…»

Речь идет о 1722 годе, конце петровского царствования.

«Достойна удивления разность между государственными учреждениями Петра Великого и временными его указами. Первые суть плоды ума обширного, исполненного доброжелательства и мудрости, вторые нередко жестоки, своенравны и, кажется, писаны кнутом».

Но не следует целиком полагаться на эту формулу. Ибо далее Пушкин пишет:

«5 февраля Петр издал манифест и указ о праве наследства, т. е. уничтожил всякую законность в порядке наследства и отдал престол на произволение самодержца».

Одно из основных мероприятий Петра – Табель о рангах – Пушкин, как мы знаем, резко осуждал. Так что не только временных указов касались слова: «кажется, писаны кнутом». Укрепление и усовершенствование системы рабства тоже не украшало эпоху.

Слишком много претензий накопилось у Пушкина к Петру в 1835 году, чтобы можно было надеяться выстроить на его примере позитивную часть программы.

Отношение к великому реформатору все усложнялось. Особенно в плане нравственном.

Вспомним «Медного всадника» и «Анджело».

И стихи 1830 года:

Оставь герою сердце! Что же,

Он будет без него! Тиран…

По мере изучения материала сомнения в благородстве сердца героя все усиливались, а черты тиранства выступали все яснее.

Пушкин, по свидетельству Никитенко, говорил позже, что «историю Петра пока нельзя писать, то есть ее не позволят напечатать».

Еще одна надежда обманула его. И это был один из самых страшных ударов. Но он не собирался бросать свой труд. Менялась задача. Он должен был разобраться в том историческом механизме, который даже таких гигантов, как Петр, превращал в деспотов.

Мысль его работала настойчиво и мощно, отыскивая нужное направление. Во второй половине 1835 года, когда уже произошел перелом в его отношении к Петру, когда стали изменяться прежние концепции, он записал, читая книгу Гейне:

«Освобождение Европы придет из России, потому что только там совершенно не существует предрассудков аристократии. В других странах верят в аристократию одни презирая ее, другие ненавидя, третьи из выгоды, тщеславия и т. д. В России ничего подобного. В нее не верят».

Любопытная это запись. Во-первых, есть в ней горькое сознание своего бессилия. Не он ли считал родовую аристократию, истинное дворянство общественной надеждой России. И вот признание – «в нее не верят». Во-вторых, этот странный демократический поворот – «освобождение Европы придет» из страны, в которой не верят в аристократию.

Мысль Пушкина не пошла по этому пути дальше. Но он думал об этом. И это – важно. Мысль его искала новых путей. Проверяла старые, отринутые уже.

10

Все эти годы его занимала проблема действия. Иногда больше, иногда меньше. Иногда проблема эта отступала на один из второстепенных планов. Но была она – постоянно.

Тут имеется в виду не действие вообще – писание литературных произведений, политических статей, обращения к правительству с различными предложениями. Имеется в виду действие физическое. Борьба не посредством слова, но с оружием в руках.

Проблема эта разрабатывалась Пушкиным по двум линиям. Первая – восстание, мятеж, массовое народное движение. Об этом речь уже шла. Второе – борьба индивидуальная – разбой. Личное действие.

1831 год – план «Романа на Кавказских водах».

1832–1833 годы – «Дубровский».

1834 год – «Кирджали».

1831–1835 годы – план романа «Русский Пелам».

Из года в год принимался он писать о разбойниках.

Из четырех замыслов до конца он довел только один – «Кирджали». «Роман на Кавказских водах» и «Русский Пелам» не пошли дальше планов. «Дубровский» остался в черновом виде.

«Кирджали» – повесть о разбойнике из простонародья. Тут все ясно.

Три остальных замысла – о разбойниках из дворян, о дворянах, решившихся действовать. Тут все было так двойственно, что довести романы до ясности, до выводов, до принципиального завершения – он не мог.

Два замысла были связаны с революциями. «Кирджали» – с греческой революцией, восстанием 1821 года. Это не помешало завершению повести. «Роман на Кавказских водах» был связан с революцией декабристской. Прототипом одного из главных героев был Якубович. Легендарный храбрец Якубович, избранный заговорщиками в помощники диктатору Трубецкому. Роман не был написан.

Планы романа разрабатывались Пушкиным летом – осенью 1831 года. Якубович (или в другом варианте – Кубович) – русский офицер, ведущий двойную жизнь. Он явно сражается против черкесов, а тайно – разбойничает вместе с ними.

Это не просто романтический вымысел. Отчаянность и озлобленность Якубовича, которые могли стать причиной подобных слухов, имели вполне определенную подоплеку. В 1817 году он был исключен императором Александром из гвардии и выслан на Кавказ за участие в знаменитой дуэли Шереметева с Завадовским. Якубович поклялся отомстить Александру. Он обдумывал планы цареубийства. Ненависть к императорской фамилии привела его к декабристам.

Речь шла о русском дворянине, которого конкретные обстоятельства довели до бесчестья – измены, разбоя, страшной двойной жизни.

Пушкин не сочувствовал этому пути. Якубович в романе наказан – его убивают на дуэли.

Но Пушкин хотел показать, как и почему русский дворянин становится разбойником.

Через год он начал «Дубровского». Историю другого русского дворянина, которому обстоятельства не оставили иного пути, кроме разбоя на большой дороге.

В эти годы Пушкин еще колебался в окончательной оценке романтического дворянского бунта.

К 1831–1835 годам, когда он составлял план «Русского Пелама», позиция его была ясна.

Якубович и Дубровский – фигуры героические. На имени Якубовича лежал отсвет декабрьской трагедии, разрушенной судьбы, несостоявшегося цареубийства. Дубровский – потомок старинного рода – мстил за поругание родовой чести. Его бунт был связан к тому же с бунтом народным. Это было неприемлемо, но серьезно. Это была трагедия благородного человека.

В «Русском Пеламе» два резко отрицательных персонажа. Первый, Завадовский, прожигатель жизни, мот, нечистый человек. Фамилия Завадовского знаменательна в нескольких отношениях.

Из набросков плана ясно, что материал для романа Пушкин намечал вполне реальный. Это конкретные люди декабристской эпохи. Завадовский (работая над романом, Пушкин, конечно, изменил бы фамилию) был одним из участников дуэли, за секундантство в которой был выслан Якубович, герой «Романа на Кавказских водах».

Завадовский был сыном Петра Завадовского, вышедшего в вельможи из постели императрицы Екатерины, безродного карьериста, пополнившего «новую знать».

Второй персонаж романа – особенно нам важный – Федор Орлов. Тоже лицо конкретное – младший брат Алексея и Михайлы Орловых, один из которых вывел на мятежников 14 декабря Конную гвардию, а второй был одним из зачинателей декабризма.

Именно Федор Орлов (тоже, разумеется, прототип, фамилия которого потом была бы заменена), потомок екатерининских Орловых, выскочек, кондотьеров, и становится в «Пеламе» разбойником.

Дубровский, наследник традиций, выходит на большую дорогу, мстя за обиду, нанесенную негодяем, выдвинутым екатерининским переворотом. Орлов идет на разбой, чтобы добыть денег для кутежей и разврата. Он лишен нравственного стержня – за ним нет традиции.

Очевидно, Михайлу Орлова Пушкин считал исключением.

Таким образом, личное действие, связанное с попранием нравственных законов и законов вообще, к 1836 году было Пушкиным осуждено окончательно. Он ясно декларировал это.

11

При этом он разрабатывал философию игры ва банк – одного героического по резкости поступка, ломающего каноны бытовой логики и движение жизни, этими канонами детерминированное. Этот поступок – этот слом, это взрывание жизни – и должен был сконцентрировать в себе смысл судьбы, увенчать существование.

Это была философия подвига.

Осенью 1835 года, в Михайловском, Пушкин писал «Сцены из рыцарских времен». Драму о крестьянском мятеже. Действие происходило в средневековой Европе.

Но это был не просто крестьянский бунт. Во главе его стоял поэт. Успех его обеспечивал ученый-изобретатель.

В наброске плана говорилось так:

«Бертольд в тюрьме занимается алхимией – он изобретает порох. – Бунт крестьян, возбужденный молодым поэтом. – Осада замка. Бертольд взрывает его. Рыцарь – воплощенная посредственность – убит пулей. Пьеса кончается размышлениями и появлением Фауста на хвосте дьявола (изобретение книгопечатания – своего рода артиллерии)».

Таким образом, для победы восстания объединились все силы просвещения: поэзия, наука, книгопечатание.

Это был не бунт «бессмысленный и беспощадный». Это было вооруженное восстание, возглавленное носителями просвещения. То есть событие в России, по его мнению, невозможное. Потому проблема и решалась на средневековом материале – сугубо теоретически.

Но то, что осенью 1835 года он думал об этом, – само по себе чрезвычайно симптоматично. И не менее симптоматично, что во главе мятежников поставил он поэта. В 1834 году он писал:

«Что значит аристокрация породы и богатства в сравнении с аристокрацией пишущих талантов? Никакое богатство не может перекупить влияния обнародованной мысли. Никакая власть, никакое правление не может устоять противу разрушительного действия типографского снаряда. Уважайте класс писателей, но не допускайте же его овладеть вами совершенно».

Весной 1834 года мысль о благотворности мятежа была для него совершенно запретной. Этим и объясняется последняя фраза. Осенью 1835 года он, быть может, и не написал бы ее.

Поэт во главе мятежа…

Однако не это было главным в его внутреннем, духовном движении 1835 года.

9 ноября он начал перекладывать стихами библейскую «Книгу Юдифи».

Притек сатрап к ущельям горным

И зрит: их узкие врата

Замком замкнуты непокорным;

Стеной, как поясом узорным,

Препоясалась высота.

И над тесниной торжествуя,

Как муж на страже, в тишине

Стоит, белеясь, Ветилуя

В недостижимой вышине.

Сатрап смутился изумленный –

И гнев в нем душу помрачил…

И свой совет разноплеменный

Он – любопытный – вопросил:

«Кто сей народ? и что их сила,

И кто им вождь, и отчего

Сердца их дерзость воспалила,

И их надежда на кого?..»

И встал тогда сынов Аммона

Военачальник Ахиор

И рек – и Олоферн со трона

Склонил к нему и слух и взор.

В предпоследней строке этого отрывка есть одна деталь, которой нет в библейском тексте, – трон. Царский атрибут. Спор идет между тем, кто «высок смиреньем терпеливым», и человеком на троне – деспотом. И сила, которая дает возможность противостоять деспоту, – высокое смиренье, чистота, высота.

Стоит, белеясь, Ветилуя

В недостижимой вышине.

Пушкин пытался выстроить для себя новую защиту, которая была сродни его прежним декларациям, но без их гордыни – «Ты царь: живи один». Теперь это было уже не для него. Теперь он обращал к себе то увещание, которое когда-то послал декабристам в острог, – «храните гордое терпенье». Гордость – не гордыня. «В молчании добро должно твориться», – писал он в 1835 году. «…Муж на страже, в тишине…»

В неоконченной поэме «На Испанию родную…» (по Соути) готский король Родрик, разбитый в бою маврами, достигает победы духовной. Его оружие – высокое смирение. «Тихий свете» из «Странника».

Теперь Пушкин разрабатывал идеологию отшельничества, отказа от деятельности внешней.

«О, скоро ли перенесу я мои пенаты в деревню – поля, сад, крестьяне, книги; труды поэтические – семья, любовь etc. – религия, смерть».

Но смирения его хватило не надолго.

31 декабря 1835 года. Пушкин – Бенкендорфу:

«Имею честь повергнуть на рассмотрение его величества записки Бригадира Моро де Бразе о походе 1711 года, с моими примечаниями и предисловием. Эти записки любопытны и дельны. Они важный исторический документ, и едва ли не единственный (опричь Журнала самого Петра Великого).

Осмеливаюсь беспокоить Ваше сиятельство покорнейшею просьбою. Я желал бы в следующем 1836 году издать 4 тома статей чисто литературных (как-то: повестей, стихотворений etc.), исторических, ученых, также критических разборов русской и иностранной словесности; наподобие английских трехмесячных Reviews. Отказавшись от участия во всех наших журналах, я лишился и своих доходов. Издание такой Review доставило бы мне вновь независимость, а вместе и способ продолжать труды, мною начатые».

Итак, кроме «Истории Петра», он занимался и другими трудами, думал о журнальных делах.

Денежный смысл издания был важным, но отнюдь не единственным. Через несколько дней он сообщал Нащокину, что Смирдин предлагает ему 15 000 в год, чтобы он не издавал собственный журнал, а сотрудничал в «Библиотеке для чтения». Это были спокойные, верные деньги. Он отказался. Он хотел иметь свое издание.

1835 год, год тяжких трудов и не менее тяжкого отчаяния, заканчивался новой попыткой прорваться. Переломить судьбу.

Год 1836-й

Меня гнетет, уничтожает мысль, что я при жизни не увижу Россию свободную на правилах мудрой конституции. При всяком добром намерении, так сказать, падают руки, когда вспомню, что я осужден прожить вторую половину своего века в том порядке вещей, который существовал доселе. Это печально, грустно, ужасно, унизительно.

Н. Тургенев

1

14 января 1836 года граф Бенкендорф известил министра народного просвещения Уварова, что государь разрешил Пушкину издавать трехмесячный журнал.

Началась эпопея «Современника».

Издание журнала стало поводом для нового периода травли. Теперь это была уже не грубая полемика, не доносительная критика, не пасквили. Теперь это было просто глумление.

В конце 1835 года Пушкин, чтобы помочь бедствующему литератору Люценко, устроил издание его вполне бездарного перевода Виландовой поэмы «Вастола». И соответственно на обложке было указано: «Издал А. Пушкин». Этим немедленно воспользовался Сенковский. Для талантливого, умного, злобного Сенковского все средства в борьбе с конкурентами были хороши. Он сделал вид, что принял вирши Люценко за стихи Пушкина. Последовали издевательские похвалы. В январе 1835 года «Библиотека для чтения» сообщала:

«Важное событие! А. С. Пушкин издал новую поэму под названием “Вастола, или желания сердца” Виланда. Мы ее еще не читали и не могли достать, но говорят, что стих ее удивителен. Кто не порадуется новой поэме Пушкина? Истекший год заключился общим восклицанием: “Пушкин воскрес!”»

Через некоторое время гаерство Сенковского по этому поводу возобновилось:

«…Я читал “Вастолу”. Читал и вовсе не сомневаюсь, что это стихи Пушкина… Это его стихи. Удивительные стихи!»

В этой ситуации оживилась и булгаринская группа.

Один из сотрудников «Северной пчелы» сетовал, что

«поэт переменил золотую лиру свою на скрипучее, неумолкающее, труженическое перо журналиста; он отдал даром свою свободу…»

Причем повод для этого был якобы самый неблаговидный – Пушкин, оказывается, желал

«иметь удовольствие высказать несколько горьких упреков своим врагам, т. е. людям, которые были не согласны с ним в литературных мнениях, которые требовали от дремлющего его таланта новых совершеннейших созданий, угрожая в противном случае свести с престола ‹…› его значительность… Может быть, поэт опочил на лаврах слишком рано, и, вместо того чтобы отвечать нам новым поэтическим произведением, он выдаст толстые тяжелые книжки сухого и скучного журнала, наполненного чужими статьями. Вместо звонких, сильных, прекрасных стихов его лучшего времени читаем его вялую, ленивую прозу, его горькие и печальные жалобы. Пожалейте поэта!»

Но хоронили Пушкина не только враги-конкуренты. Литературная смерть его была несомненным фактом для многих современников. Белинский писал чуть ранее:

«“Борис Годунов” был последним великим его подвигом; в третьей части полного собрания его стихотворений замерли звуки его гармонической лиры. Теперь мы не узнаем Пушкина: он умер или, может быть, только обмер на время … По крайней мере, судя по его сказкам, по его поэме “Анджело” и по другим произведениям, обретающимся в “Новоселье” и “Библиотеке для чтения”, мы должны оплакивать горькую, невозвратимую потерю».

Нет, совсем не только враги хоронили Пушкина. В 1836 году дочь Карамзина Софья писала своему брату Андрею о Пушкине,

«которого разбранил ужасно и справедливо Булгарин, как светило, в полдень угасшее. Тяжело сознавать, что какой-то Булгарин, стремясь излить свой яд на Пушкина, не может ничем более уязвить его, как говоря правду!»

Атмосфера вокруг него была такова, что ни один журнал не считал возможным за него вступиться. Возмущенный статьей в «Северной пчеле» князь Одоевский решил ответить и написал резкую статью «О нападениях петербургских журналов на Пушкина». Опубликована она была… в 1864 году. Одоевский сам написал на полях одного экземпляра рукописи:

«Писано незадолго до кончины Пушкина – ни один из журналистов не решился напечатать, боясь Булгарина и Сенковского».

Литератор Дружинин вспоминал потом:

«Переносясь мыслью в отдаленные годы нашего детства, совпадавшие с годами лучшей деятельности Пушкина, мы находим себя в необходимости сказать, что великая часть читателей делила заблуждения критиков – врагов Пушкина. Мы помним дилетантов старого времени, входивших в гостиную с книжкой “Современника” или “Библиотеки для чтения” и говоривших: “исписывается бедный Александр Сергеевич: не даются больше стихи Пушкину!”»

Ужас положения был в том, что публика не желала видеть Пушкина-мыслителя. Она требовала звучных стихов. На него смотрели только как на поэта. Причем поэта романтического.

Пути Пушкина и русского читателя разошлись.

Уже с начала тридцатых годов публика и многие литераторы удивительно быстро теряли представление о том, кто есть Пушкин.

В апреле 1834 года Пушкин писал Погодину:

«Общество Любителей поступило со мною так, что никаким образом я не могу быть с ним в сношении. Оно выбрало меня в свои члены вместе с Булгариным, в то самое время, как он единогласно был забаллотирован в Английском клубе (NВ в Петербурге) как шпион, переметчик и клеветник, в то самое время, как я в ответ на его ругательства принужден был напечатать статью о Видоке… И что же? В то самое время читаю в газете Шаликова: Александр Сергеевич и Фаддей Венедиктович, сии два корифея нашей словесности, удостоены etc., etc. Воля Ваша: это пощечина».

Ни Шаликов, относившийся к Пушкину вполне лояльно, ни «Московское общество любителей российской словесности» не хотели оскорбить поэта. Но они искренне считали, что Пушкин и Булгарин едва ли не в равной степени делают честь отечественной культуре.

Ну а ближайшие друзья? Люди, которые в какой-то мере были осведомлены о его планах и занятиях?

После смерти Пушкина Баратынский писал жене:

«Провел у него (Жуковского) три часа, разбирая ненапечатанные новые стихотворения Пушкина. Есть красоты удивительной, вовсе новых духом и формою. Все последние пьесы его отличаются, чем бы ты думала? Силою и глубиною. Он только что созревал…»

Глубина последних стихов Пушкина поразила Баратынского. Она была для него неожиданной. При жизни друга он искрение не считал его поэтом глубоко думающим.

Читающая публика самых разных уровней противопоставляла Пушкину Бенедиктова. Противопоставление это отличалось масштабом широчайшим. Приказчик в книжной лавке, продавая молодому Фету книжку Бенедиктова, уверял, что «этот почище Пушкина-то будет».

Николай Бестужев, один из тех, о ком Пушкин постоянно думал и чьему возвращению из Сибири как мог старался способствовать, писал в 1836 году:

«Каков Бенедиктов? Откуда он взялся со своим зрелым талантом? У него, к счастью нашей настоящей литературы, мыслей побольше, нежели у Пушкина, а стихи звучат так же».

Никогда, даже в тяжелом 1830 году, во времена самых наглых нападок критики, до такого дело не доходило. Тогда была надежда, тогда зарождался его план, тогда верилось в скорое возвращение декабристов, тогда царь казался благородным и поддающимся убеждениям, тогда Пушкин верил в своих друзей. Теперь ничего этого не было.

Он остался один на один с враждебной наглой стихией. А сил уже было мало. Он устал.

2

В 1830 году, в ответ на очередную выходку Булгарина, оповестившего свет о том, что знаменитый Ганнибал был куплен каким-то шкипером за бутылку рома и, стало быть, родство с ним составляет малую честь, – в ответ на эту выходку Пушкин написал стихотворение «Моя родословная».

Дело было не в Булгарине, которого он высмеял в постскриптуме. Дело было куда серьезнее. В стихах этих он ясно и точно объяснил, как он относится к романовским кондотьерам, новой знати. Реалии, содержавшиеся в «Моей родословной», давали возможность назвать фамилии вельмож, предков которых имел в виду поэт. Здесь он впервые выступил защитником «старых родов», того дворянства, которое строило Россию. Он оскорбил не отдельных царедворцев. Он оскорбил касту. И касту могущественную.

Пушкин знал, что делал. Одним из непременных условий осуществления его государственного плана было отстранение от власти этой «бюрократической аристократии» и замена ее истинной просвещенной аристократией, связанной кровно с русской историей и народом.

В 1835 году он написал «Выздоровление Лукулла». Это было уже не столько выступление во имя принципа, сколько вызов конкретному лицу. Одному из этой романовской знати – Уварову. Одному из столпов деспотии. Министру народного просвещения. Главе русской цензуры.

Уваровская цензура все время преследовала его, и сатира была в значительной степени ответом на эти преследования. Но не только. Это было предупреждение. Пушкин показал, что он готов к борьбе, и борьбе жестокой.

Остроту его пера знали. Его эпиграмм боялись.

Однако, напечатав «Выздоровление Лукулла», Пушкин больше проиграл, чем выиграл.

Если он хотел заниматься политической деятельностью, ему следовало быть готовым к некоторому компромиссу с окружением Николая. Его программа с самого начала предполагала такой компромисс. Но оказалось, что он не может так действовать. Вместо соглашения с тем же Уваровым он смертельно его оскорбил. Сатира завершила изоляцию Пушкина в том кругу, от которого зависела его судьба как политического деятеля.

Он дал формулу бескомпромиссности литератора-политика в одной из статей 1836 года:

«Тот, кто, поторговавшись немного с самим собою, мог спокойно пользоваться щедротами нового правительства, властию, почестями и богатством, предпочел им честную бедность. Уклонившись от палаты пэров, где долго раздавался красноречивый его голос, Шатобриан приходит в книжную лавку с продажной[3] рукописью, но с неподкупной совестью».

Сатира на Уварова была шагом отчаянным. Судьба загоняла Пушкина в угол. Но он был готов защищаться до последнего. Самыми сильными средствами. Средствами, перед которыми сатиры казались игрушкой.

В начале 1836 года он послал – один за другим – три вызова. Каждый из них мог вполне кончиться дуэлью. Это была защита нападением. Он понял, что защитить себя может только сам. Больше рассчитывать было не на кого.

В январе до него дошли слухи, что молодой граф Соллогуб не совсем вежливо разговаривал на балу с Натальей Николаевной. Результатом был вызов.

На робкую попытку Соллогуба объясниться Пушкин ответил так:

«Вы взяли на себя напрасный труд, давая мне объяснение, которого я у Вас не требовал. Вы позволили себе обратиться к моей жене с неприличными замечаниями и хвалились, что наговорили ей дерзостей.

Обстоятельства не позволяют мне отправиться в Тверь раньше конца марта месяца. Прошу меня извинить».

Дуэль не состоялась случайно. Соллогуб был по службе командирован в Тверь. Встретиться они долгое время не могли. Страсти остыли. Противники помирились после того, как Соллогуб написал Наталье Николаевне письмо с обьяснением.

В начале февраля светский знакомый Пушкина Хлюстин в разговоре с ним повторил издевательский пассаж Сенковского по поводу «Вастолы» и посоветовал Пушкину не принимать это близко к сердцу. Результатом был вызов. Потом они объяснились и помирились.

Обмен письмами с Хлюстиным произошел 4 февраля.

5 февраля Пушкин написал письмо князю Репнину.

В черновом виде оно выглядело так:

«Говорят, что князь Репнин позволил себе оскорбительные отзывы. Оскорбленное лицо просит князя Репнина соблаговолить не вмешиваться в дело, которое его не касается. Это обращение продиктовано не чувством страха, или даже осторожности, но единственно чувством расположения и преданности, которое оскорбленное лицо питает к князю Репнину по известным ему причинам».

Подоплекой этого эпизода была все та же сатира на Уварова. Ведь там речь шла о болезни богача Шереметева, во время которой Уваров, его наследник, не дожидаясь смерти больного, повел себя так, как будто тот уже в могиле. А больной взял и выздоровел. Репнин тоже был родственником Шереметева и его наследником, так что сатира – против воли автора – задевала и его.

Помимо личных достоинств, Репнин, не любимый Николаем, был родным братом декабриста Волконского. И, переписывая письмо набело, Пушкин значительно смягчил его, оставляя Репнину возможность объяснения:

«С сожалением вижу себя вынужденным беспокоить Ваше сиятельство; но, как дворянин и отец семейства, я должен блюсти мою честь и то имя, которое оставлю детям.

Я не имею чести быть лично известен Вашему сиятельству. Я не только никогда не оскорблял Вас, но по причинам мне известным, до сих пор питал к Вам искреннее чувство уважения и признательности.

Однако некий г-н Боголюбов повторял оскорбительные для меня отзывы, якобы исходящие от Вас. Прошу Ваше сиятельство не отказать сообщить мне, как я должен поступить.

Лучше нежели кто-либо я знаю расстояние, отделяющее меня от Вас; Вы не только знатный вельможа, но и представитель нашего древнего и подлинного дворянства, к которому и я принадлежу; Вы поймете, надеюсь, без труда настоятельную необходимость, заставившую меня поступить таким образом».

При всей вежливости письмо оставляло князю только два выхода – дезавуировать Боголюбова или воспринять письмо как вызов. Он предпочел первое и написал Пушкину, что никакого Боголюбова не знает и ничего оскорбительного про Пушкина не говорил.

Неверно думать, что, ведя себя как бретёр, Пушкин искал смерти. Нет. Он защищался. И сатирой на Уварова, и тремя вызовами, посланными один за другим, он старался показать, что может быть опасен.

Выбрав дуэль как радикальное средство защиты, он, конечно, пошел по самому простому для себя пути. Для него, человека абсолютной личной храбрости, прекрасного стрелка и фехтовальщика, не раз дравшегося на поединках, дуэль была не страшна.

Над проблемой дуэли в России вообще стоит задуматься. Ибо в разные времена этот способ разрешения конфликтов выполнял разные функции. Так, в первой половине двадцатых годов существовала декабристская концепция дуэли. Среди будущих мятежников были откровенные бретёры, как Лунин, Якубович. Судя по некоторым данным, и Александр Бестужев. Легко выходил на поединок Рылеев.

Идеологом дуэли как политической акции был именно Рылеев. Он был организатором и секундантом классической в этом смысле дуэли декабриста поручика Чернова и отпрыска знатной фамилии Новосильцевых. Условия были жестокими. Оба участника погибли. На похоронах Чернова тайное общество устроило первую в России политическую демонстрацию. За гробом тянулись десятки нанятых обществом карет. Шли единомышленники Чернова. Над его могилой Кюхельбекер пытался читать стихи:

Клянемся честью и Черновым:

Вражда и брань временщикам,

Царей трепещущим рабам,

Тиранам, нас угнесть готовым…

Временщики, трепещущие рабы царей – это были те самые «служилые аристократы», которых Пушкин считал главным злом. К ним принадлежал Уваров.

В молодости Пушкин выходил к барьеру, как только ему казалось, что хоть в малейшей степени затронуто его достоинство. Кроме того, дуэль была развлечением. Острым ощущением. Как карты, как любовь. «Есть упоение в бою…» Теперь дуэль стала для него делом высочайшей серьезности. Едва ли не единственным средством защиты против наступающего на него враждебного мира.

Для декабристов дуэль была средством нападения. А для него – защиты. «Дьявольская разница».

3

Он потерял популярность.

Он потерял надежду на реализацию своего историко-государственного плана. Он потерял веру в друзей.

Он потерял веру в возможность создания прочного дома.

Ему оставалось – понимание и признание в будущем, а в настоящем – самоуважение, т. е. незапятнанная честь. Честь, понимаемая широко. Его честь как подлинного русского дворянина. Его честь как подлинного русского литератора. Его честь как человека долга.

Он много думал об этом в тридцатые годы – о чести и долге. «Береги честь смолоду». Он писал в одной из статей 1836 года:

«Независимость и самоуважение одни могут нас возвысить над мелочами жизни и бурями судьбы».

В том же году он начал перекладывать в стихи эпизод из книги Потоцкого «Рукопись, найденная в Сарагосе».

Альфонс садится на коня;

Ему хозяин держит стремя.

«Сеньор, послушайте меня:

Пускаться в путь теперь не время,

В горах опасно, ночь близка,

Другая вента далека…»

– «Мне путешествие привычно

И днем и ночью – был бы путь, –

Тот отвечает, – неприлично

Бояться мне чего-нибудь.

Я дворянин, – ни чорт, ни воры

Не могут удержать меня,

Когда спешу на службу я».

И дон Альфонс коню дал шпоры,

И едет рысью. Перед ним

Одна идет дорога в горы

Ущельем тесным и глухим.

Вот выезжает он в долину;

Какую ж видит он картину?

Кругом пустыня, дичь и голь,

А в стороне торчит глаголь,

И на глаголе том два тела

Висят. Закаркав, отлетела

Ватага черная ворон,

Лишь только к ним подъехал он.

То были трупы двух гитанов,

Двух славных братьев-атаманов,

Давно повешенных и там

Оставленных в пример ворам.

Дождями небо их мочило,

А солнце знойное сушило,

Пустынный ветер их качал,

Клевать их ворон прилетал.

И шла молва в простом народе,

Что, обрываясь по ночам,

Они до утра на свободе

Гуляли, мстя своим врагам.

Альфонсов конь всхрапел и боком

Прошел их мимо, и потом

Понесся резво, легким скоком,

С своим бесстрашным седоком.

Это отрывок. Вообще многие пушкинские шедевры последних двух лет – отрывки. Факт этот имеет свое объяснение.

В последние годы совершенство пушкинского мышления, гениальный лаконизм и насыщенность его мысли стали таковы, что появился разрыв между этим лаконизмом совершенства и даже теми блестящими средствами выражения, которыми владел Пушкин.

Внутренний сюжет его стихов – мысль – часто выстраивался прежде, чем сюжет внешний. Сюжет внутренний обгонял сюжет внешний. И стихотворение, по видимости оставаясь отрывком, было тем не менее внутренне закончено. Поэтому Пушкин и не дописывал его. Так было с поэмой «На Испанию родную…», так было с переложением из Библии «Когда владыка ассирийский…», так было и со стихами об Альфонсе. Все было сказано. Было создано стихотворение о человеке чести. Дворянине в высшем – внесоциальном – смысле слова. О человеке, для которого понятия чести и долга сливаются. Для которого не убедительны резоны бытового здравомыслия. Никакие силы земные или подземные – не могут заставить его поступиться честью. Не выполнить долг. Он – бесстрашен.

Это и был внутренний сюжет. Внешняя законченность уже роли не играла.

Речь шла о том, что в любых условиях надо выполнять свой долг до конца.

4

В дни своей молодости он с надеждой смотрел на Европу. Там рождались идеи и движения, которые, казалось, должны были вот-вот обновить мир. Там была древняя культура.

В дни его молодости Европа была для него надеждой.

В 1830 году он перечеркнул для себя результаты французской революции. «Их король с зонтиком под мышкой слишком буржуазен». За этой иронической фразой скрывались претензии куда более глубокие. Новая французская литература была чужда ему. На Францию надежд больше не было.

Некогда он с интересом и надеждой смотрел на Англию.

В 1834 году в черновом варианте «Путешествия из Москвы в Петербург» он вложил в уста одного из персонажей – англичанина – такую тираду:

«Вы не видали оттенков подлости, отличающих у нас один класс от другого. Вы не видали раболепного maintien Нижней каморы перед Верхней; джентльменства перед аристократией; купечества перед джентльменством; бедности перед богатством; повиновения перед властию… А нравы наши, conversation criminal, а продажные голоса, а уловки министерства, а тиранство наше с Индиею, а отношения наши со всеми другими народами?..»

В окончательном тексте статьи путешественник говорит:

«Прочтите жалобы английских фабричных работников: волосы станут дыбом от ужаса. Сколько отвратительных истязаний, непонятных мучений! какое холодное варварство с одной стороны, с другой какая страшная бедность! Вы подумаете, что дело идет о строении фараоновых пирамид, о евреях, работающих под бичами египтян. Совсем нет: дело идет о сукнах г-на Смита или об иголках г-на Джаксона. И заметьте, что все это есть не злоупотребления, не преступления, но происходит в строгих пределах закона. Кажется, что нет в мире несчастнее английского работника, но посмотрите, что делается там при изобретении новой машины, избавляющей вдруг от каторжной работы тысяч пять или шесть народу и лишающей их последнего средства к пропитанию…»

Он отвернулся от Англии политической.

Летом 1836 года Пушкин писал в статье «Джон Теннер»:

«С некоторого времен и Ссверо-Американские Штаты обращают на себя в Европе внимание людей наиболее мыслящих. Не политические происшествия тому виною: Америка спокойно совершает свое поприще, доныне безопасная и цветущая, сильная миром, упроченным ей географическим положением, гордая своими учреждениями. Но несколько глубоких умов в недавнее время занялись исследованием нравов и постановлений американских, и их наблюдения возбудили снова вопросы, которые полагали давно уже решенными. Уважение к сему новому народу и его уложению, плоду новейшего просвещения, сильно поколебалось. С изумлением увидели демократию в ее отвратительном цинизме, в ее жестоких предрассудках, в ее нестерпимом тиранстве. Все благородное, бескорыстное, все возвышающее душу человеческую – подавленное неумолимым эгоизмом и страстию к довольству ‹…›; большинство, нагло притесняющее общество; рабство негров посреди образованности и свободы; родословные гонения в народе, не имеющем дворянства; со стороны избирателей алчность и зависть; со стороны управляющих робость и подобострастие; талант, из уважения к равенству, принужденный к добровольному остракизму; богач, надевающий оборванный кафтан, дабы на улице не оскорбить надменной нищеты, им втайне презираемой: такова картина Американских Штатов, недавно выставленная перед нами.

Отношения Штатов к индейским племенам, древним владельцам земли, ныне заселенной европейскими выходцами, подверглись также строгому разбору новых наблюдателей. Явная несправедливость, ябеда и бесчеловечие Американского Конгресса осуждены с негодованием…»

Однако руссоистской идеализации индейцев у Пушкина тоже нет.

«Легкомысленность, невоздержанность, лукавство и жестокость – главные пороки диких американцев».

Он строго рассмотрел и взвесил то, что могло прийти в Россию с Запада, и вывел заключение, что для России это не годится. И не только потому, что Россия не была еще готова к восприятию европейского примера, а потому, что Европа и Америка сами обладали пороками, не уступающими, по его мнению, порокам российским.

В годы молодости Пушкина Вольтер, кумир Европы, был и его кумиром. Он питал к нему уважение и далее.

Но в 1836 году он писал о Вольтере:

«Наперсник государей, идол Европы, первый писатель своего века, предводитель умов и современного мнения, Вольтер и в старости не привлекал уважения к своим сединам: лавры, их покрывающие, были обрызганы грязью. Клевета, преследующая знаменитость, но всегда уничтожающаяся перед лицом истины, вопреки общему закону, для него не исчезала, ибо была всегда правдоподобна. Он не имел самоуважения и не чувствовал необходимости в уважении людей».

Речь шла о репутации писателя-политика. Речь шла о чести.

В этом последнем году он снова следил взглядом свое движение – от первой молодости. Он взвешивал свои мнения и поступки. Он отдавал должное талантам и уму Вольтера и осуждал его как человека безнравственного.

Мера нравственности была для него теперь едва ли не главным в оценках.

Он смотрел на Вольтера не издалека. Он смотрел на него, как на недавнего учителя, примером своим толкнувшего многих па ложный путь.

«Что влекло его в Берлин? Зачем ему было променивать свою независимость на своенравные милости государя, ему чуждого, не имеющего никакого права его к тому принудить?..

К чести Фридерика II скажем, что сам от себя король, вопреки природной своей насмешливости, не стал бы унижать своего старого учителя, не надел бы на первого из французских поэтов шутовского кафтана, не предал бы его на посмеяние света, если бы сам Вольтер не напрашивался на такое жалкое посрамление».

Трудно понять, сколько в этих горчайших строках, продиктованных бессильным негодованием, о Вольтере, а сколько – о себе. Трудно понять, где осуждает он Вольтера, а где – себя, последовавшего примеру учителя.

И здесь Пушкин применяет свой излюбленный прием – вводит деталь, точно указывающую на автобиографичность.

«Мало утешения в том, что меня похоронят в полосатом кафтане…»; «Утешения мало им (детям Пушкина) будет в том, что их папеньку схоронили как шута…»

Это из писем к Наталье Николаевне. К шутовскому камер-юнкерскому мундиру восходит «шутовской кафтан» Вольтера, камергера прусского двора.

«Что из этого заключить? что гений имеет свои слабости, которые утешают посредственность, но печалят благородные сердца, напоминая им о несовершенстве человечества; что настоящее место писателя есть его ученый кабинет…»

Он перечеркивал свои государственные надежды начала тридцатых годов. Свои иллюзии, за которые ему теперь было стыдно. Вместе с Западом, вместе с Вольтером уходила из его жизни еще одна опора.

5

На последней странице «Капитанской дочки» Пушкин поставил дату – 19 октября 1836 года. Четверть века назад был открыт Лицей…

Современное пушкиноведение относит первые черновые наброски планов романа к 1832 году. Таким образом, вся мучительная трансформация исторических и политических взглядов Пушкина в тридцатые годы проходила на фоне идущей подспудно работы над романом.

«Ничтожный герой», рядовой русский дворянин – и ход истории: эта роковая проблематика шла от «Истории села Горюхина» и предисловия к «Повестям Белкина» через «Медного всадника» к горькому финалу «Капитанской дочки».

Автор «Истории» и пересказчик «Повестей» Иван Петрович Белкин – литературный предшественник, исторический потомок и в некотором роде двойник Петра Андреевича Гринева. (Случайно ли так настойчиво варьируется столь значимое для русского XVIII века имя – Петр?) И Белкин, и Гринев из небогатых, но «хороших» дворянских семей. Оба – майорские сыновья. Начальное их воспитание и образование чрезвычайно схожи. Оба на семнадцатом году вступают в армейскую службу. Оба имеют тягу к изящной словесности. Оба – по выходе из службы – пишут исторические сочинения. Это один социально-психологический тип. Но и разница между ними имеется.

Белкин – это русский дворянин, оказавшийся вне активного слоя истории. В службу он вступает сразу после наполеоновских войн. В отставку выходит накануне взрыва 1825 года. Восемь лет прослужил Иван Петрович в егерском полку. И нечего ему рассказать о своей жизни, ибо жил, «переходя из губернии в губернию, из квартиры на квартиру, провождая время с жидами да с маркитантами, играя на ободранных биллиардах и маршируя в грязи». За бытом Белкин не видит ничего кроме быта. Недаром все четыре «Повести» он пересказывает с чужих слов. Неумелым хозяйствованием разорил он свое малое имение и умер от простуды не дожив до тридцати лет, не оставив потомства. На нем пресекся «знаменитый род Белкиных».

Евгений из «Медного всадника» – это и есть разорившийся, но не умерший Белкин, вынужденный переехать в столицу и жить жалованьем. Это тот же типаж – порядочный, скромный, мечтающий о честной независимости, но лишенный каких бы то ни было общественных амбиций. Только страшный внешний катаклизм может толкнуть его на поступок, столь отчаянный, сколь и безнадежный.

В «Капитанской дочке» Пушкин бросает честного, скромного Гринева, которому явно предстоит унылая служба, подобная белкинской, в водоворот исторической катастрофы, проверяет его смертельными обстоятельствами, требующими высоких решений.

Немаловажно, что после целого ряда вариантов фамилии героя, Пушкин останавливается на фамилии Гринев, известной с XVI века и существовавшей в пушкинские времена. Это были те дворяне, на которых держалось государство в тяжкие периоды. Гриневы спасали отечество в Смутное время и за храбрость и верность жалованы были царем Михаилом, в избрании которого участвовали.

Гринев, исторический предок Белкина и Евгения, – не им чета. Он человек бодрого, молодого еще века. Он смел, силен, решителен. И ведет он себя соответственно. Но иссякают чрезвычайные обстоятельства, насильно втянувшие Гринева в действие, – и Гринев уходит с исторической арены. Ни единым словом не обмолвился «издатель», знающий его дальнейшую судьбу, о службе или иной какой-нибудь деятельности Петра Андреевича. Его последний общественный поступок – присутствие на казни Пугачева. Момент, когда окровавленная голова великого мятежника оказалась в руке палача, – есть и момент ухода Гринева в исторический тупик. Каков результат жизненных усилий смелого и благородного Гринева и самоотверженной Маши Мироновой?

«Потомство их благоденствует в Симбирской губернии. – В тридцати верстах от *** находится село, принадлежащее десятерым помещикам».

В начале петровских реформ тридцать девять «исторических» Гриневых владели каждый собственным имением. Через сотню с лишним лет одним имением владеют десять «пушкинских» Гриневых.

«…В течение времени родовые владения Белкиных раздробились и пришли в упадок», – сказано в «Истории села Горюхина».

В конце жизни Пушкин взглянул на свою эпоху издалека. И на подступах к ней увидел очередной этап исторической драмы, разворачивавшейся с петровских времен, – самоустранение честных, бескорыстных Гриневых, отдававших Россию на разграбление кондотьерам деспотизма.

Внуки Гриневых, Белкины и Евгении – тот социальный слой, к которому и он, Пушкин, принадлежал. «Хорошее» дворянство, вытесненное из истории. То дворянство, которое он, Пушкин, в начале тридцатых годов надеялся разбудить, просветить, объединить для противостояния деспотизму…

Горький финал «Капитанской дочки» – эпитафия этим надеждам.

Трезво и безжалостно подводил он итоги.

В январе 1837 года, за десять дней до смерти, Пушкин конспектировал книгу Крашенинникова «Описание земли Камчатки». Он собирался, очевидно, написать статью о Камчатке – для «Современника». Статью он не успел написать. Но и конспекты Пушкина всегда столь выразительны и осмысленны, что мысль ненаписанной статьи совершенно ясна.

Это должна была быть статья о безнравственности царизма. Царская империя строилась средствами, которые Пушкин в 1837 году принять не мог.

6

В начале января 1837 года – последнего месяца его жизни Пушкин снова писал о Вольтере. Он сочинил историю о том, как один из потомков Жанны д’Арк вызвал на дуэль Вольтера за издевательскую поэму «Орлеанская девственница». Вольтер якобы ответил:

«Могу вас уверить, что никаким образом не участвовал в составлении глупой рифмованной хроники… о которой изволите мне писать. Европа наводнена печатными глупостями, которые публика великодушно приписывает мне… Жалею, что я не посвятил слабого своего таланта на прославление божиих чудес, вместо того, чтобы трудиться для удовольствия публики – бессмысленной и неблагодарной».

Он снова писал о Вольтере и о себе. И о себе больше, чем о Вольтере.

Пародийная богохульная «Орлеанская девственница» была одним из образцов пушкинской пародийной богохульной «Гавриилиады».

Когда в 1828 году список «Гавриилиады» попал в руки властям и началось следствие, Пушкин, – так же, как и Вольтер в «Последнем из свойственников», – отрекся от своего сочинения. Он писал Вяземскому:

«До правительства дошла наконец Гавриилиада; приписывают ее мне».

Фраза из «письма Вольтера» – «Европа наводнена печатными глупостями, которые публика великодушно приписывает мне» – почти текстуально напоминает жалобы Пушкина по поводу «Гавриилиады» и вообще приписываемых ему неприличных сочинений.

В 1834 году он записал в «Дневнике»:

«Я вообразил, что дело идет о скверных стихах, исполненных отвратительного похабства и которые публика благосклонно и милостиво приписывала мне».

Он писал еще в 1825 году:

«Всякое слово вольное, всякое сочинение возмутительное приписывается мне…»

Теперь, в конце жизни, он с горечью и сарказмом писал об этом бедствии, обвиняя в нем себя самого.

Последняя фраза «письма Вольтера» – о «публике бессмысленной и неблагодарной» – тоже фактически автоцитата. Оба эти эпитета определяют ту же публику в стихотворении «Поэт и толпа».

Он писал о себе.

«Последний из свойственников» заканчивается заметками вымышленного английского журналиста, в которых – помимо всего прочего – «Орлеанская девственница» сравнивалась с поэмой – на тот же сюжет – Соути:

«Поэма лауреата не стоит конечно поэмы Вольтера в отношении силы вымысла, но творение Соути есть подвиг честного человека и плод благородного восторга. Заметим, что Вольтер, окруженный во Франции врагами и завистниками, на каждом своем шагу подвергавшийся самым ядовитым порицаниям, почти не нашел обвинителей, когда явилась его преступная поэма».

«Подвиг Честного человека» – опять-таки автоцитата. Так Пушкин говорил об «Истории» Карамзина.

А последняя фраза очень точно определяет не только обстановку вокруг Вольтера и его поэмы во Франции, но и обстановку вокруг Пушкина и «Гавриилиады» в России начала двадцатых годов. Врагов и клеветников у него тоже было немало, но «Гавриилиада» не подверглась порицаниям. Ф. Ф. Вигель писал, что в то время

«не только молодежь, но и пожилые люди, не понимая ни Спинозы, ни Ламетри, ни Вольтера, щеголяли вольнодумством. Не только в столице, но даже в провинции, в Пензе или Курске раздавались хулы на бога, эпиграммы на богородицу».

Пушкин писал о себе. Шла переоценка ценностей.

Но, как и всегда у него, смысл «Последнего из свойственников» не исчерпывается одним толкованием.

Вольтер был его коллегой-историком. Он тоже напитал историю Петра Великого. «Орлеанская девственница» была поэмой, сочиненной на историческом материале. И в январе 1837 года Пушкин объяснял миру, что история не должна быть игрушкой изобретательного ума. Что в исторических сочинениях важна правда. «Подвигом честного человека» он называл поэму Соути, а не талантливое искажение этой правды, как у Вольтера.

За две недели до смерти Пушкин думал о необходимости серьезности и правдивости в сочинениях исторических.

И есть в «Последнем из свойственников» еще один мотив, который нельзя не заметить, – клевета и дуэль для ее пресечения…

7

Денежные дела его зашли окончательно в тупик. Получив в 1835 году ссуду в 30 000 рублей, он отдал половину своих долгов. К концу года у него оставалось около 28 000 частного долга, не считая 20 000 первой ссуды. Но ссуда вторая была ему выдана в счет жалования. Следовательно, в тридцать шестом году жалования он не получал.

Оставались доходы от имения, гонорары и предполагаемые доходы от «Современника».

Доходы от имения он перевел на брата и сестру. Деньги это были ничтожные, а хлопоты хозяйственные отнимали массу времени и сил. И ему все равно приходилось платить долги Льва Сергеевича.

Поскольку у него был теперь свой журнал, то печатать собственные произведения у других издателей было неудобно. Он напечатал в «Современнике» «Капитанскую дочку», «Путешествие в Арзрум» и многое другое. Таким образом гонорары прекратились.

А надежда на «Современник»?

За 1836 год «Современник» принес Пушкину 9000 рублей убытка. Повторялась ситуация «Истории Пугачева».

Первый и второй тома «Современника» вышли тиражом 2400 экземпляров. Третий – тиражом 1200 экземпляров. Четвертый – 900 экземпляров. Да и тот не разошелся. Интерес публики к журналу падал с каждым днем.

Казалось бы – странно. Ведь в «Современнике» печатались, кроме Пушкина, Гоголь, Вяземский, Жуковский, Языков, Баратынский, Тютчев.

Но не их сочинения определяли главное направление журнала. Пушкин в последний раз попытался осуществить свою мечту об издании историко-политическом. Издании, которое просвещало бы Россию в соответствии с его планом. Он старался печатать материалы по русской истории, материалы, анализирующие европейские события. В «Современнике» был напечатан «Джон Теннер». В «Современнике» печатались военно-исторические статьи Дениса Давыдова. К сотрудничеству в «Современнике» настойчиво привлекал Пушкин известного военного историка Сухорукова. В первом номере журнала появилась статья П. Б. Козловского «Разбор парижского математического ежегодника». В статье говорилось:

«Наука должна быть достоянием не только высших, но и низших слоев населения. Только тогда возможно процветание науки».

Речь шла о просвещении, необходимой предпосылке переустройства России.

Пушкин старался обеспечить сотрудничество именно людей ученых.

Софья Карамзина писала брату Андрею:

«Вышел второй номер “Современника”. Говорят, что он бледен…»

В отличие от «Библиотеки для чтения», имевшей тираж 5000 экземпляров, «Современник» не старался развлекать публику. Он был совершенно серьезен. Публике эта высокая серьезность, эта историко-политическая проповедь оказалась не нужна.

Первой попыткой реализации великого плана была «История Пугачева». Последней такой попыткой было издание «Современника».

С «Истории Пугачева» началась финансовая катастрофа Пушкина. «Современником» она завершилась.

В 1836 году Пушкин не имел вообще никаких доходов. Убытки, которые он понес на издании «Современника», сделали его материальное положение безнадежным.

Он жил в долг, не имея никакой надежды с долгами когда-либо расплатиться. 20 октября он писал отцу:

«Лев поступил на службу и просит у меня денег; но я не в состоянии содержать всех; я сам в очень расстроенных обстоятельствах, обременен многочисленной семьей, содержу ее своим трудом и не смею заглядывать в будущее».

«Не смею заглядывать в будущее»… Жить было не на что в буквальном смысле. Он закладывал вещи. Ростовщику Шишкину он заложил лоханку, рукомойник, кофейник, шесть десертных ложек, двенадцать столовых ложек, одиннадцать вилок, двенадцать позолоченных десертных ложек, двенадцать ножей таких же, двенадцать вилок таких же, двенадцать чайных позолоченных ложек, три позолоченные ложки для соли, четыре десертные серебряные ложки, четыре вилки, четыре ножа, три ложки чайные серебряные, одну серебряную солонку, один серебряный соусник, часы брегетовские…

Он закладывал посуду и часы. И на это жил. Потом стал закладывать вещи, предоставленные ему для этого Соболевским. Ложка суповая, ложка рыбная, четыре соусные ложки, двадцать шесть хлебальных ложек, самовар в футляре, ситечко, сахарница… Вещи Соболевского, отданные ростовщику.

Так он жил в конце 1836 года.

Он пытался работать над «Петром». Готовил к переизданию «Историю Пугачева», хотя переиздавать ее было не на что – не было денег, а на доход от этого издания он больше не рассчитывал.

Но вряд ли труды его были успешны. Он осознавал тупик, в который завела его логика деятельности. Он писал отцу в том же октябрьском письме:

«Здесь я ничего не делаю, а только исхожу желчью».

Около Натальи Николаевны давно уже появился Дантес.

8

Он писал в 1836 году:

Напрасно я бегу к сионским высотам,

Грех алчный гонится за мною по пятам…

Так, ноздри пыльные уткнув в песок сыпучий,

Голодный лев следит оленя бег пахучий.

Этот «алчный грех» не надо отождествлять с событиями внешними – с преследованиями цензуры, полицейской слежкой, нуждой. О таких – внешних – вещах Пушкин писал иначе. Страшное это четверостишие говорит о муках внутренних, муках душевных. Оно говорит о том тупике, который он осознал в страшные месяцы второй половины 1836 года.

Это осознание завершилось в августе.

5 июля он написал стихотворение «Из Пиндемонти». Это не перевод и не переложение. Это совершенно оригинальное стихотворение. Ссылка на итальянского поэта сделана для цензуры.

Не дорого ценю я громкие права,

От коих не одна кружится голова.

Я не ропщу о том, что отказали боги

Мне в сладкой участи оспоривать налоги

Или мешать царям друг с другом воевать;

И мало горя мне, свободно ли печать

Морочит олухов, иль чуткая цензура

В журнальных замыслах стесняет балагура.

Все это, видите ль, слова, слова, слова.

Иные, лучшие мне дороги права;

Иная, лучшая потребна мне свобода:

Зависеть от царя, зависеть от народа –

Не все ли нам равно? Бог с ними.

Никому

Отчета не давать, себе лишь самому

Служить и угождать; для власти, для ливреи

Не гнуть ни совести, ни помыслов, ни шеи;

По прихоти своей скитаться здесь и там,

Дивясь божественным природы красотам,

И пред созданьями искусств и вдохновенья

Трепеща радостно в восторгах умиленья,

Вот счастье! вот права…

Это отказ от своих государственных замыслов. От своего плана. «…Для власти, для ливреи Не гнуть ни совести, ни помыслов…» Ливрея здесь – отнюдь не камер-юнкерский мундир, которого Пушкин не домогался и ради которого помыслов не гнул. Тем более не было связано камер-юнкерство с властью. Нет, речь тут идет о прежних мечтах, мечтах 1831 года, с которых все началось. Мечтах о положении историографа-советчика, человека, направляющего действия императора. Ливрея – мундир официального историографа, власть – влияние мудреца на властителя.

А позитивная, так сказать, декларация

По прихоти своей скитаться здесь и там,

Дивясь божественным природы красотам… –

это программа ухода – вспомним «Странника», – ухода от деятельности, направленной на внешний мир. Это программа «юноши, читающего книгу». Мотив ухода нарастал.

22 июля были написаны «Отцы пустынники».

Владыко дней моих! дух праздности унылой,

Любоначалия, змеи сокрытой сей,

И празднословия не дай душе моей.

Но дай мне зреть мои, о боже, прегрешенья,

Да брат мой от меня не примет осужденья,

И дух смирения, терпения, любви

И целомудрия мне в сердце оживи.

Любоначалие – властолюбие. От властолюбия, празднословия, обличения он старался отделиться. Так он трактовал свою деятельность.

Мотив ухода от деятельности перерастал в мотив ухода из жизни.

14 августа он написал «Когда за городом, задумчив, я брожу…»

Но как же любо мне

Осеннею порой, в вечерней тишине,

В деревне посещать кладбище родовое,

Где дремлют мертвые в торжественном покое.

Там неукрашенным могилам есть простор;

К ним ночью темною не лезет бледный вор;

Близ камней вековых, покрытых желтым мохом,

Проходит селянин с молитвой и со вздохом;

На месте праздных урн и мелких пирамид,

Безносых гениев, растрепанных харит

Стоит широко дуб над важными гробами,

Колеблясь и шумя…

21 августа он написал «Памятник».

В «Памятнике» он говорит о себе только как о поэте. Только поэтические труды ставит он себе в вечную заслугу. От себя как мыслителя политического, как деятеля государственного он отвернулся. Ибо все изменило ему, кроме поэзии.

С тоской смотрел он вокруг.

19 октября 1836 года он писал Чаадаеву:

«Я далеко не восторгаюсь всем, что вижу вокруг себя; как литератора – меня раздражают, как человек с предрассудками – я оскорблен ‹…› Действительно, нужно сознаться, что наша общественная жизнь – грустная вещь. Что это отсутствие общественного мнения, это равнодушие ко всякому долгу, справедливости и истине, это циничное презрение к человеческой мысли и достоинству – поистине могут привести в отчаяние».

Но все было не просто. В том же письме писал он о грандиозности русской истории и преданности своей этой истории, истории его предков. Более того, он и в настоящем России старался увидеть черты обнадеживающие.

Совершенное отчаяние было для него невозможно.

Он отрекался в стихах от своей деятельности. И продолжал ее. Не столь интенсивно, как прежде, но продолжал.

В отличие от русского общества он не забывал свой долг.

Понимая безнадежность борьбы, он боролся до конца.

А давление враждебного мира становилось нестерпимым.

Подходили ноябрьские дни 1836 года. Начиналось физическое разрешение той духовной драмы, которая разыгрывалась с 1831 года.

9

В литературе он победил. Он победил императора с его армией и флотом. Он победил Бенкендорфа с его агентами. Он победил Булгарина с его могучей пошлостью. Он победил недоверие и непонимание друзей. Он победил свой «слепой и буйный век».

Он все это понимал. Свидетельством тому – «Памятник».

Для нас он – абсолютный победитель.

А для него самого?

Перед ним лежала Россия, ввергнутая в темноту и страдание. И уязвленная этим страданием душа его не знала покоя.

Ему не довольно было грядущей славы в веках. Ему необходимо было помочь этой несчастной стране немедленно. Он стал политиком, историком, проповедником.

Что произошло в уме и душе его за те шесть лет, что жил он новой жизнью? За те шесть лет, что вел он жизнь человека семейного и не только уже поэта, но историка и государственного мыслителя?

Заговор, на который уповали друзья его молодости, он отверг, как благородное заблуждение, не соотнесенное с реальным движением вещей и способное принести России только вред, ожесточая власть и увлекая молодые умы на путь несбыточных мечтаний.

Народное возмущение, справедливое по силе тягот и притеснений, он рассмотрел, взвесил и осудил как бессмысленное в своей неразборчивой жестокости, как бессмысленное в своем конечном бессилии и неумении победить.

Он поверил было в молодого царя – решительного, полного сил, даже с некоторой замашкой благородства, которое должно было в нем развить. Он поверил, что можно разумными советами и примерами направить царя на разумный путь и сделать его орудием просвещения и форм. Он поверил было, что из молодого дивизионного генерала может вырасти государь под стать Петру. Но царь оказался заурядным деспотом с повадками развратника.

Он поверил, что царь смягчился сердцем и вернет его друзей, без которых трудно было направлять Россию на путь просвещения и разумной свободы. Несколько раз надежда эта пропадала и снова появлялась в нем. Но царь оказался бессмысленно злопамятен, и благороднейшие умы страны были обречены на бездействие.

Он убедил себя, что если представить России идеал правителя и правления, то пораженное общество задумается над пороками своими и своих властителей. Но, рассмотрев как беспристрастный и глубокий историк характер и поступки Петра Великого, он не увидел в нем убеждающего примера, найти который надеялся. Он три года неустанно трудился – долги росли, заботы умножались – и, представив себе, наконец, создание свое в деталях, подробностях и общем смысле, он понял, что готов создать правдивую и важную по мыслям историю удивительного царствования, но предложить его России как непобедимый пример он не может. Да и то, что может он рассказать публике, не пропустит цензура.

В дни своей молодости он с надеждой смотрел на Европу. Европейские революции не только волновали кровь, они указывали путь к свободе. Но теперь, зрелым умом оценив происходящее, он сказал себе, что европейские движения чужды ему и для России непригодны.

Ему не удалось совершить задуманное. Он не смог указать России путь к просвещению и разумному счастливому устройству.

За шесть лет трудов и размышлений друзья перестали понимать его, публика перестала в него верить.

Когда он был уже мертв, Вяземский написал:

«Пушкин не был понят при жизни не только равнодушными к нему людьми, но и его друзьями. Признаюсь и прошу в том прощения у его памяти…»

Он погиб не просто в борьбе с самодержавием и «светской чернью».

Он погиб в борьбе с русской историей, ход которой он пытался изменить.

Пушкин, Гоголь, Достоевский, Толстой…

Он был первым в этом ряду подвижников.

1973

Часть вторая. Действующие лица

Пасынок империи

Едкий и проницательный Ермолов, будучи в отставке, говорил о кадровой политике Николая I, что, назначая кого-либо на ответственный пост, император неизменно ошибался, ни единого раза не сделал точного выбора. В этом не совсем справедливом пассаже тем не менее есть смысл, далеко выводящий за пределы взаимоотношений императора и опального, обиженного генерала.

Проблема селекции кадров, выдвижения или же, наоборот, отстранения людей от государственной деятельности была одной из самых драматических проблем имперской власти, мощно влиявшей на ее судьбу.

В этом отношении особенно характерны два царствования – Николая I и Николая II, во время которых, собственно, судьба империи и решилась. Хотя началась эта «кадровая драма» в последнее десятилетие александровского царствования.

Драма последнего императора была подготовлена царствованием его прадеда, роковые ошибки которого никому уже было не под силу исправить.

В марте 1861 года, в начале Великих реформ, породивших и великие надежды, великий князь Константин Николаевич, один из главных деятелей реформ, сказал только что назначенному министру внутренних дел Петру Валуеву:

«Мы 30 лет ошибались и думаем, что можем довольствоваться тем, что наконец благоизволили заметить ошибки, но не хотим допустить их неизбежных последствий. ‹…› Эти 30 лет мы будем не раз поминать».

Это говорил любимый сын покойного императора о царствовании своего отца…

Одна из тяжких ошибок и Александра I, и Николая I заключалась в последовательном отталкивании тех, кто, обладая недюжинными талантами, искренне хотел служить государству, не поступаясь при этом ни честью, ни своим мировидением.

Проблема взаимоотношений имперской власти с лучшими людьми России подлежит специальному изучению, ибо она никогда не теряла своей актуальности. Здесь же я предлагаю один выразительный пример этих взаимоотношений.

Спартанскою душой пленяя нас,

Воспитанный суровою Минервой,

Пускай опять Вольховский сядет первый.

Когда Пушкина, написавшего эти строки, четыре года как не было в живых, в начале марта 1841 года, сорокатрехлетний лицеист Владимир Вольховский умирал в своем маленьком имении в Харьковской губернии…

За три года до этого, накануне своей отставки, боевой генерал, участник бесчисленных сражений, предчувствуя скорую смерть, хотя, казалось бы, ничто ее не предвещало, писал в завещании:

«Предаю себя памяти родных и друзей моих, от сердца благодарю за дружбу и любовь их. Имевши счастие большею частию встречать справедливость и благоволение от всех, с коими я имел близкие сношения, – от сердца прощаю немногим, враждовавшим мне, испрашиваю для себя снисхождение тех, коих чем-либо оскорбил.

Благодарю лучшего друга моего, жену мою за нежную любовь ея, столь услаждавшую все время совместной нашей жизни. Да благословит ее Всемогущий возможным на земле счастием и утешит благополучием всех близких ея доброму сердцу, и особенно преуспеянием в добре детей наших, которых благословляю и предаю благости Божией. Благодарю любезное мое Отечество и великих Венценосцев Александра и Николая, доставивших мне образование и слишком щедро наградивших посильные труды мои для службы их. Благодарю Провидение, одарившее меня столькими благами и предохранившее от многих зол, которым по неблагоразумию своему и обыкновенному ходу вещей я мог бы подвергнуться. Поручаю себя строгости Божией и за пределами земного существования нашего, да простятся мне все прегрешения, волею или неволею сделанные, дурные и суетные помыслы, столь часто волновавшие слабое сердце, и да восхвалит душа моя до последней минуты всесвятое имя Божие!»

Отставной директор Лицея Егор Антонович Энгельгардт – лицеисту капитану I ранга Матюшкину от 14 апреля 1841 года:

«Вчера получил я известие о смерти Вольховского – после 8-дневной болезни. После выхода в отставку он жил в деревне жены своей, пытался заниматься хозяйством, да не по сердцу занятие это мелочное, единообразное. Он скучал и назад тому около месяца еще писал мне, что хочет пуститься служить по дворянским выборам, а так, если Бог благословит, то и вступить опять в государственную службу. ‹…› Вместо этого – гроб. Жаль Суворчика, он был бы полезный человек государству. Бедная жена с двумя детками!»

Последними словами Вольховского были:

«Мы будем счастливы, мы достигли своего назначения, – как тебе, Господи, угодно, так и будет, я не ропщу».

А ему было за что роптать на судьбу и на «великого Венценосца» Николая, по прихоти которого он, предназначенный для больших и славных дел, умирал в расцвете сил и военного опыта в опале и безвестности…

А как замечательно все начиналось!

Один из шести детей скромного гусарского штаб-офицера, он получил добротное первоначальное образование в московском университетском пансионе, из которого в свое время вышли такие знаменитости, как Жуковский и Озеров, а на тринадцатом году принят был в Императорский Царскосельский Лицей.

Лицеист Илличевский – своему другу Фуссу:

«Это портрет Вольховского, одного из лучших наших учеников, прилежного, скромного, словом, великих достоинств и великой надежды».

«Великой надежды…» Да, уже с самых ранних лет Владимир Вольховский готовил себя к великой будущности. Он знал, что будет военным. Его идеалом был Суворов. И в Лицее его прозвали Суворочкой или Суворчиком. Он спал четыре часа в сутки, остальное время посвящая разного рода полезным занятиям, обливался по утрам холодной водой, усердно занимался гимнастикой, а заучивая уроки, держал на плечах два тяжеленных лексикона для физического упражнения. Чтобы выработать чистоту дикции, необходимую строевому офицеру, он, по примеру Демосфена, декламировал на берегах царскосельских прудов, набрав в рот мелких камней. Он отрабатывал кавалерийскую посадку, даже сидя на стуле во время занятий. Соученики, не склонные к такой самоотверженности, хотя и называли его уважительно «спартанцем», но посмеивались над его стоицизмом.

Из лицейской «национальной песни»:

Покровительством Минервы

Пусть Вольховский будет первый,

Мы ж нули, мы нули,

Ай-люли, люли, люли!

Скорее всего, этот куплет сочинил Пушкин, который потом – в 1825 году – использовал эти строки в черновике «19 октября»…

Царскосельский лицей был удивительным миром – непроизвольно получилось так, что состав его воспитанников представил весь спектр русского общества – разумеется, дворянского его слоя.

Лицей был задуман великим и трагически неудачливым реформатором Сперанским как прорыв в будущее – из него должны были выйти деятели новой России, о которой мечтал Сперанский и которую хотел создать своими реформами. Это должны были быть люди бескорыстного служения Отечеству, европейски образованные, исповедующие самые передовые европейские идеи… Реформаторская деятельность Сперанского закончилась через несколько месяцев после открытия Лицея опалой и ссылкой. И его судьба стала прообразом судьбы тех нескольких воспитанников Лицея, кто совершенно всерьез воспринял жизненное кредо Сперанского – вне зависимости от той профессии, того пути, который они себе выбрали.

Наиболее яркими и явными примерами были Пушкин, Пущин и Вольховский…

Идея предназначения постоянно витала над Лицеем. Во всяком случае, над головами многих его воспитанников. Горчаков знал, что он будет дипломатом, Матюшкин мечтал стать моряком, Дельвиг подозревал, что будет литератором… Но была еще идея призванности: Пушкин, Кюхельбекер и Вольховский.

Для Вольховского военная служба мыслилась не просто карьерой, не просто профессией, но – миссией. И он готовил себя к ней как к миссии…

Лицейские же профессора и воспитатели восхищались Вольховским.

Гувернер Чириков:

«Владимир Вольховский: благоразумен, кроток, весьма терпелив, благороден в поступках, вежлив, опрятен, рачителен к своей обязанности во всех отношениях и крайне любит учение».

Профессор географии и истории Кайданов:

«Дарований прекрасных и наиболее имеет склонность к наукам, требующим размышления; прилежания примерного и успехов прекрасных. Поведения кроткого и благороднейшего».

«Поведения благороднейшего». Запомним это.

По окончании Лицея на торжественном акте 9 июня 1817 года ему вручен был похвальный лист:

«Примерное благонравие, прилежание и отличные успехи по всем частям наук, которые оказывали вы во время шестилетнего пребывания в Императорском Лицее, сделали вас достойным получения первой золотой медали, которая и дана вам с Высочайшего Его Величества утверждения. Да будет вам сей первый знак отличия, который получаете вы при вступлении вашем в общество граждан, знаком, что достоинство всегда признается и награду свою получает, да послужит он вам всегдашним поощрением к ревностному исполнению обязанностей ваших к Государю и Отечеству».

Редко кто выходил из стен любого учебного заведения столь готовым внутренне к служению государству, как Владимир Вольховский, выпущенный из Лицея прапорщиком в Генеральный штаб Гвардейского корпуса… Он готов был служить верой и правдой, не щадя жизни и не кривя душой. Он верил, что слова напутствия: «Достоинство всегда признается и награду свою получает» – не пустой звук. И верил он в это долго…

Карьера пошла – 30 августа 1818 года Вольховский произведен в подпоручики, через год – «за отличия по службе» – в поручики.

Директор Лицея Энгельгардт – бывшему лицеисту Матюшкину 9 февраля 1821 года:

«От Вольховского получил я донесение из Бухарской степи на берегу Сыр-Дарьи, 900 верст за Оренбургом; по сие время путешествие их довольно счастливо – набегов и нападений от горцев не имели, а Вольховский сидит на верблюде и командует авангардом».

Империя двигалась на Юг и Восток. Старая петровская мечта – расширить границы России до Индии – не умирала.

Хрупкому на вид юноше-лицеисту, со стальным характером и ясным математическим умом, выросшему в уютных зеленых царскосельских парках, под крылом европейцев Куницына, Галина, Будри, Кайданова, видевшему Сперанского, Жуковского, Вяземского, Чаадаева, дружившему с Пушкиным и Дельвигом, суждено было стать солдатом империи, прорубавшим окно отнюдь не в Европу, а в самые глубины азиатских пустынь и кавказских гор… Товарищ Вольховского по Бухарской экспедиции писал:

«Тридцать шесть дней идем беспрерывно степью, видим одно небо, видим киргизов, верблюдов, 36 дней одно и то же. ‹…› Мы встаем с зарею. ‹…› Раздается барабанный бой – раздались крики верблюдов: их вьючат. Вообразите 300 верблюдов среди поля; кибитки уже сложены. ‹…› киргизы в ужасных малахаях ворочают тяжести. Мы все на конях. Наконец верблюды навьючены, и мы едем, впереди казаки, потом пехота, артиллерия, верблюды, телеги. ‹…› Все тянется по необозримой степи».

Из формуляра:

«Генерального гвардейского штаба капитан Вольховский 1824 года в январе командирован в отдельный Оренбургский корпус, и всемилостивейше пожаловано на путевые издержки 200 червонцев, где с 24 февраля по 29 марта состоял при военной экспедиции в киргиз-кайсацкую степь и был при разбитии и преследовании мятежников».

В 1825 году – в октябре-декабре – командировка на Аральское и Каспийское моря для военно-топографического обозрения края. Снова пустыни, степи, ледяные зимние ветры, тридцатиградусный мороз…

А в России – смерть Александра I, междуцарствие, мятеж на Сенатской площади.

По возвращении в родные пределы Вольховского уже ждал фельдъегерь, чтобы срочно доставить в Петербург – в следственную комиссию. Показания Вольховского следственной комиссии:

«Летом 1818 года предложено было мне вступить в Союз Благоденствия, общество, имевшее целию благотворение и нравственное усовершенствование членов, с условием ничего не делать противного правительству. ‹…› Цель Союза, сколько она мне была открытою, я действительно нашел не противузаконною ни делом, ни намерением, но с другой стороны вскоре я увидел, что общество сие вовсе бездеятельно и нимало не соответствовало пышно возвещаемому назначению своему, почему участие мое в оном стало постепенно ослабевать, а с 1820 года совершенно прекратилось. В 1821 году, по возвращении моем из похода в Бухарию, мне сказывали, что и весь союз разрушился. После чего как об оном, так и об каком другом тайном обществе я уже ни от кого не слыхал».

Но следствие уже знало, что Вольховский сохранял связи с Северным обществом и участвовал в совещании 1823 года, на котором решено было ввести в России конституцию и выбрана Дума – Трубецкой, Никита Муравьев, Оболенский… Он был своим среди будущих мятежников.

Однако в это время – летом 1826 года – власти решили не расширять список осужденных, и Вольховский был возвращен на службу. При этом ему пришлось пройти дьявольское испытание, из тех, которые так любил «великий Венценосец» Николай, – он был командирован присутствовать при казни пятерых…

Несмотря на видимо благополучный исход, участие в тайных обществах стало в судьбе Вольховского той бомбой, фитиль которой тлел и тлел и которая не могла не взорваться. Генерал Сухтелен – генералу Паскевичу от 7 сентября 1826 года, в Кавказский корпус:

«Позвольте вам рекомендовать г. Вольховского как лучшего офицера Генерального штаба, я думаю, что он достоин Вашего доверия. Он имел несчастье быть названным в фатальном деле заговора, хотя ни в чем лично не был замешан, но тем не менее это ему повредило. Радуюсь за него, что он, служа под Вашим начальством, будет иметь счастливую возможность вполне восстановить свое служебное положение».

Из формуляра:

«С 1 сентября 1826 года назначен состоять при генерал-адъютанте Паскевиче, под начальством коего находился с 22 октября по 1 ноября в экспедиции за Араксом, при преследовании неприятеля. С 12 мая по 8 июня в походе к монастырю Эчмиадзину и при переходе через горы Акзибиок и Безобдал. С 15 по 28 июня в походе от Эчмиадзина к городу Нахичевану, 29 июня при рекогносцировке крепости Аббас-Аббада».

Не было в турецкой войне сколько-нибудь значительной операции, в которой не участвовал бы капитан Генерального штаба Вольховский. Пушкин – «Путешествие в Арзрум»:

«Здесь увидел я нашего Вольховского, запыленного с ног до головы, обросшего бородою, изнуренного заботами. Он нашел, однако, время побеседовать со мною, как старый товарищ. Здесь увидел я и Михаила Пущина, раненного в прошлом году. – Многие из старых моих приятелей окружили меня. Как они переменились! как быстро уходит время!»

Вольховский сражался бок о бок с генералом Бурцевым, который когда-то принял его в тайное общество…

Из формуляра:

«С 2 декабря 1827 года по 3 февраля 1828 года в командировке к персидскому шаху в город Тегеран для препровождения оттуда 10 000 000 рублей серебром контрибуции. За отличие в сем поручении произведен в полковники и того же года 13 мая назначен обер-квартирмейстером Отдельного Кавказского корпуса».

Энгельгардт – Матюшкину от 18 ноября 1829 года:

«С Вольховским было повезло: Анна с бриллиантами, шпага за храбрость, полковник, Владимир 3-й степени, Георгий 4-й и обер-квартирмейстер Отдельного Кавказского корпуса; но все эти почести стоили ему здоровья».

В начале мая 1830 года, будучи в отпуске в Москве, Вольховский еще раз доказал свое благородство, снарядив отъезжающую в Сибирь жену декабриста Розена, сестру своего лицейского друга Малиновского.

Это не прошло мимо внимания секретного надзора…

Затем была война в Польше.

Из формуляра:

«1831 года февраля 7 полковник Вольховский находился в генеральном сражении при корчме Вавер, где получил контузию в колено левой ноги, февраля 8 в сражении с мятежниками правого фланга у Кавензина, 13 – в генеральном сражении и поражении мятежников под Прагою на Гротовских полях, где под ним убита лошадь».

Вольховский – Энгельгардту:

«Я здоров и цел, 7-го сего месяца сертук мой имел честь быть простреленным, а 13-го ядром убило подо мною лошадь вблизи генерала Толя. Его адъютанты помогли мне вытащиться из-под моего коня. Всем нашим лицейским братский привет».

Это была удивительная особенность нашей истории – русские либералы (а Вольховский, безусловно, был таковым) обладали последовательно имперским сознанием и строили импению со рвением и упорством…

Энгельгардт – Вольховскому от 8 июня 1831 года:

«Поздравляю Ваше Превосходительство от всей души! И справедливо, чтобы первая золотая медаль лицея была бы первым Превосходительством. Спасибо тебе, спасибо начальникам. Не лишнее бы было, если б ты мне для лицейского моего архива доставил маленькое сведенье ‹…› мне весьма бы хотелось знать, за какое дело ты произведен».

Из формуляра:

«За отличие в сражении на Гроховских полях и поражении мятежников пожалован в генерал-майоры и орденом Св. Станислава 1-й степени».

Ни одно военное потрясение эпохи не миновало Вольховского. И потому логика его судьбы неизбежно должна была привести его на Кавказ, где уже три десятилетия шла самая длительная, кровавая, непривычная для русского солдата и непосильно обременительная для российских финансов война.

Недаром в лицейской песне и пушкинских стихах имя Вольховского сопрягается с именем Минервы-Афины – покровительницы воинов и мудрецов. Вольховский был солдатом-мыслителем, воином-организатором, и потому генерал Розен, под началом которого Вольховский воевал в Польше, получив назначение командующим Отдельным Кавказским корпусом, поступил рационально, пригласив Вольховского на должность начальника штаба корпуса. Отныне Вольховскому предстояло координировать действия десятков тысяч солдат, разбросанных на огромном вздыбленном пространстве – среди гор, труднопроходимых лесов, горных рек, солдат, противостоящих новому грозному противнику – первому имаму Кази-Мулле, объявившему России джихад – священную войну – и увлекшему этой фанатичной идеей массы горцев Каспийского моря, движущиеся в разных направлениях колонны пехоты и кавалерии, обеспечивать их связь и снабжение, вчитываться в противоречивые бесчисленные донесения генералов и офицеров разных участков боевых линий. Генерал Вольховский отныне должен был держать перед мысленным взором гарнизоны русских укреплений от Черного до Каспийского моря.

Генерал Розен, на плечах которого было руководство не только военными действиями и вся гражданская сфера Закавказья, Предкавказья и покоренных районов Кавказа, теперь во многом зависел от талантов своего начальника штаба. Вольховский не просто понимал, но и остро ощущал эту зависимость и свою великую ответственность. При его благородстве это вело к опасным для него последствиям…

Вольховский еще не знал, что самолюбивый и самовлюбленный фельдмаршал Паскевич, обер-квартирмейстером армии которого он был во время персидской и турецкой войн, затаил против него мстительное чувство, постепенно перешедшее в ненависть, ибо не умевший кривить душой благородный Вольховский, высокий военный профессионал, был свидетелем его, Паскевича, промахов, проявлений смятения и слабости, явных несправедливостей по отношению к соратникам…

Через семь лет после смерти Вольховского, во время войны в Венгрии, при случайном упоминании имени его бывшего обер-квартирмейстера фельдмаршал в ярости закричал: «Одну я сделал глупость в жизни, что на Кавказе не велел повесить Сакена и Вольховского!» Генерал Сакен был начальником штаба армии и вместе с Вольховским во многом обеспечил победы Паскевича. «Беда подчиненному, который бывает свидетелем промахов тщеславного начальника», – меланхолически заметил рассказавший эту историю современник…

Но пока всю свою энергию, боевой опыт и преданность долгу вкладывал Вольховский в тяжкое и кровавое дело завоевания Кавказа.

Командующий Отдельным Кавказским корпусом генерал Розен – военному министру Чернышеву о штурме аула Гимры и разгроме имама Кази-Муллы:

«Был при сем в полной мере полезен генерал-майор Вольховский. Предварительно собрав сведения о всем, что могло служить к успеху, он не упустил из виду ни малейшего предмета, относящегося до продовольствования войск, сохранения и успокоения раненых, а личные обозрения его местности под огнем неприятельским облегчали повсюду следование войск».

Энгельгардт – Вольховскому от 24 ноября 1832 года:

«Спасибо тебе, что ты и в Тегеране, и в Гимри, и на голой степи, и на непроходимых крутизнах и ущельях не забываешь отставного директора; спасибо!.. Ваш чудесный поход, или, лучше назвать, полет я читал и перечитывал в “Инвалиде” и с вами пробирался сквозь пропасти, и с вами лазал по скалам. Радуюсь, что вам удалось, радуюсь, что Кази-Муллы нет, но более всего радуюсь, что ты вышел из этого свинцового и чугунного дождя… Много вы там сделали, много перемогли и перетерпели, но мне все кажется, будто решетом воду черпаете, пока есть там горы и горцы, не быть покою; ведь всех не переколешь и не перестреляешь, а доколе этого не будет, то все будет старая песнь. Кази-Муллу убили, а на место его явится другой и третий мулла, и опять сражайся, и опять полезай на смерть, и что хуже всего, то не придумаешь, как бы лучше. Разве внучата наши увидят там покой и мир, когда образование проникнет в ущелье гор и дикари сделаются людьми».

Из формуляра:

«За отличное усердие к службе, мужество и храбрость, оказанные в делах экспедиций против горцев, за неусыпную деятельность, с которою исполнял многотрудные занятия по своей должности, награжден в 27 день июля 1833 года орденом Св. Анны 1-й степени».

Из воспоминаний современника:

«В конце залы сидел за письменным столом сухощавый, сутуловатый, среднего роста черноволосый генерал, которого умные черные глаза вопросительно следили за мной, пока я к нему подходил, потом они быстро опустились: это была всегдашняя его привычка. Вольховский во всю жизнь не мог избавиться от врожденной застенчивости и редко смотрел в глаза только человеку, имевшему несчастие его рассердить. ‹…› Тихим голосом и слегка краснея от застенчивости, Вольховский расспросил меня, где я прежде служил. ‹…› Он пожелал узнать, где я воспитывался. “В Царскосельском Лицейском пансионе, выпущен в 1828 году”. “А! – произнес Вольховский, – так мы товарищи по заведению, хотя вы не застали нашего выпуска” Протянув мне руку, он прибавил: “Надеюсь, мы сойдемся”».

Удивительное дело! – едва ли не над всеми главными событиями жизни Вольховского витала блаженная тень Лицея. И когда он решил жениться – невозможно было жить только войной! – то выбрал дочь первого директора Лицея, сестру своего лицейского друга Ивана Малиновского Машу, чья другая сестра, к неудовольствию императора, уехала в Сибирь к мужу – декабристу Андрею Розену. И этот выбор не прибавлял генералу доверия властей. Энгельгардт – Вольховскому от 5 ноября 1833 года из Петербурга на Кавказ:

«Доброе дело, брат Суворчик, и благословляю тебя от всего сердца на оное. Выбор твой хорош во всяком отношении, и из всех известных мне кандидаток я не знаю ни одной, которая могла бы войти в сравнение с твоей Машинькой. Она роду-племени доброго, выросла в тишине, в отдаленности, привыкла отказывать себе во всем, что может назваться прихотью; она одарена талантами необыкновенными и – лицейского поля ягодка!.. Спасибо тебе, друг мой, что ты доставил мне эту приятную, сердечную минуту; я давным-давно не был так доволен. Спасибо тебе, что меня не обошел!»

Женившись, он взял на воспитание сына Андрея Розена, после отъезда матери оставшегося сиротой, и заботился о нем до приезда декабриста на Кавказ в 1837 году, когда рухнула его собственная карьера…

На Кавказе Вольховский, пренебрегая возможными последствиями, привечал всех товарищей по тайным обществам, которые попадали из Сибири в Кавказский корпус. Далеко не все генералы решались на это. Он настойчиво хлопотал за семейство Розенов, добиваясь для них разрешения купить землю в Сибири. Это раздражало императора, который саркастически сказал, что госпожа Розен хочет сделаться сибирской помещицей.

Раздражение Вольховским росло, хотя своей самоотверженной и успешной службой он до поры до времени заставлял ценить себя.

В 1835 году, во время отсутствия командующего корпусом, он несколько месяцев управлял Закавказским краем и руководил всеми войсками, расположенными за Кавказом.

Из формуляра:

«Года 1835-го в 21 день апреля месяца генерал-майору Вольховскому объявлено Высочайшее благоволение за отлично-усердную и ревностную службу. В том же году пожалован ему от персидского шаха орден Льва и Солнца 1-й степени. 1836 года Всемилостивейше пожалован знаком отличия беспорочной службы за 15 лет».

Генерал Розен – военному министру графу Чернышеву от 10 июня 1837 года:

«Покорнейше прошу Ваше Сиятельство при докладе Государю Императору довести до Всемилостивейшего сведения Его Императорского Величества, что успехом в исполнении Высочайшей Воли, как при покорении Цебельды, а равно при занятии мыса Адлера, я особенно обязан неутомимой деятельности начальника штаба вверенного мне корпуса генерал-майора Вольховского, который с известною его предусмотрительностию содействовал мне, сколько в приготовлениях к начатию Высочайше повеленной экспедиции, равномерно и к приведению в исполнение всех видов предначертаний для оной».

Кавказская война была войной кровавой, тяжелой, изнурительной. За беспристрастными или приподнятыми страницами рапортов скрывалась вовсе не романтическая действительность, в которой и трудился генерал Вольховский. От командира фрегата «Браилов» лицеиста капитан-лейтенанта Матюшкина – лицеисту генерал-майору Вольховскому от 30 октября 1837 года:

«Я только что высадил 180 больных солдат с Адлера. Ты бы ужаснулся при виде этих несчастных – от них пахло падалью, платья, белья они, я думаю, с самого Тифлиса не переменяли. 8 фунтов масла и несколько фунтов круп и сухари, вот все, что на них было отпущено, – и, отделив их как чумных, поместил их в батарее. Они пробыли у меня 4 дня, и вот другой день, как мою батарею облепили насекомые (вши, с позволения сказать), на пушках, на борте миллионами».

Так воевали на черноморском берегу. И уж кто-кто, а Вольховский это знал… И легко представить себе, что он при этом испытывал, ибо лицейский питомец, большую часть жизни воевавший, посылавший на смерть и страдания тысячи людей, оставался воспитанником самого гуманного в тогдашней России братства. И только внутри этого братства могли лицейские открывать душу… Энгельгардт – в ответ на не сохранившееся письмо Вольховского:

«Спасибо и премного спасибо тебе, мой добрый лицейский Вольховский. ‹…› У тебя, писавши, навернулись слезы, а я, читая, плакал; да плач – это мне милее и отраднее всякого веселия. Осужденный доживать остаточек земных дней моих в бесчувственной нравственной атмосфере столицы, в этом душевном холоде, где зябнут и сердце и душа, такие сердечные отголоски столь же приятны и благодетельны, как бывает одинокому путнику на снежной сибирской тундре во время вьюги и мороза, наехать на теплую гостеприимную юрту, где может он отогреть оледеневшие свои кости. Он кости, а я сердце!

Холодно у нас, грустно, любезный друг, и если б некоторые из наших лицейских не помогали бы мне иногда такими воспоминаниями, сердце дружбой отогревать, то я бы совсем пропал. Только ныне и жизни у меня, что воспоминание о тех счастливых днях, которые жил я некогда посреди мира, мною около себя созданного, посреди юных свежих сердец, умевших еще любить, умевших еще чувствовать благородный восторг, не стыдящихся показать, что у них есть сердце и чувства».

Только что погиб Пушкин…

Мир вокруг холодал… Лицеист Вольховский, генерал Вольховский становился все более и более чужд этому миру. Нужен был только повод, чтобы этот мир отверг его…

Осенью 1837 года на Кавказ приехал император Николай I. Плохо представлявший себе суть происходившего в этом крае, император надеялся своим появлением переломить ход событий, своим величием подавить волю мятежных горцев и закончить эту непосильную уже для России войну. Из этой утопии, разумеется, ничего не вышло, и раздраженный император сорвал свой гнев на командовании корпусом.

Сенатор Ган, направленный перед этим в Завкаказье для приведения к европейским стандартам кавказских и закавказских законов, человек ограниченный, но бесконечно самоуверенный, наломавший за недолгое свое пребывание в крае столько дров, что много лет пришлось его безумства исправлять, донес императору о злоупотреблениях командира Эриванского карабинерного полка флигель-адъютанта полковника Дадиани.

Разоблачения Гана были чистейшей воды интриганством – он пытался не только выслужиться перед императором и продемонстрировать свое рвение, но и столкнуть в Тифлисе всех со всеми. Орудием Гана в этом конкретном случае послужил некий Базили. 16 октября 1837 года Вольховский писал из Тифлиса Розену, отправившемуся провожать императора:

«После письма моего Вашему Высокопревосходительству от 14-го числа сего месяца у нас ничего особенного не случилось, кроме того, что я получил новые доказательства в черноте поступков г. Сенатора. Его Превосходительство рассказывал барону Ховену, будто бы принужден был подать донос на князя Дадияна, потому что я угрожал г. Базили, что он будет солдатом. Напротив, признавая объяснения сего последнего удовлетворительными, я так был с ним учтив, что он просил позволения посещать дом мой; 7-го числа я объявил г. Сенатору, что объяснения г. Базили признаю удовлетворительными. После того подполковнику Вильбрагаму г. Сенатор говорил, что он представил донос, исполняя данные ему наставления; и наконец профессору Коху объявил, что он сам послал г. Базили в Манглис для разведывания!! Итак, г. Сенатор, приняв на себя обязанность тайно разведывать о злоупотреблениях в Эриванском полку, старался меж тем усыпить внимательность начальства, дабы оно не могло само принять мер к исправлению оных и чтобы удачнее нанести нам удар, но за что? Это может объяснить одна совесть г. Сенатора».

Злоупотребления заключались в том, что Дадиани употреблял солдат полка для работ в собственном имении. Это была обычная практика для тех мест. Но Дадиани был зятем командующего корпусом генерала Розена. Не подумав разобраться в деле, Николай приказал перед строем полка публично сорвать с полковника флигель-адъютантские аксельбанты. Дадиани был судим, разжалован и сослан. Розен, после семи лет вполне успешного командования, был смещен с должности. Сразу после отъезда императора его разбил паралич.

Вольховский не имел к шалостям Дадиани никакого отношения и лично ничем себя не запятнал. Но – повод нашелся.

Генерал, занимавший много лет ключевой пост на объятом войной Кавказе, принимавший участие в 80 боях, 6 штурмах, 55 походах, награжденный множеством боевых орденов, был направлен в захолустье Западного края командиром пехотной бригады.

Это была ссылка. Но, что еще хуже – он попадал под начальство мстительного фельдмаршала Паскевича, жаждавшего выместить на нем свои давние вымышленные обиды.

Вольховский просил отпуск для поправления здоровья. Ему было отказано. Всем, кто пытался ходатайствовать за опального генерала, император заявил, что не желает слышать имени Вольховского. Такую жестокость можно объяснить только внушениями Паскевича.

Так расплатилась российская власть со своим самоотверженным солдатом…

Судьба Вольховского-солдата принципиально сходна с судьбой Пушкина-политика. Оба они были честными патриотами и государственниками, оба они хотели служить России – каждый по-своему.

В начале 1837 года погиб Пушкин, в конце 1837 года погублен был Вольховский. Хотя и прожил он еще более трех лет.

Это был конец последекабристского десятилетия. Их время кончилось. Империя их безжалостно отвергала.

Последнее из известных нам писем Вольховского больному Розену, сосланному в московский Сенат, датировано 18 августа 1839 года. Оно написано уже отставным генералом в его имении. Письмо это много говорит как о психологическом состоянии Вольховского после катастрофы, так и о его поразительных душевных качествах:

«Богу было угодно наказать нас потерею младшей дочери нашей – прекрасное здоровое дитя, утешавшее нас ангельской добротою своею, – в короткое время погибло, перенеся жесточайшие мучения от внутреннего воспаления. Но милостивому расположению, которым все семейство Ваше удостоило нас, Ваше Высокопревосходительство, конечно, примет участие в горести нашей. В благоприятнейшие минуты жизни моей нередко вспоминал я о бренности человеческой и ничтожности всех земных благ; но внезапная кончина малютки нашей и в то же время потеря брата моего, ехавшего ко мне с Кавказа, заставляют меня еще более о сем думать. Как необходимо всегда быть готовым к великой минуте, которая всякого столь неожиданно может постичь; дабы же осталось небесплодным настоящее мое испытание, я со вниманием рассмотрел прежнюю жизнь мою и стараюсь по возможности загладить многие поступки свои; между прочим считаю себя виновным и перед Вами.

Вам известно, что я подвергся особенному неблаговолению за беспорядки, обнаруженные на Кавказе в 1837 году; будучи в Петербурге, я ничего предосудительного для Вас не говорил, но в оправдание свое объяснял, что принятие строжайших мер не зависело от меня и что на счет положения Эриванского Карабинерного полка мы равно были в заблуждении. Судя по-светски, меня в сем случае трудно обвинить, но совесть иначе говорит, хотя я действительно неоднократно представлял Вам о необходимости принять строжайшие меры против излишнего хозяйства, но я должен был говорить гораздо настойчивее, тогда бы вполне соблюл обязанность свою к Государю и к Вам, достойному, добрейшему начальнику, от которого я должен был стараться отвращать все, что могло ему вредить. ‹…›; но слабодушие, мелочные расчеты удержали меня, и посему, будучи вполне виновным во всем потом последовавшем, я не должен был ни в чем оправдываться.

Видевши вблизи столько раз все благородство правил Ваших, чистоту намерений, забвение всех собственных выгод для пользы общей, пользовавшись столько времени самым благосклонным благорасположением Вашим, мне следовало безмолвно покориться участи своей, если бы даже был я и менее виновен. Поправить поступка моего против Вас не могу иначе, как прибегнув к неограниченному добросердечию Вашему: простите меня как человека слабого, но незлобного, долго служившего Вам с сердечным усердием и поныне душевно Вас уважающего».

Судьба Вольховского – концентрированный парадокс: чем искреннее и бескорыстнее, исповедуя спартанские идеалы долга и чести, человек желал служить России и государю, тем больше опасностей поджидало его, тем гибельнее оказывалось его крушение.

Судя по приведенному письму, Вольховский, закаленный, мужественный, еще недавно полный энергии, в свои сорок лет потерял вкус к жизни, жизненная сила ушла из него. Он готовился к смерти. Жизнь кончилась вместе со служением…

Тупое и высокомерное упорство, с которым империя отталкивала протянутые ей руки, стало далеко не последней причиной перманентного психологического и политического кризиса, в котором пребывало государство, причиной тревожного одиночества власти и конечного крушения ее в огне и крови.

2002

Палладины империи – либералы

Либерализм – в политике так называется направление, противоположное консерватизму. В философии и религии оно противопоставляется ортодоксальности. Это слово происходит от латинского liber, свободный. Либерализм, в общем, есть стремление к общественным реформам, имеющим целью свободу личности и общества, а также свободу человеческого духа от стеснений, налагаемых церковью, традицией и т. д. ‹…› Либерализм стремится предоставить человеческому духу полную свободу, требуя, в связи с этим, свободу слова; в области государственного устройства либерализм отстаивает конституционные порядки против абсолютизма, местное управление против централизации, свободу личности против полицейской опеки, отмену сословных привилегий, участие народного элемента в отправлении правосудия.

Брокгауз – Ефрон

Взаимоотношения либеральной и имперской идей – проблема крайне интересная и плодотворная для понимания многих аспектов исторического процесса, особенно в России. Хотя и не только в России. На игнорировании этой проблемы основаны многие ошибки советской историографии, даже не в худшем ее слое.

В предисловии к последней книге Эйдельмана «Быть может, за хребтом Кавказа…», вышедшей уже после смерти автора, ответственный редактор книги пишет:

«Лишними в горах Кавказа и южнее были открыто несогласные, так сказать, диссиденты того времени. ‹…› Неблагонадежных в военных мундирах, чей боевой опыт мог быть полезен, прямо или косвенно причастных к декабристскому движению, охотно отправляли под пули горцев, персов, турок. Некоторые из них – генерал И. Г. Бурцов, В. Д. Вольховский».

Эта чрезвычайно распространенная точка зрения, истоки которой в четкой формуле: человек, исповедующий идеологию политической свободы, не может быть приверженцем империализма, – принципиально неверна. Как бы это ни было для нас огорчительно. Политическая история может быть с известной степенью адекватности описана в стилистике парадоксов, но отнюдь не элементарными формулами.

Соотношение либеральной и имперской идей и является одним из таких парадоксов.

Бурцов был действительно сослан, а Вольховский почетно назначен. Представляя себе менталитет русского офицерства той эпохи, можно с достаточной уверенностью сказать, что Бурцов и в иной ситуации охотно принял бы назначение на Кавказ, как большинство военных профессионалов. Для Вольховского же – ко времени назначения обер-квартирмейстером, а затем и начальником штаба Кавказского корпуса он был уже официально очищен от подозрений – служба на Кавказе была самым желанным вариантом.

Владимир Дмитриевич Вольховский, блестящий военный, выпускник Лицея пушкинского курса, был человеком последовательно либеральных взглядов – он не только состоял членом преддекабристской «Священной артели», а затем «Союза спасения» и «Союза благоденствия», но и принимал участие в совещаниях Северного общества. От Сибири его спасло только то, что в конце 1825 года он находился в экспедиции в Средней Азии – по имперским делам. Много лет – с 1819-го и до 1837 года – энергичная деятельность либерала Вольховского была направлена на расширение пространства империи.

Судьба Вольховского есть необыкновенно яркая иллюстрация к обозначенному нами политико-историческому парадоксу. Либерал Вольховский был практик имперской идеи. В конце концов, его поведение можно объяснить необходимостью выполнять служебный долг и врожденной добросовестностью.

Но среди лидеров декабризма были крупные идеологи имперской идеи, органично сочетавшие ее с либеральными устремлениями.

Десятилетнее правление Ермолова на Кавказе фактически совпадает с десятилетием существования преддекабристских и декабристских организаций. И восторженное отношение русских либералов к фигуре безжалостного покорителя Кавказа, убежденнейшего строителя империи, является одной из характерных черт их мировидения.

В 1820 году к Ермолову обращается с пламенными посланиями Рылеев.

В 1821 году восторженные стихи Ермолову пишет Кюхельбекер, называя его «своим героем».

Симпатии к Ермолову-завоевателю, уверенность в правоте его действий были свойственны отнюдь не только молодым еще и восторженным Рылееву и Кюхельбекеру. Зрелый и глубокомыслящий М. А. Фонвизин, разделяющий с Луниным лавры наиболее значительного мыслителя-теоретика декабризма, на рубеже 1840–1850-х годов писал:

«После Отечественной войны генерал Ермолов начальствовал на Кавказе и там опять показал свои великие воинские и правительственные дарования. По отзывам ветеранов кавказских и всех знакомых с тем краем, из всех начальствующих там генералов один Алексей Петрович был достойным преемником знаменитого князя Цицианова. ‹…› Ермолов своими смелыми и искусными распоряжениями был грозой горцев».

Фонвизин был истинным русским либералом, человеком весьма сведущим в истории – в том числе и ему современной. Недаром он ссылается на кавказских ветеранов. Он не мог не знать, что князь Павел Дмитриевич Цицианов был сторонником самой жесткой линии по отношению к горцам и что Ермолов, действительно, и в этом был его преемником. Но он явно одобряет и того и другого.

Тот же Фонвизин в августе 1839 года в письме Якушкину радуется успехам своего друга, некогда члена декабристского сообщества, в тот момент центральной фигуры завоевания Кавказа, генерала Павла Христофоровича Граббе, и вообще приветствует успехи русских войск на Кавказе. А в 1842 году он пишет тому же Якушкину о Граббе:

«Всем сердцем пожалел я о его неудачах в войне на Кавказе, которых никак нельзя было ожидать при его военных дарованиях».

Надо сказать, что и сам генерал Фонвизин имел шансы стать одним из завоевателей – близко зная его по наполеоновским войнам, Ермолов в свое время упорно добивался его перевода на Кавказ, рассчитывая сделать одним из своих доверенных помощников. Разумеется, с ведома и согласия Фонвизина.

Расширение пространства империи и включение в нее стратегически важных областей было психологическим императивом для русского дворянина, императивом, не требующим, как правило, морального оправдания. Но в случае с Кавказом был и еще один существенный фактор. Если по поводу Польши в сознании русских либералов, как мы увидим, существовала некая двойственность, то относительно Кавказа сомнений не было ни у кого. И причины этой цельности объясняет «Русская правда» Пестеля.

Здесь, разумеется, может встать вопрос: а был ли Пестель либералом и корректно ли привлекать для доказательства нашего тезиса его тексты? Вопрос и в самом деле дискуссионный. Но, на мой взгляд, доктрине Пестеля были присущи принципиальные черты русского либерализма первой трети XX века. Как известно, в «Русской правде» Пестель намерен был провозгласить уничтожение сословных привилегий, «дабы слить все сословия в одно общее сословие Гражданское» и утвердить общее равенство перед законом. Это должно было произойти после периода диктатуры, но стратегические цели были декларированы четко:

«Гражданское общество составлено для возможного благоденствия всех и каждого».

Пестель был сторонником веротерпимости, и религиозный момент в его отношении к кавказским народам роли не играл. Он специально писал о мусульманах:

«Так как татаре и вообще магометане, в России живущие, никаких неприязненных действий не оказывают против христиан, то и справедливо даровать им все частные гражданские права наравне с русскими и продолжать возлагать на них одинаковые с ними личные и денежные повинности, распределяя их по волостям на основании общих правил».

Совершенно по-иному видится Пестелю характер и судьба кавказских народов:

«Кавказские народы весьма большое количество отдельных владений составляют. Они разные веры исповедуют, на разных языках говорят, многоразличные обычаи и образ управления имеют и в одной только склонности к буйству и грабительству между собой сходными оказываются. Беспрестанные междуусобия еще более ожесточают свирепый и хищный их нрав и прекращаются только тогда, когда общая страсть к набегам их на время соединяет для усиленного на русских нападения.

Образ их жизни, проводимый в ежевременных военных действиях, одарил сии народы примечательной отважностью и отличной предприимчивостью, но самый сей образ жизни есть причиною, что сии народы столь же бедны, сколь и мало просвещенны. Земля, в которой они обитают, издавна известна за край благословенный, где все произведения природы с избытком труды человеческие вознаграждать бы могли и который некогда в полном изобилии процветал. Ныне же находится в запустелом состоянии и никому никакой пользы не приносит оттого, что народы полудикие владеют сей прекрасной страной».

То есть здесь два тезиса: во-первых, «буйство и хищничество», представляющее опасность для сопредельных областей, и во-вторых, экономическая нецелесообразность существования плохо хозяйствующих горцев в потенциально богатом краю. Далее следуют соображения геополитические и четкая программа действий для правительства победивших либералов:

«1) Решительно покорить все народы живущие и все земли лежащие к северу от границы, имеющей быть протянутой между Россией и Персией, а равно и Турцией; в том числе и Приморскую часть, ныне Турции принадлежащую. (Собственно, начертания Пестеля были выполнены Николаем в войнах с Персией и Турцией в 1826–1829 годах. – Я. Г.) 2) Разделить все сии кавказские народы на два разряда, мирные и буйные. Первых оставить в их жилищах и дать им российское правление и устройство, а вторых силой переселить во внутренность России, раздробив их малыми количествами по всем русским волостям, и 3) Завезти в кавказские земли русские селения и сим русским переселенцам роздать все земли, отнятые у прежних буйных жителей, дабы сим способом изгладить на Кавказе даже все признаки прежних (то есть теперешних) его обитателей и обратить сей край в спокойную и благоустроенную область».

Здесь надо обратить внимание на одну фразу второго параграфа – гуманно оставив мирных горцев на своих местах, Пестель предлагает «дать им российское правление и устройство». Но именно это было главным камнем преткновения в отношениях горцев и русской власти. Горцы органически не могли отказаться от традиционного быта. Долгие годы попытки заставить их принять российское устройство приводили к кровавым мятежам с кровавым же подавлением. Имперская доктрина Пестеля не знает компромиссов. Планы, соответствующие политической и экономической целесообразности, должны были проводиться с максимальной жесткостью. Не будем забывать, что это текст 1824 года – подходит к концу ермоловское десятилетие. Пестель – человек информированный. Особенности Кавказской войны ему хорошо известны. Он делает практические выводы из ермоловского опыта.

У Павла Ивановича Пестеля репутация, прямо скажем, неважная – известна его готовность пользоваться самыми радикальными методами для достижения цели: будь то уничтожение всей августейшей фамилии с женщинами и детьми или поголовное выселение непокорных горцев. Но любопытно обратиться к планам другого автора декабристской конституции – Никиты Михайловича Муравьева, чистейшего либерала и гуманиста с репутацией незапятнанной. Муравьев, как известно, был сторонником конституционной монархии, гражданского общества, федеративного устройства с широкими полномочиями «правительствующей власти» держав, составляющих государство. Но государство называется Империей, а глава государства – Императором. Либеральная, но – Империя. Более того, нет никакой разницы в устройстве держав. Все унифицировано. Держава Кавказская управляется таким же образом, как и, скажем, Держава Балтийская (Польша и Литва). Выборы в Державные Законодательные собрания производятся одинаково и на Кавказе, и в Финляндии. То есть очевидно, что принцип Пестеля – подавление местных обычаев горских народов и замещение их переселенцами из России – не встретил бы у Муравьева принципиальных возражений. Его подход к национальному строительству вполне соответствует основополагающему постулату Пестеля:

«Все племена должны быть слиты в один народ».

Причем со временем единственным языком – по Пестелю – на всем пространстве империи должен был стать русский.

Муравьев ориентируется не на империи европейского типа – Священную Римскую империю германской нации или ее наследницу Австрийскую империю, где с разной степенью самостоятельности, но учитывалось своеобразие входивших в империю национальных образований. Он ориентирован именно на Российскую империю с ее основополагающим унитарным принципом. Если либерал Муравьев совершенно игнорирует национальный аспект государственной политики, то либерал Лунин остро сознает важность этого аспекта. У него есть ясная концепция решения двух наиболее болезненных вопросов в имперской проблематике – польского и кавказского. И здесь несомненный либерал Лунин смыкается с проблематичным либералом Пестелем. Пестель в «Русской правде» декларировал:

«В отношении к Польше право народности должно по чистой справедливости брать верх над правом благоудобства. Да и подлинно великодушие славного Российского народа прилично и свойственно даровать самостоятельность низверженному народу в то самое время, когда Россия и для себя стяжает новую жизнь».

Но получение Польшей независимости Пестель обусловливает подробно и жестко – политическое устройство Польши должно быть подобно российскому, она должна неукоснительно учитывать геополитические интересы России и не претендовать на земли, которые Россия считает своими.

Разумеется, великодушие Пестеля непосредственно связано с тактическими идеями Южного общества и местом поляков в их планах переворота. И тем не менее это серьезное отступление от общей имперской линии либералов-реформаторов. Как мы помним, в 1817 году Якушкин отреагировал на слухи об отчуждении в пользу Польши ряда земель вызовом на цареубийство – он счел планы Александра предательством интересов России.

Лунин в трактате «Взгляд на польские дела…» (1840 год), при всем своем полонофильстве, подходит к проблеме менее радикально. Он решительно осуждает мятеж 1830–1831 годов как метод возвращения независимости Польши:

«Непосредственным результатом восстания были: потеря всех прав, разорение городов, опустошение селений, смерть многих тысяч людей, слезы вдов и сирот. ‹…› Оно причинило еще большее зло, скомпрометировав принцип справедливого и законного сопротивления произволу власти. ‹…› Все, несомненно, согласятся, что, хотя русское правительство и несет долю ответственности за беспорядок, оно не могло поступить иначе, как покарать виновников восстания».

Повторю: это совершенно искренне пишет влюбленный в Польшу и горячо ей сочувствующий либерал и свободолюбец Лунин. (Не напоминает ли эта коллизия нынешнюю чеченскую ситуацию?) И далее Лунин предлагает свою модель взаимоотношений России и Польши, сформулированную, как он считает, еще лидерами Южного общества:

«Верные своей высокой миссии, они предсказали полякам, что их изолированные попытки всегда будут бесплодными; что их надежда на помощь западных государств всегда останется призрачной; что единственная надежда на успех заключается для них в союзном договоре с русскими».

Лунин подробнейшим образом анализирует географические, этнические, культурные, экономические факторы, детерминирующие, по его мнению, неизбежность объединения двух народов в случае крушения самодержавия. Любопытно – Пестель, неприязненно и высокомерно относящийся к полякам, готов предоставить им независимость, Лунин убежден, что благополучное будущее Польши возможно только в составе Российской империи, и приводит стройную систему аргументов. В том числе и ссылку на исторический опыт:

«Может ли Польша пользоваться благами политического существования, сообразными ее нуждам вне зависимости от России? Не более, чем Шотландия или Ирландия вне зависимости от Англии. Слияние этих государств произошло путем ужасающих потрясений и бесчисленных бедствий, следы которых еще не вполне изгладились. Но без этого слияния на месте соединенных королевств, составляющих ныне первую империю мира, находились бы лишь три враждующие между собой, слабые провинции, без торговли, без промышленности, без влияния на другие народы и доступные первому же завоевателю».

По Лунину, высокая историческая целесообразность заставляет Польшу оставаться в составе Российской империи – как равную, но – совершенно по Пестелю – ориентированную на устройство и интересы России. Абсолютно по-иному Лунин подходит к кавказской проблеме. В том же 1840 году он писал в своем главном политическом и историософском сочинении:

«Внутренняя часть обширной территории, вдающейся в пределы империи, по-прежнему находится во власти нескольких полудиких народцев, которых не смогли ни победить силой оружия, ни покорить более действенными средствами цивилизации. Эти орды нападают на наши одинокие посты, истребляют наши войска по частям, затрудняют сообщение и совершают набеги в глубь наших пограничных провинций».

Лунин отметает все объяснения неудач русских войск труднодоступной местностью, тяжелым климатом, воинственностью горцев. Он уверен, что все дело в неспособности петербургского правительства рационально организовать процесс завоевания. В необходимости самого покорения Кавказа силой оружия у него нет сомнений. Но самое главное – Лунин считает, что усмирить Кавказ и прочно включить его в состав империи способно только либеральное правительство, действующее на основе идей Тайного общества. И он оказался недалек от истины – стремительное окончание Кавказской войны произошло именно в наиболее либеральный период царствования Александра II.

Причин было много, но смена политического курса Петербурга сыграла не последнюю роль.

Как и Пестель в 1824 году, Лунин в 1840-м обосновывал неизбежность экспансии России на юго-восток.

Исходя из всего вышесказанного, можно утверждать, что приход к власти либералов в 1825 году не замедлил бы, но интенсифицировал процесс расширения империи. Пестель прямо писал об экспансионистском императиве Временного правления:

«Кроме инородных земель, долженствующих остаться в составе Российского государства ‹…› надлежит еще обратить внимание на некоторые земли, с Россией ныне смежные, кои необходимо к России присоединить для твердого установления государственной безопасности. Земли сии суть: 1) Молдавия, 2) Земли горских кавказских народов, России не подвластных, которые лежат к северу от границ с Персией и Турцией, а в том числе и Западную приморскую часть Кавказа, Турции теперь принадлежащую, 3) Земли киргиз-кайсацких орд. ‹…› (т. е. северная часть Средней Азии. – Я. Г.), 4) Часть Монголии, так, чтобы все течение Амура, начиная от озера Далая, принадлежало России».

Но фундаментальные идеи декабризма не умерли с разгромом тайных обществ. Их практическое осуществление в сфере имперской идеологии можно проиллюстрировать на весьма выразительном примере – деятельности одного из крупнейших либеральных реформаторов Дмитрия Алексеевича Милютина.

Милютин, вышедший из той группы обедневшего и оттесненного от власти русского дворянства, которая вывела на политическую арену наиболее активных деятелей тайных обществ, принадлежавший к постдекабристскому поколению (родился в 1816 году), воспитанный в той же культурной традиции, знавший наизусть поэмы Пушкина и Рылеева, вошел в шестидесятые годы в узкий круг близких императору деятелей, осуществивших прорыв, который можно назвать историческим реваншем декабризма. Например, идеи Пестеля, касающиеся военной реформы армии, в значительной степени предвосхищают реформаторские идеи военного министра Милютина. Но главное для нас другое – реформатор-либерал Милютин, высоко ценивший личные свободы и гражданские права, был одним из самых последовательных и непреклонных строителей империи. Он предстает перед нами максимальным олицетворением того парадокса, о котором шла речь вначале, – «империя и свобода», либерализм и имперская идея, слитые воедино.

В самый напряженный период реформ под давлением либерала Милютина военный бюджет, ориентированный на войну с Турцией – вспомним Лунина и Пестеля! – и подготовку завоевания Средней Азии, поглощал средства, необходимые для проведения тех самых реформ, которые тот же Милютин решительно поддерживал.

Его внешнеполитическая имперская доктрина восходила к «восточным утопиям» Петра I и Екатерины II. Доктрина, которой он обосновывал, вопреки категорическим возражениям министра финансов, войну с Турцией за влияние на Балканах, входила в катастрофическое противоречие с его представлениями о направлении внутреннего развития страны.

Либерал Милютин, понимавший неимоверную сложность внутренних проблем России, был яростным противником польской независимости и столь же яростным сторонником расширения империи на юго-восток.

Нельзя сказать, что либеральная рефлексия по поводу имперской экспансии расцвела и в XX веке. Пожалуй, наиболее выразительным примером подобной рефлексии были соображения Георгия Петровича Федотова. Уже в 1937 году историк и мыслитель Федотов, размышляя о причинах падения Российской империи в работе «Судьба империй» – позади десятилетие советской власти! – писал:

«Мы любим Кавказ, но смотрим на его покорение сквозь романтические поэмы Пушкина и Лермонтова. ‹…› Мы заучили с детства о мирном присоединении Грузии, но мало кто знает, каким вероломством и каким унижением для Грузии Россия отплатила за ее добровольное присоединение. Мало кто знает и то, что после сдачи Шамиля до полмиллиона черкесов эмигрировало в Турцию. ‹…› Кавказ никогда не был замирен окончательно. То же следует помнить и о Туркестане. Покоренный с чрезвычайной жестокостью, он восставал в годы первой войны, восставал и при большевиках. ‹…›

Наконец, Польша, эта незаживающая (и поныне) рана в теле России. В конце концов Россия – в том числе и националистическая – примирилась с отделением Польши. Но она никогда не сознавала ни всей глубины исторического греха, совершаемого – целое столетие – над душой польского народа, ни естественности того возмущения, с которым Запад смотрел на русское владычество в Польше».

Однако и Федотов определенно различал польскую и кавказско-азиатскую проблемы. Оставаясь непримиримым в польском вопросе, он настаивал на незаурядном культурном, цивилизационном значении, которое имело русское владычество на Кавказе и в Средней Азии.

Но Федотов был, пожалуй, в неуследимом меньшинстве.

Я просмотрел с соответствующей точки зрения две знаменитые книги – «Вехи», предрекающие гибель государства Российского, и «Из глубины», анализирующую (в 1918 году) причины уже свершившейся гибели. Среди авторов этих книг были сильнейшие умы тогдашней России, безусловно исповедовавшие основные либеральные ценности.

Но никто из них даже не упомянул в числе этих роковых причин имперский фактор, не соотнес причины взрыва, разметавшего государство, с историей его создания, с методами, которыми были сбиты в одно целое принципиально различные народы, со структурой рухнувшего государства. Это чрезвычайно симптоматично и заставляет нас критически отнестись к общелиберальной аксиоматике – во всяком случае, к той ее сфере, которая трактует взаимосвязь имперской идеи с гражданскими свободами.

Надо трезво осознавать: если мы будем придавать термину «имперский» безусловно негативный смысл, то нам придется существенно изменить наше отношение ко многим составляющим нашей истории, которыми мы привыкли гордиться. Исторический процесс в реальности куда многообразнее, чем нам бы хотелось. Увы…

2001

Люди войны

«ОТ МАЛЕНЬКОЙ ВОЙНЫ И ДО БОЛЬШОЙ»

Россия жила от войны до войны. Если в XVII веке военные годы – не считая Смутного времени – составили около 30 лет из 85, то с 1700-го по 1814 год Россия воевала как минимум 64 года из 114 лет. А с начала XIX века страна волокла на себе изнурительную шестидесятилетнюю Кавказскую войну. Одна война наслаивалась на другую, мирное время было заполнено ожиданием новой войны и подготовкой к ней.

Кошмар столетья – атомный грибок,

но мы привыкли к грохоту сапог,

от маленькой войны и до большой

всегда в крови – своей или чужой.

Стихи Иосифа Бродского, адресованные XX веку, вполне адекватно характеризуют и предшествующие столетия – за вычетом атомного гриба.

Этот постоянный и культурно-привычный психологический и экономический фон приводил к глубоким и разнонаправленным устремлениям общественного сознания. С одной стороны, вырабатывался тип русского дворянина – победителя, завоевателя, носителя гордого имперского сознания. С другой – поскольку постоянные войны разоряли страну, и дворянство в том числе, то в этом же самом слое государственнический патриотизм парадоксальным образом сочетался с решительной оппозиционностью и критическим отношением к экономической и социальной политике власти.

Та группа дворян, которая активно проявила себя в период Наполеоновских войн и особенно в 1812 году, а затем вышла на культурную и политическую арену, определив во многом лицо эпохи, принадлежит по рождению к двадцатилетию с начала 1770-х по начало 1790-х годов.

Когда мы говорим об этой группе, о формировании миропредставлений, то совершенно естественно вспоминаем заграничный поход 1813–1814 годов, участниками которого было большинство персонажей этого очерка. Но мы забываем, что до них Европу прошли их отцы – ветераны Семилетней войны, в которой Россия участвовала с 1757 по 1762 год. Их отцы уже побывали в захваченном ненадолго Берлине и принесли в отечество свое знание европейского быта и нравов.

Поскольку число только погибших в Семилетней войне русских солдат и офицеров составило 120 тысяч, то ясно, что общее количество побывавших в Европе русских было весьма значительно. И настоящая европоцентристская психология русского дворянина сформировалась еще в елизаветинские времена, и, стало быть, культурно-политический фундамент, на котором строилось миропредставление наших героев, был достаточно мощным.

Они были дети войн, дворцовых переворотов, европейских доктрин и наполеоновского мифа. Начальные периоды их карьер, казалось бы, предвещали единомыслие и соратничество.

Самый старший – Ермолов, гигант с львиной головой, прошедший большинство войн, которые вела Россия с 1790-х по 1820-е годы, обуреваемый в молодости тираноборческими настроениями, побывавший в павловское царствование под судом и в крепости за вольнодумство и строптивость, воспитавший себя на «Записках» Юлия Цезаря, обозначил своей судьбой крах поколения.

Это может прозвучать странно – ведь они были победители Наполеона, сделавшие незаурядные карьеры. Казалось, им суждено совершить перелом в судьбе России, вывести ее на новый рациональный путь, исключить возможность грядущих катастроф. Большинство из них совершило все возможное для выполнения этой миссии, и – они проиграли…

ВОСХОЖДЕНИЕ

Отправляясь в 1816 году на Кавказ, Ермолов вовсе не ограничивал свои планы покорением горских племен. Несколько позже он писал:

«В Европе не дадут нам ни шагу без боя, а в Азии целые царства к нашим услугам».

Отправляясь на Кавказ, он сопоставлял себя с Бонапартом, который целью Египетского похода полагал создание обширной восточной империи.

Отличительной чертой людей этой формации было неограниченное честолюбие, которое с трудом примирялось с теми ограничениями, что ставила ему реальность. Они яростно сражались с Наполеоном – Ермолов прославился и стал популярнейшим генералом именно в наполеоновских войнах, – но при этом гениальный корсиканец оставался их кумиром. Они понимали разность ситуаций революционной Франции и александровской России, но судьба Бонапарта внушала надежду, безумную, но непреодолимую.

Тени гвардейцев, тасовавших персон на русском престоле, за несколько часов менявших направление внешней и внутренней политики империи, маячили совсем невдалеке. Михаил Федорович Орлов, племянник Григория и Алексея Орловых, свергнувших и убивших Петра III и посадивших на трон Екатерину, не имевшую на то ни малейшего права, был, пожалуй, наиболее схож с Ермоловым по многим статьям, включая жизненный финал.

Такой же великан, мощный физически, унаследовавший таранный темперамент героев переворота 1762 года, но значительно превосходя их интеллектуально, Орлов мог рассчитывать на стремительную карьеру. Собственно, до поры карьера и шла блестяще. Лихой кавалерист, участник самоубийственной атаки кавалергардов под Аустерлицем, когда, жертвуя собой, полк спас русскую пехоту левого фланга от полного истребления, сражавшийся под Смоленском, Бородином, под Красным, командир летучего отряда, уничтожавшего мосты на пути отступавшей французской армии, дважды, в двенадцатом и тринадцатом годах, побывавший в стане Наполеона – парламентером и разведчиком, что свидетельствовало о высоком доверии Александра, в марте 1814 года ставший ключевой фигурой в капитуляции Парижа, Орлов по возвращении в Петербург не склонен был удовлетворяться ролью любимца императора, перспективой стать одним из высших чинов армии. Как и у Ермолова, его честолюбие выламывалось из рамок обычной карьеры. Но планы его с определенного момента были куда яснее и четче, чем у проконсула Кавказа.

Однажды на ироническое, но весьма многозначительное замечание Александра – «Алексей Петрович, кажется, воображает, что на нем мантия и что он занимает уже первые роли», Ермолов, не смущаясь, ответил, что если бы он служил при дворе какого-нибудь немецкого владетеля, то не отказался бы от первого места (то есть сверг бы своего сюзерена!), но при таком великом государе, как Александр, он согласен и на второе место. Да, Алексей Петрович, скорее всего, видел в мечтах иные пути: не захват власти в Петербурге, – «в Азии целые царства к нашим услугам». Он планировал изощренную интригу с тем, чтобы вызвать гражданскую войну в Персии и вмешаться в нее с полками Кавказского корпуса…

Орлов рано избрал именно противостояние власти. Уже в конце 1814 – начале 1815 года он со своим другом графом Дмитриевым-Мамоновым основал «Орден русских рыцарей». «Рыцари» полагали, что власть в стране должна осуществлять палата из 442 дворян и 221 вельможи. Вельможи – лорды – опирались бы на неотчуждаемые и нерасчленяемые земельные владения – майораты, что обеспечило бы их полную независимость. Речь шла об аристократической республике.

Удивительное дело – генерал Орлов, которого император в восторге расцеловал после капитуляции Парижа, не раз проявлявший себя тонким дипломатом, шел напролом. Он не скрывал своих радикальных планов. Прежде всего они были хорошо известны в дружеском военном кругу.

Генерал Денис Давыдов писал генералу Павлу Киселеву о планах генерала Орлова:

«Как он ни дюж, а ни ему, ни бешеному Мамонову не стряхнуть абсолютизма в России».

О нелояльности вчерашнего любимца догадывался и Александр, отнюдь не спешивший теперь продвигать Орлова. Гораздо тоньше действовал давний друг и одногодок Михаила Федоровича, – оба родились в 1788 году, – как и он, герой войны, как и он, любимец императора, как и он, кавалергард, как и он, безусловный либерал – Павел Дмитриевич Киселев.

Военные заслуги Орлова были значительнее, генеральский чин он получил раньше – в 1814 году, но в 1817 году Орлов сделан был начальником штаба корпуса, дислоцированного в Киеве, – пост вполне второстепенный, и только после длительных и настойчивых хлопот назначен командиром дивизии со штабом в Кишиневе. Киселев же, произведенный в генералы лишь в 1817 году, через два года стал начальником штаба 2-й армии при старом и утомленном службой фельдмаршале Витгенштейне. То есть фактически командующим армией, одним из дивизионных командиров в которой был Орлов.

Орлов стал откровенно готовить свою дивизию усиленного состава к возможным активным действиям – он был уже членом тайного общества. Как и Ермолов, спусковым механизмом возможного своего взлета он считал внешнеполитический катаклизм – восстание греков против власти турецкого султана, восстание, о котором мечтали русские либералы-грекофилы и которое он намеревался поддержать силами своей дивизии.

«У меня 16 тысяч под ружьем, 36 орудий и 6 полков казачьих, – писал он одному из друзей. – С этим можно пошутить».

Война за свободу Эллады могла перерасти в поход на Петербург.

Добился для Орлова командования дивизией именно Киселев – как только возглавил 2-ю армию, хотя прекрасно знал настроения своего друга. Они неоднократно спорили о тактике.

«Ты себя к великому определяешь, а я к положительному. И ты не успеешь, а я успею», – писал Киселев Орлову еще в бытность того начальником штаба корпуса.

Павел Дмитриевич вел собственную тонкую игру. Он добился, чтобы Пестель, к которому Александр тоже относился с недоверием, получил полк во 2-й армии. Осторожный Киселев собирал вокруг себя радикалов. Он прекрасно знал о существовании Южного общества, одним из активных членов которого был его любимый адъютант Басаргин. Он присутствовал на чтениях «Русской правды», пестелевой конституции. Он – выжидал…

Историки, к сожалению, часто проходят мимо этой генеральской группы (как и вообще мимо генеральских группировок, игравших немалую роль в александровское царствование), как особого явления, которая, будучи связана дружескими узами, боевым братством, схожим мировидением, могла стать «мотором преобразований»: Ермолов, Киселев, Михаил Семенович Воронцов, Орлов, Николай Григорьевич Репнин, Сергей Григорьевич Волконский… Все это были люди абсолютного личного мужества, многократно смотревшие в лицо смерти, что вкупе с европейской образованностью, либерализмом и могучим честолюбием породило особый тип политиков. В них сконцентрировалась устремленная в будущее энергия эпохи. Они могли стать ударной группировкой императора в преобразованиях России. За ними пошло бы молодое либеральное офицерство.

Беда и вина Александра, что он испугался их волевого напора. И ни одного из них не оставил в Петербурге. Ермолов – на Кавказ. Киселев – в Молдавию. Орлов – в Киев, потом в Кишинев. Воронцов – в Новороссийский край. Волконский – во 2-ю армию к Киселеву. Репнин – на Украину…

Высокие назначения – как можно дальше от Зимнего дворца. Между тем сразу после окончания заграничных походов, в 1815–1816 годах, когда большинство из них вернулось в Петербург, у Александра была возможность опереться на них – молодых лидеров офицерства. Он упустил этот шанс – к несчастью собственному и России: одних вытеснил в оппозицию, других держал на коротком поводке.

Это был тот момент, когда и многие из будущих ретроградов могли бы повернуть туда, куда пошли бы вместе с императором молодые либеральные генералы: к укреплению власти закона, отмене рабства, разумному ограничению самодержавия.

Александр Христофорович Бенкендорф волею исторических обстоятельств стал для нас образцом тупого охранителя. Но ведь и он был изначально «из этой стаи славной».

Он прошел тот же боевой путь – с 1803 года воевал на Кавказе вместе с Воронцовым, оба они отличились в Турецкую кампанию 1811 года под Рущуком, вместе с Воронцовым и Волконским дрался в небывало кровавой битве под Прейсиш-Эйлау, прошел все наполеоновские войны, заслужив репутацию блестящего кавалерийского генерала… В 1826 году генерал Бенкендорф, член Следственного комитета по делу декабристов, допрашивал генерала Волконского. А через много лет – после крепости и каторги – Волконский писал в мемуарах:

«В числе сотоварищей моих по флигель-адъютанству был Александр Христофорович Бенкендорф, и с этого времени были мы сперва довольно знакомы, а впоследствии – в тесной дружбе. Бенкендорф тогда воротился из Парижа при посольстве и, как человек мыслящий и впечатлительный, увидел, какую пользу оказывала жандармерия во Франции. Он полагал, что на честных началах, при набрании лиц честных, смышленых, введение этой отрасли соглядатаев может быть полезно и царю, и отечеству, подготовил проект о составлении этого управления и пригласил нас, многих своих товарищей, вступить в эту когорту, как он называл, добромыслящих, и меня в том числе; проект был представлен, но не утвержден».

Это был самый канун Отечественной войны. Канун ссылки Сперанского и прекращения работ над конституционной реформой. Волконский мог стать жандармом. Но и корпус жандармов был бы совершенно иным. Равно как и судьба, и историческая репутация генерала Бенкендорфа.

Когда Александр, оправдывая прекращение реформ, жаловался: «Некем взять!», то он обманывал и самого себя. За либеральными генералами стоял второй ряд – их товарищи Лунин, Пестель, Муравьевы и многие, многие, многие, еще полные доверия к Александру и горевшие жаждой благой деятельности.

Когда в 1815 году полковник Генерального штаба Александр Муравьев предложил императору проект освобождения крестьян, Александр ответил ему: «Дурак! Не в свое дело вмешался!»

Принципиального переключения боевой энергии этих людей в энергию мирных преобразований не произошло. Россия осталась военной империей, неукротимо наращивающей численность армии и, соответственно, непосильные для страны затраты. И потенциальные реформаторы, и несгибаемые консерваторы остались людьми войны…

КРУШЕНИЕ

Ермолов десять лет воевал на Кавказе, очень быстро осознав тщету своих грандиозных планов и тяготясь своим положением. В 1825 году, когда Кавказ выглядел замиренным, произошло всеобщее восстание Чечни, а черкесские племена Западного Кавказа участили набеги на сопредельные территории. Десять лет, казалось, были потрачены зря. Ермолов не успел вернуть край к прежнему замиренному положению. Персия начала войну. Ермолов устал. Вулканическое изменение общей ситуации в России после катастрофы 14 декабря потрясло его. В Петербурге ходили слухи, что Ермолов готов двинуть свой корпус на столицу. Молодой император считал его союзником мятежников и не скрывал этого. Любимец нового императора генерал Паскевич грубо вытеснил стареющего льва. Ермолов подал в отставку. Начался мучительный многолетний путь к смерти…

Орлов, уйдя в оппозицию, жил предвкушением катаклизма:

«Пусть иные возвышаются путем интриг: в конце концов они падут при общем крушении, и потом они уже не подымутся, потому что тогда будут нужны чистые люди».

Резко отсеченный после войны от влияния на ход государственных дел, он ждал «всеобщего крушения», чтобы реализовать свои планы. Случилось иначе – в 1823 году его отстранили от командования дивизией. Арестованный после 14 декабря, он разговаривал с Николаем надменно и едва ли не пренебрежительно. От каторги его спас младший брат – Алексей, командир конногвардейского полка, близкий к молодому императору. Он буквально вымолил у Николая снисхождение. После полугода в крепости тридцатисемилетнего Орлова отправили в деревню – доживать. Потом он смог переехать в Москву. Это мало что изменило. Герцен писал о нем:

«Тогда он был еще красавец: “чело, как череп голый”, античная голова, оживленные черты и высокий рост придавали ему истинно что-то мощное. Именно с такой наружностью можно увлекать людей. ‹…› Снедаемый самолюбием и жаждой деятельности, он был похож на льва, сидящего в клетке и не смеющего даже рычать».

Бессмысленность существования убивала его. При богатырском здоровье он умер пятидесяти четырех лет.

На фоне Ермолова и Орлова Киселев может показаться удачником. Ему все прощалось. Уже управляя 2-й армией, он убил на дуэли генерала Мордвинова. Александр, вопреки всем законам, оставил дело без последствий. Связи Киселева с заговорщиками ни для кого не были секретом. После их ареста он сохранил свой пост, а затем, хорошо повоевав с турками, проведя в задунайских княжествах весьма либеральные реформы, вернулся в Петербург, полный надежд. Его давней мечтой было освобождение крестьян. Николай поручил ему начать разработку основ реформы. Он был в фаворе. Перед ним заискивали. Император вел с ним доверительные беседы, называл своим «начальником штаба по крестьянской части», раз за разом вводил в секретные комитеты для обсуждения отмены крепостного права… Бездна сил и энергии были потрачены Павлом Дмитриевичем впустую. Реформа не сдвинулась с места.

В 1854 году Михаил Семенович Воронцов был освобожден от всех должностей по состоянию здоровья. Талантливый военный, незаурядный администратор, он сделал много полезного, управляя Новороссийским краем, и заложил фундамент покорения Кавказа, будучи там наместником. Но его дарования государственного деятеля остались втуне. На политическую судьбу России его успехи никак не повлияли. Он умер в 1856 году, подавленный крымским позором…

В 1855 году министр государственных имуществ граф Киселев, больной и меланхоличный, будучи проездом в Москве, навестил одряхлевшего Ермолова. Им было ясно, что поражение потерпели оба – осыпанный наградами и чинами Киселев и изнывающий в глухой опале Ермолов. Никому из блестящей генеральской группировки, мечтавшей обновить и спасти Россию, не удалось и в малой степени свои мечтания реализовать… Их крушение, крушение несостоявшихся вершителей судеб России, предопределило и драму александровского царствования, и бедственный финал царствования николаевского.

Россия в очередной раз упустила возможность исторического рывка.

2001

Питомцы неудачи

ПОДЗЕМНЫЕ РЕКИ ИСТОРИИ

Когда политический авангард страны терпит эпохальное поражение и лишается возможности выполнить свой долг, это оказывает парадоксальное воздействие на последующие поколения и причудливо искажает сознание идущих следом.

«Гром пушек на Сенатской площади разбудил целое поколение», – гордо сказал Герцен.

Разбудил. Но для чего? Герцен был уверен, что он и те, кого называли «людьми сороковых годов», близкие ему по устремлению, продолжили дело декабристов. Это было заблуждением. Да, они теснейшим образом оказались связаны с судьбой либералов 1810–1820-х годов. Но двигала ими не энергия продолжения, а энергия поражения, поражения предшественников…

Исторические эпохи никогда не оканчиваются в одночасье – даже после революций. Фундаментальные черты прежней жизни сложно переплетаются с чертами новой, политико-психологические пласты уходят на глубину, чтобы неожиданно – как подземная река – через много лет выйти на поверхность. Так, отмененное в 1861 году крепостное право и взорванное Столыпиным общинное устройство, уродливо модифицированное, вышло из исторического подземелья в виде колхозного строя – с прикреплением к земле и круговой порукой.

Выразительную картину переплетения «сущностей эпох» являет посткоммунистическая Россия. На материале нашей сегодняшней причудливой жизни можно плодотворно изучать этот важнейший для понимания исторического процесса феномен…

1830-е годы были неким промежуточным периодом русской истории. В эти годы мучительно изживалась декабристская традиция, понимаемая широко, не сводящаяся к практике тайных обществ. Слишком сильна была экзистенциальная инерция. Чтобы преуспеть в новую эпоху, недостаточно было желания приспособиться к ней, искреннего старания в нее вжиться. Необходимо было проникнуться сущностными тенденциями не просто сегодняшнего дня, но дня завтрашнего.

Это был совершенно особый процесс. Пушкину и Чаадаеву, например, это не удалось. 1836–1837 годы – годы их катастрофы – очевидно, и обозначили реальный перелом времени. Их мощный творческий импульс, как, впрочем, и у Баратынского, и у Вяземского, был результатом этого сложнейшего и драматического процесса – попыток примирения и вживания на уровне рацио и яростного сопротивления опасности перерождения на уровне глубинном. Жизнь в «чужом времени» бывает мучительна, но плодотворна…

Чтобы выжить и преуспеть, чтобы стать героем времени, отнюдь недостаточно самой искренней мимикрии. Нужна органическая мутация.

ГЕРОЙ МУТАЦИИ

Люди, концентрирующие в себе суть новой эпохи, совершенно не обязательно принадлежат хронологически к поколению, именно в эту эпоху вышедшему на историческую арену. Они могут по возрасту принадлежать к эпохе прошлой, но ярко олицетворять тенденции наступивших времен.

Фаддей Венедиктович Булгарин был именно такой фигурой. Родившись в 1789 году, то есть принадлежа хронологически к поколению Михаила Орлова, он до поры и жил жизнью этого поколения. Сын польского мятежника, участника восстания Тадеуша Костюшко (Булгарин и был назван в честь великого инсургента – Фаддей есть русифицированное Тадеуш), сосланного и разоренного, Булгарин, тем не менее, воспитывался в Сухопутном кадетском корпусе в Петербурге, стал офицером Уланского полка, шефом которого был цесаревич Константин, сражался с Наполеоном в 1807 году, получил орден, был ранен, в 1808–1809 годах дрался со шведами. Храбрый и умелый кавалерийский офицер мог сделать скромную, но достойную карьеру в войне 1812 года и заграничном походе, мог оказаться – вспомним семейную традицию! – в среде будущих заговорщиков. Этот вариант подтверждается и дальнейшими событиями – стихотворный памфлет на цесаревича, отсидка в Кронштадтской крепости, перевод в провинциальный драгунский полк, новый скандал, отставка с волчьим билетом…

Оставшись без всяких средств к существованию, впавший в полную нищету Булгарин возвращается в Польшу – в герцогство Варшавское, созданное Наполеоном, тогда союзником России, вступает в Польский легион французской армии, сражается в Испании, за храбрость в сражениях в Германии получает чин капитана и орден Почетного легиона… Перед нами отважный кавалерийский офицер, одушевляемый, как и многие поляки, воевавшие под знаменами Наполеона, мечтой о возрождении Польши.

После краха Наполеона Булгарин возвращается в Петербург, довольно быстро входит в литературную среду либерального толка – Рылеев и Александр Бестужев его приятели, Грибоедов – близкий друг. Пушкин с уважением отзывается о его критической деятельности. Есть свидетельство, что 14 декабря он пришел на Сенатскую площадь и кричал «Конституцию!», а вечером оказался в квартире Рылеева, где за чаем ждали ареста несколько активных мятежников. Рылеев мягко отправил его домой. Вскоре на него был подан донос, и только дружное отрицание арестованными декабристами его причастности спасло Булгарина от Сибири…

Если бы несчастный случай прервал в это время жизнь Фаддея Венедиктовича, вряд ли кто-либо, кроме узких специалистов, вспоминал его. Подлинный Булгарин, совершивший прорыв в новую эпоху, воплотивший в своем политическом поведении и литературной работе существенные ее черты, начался именно после поражения его друзей-заговорщиков, равно как и поражения тех «сильных персон», той генеральской группировки, что способна была принципиально изменить положение в России и создать ситуацию, в которой просвещенческие, антидеспотические настроения Булгарина могли привести его к активной общественной деятельности вполне прогрессивного толка и составить ему в потомстве репутацию, совершенно отличную от реально существующей. Новая эпоха ставила людей перед роковым выбором. Люди пушкинского круга остались равны себе, даже когда пытались измениться. Булгарину по особым свойствам его личности удалось органично вжиться в новую эпоху.

Этот процесс требовал радикальной переоценки ценностей. Дворянство как общественный авангард агонизировало. 14 декабря было отчаянным арьергардным боем этой группировки. Массовое – в масштабах того времени – сознание отворачивалось от сословного принципа. На смену «литературным аристократам» в качестве властителей дум шли купец Николай Полевой и безродный интеллектуал Белинский.

Если Пушкин до конца жизни настаивал на своем «шестисотлетнем дворянстве», то Лермонтов, человек промежуточного стиля, искал предков в Испании и Шотландии, а Гоголь и Достоевский вообще никак не обозначали свою сословную принадлежность – кроме ситуаций чисто формальных.

Пушкинский Петербург медленно, но неуклонно и психологически напряженно дрейфовал в сторону Петербурга Достоевского. И Фаддей Венедиктович Булгарин был одним из «капитанов» этого дрейфа. Родовитый шляхтич, он решительно отсек эту составляющую своей личности и сделал все возможное, чтобы стать «своим» для самого широкого – насколько это было тогда возможно – читателя. Выпущенный им в 1829 году роман «Иван Выжигин», герой которого – человек из низов – после бесчисленных приключений и мытарств делает карьеру и становится одним из столпов общества, читали мелкие чиновники, мещане, купцы, грамотные лакеи и дворовые. Пушкин, бестрепетно глядя в лицо трагедии, повествовал о социальной и экзистенциальной катастрофе сильного и умного человека, о поражении той человеческой общности, которая могла просвещенностью и представлением о чести предотвратить грядущие катаклизмы. Он обращался к тому меньшинству, которому была внятна проблематика этого уровня. Булгарин же давал своему бесхитростному массовому читателю надежду, право на мечту.

Если Белинский был – по принятой терминологии – революционный демократ, то Булгарин – консервативный демократ. Это была та самая народность, о которой толковал Уваров. Хотя на уровне человеческом они с Булгариным и не ладили.

На рубеже 1820–1830-х годов и возникает «классический Булгарин», одним из фундаментальных жанров которого стала «записка» в политическую полицию – III отделение Его Императорского Величества канцелярии – то, что в пушкинском кругу называли доносом. Записки Булгарина в III отделение составили интереснейший том «Видок Фиглярин», подготовленный А. Рейтблатом (М., 1999).

Однако собственно доносительство составляло лишь малую и отнюдь не самую важную часть этого огромного массива текстов. Суть была в другом – в новом стиле взаимоотношений с властью. Записки Фаддея Венедиктовича – как информационные, анализирующие общественное мнение, так и концептуальные по принципиальным вопросам – опосредовано, через Фока, а затем Дубельта, доходили до Бенкендорфа, а через него до императора.

Булгарин сделал то, на что не мог пойти Пушкин, – изжил в себе предрассудок дворянской чести. И органично вошел в новую эпоху.

Все здесь сказанное вовсе не есть реабилитация Булгарина. Он был способен и на подлость, мстителен, скандален, корыстолюбив. Но не в этом суть Булгарина как явления. Петербург новой эпохи 1830–1840-х годов немыслим без него.

КАК ЗАКАЛЯЛСЯ ДУХ

Когда в начале 1840-х годов Булгарин написал безусловный донос на журнал Краевского «Отечественные записки», обвиняя его в стремлении «возбудить жажду к переворотам и революциям», главным сотрудником и идеологом журнала был уже Белинский.

Каждая эпоха многослойна. Лермонтовская формула «герой нашего времени» справедлива лишь по отношению к определенной общественно-социальной группе. Булгарин был одним из героев последекабристской эпохи, Белинский – другим, сам Лермонтов – третьим.

«Век шествует путем своим железным», – с горечью писал в тридцатые годы Баратынский. Новые времена представлялись ему торжеством меркантильности, душевной сухости, духовной приземленности.

Это было горькое мироощущение человека, чья внутренняя цельность насмерть закрепила его в своем времени.

Между тем одна из важнейших групп нового поколения демонстрировала такую истерическую напряженность интеллектуального и любовного переживания, такие экзистенциальные борения, какие показались бы людям пушкинского круга чистым сумасшествием.

Белинский – трибун и радикал последних лет своей жизни, тот Белинский, которого, существенно упрощая, пропагандировала советская наука, менее характерен для последекабристской, послепушкинской эпохи, чем Белинский, находившийся в состоянии мучительной рефлексии на пути к этому финальному своему периоду.

Молодой Белинский, нищий разночинец, без систематического образования, неловкий, некрасивый, начал свое восхождение к славе и влиянию сороковых годов с исповедания теории любви, предложенной его другом Николаем Станкевичем, Белинским развитой и усложненной. Любовь была объявлена единственным средством возвыситься до «абсолютной жизни духа». Но дух должен был быть воплощен в конкретном образе, причем в образе женщины. Как писал один из биографов Белинского:

«Любовь была окружена ореолом чего-то таинственного, чего-то скрывающего в себе глубокую мистическую тайну природы».

Это восприятие любви, сыгравшее огромную роль в формировании личности «людей сороковых годов» (разумеется, в разных вариантах), принципиально отличалось от любовной идеологии предшествующей эпохи. Люди пушкинского, декабристского круга влюблялись, страдали, иногда гибли из-за любовных перипетий, но отнюдь не придавали своему чувству философской окраски. Интимный быт и общественная жизнь для них радикально различались. Люди сороковых годов, сложившиеся в годы тридцатые, жили в цельном мире. (С этой точки зрения стоит перечитать «Былое и думы» Герцена!)

В середине тридцатых годов судьба свела молодого Белинского с человеком совершенно иного склада, по-своему ярко представлявшим эпоху, – с Михаилом Бакуниным.

Бакунин, отставной офицер, отпрыск родовитой и состоятельной дворянской семьи, объявил Белинскому, что видит в нем «зародыш великого», и увез в родовое имение, где молодой философ встретился с «воплощениями духа» в виде красивых и образованных сестер Бакунина. В одну из них Белинский безответно влюбился.

Несчастная любовь сильно влияла на человеческие судьбы во все времена. Несчастная любовь в 1817 году привела декабриста Якушкина к мысли о цареубийстве с последующим самоубийством. Но это было самопожертвование, замешанное на ситуационном отвращении к жизни. Для Белинского несчастная любовь оказалась философским горнилом, в котором закалялась его личность. Сюда прибавилось еще осознание благотворности страдания. Теперь уже не любовь, но страдание есть путь, которым можно и должно «выстрадать себе полную и истинную жизнь духа».

Страдание было тем более интенсивно, что Бакунин, никогда не отличавшийся тактом и милосердием, безжалостно использовал двусмысленное положение своего друга. «Ты нарочно преследовал меня кощунством, смехом, пошлыми шутками», – писал потом Белинский Бакунину, вспоминая эти «самые лютые мои минуты».

Они пытались оформить свою рефлексию, свои душевные метания при помощи немецкой философии – как в прошлую эпоху опирались на философию французскую. Бакунин проповедовал Фихте, Белинский склонялся к Гегелю (в пересказе Бакунина, ибо не знал немецкого).

Радикалы прошлой эпохи осуждали политическую и социальную составляющую мира – и то не целиком! Тот тип «строителей мира», к которому принадлежали Бакунин и Белинский, шел к отрицанию справедливости самого мироустройства. Это был не политический, но экзистенциальный бунт, и потому из мучительной рефлексии, любви и страдания как главного содержания душевной жизни лежала, сколь это ни парадоксально, прямая дорога к кровавому состраданию народовольцев с их яростной жертвенностью и иррациональными государственными представлениями.

Белинский, с его «прекрасной душой» (по собственному его определению), мыслитель по преимуществу, пошел по пути интеллектуальной агрессии, которая ощущалась властью как подрывная работа.

АНТИПОДЫ

Бакунин, натура более примитивная, успешно трансформировал рефлексию в практическое начало.

Он родился в один год с Лермонтовым (1814), они одновременно получили военное образование в Петербурге – Бакунин в Артиллерийском училище, Лермонтов в Школе гвардейских подпрапорщиков и кавалерийских юнкеров. Бакунин надел офицерские эполеты на год раньше Лермонтова, но прослужил недолго. Эти два дворянина и офицера, представляя сущностные пласты эпохи, вместе с тем поражают контрастностью по отношению друг к другу. В том самом сороковом году, когда Лермонтов с легкостью принял вызов Баранта и дрался с ним, прекрасно понимая, чем это ему грозит, а год спустя фактически спровоцировал свой последний поединок, аристократ Бакунин, получив публично две пощечины от их общего с Белинским приятеля Каткова, уклонился от дуэли… В их кругу не было речи о кодексе дворянской чести. Друзья просто объявили Бакунина трусом. Но через несколько лет он проявлял чудеса храбрости на баррикадах Дрездена, Праги, Парижа, а в дальнейшем неоднократно устраивал смертельно опасные авантюры. Он не был трусом. Он, как и Булгарин, изжил в себе предрассудок чести в пушкинском ее понимании. Установки прошлой эпохи были для него мелки. Он намеревался перевернуть мир. Политика, революционная деятельность была рычагом.

Лермонтов, острее, чем кто бы то ни было, ощущавший катастрофичность разлома времени, питавшийся энергией отрицания как эпохи прошедшей, так и наступившей, вместе с тем судорожно старался сохранить традиции пушкинского периода.

Это было губительное внутреннее противоречие. Он представил разложение дуэльной традиции в «Княжне Мэри», где дуэль оказывается смертельным фарсом, но не считал себя вправе пренебречь даже намеком на вызов. Он сравнительно недолго воевал, но достаточно для того, чтобы наметился его боевой стиль, напоминающий стиль гусара-партизана Дениса Давыдова. Недаром он командовал иррегулярным отрядом «охотников» – тогдашним спецназом кавказских полков.

Денис Давыдов был безыскусно храбр. Он просто делал свое дело. Отчаянная храбрость Лермонтова была разновидностью напряженной рефлексии «человека сороковых годов». Знаменитый рывок Пушкина в атаку на турок впереди казачьей лавы – безотчетный выплеск темперамента. Самоубийственное поведение Лермонтова – глубоко обдуманно. Он знал, что делал, когда бросался верхом впереди егерей на чеченские завалы. В отличие от «поколения 1812 года», в «людях сороковых годов» удивительным образом сочетались нервическая интенсивность переживания жизни со взглядом на себя со стороны как на подопытное существо.

В отличие от Белинского и Бакунина, Лермонтов в переустройство мира не верил и политику, скорее всего, презирал. Мир был для него не ареной социальных катаклизмов и политическим ристалищем, но сферой противоборства демонического и светлого начал. Недаром он всю свою сознательную творческую жизнь, создавая бесконечные варианты, писал «Демона», где надежда на воскрешение духа тоже воплощена в любви к женщине, но и эта надежда обманна и губительна, ибо демоническое начало не подлежит амнистии…

Бакунин и Лермонтов, ровесники, – два полюса поколения: Бакунин, неистовый бунтарь, пытавшийся злом исправить мировое зло, истребить насилие насилием, отринувший все христианские постулаты, и Лермонтов, знавший, что такое смерть и кровь, упивавшийся опасностью, но искавший не социально-политический, но метафизический выход из мирового кризиса и отчаявшийся его отыскать. Такие люди, как Пушкин и Лермонтов, не гибнут случайно…

Недаром Пушкин назвал случай «могучим орудием Провиденья».

«Люди сороковых годов», отчаянно травмированные крахом здоровых сил предшествующей эпохи, нервные, рефлексирующие, болезненно мечтательные, одержимые утопическими проектами, инициировали то конвульсивное состояние общественного сознания, которое так и не позволило России выйти из кризиса и привело ее к катастрофе 1917 года.

2001

Великий подвиг бюрократов

СМЕНА КОМАНДЫ

Разгромив инсургентов на Сенатской площади 14 декабря 1825 года и психологически подавив их сторонников, имперский Петербург вытеснил следующее поколение вольнодумцев в сферу мучительной и бешеной внутренней рефлексии, которая рано или поздно должна была привести или к меланхолии, или к политическому радикализму.

Доказав необходимость реформирования государственной и общественной жизни и вместе с тем оказавшись неспособными войти во власть и практически осуществлять свои достаточно фантастические идеи, «люди сороковых годов» уступили российскую политическую арену сверстникам-бюрократам.

Хотя из духовного и душевного кризиса 1840-х годов выросла мощная фигура, пытавшаяся затем опрокинуть все достижения разумно-прагматической бюрократии, – Лев Николаевич Толстой, но его влияние сказалось значительно позже.

Этот феномен – чисто петербургский! – бюрократия в качестве двигателя прогрессивных и по сути своей антибюрократических реформ сегодня, по вполне понятным причинам, оказался в поле внимания историков.

На конференции «Судьба либерализма в России» известный специалист по XIX веку и крупный архивист С. Мироненко говорил:

«Двигателем этих преобразований была либеральная бюрократия. ‹…› Но что это была за либеральная бюрократия? Это была либеральная бюрократия старого образца. Это была либеральная бюрократия, выросшая в недрах российского феодального общества. А должна была она разработать такие реформы, которые коренным образом изменили бы общество, и в этом обществе этой старой бюрократии не было бы места».

С. Мироненко очень точно определил внутреннее противоречие ситуации. Но не учел одного принципиального обстоятельства: своеобразия и пестроты состава этой небольшой, но энергичной группы.

Люди, которых мы можем назвать поколением реформ, концентрированная энергия которых потрясла императорский Петербург и перевернула жизнь всей России, эти люди в 1850-е годы вступили в большинстве своем в весьма зрелый возраст. Если к 1856 году, когда стало ясно, что реформ не избежать, Белинский уже умер, Лермонтов был убит, Бакунин сидел в Шлиссельбургской крепости, Герцен в Лондоне еще только начинал свою пропаганду, Чернышевский только что появился в Петербурге… В этот решающий момент «люди сороковых годов» уступили место своим ровесникам и более старшим деятелям, которые и двинули вперед великое дело.

Как некогда Булгарин, годившийся в отцы Белинскому и его друзьям, стал – параллельно с ними – человеком, обозначившим последекабристскую эпоху, так рядом с реформаторами, родившимися в середине 1810 годов, оказался пятидесятилетний Яков Иванович Ростовцев, сыгравший едва ли не ключевую роль в великом повороте.

РЕФОРМА КАК ИСКУПЛЕНИЕ

В исторической памяти Булгарина с Ростовцевым роднит сомнительность нравственной репутации. Для русских либералов Ростовцев был человеком, предавшим декабристов. Как предателя его заклеймил Герцен. От этого клейма страдал не только сам Яков Иванович, но и его сыновья. Есть сведения, что фанатическое рвение Ростовцева в деле освобождения крестьян было определено клятвой, которую он дал умирающему сыну, просившему, чтобы отец загладил свою вину исполнением декабристской мечты. Именно в Дрездене, у постели сына, Ростовцев написал четыре программных письма молодому императору.

В 1825 году романтический молодой человек – ему было 22 года, – стихотворец, автор патриотической драмы «Пожарский», которую Рылеев собирался публиковать в своей «Полярной звезде», член Северного общества, друг Оболенского и сотоварищ его по адъютантской службе у командующего гвардейской пехотой генерала Бистрома, участник совещаний перед 14 декабря, он за два дня до восстания явился в Зимний дворец и предупредил Николая о готовящемся возмущении. А затем сообщил о своем демарше товарищам по тайному обществу.

Ростовцев, однако, вовсе не был банальным предателем. Говоря коротко, он, скорее всего, осуществлял элемент плана умеренной группы декабристов, стремившихся запугать Николая и заставить отказаться от престола без мятежа и возможного кровопролития. Оригинал письма Ростовцева великому князю, хранящийся в его следственном деле, свидетельствует, что Ростовцев и те, кто стоял за ним, откровенно вводили Николая в заблуждение, пророча мятеж военных поселений и Кавказского корпуса, а отнюдь не гвардии.

После подавления восстания Ростовцев оказался в двусмысленном положении – император Николай разгадал его игру, но это произошло в процессе следствия, а Ростовцев уже был официально объявлен героем верности и чести. Его пригрел великий князь Михаил Павлович, ведавший военно-учебными заведениями. По этой линии Ростовцев и пошел. В качестве своего педагогического кредо он избрал своеобразную идею – воля власти и есть «верховная совесть», определяющая, что нравственно, а что безнравственно.

Однако в душе его существовал мучительный разлад, мечты его декабристской юности отнюдь не были им забыты. И с середины пятидесятых годов, после смерти Николая и ясно выраженного желания нового императора провести отмену крепостного права, Ростовцев стал ее яростным сторонником, а затем и председателем знаменитой Редакционной комиссии, в которой рождались основополагающие документы крестьянской реформы. В бескомпромиссной антикрепостнической позиции, которую неожиданно для властной элиты занял Ростовцев, едва ли главным был мотив искупления. Этот человек, всю свою карьеру выстроивший на лавировании, сказал, принимая пост председателя комиссии: «Я иду на крестную смерть!» И он знал, что говорил, – именно он вызвал бешеную ненависть противников реформы. Ему припомнили все – и купеческое происхождение его отца, и его юношеский либерализм, его обвиняли в связях с Герценом и подготовке вместе с ним революции… Через два года отличавшийся богатырским здоровьем Ростовцев умер от нервного истощения. Александру II, пришедшему проститься с умирающим, Яков Иванович прошептал: «Государь, не бойтесь!» Это были его последние слова.

Будучи три десятилетия одним из многих заурядных военных бюрократов, Ростовцев стремительно раскрутил колесо времени в обратную сторону и внезапно превратился в неповторимую фигуру, объединившую устремления двух эпох.

Можно сказать, что Ростовцева, увильнувшего от своей судьбы в декабре 1825 года, в феврале 1860 года догнала картечь, которой расстреливали его товарищей…

Люди, ознаменовавшие собой суть новой эпохи, как бы обогнули «людей сороковых годов», с их кажущимся родством с декабристами, и удивительным образом восстановили связь времен.

БЮРОКРАТЫ ПОНЕВОЛЕ

Сама идея создания Редакционной комиссии – этого штаба крестьянской реформы – принадлежала родившемуся в 1818 году Николаю Алексеевичу Милютину. Вообще роль братьев Милютиных – Николая и Дмитрия, который был старше Николая на два года, в грандиозном перевороте 1850–1860-х годов чрезвычайно велика. Оба они вышли из постдекабристской среды, оба пользовались покровительством графа Павла Дмитриевича Киселева, друга Михаила Орлова и Пестеля, одного из тех, кого декабристы прочили в лидеры новой власти после победы восстания. Когда юный Николай Милютин решил поступить в гражданскую службу, то первой мыслью было обратиться к директору Департамента внешней торговли князю Петру Андреевичу Вяземскому, как писал в мемуарах Д. Милютин – «старому другу нашего дома». Это был все тот же околодекабристский круг. Дмитрий Милютин, молодой офицер Гвардейского Генерального штаба, в тридцатые годы зачитывался стихами казненного Рылеева. Но если ревностно делавший свое дело боевой офицер, один из покорителей Кавказа Дмитрий Милютин стал полновластным военным министром и в этом качестве реформировал армию, то Николай всегда оставался формально на вторых ролях и вызывал неизменное недоверие императора.

Смолоду это был болезненный, чувствительный интеллектуал, страдавший от чиновничьей рутины.

Дмитрий Милютин, созданный для военной службы и увлеченный ею, в воспоминаниях сочувственно описывал первые годы бюрократической карьеры брата:

«Брат Николай скучал и хандрил в Петербурге. По утрам исправно ходил в департамент или, по его выражению, “на театр чиновничества”; но канцелярская служба мало интересовала его. ‹…› Во всех письмах брат жаловался на скуку и пустоту жизни. ‹…› Сильное впечатление произвела на брата трагическая смерть А. С. Пушкина. ‹…› Известно, что секундантом Пушкина был полковник Данзас, который, несмотря на свои уже почтенные года, был на короткой ноге с нами».

Декабристская, пушкинская эпоха проступала во всех связях братьев Милютиных. Удивительное дело, но этот ненавистник чиновничьей службы яснее, чем кто-либо, услышал зов истории и в кратчайший срок превратился в политика, владевшего всеми бюрократическими уловками для достижения благой цели.

В середине пятидесятых годов, в начале царствования Александра II, Николай Милютин, сделавший, сжав зубы, солидную, но вовсе не блестящую карьеру петербургского бюрократа, служил по Министерству внутренних дел. Министром был граф Ланской, отнюдь не сторонник эмансипации.

Но умное и корректное влияние Милютина совершило некое чудо – Ланской проникся идеей реформы и стал выдвигать своего помощника вопреки явному неудовольствию императора, публично заявившего:

«Этот Милютин давно уже имеет репутацию красного, за ним нужно наблюдать».

И этого «красного» Ланской предложил на пост товарища министра внутренних дел – замминистра, по нынешней терминологии. «Можешь ли отвечать за него?» – спросил Александр министра. И бывший мастер масонской ложи, бывший член декабристского «Союза благоденствия», превратившийся в классического николаевского бюрократа, семидесятилетний Ланской ответил: «Как за себя!»

Ставший «временным» товарищем министра внутренних дел (он так и не был утвержден окончательно), Николай Милютин сделал блестящий ход. Осенью 1857 года литовское дворянство обратилось к императору с просьбой освободить крестьян без земли. Это был путь к катастрофе. Но воспользовавшись этим прошением как поводом, Милютин инициировал один из решающих документов – рескрипт 20 ноября 1857 года, в котором царь поручал виленскому губернатору созвать дворянский комитет для составления положения об улучшении быта крестьян. К рескрипту прилагался циркуляр министра внутренних дел… И то и другое было дело прежде всего Николая Милютина. Это деликатное выражение «улучшение быта крестьян» было немедленно воспринято как сигнал к началу реформ. Именно этот рескрипт историки считают отправной точкой великого поворота.

Вполне овладев приемами бюрократической интриги, Милютин сумел заручиться поддержкой либерального кружка великой княгини Елены Павловны, вдовы великого князя Михаила Павловича, и великого князя Константина Николаевича, младшего брата императора.

Разумеется, крестьянские волнения, постоянный страх перед пугачевщиной, растущее влияние в обществе Чернышевского и его единомышленников сыграли свою роль. Но все это, вместе взятое, не смогло бы одолеть сопротивление консерваторов, в котором вязла и воля монарха, если бы не энергия, решительность и хитроумие группы бюрократов, сумевших отодвинуть в сторону тридцатилетний период николаевского царствования и вернуться к идеалам эпохи 1810–1820-х годов.

Именно Николай Милютин, пользуясь всем арсеналом бюрократических ходов, после смерти Ростовцева сумел нейтрализовать нового председателя комиссии графа Панина, вознамерившегося перечеркнуть все, что было сделано при Ростовцеве. Именно Милютину удалось отстоять идею освобождения с землей и право на самоуправление.

Закаленный борец за свободу крестьян, декабрист-эмигрант Николай Тургенев, восторженно приветствовал из Англии подвиг Милютина. Именно в людях милютинского типа видели старые декабристы истинных продолжателей своего дела…

ЧЕЛОВЕК КОМПРОМИССА

Если братья Милютины были целеустремленными борцами за переустройство России, то в их поколении существовал несколько иной тип людей, игравший, однако, не последнюю роль в происходящем, – людей, своим конформизмом и лояльностью ко всем противоборствующим сторонам смягчавших остроту ситуации и делавших ее приемлемой для высшей власти.

Наиболее характерной в этом отношении фигурой был Петр Александрович Валуев, родившийся в один год с Николаем Милютиным (1818), бюрократ-аристократ, смолоду принадлежавший к околопушкинскому кругу, женатый на дочери Петра Андреевича Вяземского. Николай Милютин был потрясен смертью Пушкина. Валуев был первым, кто сообщил о дуэли и ранении Пушкина Жуковскому и постоянно бывал на квартире умирающего поэта.

Начав свою значительную петербургскую карьеру в Министерстве государственных имуществ, Валуев в разгар реформ занял важный пост управляющего делами Комитета министров, а затем стал министром внутренних дел. Валуева точно охарактеризовал в воспоминаниях все тот же Дмитрий Милютин:

«Валуев имел наружность внушительную: высокий рост, стройный стан, приятные черты лица; он отличался изящными формами, держал себя с большой важностью и был очень занят собой; особенно же он старался блистать красноречием. Речь его всегда была вычурна, округлена, переплетена цитатами на разных языках; как будто он говорил не иначе как подготовленными фразами. ‹…› В сущности это был человек с разносторонним образованием и европейской культурою (чем отличался от большей части наших государственных людей), но с односторонним кругозором. Его воззрения, политические и государственные, всего ближе можно назвать аристократическим доктринерством. Сочувствовал он, например, английским учреждениям. ‹…› Аристократическая же, или, точнее, помещичья партия имела полное основание рассчитывать на Валуева для осуществления своих видов».

Николай Милютин, несмотря на вполне лояльное отношение к нему нового министра внутренних дел, счел нужным подать в отставку. Валуев окружал себя людьми с точки зрения реформ довольно сомнительными. Однако он – после того как крепостное право было отменено и кончилась эпоха «бури и натиска», – играл свою немаловажную роль. Его осторожное и гибкое поведение можно сравнить с легендарным морским приемом, когда на бушующие волны выливают ворвань, чтобы, воспользовавшись мгновенным затишьем, совершить необходимый маневр. Проводя военную реформу, ломая устоявшуюся традицию комплектования русской армии и управления ею, Дмитрий Милютин и сам прибегал к услугам Валуева. И тот шел ему навстречу.

В тексте Милютина есть одна фраза, которой он не придал значения, а она чрезвычайно важна – это утверждение о симпатиях Валуева к английской системе организации власти. «Английским учреждениям» «сочувствовали» Пушкин и Михаил Орлов, Николай Тургенев и многие либералы декабристской эпохи, что, в свою очередь, восходило к конституционным традициям русского XVIII века.

Все это говорит о том, что реформы 1860-х годов, несмотря на их «европейскость», имели вполне основательные корни в истории русской реформаторской мысли. Беда их была не в новизне и отчужденности от почвы, а в катастрофической запоздалости…

Валуев в гораздо большей степени, чем Николай Милютин, принадлежал к николаевской бюрократии, но такие люди были совершенно необходимы как некий буфер между радикалами (Ростовцев, братья Милютины) и находившимися в состоянии злобной истерии крайними консерваторами. Ибо нет ничего опаснее в политике, чем категорическая очерченность противостоящих позиций.

Разумеется, картина предреформенного и пореформенного русского общества – даже если исключить огромную крестьянскую массу с ее совершенно особыми представлениями и настроениями, – далеко не сводилась к столкновению бюрократических групп. Но это был тот слой, который владел соответствующей технологией и обладал реальной властью.

АВГУСТЕЙШИЙ РЕВОЛЮЦИОНЕР

Разумеется, ключевую роль в головоломном по своей сложности и рискованности процессе модернизации имперской системы, за которой неизбежно следовала экономическая модернизация, играл выбор самодержца. А выбор самодержца в подобной ситуации в значительной степени зависел от «агентов влияния». Николай I при всей своей брутальной самоуверенности не решился на реформы, потому что на этот путь его толкал – и весьма осторожно, – только Павел Дмитриевич Киселев. «Агентов влияния», близких к трону в пятидесятые годы, было значительно больше. Тут надо, конечно, упомянуть Жуковского, который, вопреки школьному представлению, отнюдь не был столь уж наивен и прекраснодушен. Он сделал все от него зависящее, чтобы, путешествуя по Сибири в 1837 году, наследник встретился с большой группой умеренных декабристов и убедился, что они вовсе не чудовища, а вполне вменяемые и разумные люди.

Но особо нужно остановиться на человеке поистине замечательном – великом князе Константине Николаевиче.

На исходе декабристской эпохи – в 1830 году – Пушкин сказал великому князю Михаилу Павловичу: «Вы, Романовы, все революционеры». Он имел в виду «бюрократическую революцию» Петра I и его потомков – отстранение от государственных дел старинного, укорененного в русской почве дворянства, что было, по его мнению, чревато тяжкими катаклизмами. Но с гораздо большим основанием и с менее парадоксальным смыслом мог он обратить эти слова к племяннику Михаила Павловича.

Сразу после смерти Николая I, управляя морским министерством, тридцатилетний великий князь обозначил свою государственную позицию ошеломившим чиновничий мир приказом – в декабре 1855 года, – которым он потребовал от своих подчиненных «не лгать» в отчетах. Для системы, державшейся на фальсифицировании реальности, это была именно революционная акция.

И в случае с Константином Николаевичем свою роль сыграл Жуковский.

«Великие князья, – писал он юному Константину, – должны понимать свое время, должны поставить себя на высоту своего века своим всеобъемлющим просвещением».

Это он писал в октябре 1842 года, во времена весьма глухие, когда «люди сороковых годов» никак не могли рассчитывать на взаимопонимание с властью. Под «своим временем» Жуковский подразумевал то время, когда великие князья будут решать судьбу России.

БЕСПАМЯТСТВО

И в годы реформы крестьянской, и в годы реформ судебной и военной, и в борьбе за конституцию на страшном исходе царствования Освободителя великий князь был последователен и настойчив.

Надо сознавать, что, несмотря на печальные особенности эпохи Александра III, пагубный политический дилетантизм Николая II, кровавые контрреформы большевиков по отношению к Великим реформам 1860-х годов, несмотря на все это, мы выходим в органичное пространство политической и экономической жизни именно благодаря тому, что в прошлом у нас были люди александровских эпох – первой и второй, эпох, когда сформировались – при первом Александре – базовые представления о сути реформ и когда эти представления – пускай в запоздалом и несовершенном виде – реализовались при втором Александре.

Честные и дальновидные петербургские бюрократы, немногочисленные, но воистину героические, имевшие полную возможность делать спокойную и надежную карьеру, рисковавшие всем ради будущего России, – чем отплатили им правнуки? Забвением их имен, их лиц, их судеб, их опыта…

Кто помнит сегодня – кроме специалистов – Николая и Дмитрия Милютина? Кто помнит великого князя Константина Николаевича – антипода своего отца, сделавшего все от него зависящее, чтобы Россия пошла по мирному эволюционному пути – пути ограничения самодержавия и представительных институтов? А кто помнит калужского губернатора Виктора Антоновича Арцимовича, превратившего свою губернию в полигон крестьянской реформы?

И сколько еще замечательных имен русских деятелей затерялось в «дыму столетий»! Не за беспамятство ли наше платим мы такую немалую цену?

2001

Предтечи катастрофы

НЕСЧАСТНЫЙ ЧЕЛОВЕК НА ТРОНЕ

Удивительным образом в роковые моменты своего бытия, оказавшись на историческом распутье, Россия неизменно выбирала катастрофическое направление. Так произошло в 1730 году, когда был утерян реальный шанс ограничить самодержавие и начать эволюционное движение к европейской – представительной – модели власти; так было в декабре 1825 года, когда, пускай кратковременный, успех «мятежа реформаторов», давший бы им возможность обнародовать манифест о равенстве сословий, отмене рабства, сокращении воинской службы, созыве Земского собора, даже и в случае реставрации принципиально изменил бы политико-психологическую атмосферу в стране; так было в 1917 году…

Так было – нарушая хронологию – в середине 1860-х годов, когда после мощного реформаторского прорыва: крестьянской, судебной, цензурной реформ – начались торможение и откат, озлобившие активные группы населения. (И только в 1991 и 1993 годах эта мрачная традиция оказалась сломанной.)

Александр II был фигурой воистину трагической. Его первым детским потрясением оказались события 14 декабря 1825 года, когда семилетний мальчишка был отдан под охрану ветеранам лейб-гвардии саперного батальона – единственной гвардейской части, лично преданной великому князю Николаю Павловичу. Ему, конечно же, передался ужас матери, ожидавшей захвата дворца мятежниками, и тяжкое нервное напряжение отца, не знавшего, с какой стороны ожидать смертельного удара. На его глазах не убивали близких людей, как это было с малолетним Петром I – что в значительной степени определило характер и поведение первого императора, – но его детское сознание наверняка было травмировано, а детская память сохранила ощущение ужаса перед таинственной внешней угрозой… И когда 4 апреля 1866 года полубезумный Каракозов разрядил в него возле Летнего сада свой револьвер, то этот детский ужас не мог не вернуться.

За год до того умер наследник – великий князь Николай Александрович, талантливый юноша, которого настойчиво и разумно готовили к его будущей высокой роли. Это был тяжелейший удар для императора и императрицы. Помимо чисто человеческой драмы, царя мучило сознание, что великий князь Александр Александрович, ставший наследником после смерти брата, вряд ли годится в продолжатели дела реформ.

Да и с самими реформами все шло до странности неблагополучно. Император уже понимал, что ответом на его героический порыв была прежде всего – ненависть. Мало того, что поляки ненавидели его за подавление мятежа 1863 года – Антон Березовский пытался убить его в Париже летом 1867 года. Крестьянские волнения, угрюмое недовольство большинства дворянства, раскол в высшей бюрократии – все это перечеркивало надежды на единство народа и власти в деле прогресса и процветания. Реформы вызвали множество новых проблем, с которыми непонятно было как поступать.

Пересилив себя, он терпел то, что ему генетически претило, – всю эту гласность, раскованность печати, открытость судопроизводства, непредсказуемость решений присяжных. Примирить его с этим могла только благодарность общества, а ее не было в помине.

Люди, близко наблюдавшие его во второй половине шестидесятых, свидетельствовали:

«Государь был действительно постоянно в нервическом раздражении, тревожном положении, казался крайне грустным и перепуганным и внушал соболезнование».

Скорее всего, можно сказать, пользуясь формулой Руссо, что Александр II был «от природы добр». Его воспитатели Мердер и тем более Жуковский могли только развить эту сторону его натуры. Железный по своей внешней повадке император Николай, судя по всему, не пытался превратить наследника в своего двойника. Письма великого князя Александра Николаевича отцу, когда он девятнадцатилетним юношей путешествовал с Жуковским по России, производят впечатление трогательной искренности.

Но в начале семидесятых это был усталый, разочарованный, подавленный своей исторической миссией и неблагодарностью народа пожилой человек.

Он знал, что ему не могут простить расправу с Чернышевским, беззаконность которой он, вероятно, сознавал, воспринимая ее как превентивное действие. Во всяком случае, на разговоры о Чернышевском император реагировал болезненно. Когда близкий к нему с детских лет граф Алексей Константинович Толстой заговорил с ним о несправедливости суда и возмущении образованного общества, Александр приказал ему никогда не упоминать о Чернышевском, если он хочет сохранить их отношения…

Сознавал ли он, что в стране совершается масса несправедливостей, что преследование студенчества только озлобляет и революционизирует его, что аресты мирных пропагандистов-народников и бессудное содержание их в крепости, а затем грубый судебный произвол и разгул «административной юстиции» превращают их в радикалов? Сознавал ли он, что катастрофическая запоздалость реформ не могла не вызвать кризиса во всех областях жизни и что нужно последовательно и твердо реформы продолжать, а иначе кризис только усугубляется? Трудно сказать…

Во всяком случае, когда встал вопрос – начинать войну с Турцией или, вопреки общественному энтузиазму, сделать новый рывок в деле реформ и тем самым достойно ответить идеологам начинающегося террора, – император, после колебаний, выбрал войну. Это был более простой и понятный ему, но пагубный путь. Ни экономически, ни психологически Россия оказалась не готова к этому испытанию.

В воспоминаниях одного из тогдашних революционеров ясно сказано:

«Война была важнейшей причиной, пробудившей как в обществе – среди земцев – так и среди революционеров течение в пользу политического освобождения».

Война оказалась прологом террора, жертвой которого и стал император, незадолго до гибели недоуменно и горько вопрошавший: «За что они меня так ненавидят?»

ЛЮБОВЬ КАК ДВИГАТЕЛЬ ТЕРРОРА

История делается людьми, и только людьми. Ничего иного нет в так называемом историческом процессе. Вмешательство человеческих страстей, обид, романтических увлечений в ход политических событий постоянно и парадоксально.

Одной из причин человеческой драмы Александра II была его неудержимая влюбленность в юную княжну Долгорукую. Не исключено, что эта любовь, стремление измученного монарха как можно чаще бывать с любовницей, родившей ему троих детей, ускорили кончину императрицы Марии Александровны. Это же обстоятельство и скорое – через полтора месяца после ее смерти – венчание императора с княжной Долгорукой создавало постоянное напряжение между ним и наследником, равно как и кругом наследника. Ревность и боязнь отстранения от власти – мощные факторы человеческого поведения. В этой ситуации смерть Александра была откровенно выгодна наследнику, его единомышленникам и тем, кто возлагал на него надежды как на будущего самодержца, который наведет порядок во взбаламученной его отцом России. Это, разумеется, не значит, что наследник причастен к убийству 1 марта 1881 года. Но незаконнорожденные, а теперь как бы узаконенные дети царя самим своим существованием создавали дополнительное злое напряжение всей ситуации.

Влюбленная и любимая женщина скрашивала последние годы Александра.

Влюбленная и любимая женщина запустила страшный механизм его гибели.

Софья Львовна Перовская, которой в середине семидесятых годов было двадцать с небольшим лет, правнучка знаменитого графа Алексея Разумовского, чьи незаконнорожденные сыновья под фамилией Перовских составили целую плеяду видных государственных деятелей, явилась зловещим символом того слоя русского дворянства, которое Пушкин назвал «страшной стихией мятежей». Нежная розовощекая девушка, дочь петербургского губернатора в шестнадцать лет порвала с отцом (отношения с матерью сохранились), ушла из дому и стала своей в народнической среде.

Уже осталась позади страшная попытка Нечаева создать кровью спаянную революционную организацию, построенную на мрачном «кодексе революционера», отрицавшем любые моральные и нравственные постулаты кроме тех, что шли на пользу делу разрушения.

Уже вошла в сознание жаждущей благого дела молодежи простая и потому убедительная идея артиллерийского полковника Петра Лаврова:

«Каждое удобство жизни, которым я пользуюсь, каждая мысль, которую я имел досуг приобрести или выработать, куплена кровью, страданиями или трудом миллионов. ‹…› Зло надо изжить. Я не сниму с себя ответственность за кровавую цену своего развития, если не употреблю это самое развитие на то, чтобы уменьшить зло в настоящем или будущем».

Каждый «развитой человек», каждая «критически мыслящая личность» обязана была заняться просвещением и организацией народа для мирного движения к благоденствию.

Но Лаврову решительно противостояли Бакунин и его соратники:

«Не учить надо народ, а бунтовать. Но народ бунтовал всегда. Бунтовал плохо, врозь, бесплодно. Надо сделать так, чтобы бунты его удавались. Надо внести в беспорядочное бунтарство план, систему, организацию».

Лавровские «критически мыслящие личности» встали перед выбором. Они хорошо помнили, люди семидесятых, саркастическую проповедь Добролюбова конца пятидесятых – на заре тогдашней оттепели:

«Если я вижу теперь помещика, толкующего о правах человечества и о необходимости развития личности, я уже с первых слов его знаю, что это Обломов… Если я слышу от офицера жалобы на утомительность парадов и смелые рассуждения о бесполезности тихого шага и тому подобное, я не сомневаюсь, что он Обломов… Когда я нахожусь в кружке образованных людей, горячо сочувствующих нуждам человечества и в течение многих лет с неуменьшающимся жаром рассказывающих все те же самые анекдоты (а иногда и новые) о взяточничестве, о притеснениях, о беззакониях всякого рода – я невольно чувствую, что я перенесен в старую Обломовку… Кто же наконец сдвинет их с места этим всемогущим словом “Вперед!”».

Честная и думающая молодежь семидесятых, чья энергия была порождением Великих реформ Александра II, истово ненавидела императора и всю созданную им промежуточную систему. Она жаждала идеала. И напряженно искала пути к его достижению.

В этой атмосфере и формировалась личность беглой аристократки, долго и упорно исповедовавшей мирную пропаганду, но все более и более тяготившейся малыми результатами и агрессивностью власти.

Надо представлять себе эту удивительную личность: выросшая более чем в достатке, получившая тщательное домашнее воспитание и образование, она одевалась как простая работница – единственной «роскошью» был неизменный снежно-белый воротничок. Став хозяйкой конспиративной квартиры на окраине Петербурга, дочь бывшего петербургского губернатора таскала дрова и воду, делала любую черную работу. Она была сдержанна и замкнута, вся отдаваясь делу.

Но в конце семидесятых она встретила Андрея Желябова.

«Темно-русый гигант могучего сложения, с большой окладистой бородой, полный жизни и энергии, всегда жизнерадостный и веселый».

Сын дворовых, насмотревшийся в детстве помещичьего самодурства и жестокости, он по прихоти его владельца был отдан в уездное училище, вскоре ставшее гимназией, кончил ее с серебряной медалью (получению золотой помешала строптивость нрава), три курса юридического факультета Новороссийского университета… Затем началось – дело.

«Слушать его было жутко и радостно. Он умел наполнять всех бодростью, верой и необычайной ясностью простой прямолинейной мысли. Железная воля и сила духа чувствовались в каждом его жесте, звуке голоса».

Так говорят о нем сподвижники, вспоминавшие его «бархатный голос, детскую улыбку, лучистые глаза, искреннюю доброту».

С этой встречи кончилась революционная аскеза Перовской, она влюбилась в Желябова со всей страстью своей глубокой и сильной натуры. А поскольку они ежедневно ходили под виселицей, то любовь их приобретала особый роковой колорит.

Именно эти умные, красивые, благородные, образованные влюбленные люди, чьи таланты могли принести им успех в разных областях тогдашней русской жизни, стали главными апостолами террора – смертельного для них в не меньшей степени, чем для их противников. Именно они возглавили ту страшную игру, которая называлась «охота на царя». И каждое сорвавшееся покушение придавало им еще больше упрямой ярости…

Когда за несколько дней до 1 марта 1881 года Желябов был случайно арестован и охота должна была прерваться, – а на столе у императора, как известно, лежал готовый к подписи полуконституционный проект Лорис-Меликова, – Перовская взяла дело в свои руки. Она не просто выполняла решение Исполнительного комитета «Народной воли», она спасала своего возлюбленного. Она – как и многие ее товарищи – надеялась, что казнь императора взорвет империю, станет началом народного бунта… Она сама возглавила бомбистов, и по сигналу родовитой русской дворянки, которую, кроме идеи, вела неистовая любовь к крестьянскому сыну Желябову, мещанин Рысаков и дворянин Гриневицкий убили императора, жестоко и кроваво…

Во дворце с волнением и тревогой его ждала молодая влюбленная жена с тремя маленькими детьми.

ЛИБЕРАЛ С КАВКАЗА

Человек, которому отчаявшийся, усталый и затравленный народовольцами, да и придворной оппозицией, Александр II в 1880 году поручил судьбу страны и свою собственную, был фигурой на этом посту совершенно неожиданной.

Михаил Тариелович Лорис-Меликов, происходивший, как сказано в его биографии, из армяно-грузинских дворян, а по другой справке «из высшего армянского дворянства» (то есть никоим образом не принадлежал к имперской элите), воспитывался в той же школе гвардейских подпрапорщиков и кавалерийских юнкеров, из которой вышли будущий покоритель Кавказа Барятинский и «певец Кавказа» Лермонтов.

Тридцать лет он служил на Кавказе и участвовал в 180 больших и малых сражениях с горцами и турками. Это был достаточно типичный боевой кавказский генерал «из туземцев». Храбрый, хитрый, иногда лицемерный, умевший обращаться с солдатами и заслуживший их привязанность.

Но у Лорис-Меликова была еще одна черта, отличавшая его от многих сослуживцев, – он не был жесток и обладал безусловной административной хваткой и энергией. Александр II оценил его во время Русско-турецкой войны 1877–1878 годов и в качестве полководца, и в качестве гуманного администратора на завоеванных территориях. Он блестяще справился с эпидемией чумы в Астраханской губернии и пресек ее в губерниях Саратовской и Самарской. Вслед за тем он был назначен Харьковским генерал-губернатором для подавления революционных волнений на Юге. Он справился и с этим – без сентиментальности, но и без изуверства. И все это происходило в 1879–1880 годах.

Михаил Тариелович напоминал «великих генералов» времен первого Александра, сочетавших боевые таланты и личный героизм с грандиозными государственными идеями. Но отличался от них масштабом честолюбия. Он был человеком семидесятых – впитавшим дух эпохи реформ, понявшим, что прошлое есть прошлое и сожалеть о нем бессмысленно, и в то же время обладавшим боевым кавказским опытом, научившим его искать не только лобовых столкновений, но и компромиссов с противником.

Император поставил Лорис-Меликова во главе чрезвычайного учреждения – Верховной распорядительной комиссии, дал огромные полномочия и уехал в Крым, где надеялся помирить наследника с княгиней Юрьевской (титул княжны Долгорукой после венчания). Мира не получилось. Все вышло наоборот. Наследник отказывался сесть за один стол с мачехой. Пошли слухи, что Александр коронует Юрьевскую и наследником престола станет ее старший сын Георгий…

В этой ситуации – непримиримый раскол в августейшей семье, нарастание террора, напряжение и метания в обществе – во всех его слоях, далеко не благополучная международная обстановка, – диктатор императорским соизволением предложил государю проект, который должен был, по его мнению, примирить власть с обществом и изолировать радикалов.

Маловероятно, что это была импровизация – хитроумный Лорис, до того декларировавший твердую поддержку самодержавных принципов, очевидно, исподволь готовил свой проект. Суть его состояла в создании некоего представительного органа – депутатских комиссий из представителей сословий, которые получали право рассматривать законы и рекомендовать их высшим инстанциям. Это, конечно, была еще не конституция, но первый крупный шаг к введению представительного ограничения самодержавия. И значительная часть общества этот шаг наверняка бы приветствовала. Министр Валуев вспоминал, как облегченно вздохнул император, когда проект был одобрен совещанием высоких сановников, на котором председательствовал наследник.

«Я давно, очень давно не видел государя в таком добром духе и даже на вид так здоровым и добрым», – писал Валуев 2 марта 1881 года.

Утром 1 марта император предварительно одобрил проект и назначил заседание Совета министров для его окончательного утверждения. И отправился в Манеж, на обратном пути из которого его ждала Софья Перовская в снежно-белом воротничке и с белым платком в руке, которым она подала сигнал Рысакову и Гриневицкому…

В этот момент закончилась эпоха шестидесятых-семидесятых с их прорывами, надеждами, разочарованиями и новыми надеждами, небывалым до того в России самоубийственным героизмом и жаждой дела…

ВЗГЛЯДОМ ПРОРОКА

А на все это смотрел из большого процветающего имения Ясная Поляна пятидесятидвухлетний знаменитый писатель граф Лев Николаевич Толстой, решивший бросить писательство и заняться тем, о чем он мечтал с юности, – основанием новой религии, нового христианства. Он с ужасом смотрел на происходящее в России и верил, что может дать этим сбившимся с пути людям хотя бы путеводную нить.

Еще в марте 1878 года, после суда над Верой Засулич, этой первой ласточкой народнического террора, Толстой писал после посещения Петербурга и разговора с Мейделем, комендантом Петропавловской крепости:

«Мне издалека и стоящему вне борьбы ясно, что озлобление друг на друга двух крайних партий дошло до зверства. Для Майделя и др. все эти Боголюбовы и Засуличи такая дрянь, что он не видит в них людей и не может жалеть их; для Засулич же Трепов и др. – злые животные, которых можно и должно убивать как собак. ‹…› Все это, мне кажется, предвещает много несчастий и много греха. А в том и в другом лагере люди, и люди хорошие. Неужели не может быть таких условий, в которых они перестали бы быть зверьми и стали бы опять людьми. Дай Бог, чтобы я ошибался, но мне кажется, что все вопросы восточные и все славяне и Константинополи пустяки в сравнении с этим».

А после гибели Александра II, вспоминая о казнях революционеров конца семидесятых, он писал философу и публицисту Страхову:

«Человек всегда хорош, и если он делает дурно, то надо искать источник зла в соблазнах, вовлекших его в зло, а не в дурных свойствах гордости, невежества. И для того, чтобы указать соблазны, повлекшие революционеров в убийство, нечего далеко ходить. Переполненная Сибирь, тюрьмы, виселицы, нищета народа, жадность и жестокость властей – не отговорки, а настоящий источник соблазна».

Толстой решил найти третий путь – ни с революционерами, ни с властью. И главным врагом человека объявил государство.

Так началось медленное, но все убыстряющееся и неостановимое движение к катастрофе 1917 года.

2001

Рыцари и мученики стабильности

ЗАМЕСТИТЕЛЬ

В те годы дальние, глухие

В сердцах царили сон и мгла:

Победоносцев над Россией

Простер совиные крыла,

И не было ни дня, ни ночи,

А только – тень огромных крыл.

Так виделись Александру Блоку 1880-е годы. Как метафора – все это великолепно. Как характеристика намерений властной группировки – достаточно точно. Но исчерпывает ли метафора реальную историческую ситуацию?

Александр III не должен был править Россией. Хозяином земли Русской предназначен был стать его старший брат Николай, блестящий красавец, юноша незаурядного ума и явных либеральных наклонностей. Его учителями были светила тогдашней науки – С. М. Соловьев, М. М. Стасюлевич, Б. Н. Чичерин… Последнее особенно важно. Борис Николаевич Чичерин, один из самых светлых и основательных умов эпохи, был убежденным либералом-государственником, трезво оценивавшим границы свободы, на которые способно русское общество, и вместе с тем твердо уверенным в необходимости сословного представительства, движения к конституционной монархии.

О том, что великий князь Александр Александрович может занять престол, никто и не помышлял. На недалекого и неуклюжего юношу – семейное прозвище Бульдожка – особого внимания не обращали. Спохватились только после внезапной смерти наследника. И одним из воспитателей его сделали профессора-юриста Константина Петровича Победоносцева, который и стал его влиятельнейшим и любимым наставником.

Будущий император был вовсе не плох как частный человек – он был, по свидетельству современников, прям, честен, в нем не было ни лицемерия, ни жестокости его венценосного деда. Он, став наследником, твердо сознавал свой долг. В отличие от своего отца, он сумел обуздать горячее чувство к красавице-фрейлине Марии Мещерской. И женился на невесте своего покойного брата… В этом поступке, с одной стороны, было демонстративное продолжение традиции, с другой – некоторый оттенок торжества над блестящим Николаем, который при жизни совершенно затмевал заурядного Александра…

Великий князь Александр Александрович смолоду был упрям. Семейное прозвище произошло не только от его внешности, но и от особенности характера. Массивный, неповоротливый, тяжелый – скала, а не человек, – он умел, став императором, твердо держаться раз принятого решения. За это его хвалил Витте, намучившийся с его преемником Николаем II, легко поддававшимся влияниям и менявшим свои позиции в соответствии с энергией внешнего давления.

Великий князь Александр Александрович во время Русско-турецкой войны командовал Рущукским отрядом – крупным воинским контингентом, сыгравшим значительную роль в окончательной победе. На войне он проявил и передал своим солдатам ту же тяжеловесную стойкость, которая заставила захлебнуться турецкое наступление.

Он мог быть трогателен и сентиментален. Когда у него родилась дочь, он писал Победоносцеву, близкому человеку:

«Рождение детей есть самая радостная минута жизни, и описать ее невозможно, потому что это совершенно особое чувство».

Он был хорошим семьянином и мог стать недурным генералом. Но его приход на вершину власти в России был в конечном счете катастрофичен.

Тонкий исследователь эпохи В. Г. Чернуха пишет:

«Царь-реформатор внутренне отрешился от крепостнического прошлого России, наследник ищет в нем положительные черты. Отец проводит судебную реформу, числящуюся среди лучших его деяний, сын уже в наследничестве замышляет планы ее пересмотра».

Великий князь Николай Александрович в предсмертном бреду произносил речь перед депутатами будущего русского парламента. Александр II в последние годы жизни готовился подписать «полуконституционный» акт…

Наследнику Александру Александровичу все это было чуждо и враждебно.

Близкие к трону люди с конца 1870-х годов с ужасом ждали столкновения… Преданный императору министр двора Адлерберг после смерти царя произнес ужасающие по своей горечи слова:

«Мученическая кончина государя, быть может, спасла блестящее царствование от бесславного и унизительного финала».

Что он имел в виду? Отстранение Александра II от власти партией наследника?..

В запутаннейшей политической ситуации, когда исторический момент требовал немедленных и сильных внутриполитических действий, под грохот народовольческих бомб глыбообразный тугодум с семейным прозвищем Бульдожка, приводивший в ужас того же Чичерина банальностью своих мыслей, вступил на русский трон.

БОРЬБА ЗА ЦАРСКУЮ ДУШУ

Прежде всего нужно было решить – что делать с цареубийцами.

В свое время, более полувека назад, после декабрьского мятежа император Николай встал перед выбором – казнить или миловать? Подкупить самих преступников, их друзей, родных и все общество античным милосердием – и все царствование пошло бы по одному пути, или же карать по всей неумолимости закона – и тогда путь иной. Он выбрал второе. Ни к чему хорошему это не привело.

Перед Александром III встал тот же выбор.

Он ненавидел убийц своего нелюбимого отца, хотя они разрубили узел, который неизвестно как иначе можно было разрубить. Он не первый решился бы на воздвижение виселиц. Его благородный отец санкционировал за последние три года перед смертью не одну казнь. В числе прочих был повешен человек, лично никаких преступлений не совершивший – «князь Мышкин революции» – Дмитрий Лизогуб, украинский аристократ, отдавший свое состояние на дело революции.

И тем не менее был, очевидно, момент нерешительности. Александр III знал, что убийцами его отца, адептами этой многочисленной, бесстрашной, неуловимой секты – силу и многочисленность которой власть многократно преувеличивала, – двигала и месть за казненных товарищей.

Был ли соблазн милосердия – вопреки всему, чтобы помириться с обществом, разорвать дурной круг взаимных убийств? Бог весть?

Страх был велик. Молодой император сидел в Гатчине. Вокруг Зимнего дворца рыли траншеи, опасаясь прямого нападения…

Вскоре после трагедии 1 марта молодой император получил три послания. Одно от Исполнительного комитета партии «Народная воля»:

«Ваше Величество! Вполне понимая то тягостное настроение, которое Вы испытываете в настоящую минуту, Исполнительный Комитет не считает, однако, себя вправе поддаваться чувству естественной деликатности, требующей, может быть, для нижеследующего объяснения выждать некоторое время. Есть нечто высшее, чем самые законные чувства человека: это долг перед родной страной, долг, которому гражданин принужден жертвовать и собой, и своими чувствами, и даже чувствами других людей. Повинуясь этой всесильной обязанности, мы решаемся обратиться к Вам немедленно, ничего не выжидая, так как не ждет тот исторический процесс, который грозит нам в будущем реками крови и самыми тяжелыми последствиями».

Авторы письма, безусловно, искренни. Их не нужно путать с террористами XX и XXI веков. Они и в самом деле предчувствовали кровавую катастрофу и пытались страшным лекарством излечить страшную болезнь. Одним из авторов письма была Софья Перовская, и это явствует уже из первого пункта требований, которые выдвигают народовольцы в обмен на прекращение террора.

«1. Общая амнистия по всем политическим преступлениям прошлого времени, так как это были не преступления, а исполнение гражданского долга (вспомним, что в каземате ждал неминуемой казни возлюбленный и герой Софьи Перовской Андрей Желябов. – Я. Г.); 2. Созыв представителей от всего русского народа для пересмотра существующих форм государственной и общественной жизни и переделки их сообразно с народными желаниями. ‹…› Вот единственное средство к возвращению России на путь правильного и мирного развития».

О том или ином варианте сословного представительства думали конституционалисты 1730 года, екатерининские либералисты, мыслители декабризма… Декабристы тоже ждали рек крови – новой пугачевщины, если не сменить внутреннюю политику.

Письмо Исполнительного комитета кончалось призывом:

«Итак, Ваше Величество, решайте. Перед Вами два пути. От Вас зависит выбор. Мы же только можем просить судьбу, чтобы Ваш разум и совесть подсказали Вам решение, единственно сообразное с благом России, с Вашим собственным достоинством и обязанностями перед родною страной».

Для того чтобы понимать состояние духа молодого императора, принявшего власть в столь ужасных обстоятельствах, нужно помнить, что в свое время он получил в подарок от Достоевского экземпляр «Бесов». Книга была передана в феврале 1873 года через Победоносцева. В сопроводительном письме Достоевский писал великому князю:

«Мне льстит и меня возвышает духом надежда, что Вы, государь, наследник одного из высочайших и тягчайших жребиев в мире ‹…› может быть, обратите хотя малое внимание на мою попытку, слабую – я знаю, – но добросовестную, изобразить в художественном образе одну из самых опасных язв нашей настоящей цивилизации, цивилизации старинной, неестественной и несамобытной, но до сих пор остающейся во главе русской жизни».

Вскоре после этого Достоевский в письме к жене назвал наследника своим «почитателем»…

В разгар тягостных своих раздумий молодой император – тоже через Победоносцева! – получил письмо от другого властителя дум русского общества – Льва Николаевича Толстого:

«Я ничтожный, не призванный и слабый, плохой человек, пишу русскому Императору и советую ему, что ему делать в самых сложных, трудных обстоятельствах, которые когда-либо бывали. ‹…› Отца Вашего, царя русского, сделавшего много добра и всегда желавшего добра людям, старого доброго человека, бесчеловечно изувечили и убили не личные враги его, но враги существующего порядка вещей: убили во имя какого-то блага всего человечества».

И тут Толстой стремительно переключает проблему в совершенно неожиданный для Александра план:

«Бог не спросит Вас об исполнении обязанностей царя, не спросит об исполнении царской обязанности, а спросит об исполнении человеческих обязанностей. Положение Ваше ужасно, но затем только и нужно учение Христа, чтобы руководить нас в тех страшных минутах искушения, которые выпадают на долю людей… Не могу не видеть, что каждый Ваш шаг к прощению есть шаг к добру, всякий шаг к наказанию есть шаг к злу. ‹…› Что такое революционеры? Это люди, которые ненавидят существующий порядок вещей, находят его дурным и имеют в виду основы для будущего порядка вещей, который будет лучше. Убивая, уничтожая их, нельзя бороться с ними. Не важно их число, а важны их мысли. Для того, чтобы бороться с ними, нужно бороться духовно».

Толстой исступленно умолял императора простить убийц его отца и отправить их в Америку.

«Государь! Если бы Вы сделали это ‹…› не знаю, как другие, но я, плохой верноподданный, был бы собакой, рабом Вашим. Я бы плакал от умиления, как теперь плачу всякий раз, когда бы слышал Ваше имя. ‹…› Знаю, каким бы потоком разлилось по России добро и любовь от этих слов».

Толстой имел в виду завет Христа: «Любите врагов своих».

Достоевский в 1873 году убеждал Александра, что революционеры – «язва неестественной цивилизации». Толстой умолял считать их жертвами дурного устройства жизни и мечтателями.

Россия и в самом деле стояла на перепутье. Разумеется, у Александра не было ни воли, ни возможностей, ни желания буквально следовать советам яснополянского апостола. Но был другой выбор.

Еще работало правительство Лорис-Меликова. Еще лежал не подписанный либеральный указ. Еще можно было, наказав преступников, продолжить тенденции последних дней предшествующего царствования…

В этот момент император получил еще одно письмо – от Победоносцева. Наставник писал:

«Ваше Императорское Величество. Простите ради Бога, что так часто тревожу Вас и беспокою. Сегодня пущена в ход мысль, которая приводит меня в ужас. Люди так развратились в мыслях, что иные считают возможным избавление осужденных преступников от смертной казни. Уже распространяется между русскими людьми страх, что могут представить Вашему Величеству извращенные мысли и убедить Вас к помилованию преступников… Может ли это случиться? Нет, нет и тысячу раз нет – этого быть не может, чтобы Вы перед лицом народа русского и в такую минуту простили убийц отца Вашего, русского государя, за кровь которого вся земля (кроме немногих, ослабевших умом и сердцем) требует мщения и громко ропщет, что оно замедляется. Если бы это могло случиться, верьте мне, Государь, это будет принято за грех великий и поколеблет сердца всех Ваших подданных».

Толстой считал помилование спасением России. Победоносцев – гибелью. Оба они были мечтателями-утопистами. Оба они – как Пушкин, декабристы, идеологи «Народной воли», – ощущали дыхание катастрофы. Но пути к ее предотвращению им виделись абсолютно разные.

ПРОФЕССОР ЮРИСПРУДЕНЦИИ В РОЛИ ЗЛОГО ГЕНИЯ

Как ни странно это может прозвучать, ни Достоевский не был подлинным единомышленником Победоносцева, ни Толстой его полным антиподом.

Достоевский жаждал сильного духовного движения для преодоления кризиса, для превращения «неестественной цивилизации» в органичную. Это движение неизбежно должно было носить политический характер.

Толстой 1880-х годов, уже выработавший свою «новую религию», о которой мечтал с юности, свое христианство, уповал на политическую статику, то есть уход большинства русских людей из общественной жизни в личную, никак с государственной системой не связанную. Его идеалом было полное растворение государства со всеми его безобразиями в естественной жизни, образцом которой виделась идеализированная казачья община. Мирные землепашцы с саблями на боку для защиты своего достоинства.

Победоносцев же был совсем не так прост, как представляется издалека. Он не был тупым охранителем. У него были идеи, по своей утопичности не уступающие толстовским.

Ситуация, в которой приходилось действовать власти, была весьма своеобразной. «Конституционалист», ближайший к покойному императору в последние месяцы, Лорис-Меликов был отправлен в отставку. Однако мощная инерция общественных ожиданий еще действовала. Казнь убийц Александра II, усилившийся полицейский нажим, явное стремление к контрреформам вкупе с этими ожиданиями создавали какой-то призрачный психологический климат. Современник писал:

«4 января 1882 года. Десять месяцев, прошедшие со дня убийства императора Александра, кажутся десятью годами, когда видишь, как много потерял престиж монархии за это время. Пугающее равнодушие к смерти прежнего монарха, обидное безучастие к судьбе нынешнего доказывает, что такие понятия, как отношение вассала к суверену, чувство пиетета в отношении династии, суть в России неизвестны. Единственный существующий здесь импульс к действию – это желание что-либо приобрести и страх что-либо потерять. ‹…› Дворянство совершенно бессильно, бюрократия дискредитирована, так что необходимо было бы иметь какое-то среднее звено, уважаемое высшими и способное оказать влияние на низших, но возможность к созданию этого среднего звена отсутствует, как, впрочем, и воля».

Константин Петрович Победоносцев, худой, с неприятным острым лицом – худоба, впрочем, не была признаком болезненным, он прожил 80 лет, пережив трех императоров и не дожив всего девять лет до 1917 года, состоявший при великих князьях в качестве ментора-юриста, но, как было сказано, привязавший к себе именно Александра Александровича, мучительно искал способа сохранить устойчивость государства. Он понимал все его пороки. Он понимал насущность перемен. Но был убежден, что любые сколько-нибудь радикальные перемены сдвинут лавину – и все обрушится. И в этом был свой смысл. Именно он настоял на отставке Лорис-Меликова и забвении любых конституционных поползновений. Проницательный Витте писал о нем:

«Победоносцев – выдающегося образования и культуры человек, безусловно честный в своих помышлениях и личных амбициях, большого государственного ума, нигилистического по природе, отрицатель, критик, враг созидательного полета, на практике поклонник полицейского воздействия, так как другого рода воздействия требовали преобразований, а он их понимал умом, но боялся по чувству критика и отрицателя».

Победоносцев, человек с отталкивающей внешностью и повадками ханжи – любимым жестом было воздевание рук к небу, – искренне желал добра своей стране. И прекрасно зная все способы, которыми это добро пытались делать ранее, искал новые.

Прежде всего нужно было отмести искаженные представления о добре.

«В России хотят ввести конституцию. ‹…› А что такое конституция? Ответ на этот вопрос дает нам Западная Европа. Конституции, там существующие, есть орудие всякой неправды, источник всяких интриг». Крестьянам «дана свобода, но не устроена над ними надлежащая власть, без которой не может обойтись масса темных людей». Результат – лень и пьянство. Новые суды – «говорильни адвокатов, благодаря которым самые ужасные преступления, несомненные убийства и другие тяжкие злодеяния остаются безнаказанными».

Император, слушая это, согласно кивал.

Со времен Александра I власть пыталась просветить низшее духовенство. Победоносцев считал это явным злом. Этот образованный и сильно мыслящий человек был убежденным апологетом невежества, как бы он его ни называл.

«Стоит только признать силлогизм высшим безусловным мерилом истины – и жизнь действительная попадает в рабство к отвлеченной формуле логического мышления».

Он знал, чему поклоняться.

«Есть в человечестве натуральная сила инерции, имеющая великое значение. Сила эта, которую близорукие мыслители новой школы безразлично смешивают с невежеством и глупостью, – безусловно необходима для благосостояния общества. Рациональное постижение жизни – вот главное зло. Один разве глупец может иметь обо всем ясные мысли и представления. Самые драгоценные понятия, какие вмещает в себя ум человеческий – находятся в самой глубине поля и полумраке».

Народ живет интуитивно, его история – легенда, его вера достигается чутьем… Неподвижность, медленное, сумрачное, подсознательное постижение той простой истины, которая необходима для стабильного существования, – вот идеал.

Константин Леонтьев, которому, как известно, самому принадлежит мечта «подморозить Россию», ужасался, глядя на Победоносцева:

«Человек он очень полезный: но как? Он, как мороз, препятствует дальнейшему гниению, но расти при нем ничего не будет. Он не только не творец, но даже не реакционер, не восстановитель, не реставратор, он только консерватор в самом тесном смысле слова: мороз, я говорю, сторож, бездушная гробница, старая “невинная” девушка и больше ничего!»

Это почти идеальная характеристика. И не только неприятного человека с пронзительными глазами и торчащими ушами. Александр III, стойкий командир Рущукского отряда, случайный монарх, честный патриот с упрямым сознанием своего долга, и европейски образованный правовед Победоносцев, не менее честный патриот, уверовавший в свое призвание, понимали всю драматичность положения России – но не представляли, что можно сделать, и прикрывали свое незнание величественным «консерватизмом в самом тесном смысле слова», то есть в самом примитивном.

Но чувство ужаса и надвигающейся катастрофы не оставляло Победоносцева. Уже в 1887 году 4 марта он написал императору письмо чрезвычайной значимости:

«Эти последние дни я провожу в каком-то тяжелом отупении от того, что случилось 1-го марта. ‹…› Тяжело теперь жить всем людям русским, горячо любящим свое отечество и серьезно разумеющим правду. Тяжело было и есть, – горько сказать, – и еще будет. У меня тягота не спадает с души, потому что вижу и чувствую ежечасно, каков дух времени и каковы стали люди. На крапиве не родится виноград; из лжи не выведешь правды, из смешения лени и невежества с безумием и развратом сам собою не родится порядок. Что мы посеяли, то и должны пожать. ‹…› Все идет вспять к первобытному хаосу, и мы, посреди этого брожения, чувствуем себя бессильными».

Бессилие – ключевое слово…

В ЧЕМ БЫЛА НЕПРАВОТА АЛЕКСАНДРА БЛОКА

Замороженность, неподвижность была идеей, утопией. В жизни так не бывает. Россия жила, развивалась и по мере сил сопротивлялась замораживанию. В 1888 году печально знаменитый министр внутренних дел граф Д. А. Толстой попытался покончить с земством, жестко включив его в общую государственную структуру. Из этого ничего не вышло. И хотя в 1890 году новым Положением о земстве в нем была мощно усилена дворянская составляющая, земство сохранилось и продолжало борьбу за широкое общественное влияние на государственную жизнь.

Еще в канун катастрофы 1 марта кадровая политика Александра II приобрела парадоксально двойственный характер. С одной стороны, началась так называемая диктатура сердца – приход либерального Лорис-Меликова, с другой – не без его же участия и под давлением наследника Победоносцев стал обер-прокурором Священного синода. Одновременно с этим на ответственнейший пост товарища (то есть заместителя) министра финансов назначен был Николай Христианович Бунге, либеральный экономист европейского уровня. В тот момент – момент тяжелого финансового кризиса – его кандидатура устроила и консерваторов. Но и после выбора «мороза» как средства спасения карьера Бунге не оборвалась. Более того, 1 января 1882 года этот либерал стал министром финансов и приступил к формированию соответствующей команды. По его предложению император подписал указ о понижении выкупных платежей с крестьян, что существенно облегчило их положение и способствовало развитию сельского хозяйства. Затем он приступил к радикальной реформе налогообложения и пересилил в этом самого Победоносцева. Император присматривался к энергичному и здравомыслящему Витте…

В стране шла живая и бурная политическая борьба. Издатель влиятельных «Московских ведомостей» Катков, некогда друг Белинского и Бакунина, твердый консерватор, в союзе с Победоносцевым яростно противостоял экономическим реформам Бунге. Но Александр III, к изумлению апологетов «мороза», раз за разом становился на сторону министра-либерала. (Тут играло некоторую роль и то, что Бунге в свое время читал наследнику курс экономики и Александр хорошо знал его лично.) Но главным все же было ощущение императором своей ответственности и давление реальных обстоятельств. В ответ на критику патриотов-консерваторов он однажды воскликнул: «Легко им с их балаганным патриотизмом, когда они ни за что не отвечают!» Бунге в конце концов ушел в отставку – в декабре 1886 года, но был назначен председателем Комитета министров – пост скорее представительский, но почетный.

Лев Толстой стремительно становился властителем дум в среде разных сословий. И непонятно, что было с ним делать. Победоносцеву, настаивавшему на отлучении Толстого от церкви, царь ответил: «Не делайте Толстого мучеником, а меня его палачом».

В 1887 году Победоносцев в отчаянии писал императору:

«Я только что прочел новую драму гр. Т. и не могу прийти в себя от ужаса. Его еще усиливает слух, будто бы готовятся давать ее на императорских театрах и уже разучивают роли. ‹…› Эта драма Толстого, напечатанная в виде народного издания, в громадном количестве экземпляров, продается теперь по 10 коп. разносчиками на всех перекрестках и скоро обойдет всю Россию».

Речь шла о «Власти тьмы». И противопоставлял Победоносцев этой драме «Преступление и наказание» Достоевского, где «идеал ни на минуту не пропадает из действия».

Логика все усложнявшейся жизни ускользала от смятенного ума обер-прокурора Синода, как и от понимания императора, который поклялся не допустить ни малейшего ограничения самодержавия.

Трагедия страны состояла в смертельном столкновении живых жизненных психологических и экономических процессов и бульдожьего стремления власти во что бы то ни стало сохранить незыблемой политическую систему…

Народовольчество было разгромлено. Александр Ульянов с товарищами повешен. Политическая полиция овладела изощренными методами провокации, разлагая радикальную оппозицию, но – неизбежно! – разлагаясь при этом и сама.

В России уже читали Маркса…

Блок ошибался. Не «сон и мгла» царили в России в восьмидесятые годы, но разность общественных и экономических потребностей, пришедшие в яростный конфликт с политическими устремлениями верховной власти, создавали взрывоопасную смесь гигантской силы. Это был бурный и необратимый процесс.

До первой революции оставалось полтора десятилетия.

2002

Драма замыкающих

ЧЕЛОВЕК, КОТОРОГО НЕЛЬЗЯ СПАСТИ

Тот, кому приходилось маршировать в пехотной колонне, знает, что труднее всего приходится замыкающим. Все ошибки, издержки смены темпа, сбоя шага в первых рядах доходят до замыкающих в многократно усиленном варианте. Кто из пехотинцев прежних лет не помнит раздраженной команды ведущего колонну офицера или сержанта: «Замыкающие, не тяни ногу! Замыкающие, не отставай!» В октябре 1894 года, с момента смерти Александра III, к власти в гигантской волнующейся империи пришли замыкающие.

Однажды, после разговора с императором Николаем II, министр внутренних дел Маклаков, сторонник решительных мер, грустно сказал:

«Погибнуть с этим человеком можно, а спасти его нельзя».

Маклаков был расстрелян большевиками в том же 1918 году, что и его император… А его формула очень точно выражает суть отношений между последним самодержцем и его верными подданными. Очевидно, император внушал это чувство обреченности, которое сам испытывал.

Французский посол в России и автор ценных мемуаров Морис Палеолог приводит рассказ о поистине символическом разговоре царя со Столыпиным:

«Однажды Столыпин представил государю проект крупных мероприятий в области внутренней политики. Мечтательно выслушав его, государь сделал скептический и беззаботный жест, который, казалось, говорил: это ли, другое ли, не все ли равно. “Мне ничего не удается в моих начинаниях, Петр Аркадьевич, в этом у меня не только предчувствие, но и внутреннее убеждение. Я подвергнусь тяжелым испытаниям, но не увижу награды на земле”».

Б. В. Ананьич и Р. Ш. Ганелин, проницательные авторы вступительной статьи к тому воспоминаний о Николае (СПб., 1994), резонно задаются вопросом:

«Означает ли это, что Николай II осознавал или предчувствовал неизбежность гибели монархии, отдавал себе отчет в том, что именно ему выпала участь пожинать плоды политики, проводившейся на протяжении XIX века его предшественниками на российском престоле?»

Имеет смысл расширить хронологические границы вопроса. Последний император расплачивался за два века петербургского периода русской истории.

Первый император железом, кровью, дыбой и кнутом выстроил государство, в котором под конец жизни горько разочаровался, ибо оно стало прибежищем неудержимых и бесстрашных казнокрадов. В разоренной непрерывными войнами Петра и содержанием гигантской армии стране наследники первого императора тщетно пытались найти баланс между интересами групп, сословий, регионов. Царствование Елизаветы – после полосы дворцовых переворотов – закончилось тяжелейшим социальным кризисом: крестьянскими волнениями, массовым бегством сотен тысяч крестьян из центральной России на окраины и за границу. Царствование Екатерины II, перешагнувшей через труп законного императора, пережившее кровавую гражданскую войну – пугачевщину, завершилось финансовым крахом, вызванным опять-таки разорительными войнами. Павел I был задушен. Александр I закончил свой век в жесточайшей меланхолии и в ситуации финансово-хозяйственной разрухи, не в последнюю очередь спровоцировавшей появление тайных обществ и взрыв декабря 1825 года – января 1826 года. Постоянные усилия Николая I выправить положение ни к чему не привели – его царствование закончилось военным разгромом, фантастическим для России внешним и внутренним долгом, фактическим банкротством государства и все возраставшей агрессивностью заждавшихся земли и воли крестьян. Катастрофически запоздавшие реформы Александра II породили в конце концов глубокую неприязнь к нему значительной части общества и ненависть радикалов, что и привело к его страшной гибели.

Значительные экономические достижения страны последних десятилетий века не разрешили тяжелейших социально-психологических противоречий, но, скорее, усугубили их. И все, что было разрушительно-опасного в политическом быте России, законсервировалось в царствование Александра III.

Мы знаем, как оценивал перспективы державы один из главных ее идеологов, воспитатель Александра III и в значительной степени Николая II – Победоносцев:

«Что мы посеяли, то и должны пожать. ‹…› Все идет вспять к первобытному хаосу».

В этой ситуации и пришел на престол последний император, получивший в наследство дворцовые перевороты, династические убийства, экономические провалы и потенциально озлобленное население. Когда говорят о судьбе Николая II, то слишком часто об этом наследии забывают…

В конце XIX века стоящий в центре Петербурга, имперской столицы, дворец самодержцев уже не воспринимался как нерушимая твердыня, средоточие самовластной воли, а скорее – как убежище обреченных.

Когда пишут историю петербургского периода и, соответственно, стержневой группы этого периода – дома Романовых, то выбирается либо апологетический, либо обличительный тон. Между тем, августейшее семейство ждет историка, который напишет трагедию дома Романовых, эпиграфом к которой вполне может стать уже цитированная фраза Николая II: «Мне ничего не удается в моих начинаниях».

В отличие от своего отца, последний император был формально неплохо подготовлен к роли «хозяина земли Русской». В детстве и юности он изучал иностранные языки, все основные естественные науки, юриспруденцию, экономику, финансы, разумеется, историю и прошел весьма основательный курс военных наук, подкрепленный практической службой в разных родах войск.

Человеческий характер Николая бесчисленное количество раз подвергался самому пристрастному анализу. Но, на взгляд автора этого текста, дело было не в его личных особенностях – в конце концов, его поведение по сути своей мало чем отличалось от поведения его знаменитого предшественника Александра I Благословенного, своим нежеланием поступиться ни йотой самодержавной власти и головоломными маневрами спровоцировавшего мятеж 14 декабря – первую попытку не дворцового переворота, а столичной революции.

Все возможные сценарии, кроме введения представительного правления – конституционной монархии, – были уже испробованы в России и не принесли положительных результатов. Курс Александра III на абсолютную стабильность, понимаемую как неизменность всех государственных форм, казался молодому царю наименьшим из зол. Его знаменитая фраза 17 января 1895 года в ответ на адрес тверского земства: «Я ‹…› буду охранять начало самодержавия так же твердо и неуклонно, как охранял мой незабвенный покойный родитель» – свидетельствует не столько о твердости или ограниченности, сколько о страхе перед будущим…

ЧЕЛОВЕК, В КОТОРОМ ВСЕ ОШИБЛИСЬ

Так окрестил острый и проницательный Сергей Юльевич Витте, один из ключевых деятелей последнего царствования, другого ключевого деятеля – военного министра генерала Алексея Николаевича Куропаткина.

Тот же Витте говорил об особой роли, которую играет в военной империи тот, кто возглавляет военное министерство. Армия со времен Петра I составляла главную опору и предмет забот русских императоров. Военный бюджет был огромен и подавлял все остальное. Ни одна европейская страна в XVIII–XIX веках не воевала – по общей протяженности боевых действий – столько, сколько Россия.

Обычно, когда говорят о крушении империи, то забывают роль генерала Куропаткина, в то время как его устремления были могучим катализатором этого крушения.

Конец XIX века был временем в военном отношении беспокойным. Неуклонно нарастало напряжение на Балканском полуострове. В 1898 году разыгралась испано-американская война, показавшая, что на историческую сцену выходит новый военный игрок с большой потенцией – США. Началась в том же году англо-бурская война. Несмотря на то, что обе войны шли на периферии европейского мира, их символическое значение было вполне понятно – начинался новый передел мира.

В преддверье грядущих войн выбор военного министра был принципиально важен и свидетельствовал о степени государственной прозорливости императора.

Генерал Куропаткин – как некогда Лорис-Меликов, которому Александром II предназначено было спасти Россию, – был из плеяды строителей империи.

Он много воевал в Средней Азии, повоевал даже в Алжире – в составе Французского экспедиционного корпуса – и получил за храбрость орден Почетного легиона. Во время Русско-турецкой войны 1877–1878 годов был близким сподвижником знаменитого Скобелева, вместе со Скобелевым завоевывал Туркестан, а позже был начальником Закаспийской области и дислоцированных там войск.

Однако всего этого было мало для того, чтобы занимать один из важнейших постов в государстве.

Тот же Витте писал:

«Генерал Куропаткин представлял собою типичного офицера генерального штаба 60–70 годов. ‹…› Иностранных языков он не ведал, не имел никакого лоска, но мог говорить и писать обо всем и сколько хотите и производил вид бравого коренастого генерала, и бравость эту ему в значительной степени придавала георгиевская ленточка на портупее и петлице, да еще Георгий на шее».

Но бравых генералов с Георгиями в русской армии после Русско-турецкой войны было немало. Тут важно обратить внимание на слова Витте, ничего зря не писавшего, о 1860–1870 годах. По его мнению, Куропаткин был генералом прошлых войн.

Мнения осведомленных современников о Куропаткине были весьма любопытны и парадоксальны. Скобелев, лучше, чем кто бы то ни было, знавший особенности военных дарований своего начальника штаба, утверждал, что тот

«очень хороший исполнитель и чрезвычайно храбрый офицер, но как военачальник является совершенно неспособным во время войны, что он может только исполнять распоряжения. ‹…› Он храбр в том смысле, что не боится смерти, но труслив в том смысле, что никогда не будет в состоянии принять решение и взять на себя ответственность».

А крупный бюрократ, бывший министр финансов Абаза сказал о Куропаткине, предрекая ему «громадную карьеру»:

«Умный генерал, храбрый генерал, но душа у него штабного писаря».

Соперником Куропаткина и по общему мнению самым подходящим кандидатом на пост военного министра был блестящий военный деятель Николай Николаевич Обручев, крупнейший теоретик и талантливый практик боевого искусства, соратник Милютина по реформе армии в эпоху Александра II. Правда, за Обручевым числился давний «грех» – в 1863 году он отказался участвовать в подавлении польского восстания, назвав это «братоубийственной войной».

Но главное, в конце 1890-х годов было другое – твердый в своих убеждениях и независимый Обручев не соответствовал тем критериям «домашности», которым полностью соответствовал Куропаткин.

К моменту назначения Куропаткина военным министром Обручев уже 16 лет был начальником Главного штаба, автором масштабных стратегических разработок. Вскоре по воцарении Николая II Обручев был награжден высшим орденом империи – св. Андрея Первозванного и отправлен в отставку…

Николаю нужен был свой «домашний» министр. Неуклонно загоняемый историей в угол, Николай подсознательно хотел спрятаться от нее в «домашнем мире», населенном приятными ему людьми. Куропаткин, бравый боевой генерал, с опытом войны против арабов, туркмен и турок, генерал образца тридцатилетней давности, оказался тонким придворным психологом. Он сам рассказывал Витте живописную историю:

«Во время доклада была все время пасмурная погода и государь был хмурый. Вдруг мимо окна, у которого государь принимает доклады, я вижу императрицу в роскошном халате; я и говорю государю – Ваше Величество, а солнышко появилось. Государь мне отвечает – где вы там видите солнце? а я говорю – обернитесь, Ваше Величество; государь обернулся и видит на балконе императрицу, и затем улыбнулся и повеселел».

Куропаткин после докладов – один из немногих министров – постоянно завтракал с августейшей четой, рассказывая императрице сюжеты тургеневских романов… Ни на что подобное суровый Обручев способен не был.

К концу века продвижение Российской империи на юго-восток остановилось. Не состоялось вторжение в Афганистан, чреватое новой – после Крымской – войной с Англией. Отвергнут был и план Куропаткина по захвату Босфора. Завоеванная Средняя Азия, требовавшая огромных вложений и кропотливой административной работы, уже не была полем, на котором можно было стяжать боевые лавры. Но по логике существования военной империи, по неустойчивости ее внутренней политической ситуации, она обречена была на постоянные попытки пространственного расширения.

К концу века генеральное направление экспансии определилось – Дальний Восток. Куропаткин, приятный собеседник на дворцовых завтраках, ставший апологетом этой экспансии, проявил полную неспособность реально оценить положение. В сложнейшей ситуации, сложившейся в то время на Дальнем Востоке, где на просторах несчастного Китая и Кореи соперничали крепнущая Япония, США, Англия, Франция, Германия, Куропаткин – вопреки трезвому Витте и Министерству иностранных дел – выбрал прямолинейную и примитивную позицию.

Собственно, будущая война была проиграна в Петербурге, в Зимнем дворце и Царском Селе, где император принимал доклады своего военного министра.

24 июля 1903 года победитель среднеазиатских ополчений убеждал Николая:

«Мы можем быть вполне спокойны за участь Приамурского края, мы ныне можем быть спокойны за судьбу Порт-Артура. Нынче можно не тревожиться, если даже большая часть японской армии обрушится на Порт-Артур, мы имеем силы и средства отстоять Порт-Артур, даже борясь один против 5–10 врагов».

Николай II жил представлениями времен Николая I. В преддверье качественно новых войн XX века он выбрал себе соответствующего своим представлениям военного министра. Известно, чем кончилась Русско-японская война, и как бездарно проявил себя Куропаткин в качестве командующего русской армией. Недаром Витте назвал его человеком, в котором все обманулись…

СТОЯЩИЕ У ТРОНА

Последние годы XIX века и начало XX века поражают калейдоскопом сменяющихся лиц – и это тоже было симптомом приближающегося краха. Безусловное начало краха обозначила война с Японией.

Каждый из участников конфликта вокруг решения – воевать или не воевать – являл собой личность по-своему эпохальную.

Сама же война выросла из противоречий прежде всего внутриполитических.

До начала XX века роль влиятельного идеолога внутренней политики играл Сергей Юльевич Витте, трезвый прагматик, спокойно менявший свои взгляды на самые фундаментальные вопросы и не считавший нужным оправдывать эти маневры. В 1902 году Витте заявлял, оценивая реформы Александра II:

«Здание построено, а купол остался нетронутым».

Он имел в виду представительное правление, о котором в свое время и слышать не хотел. Теперь он говорил, что ему «понятно стремление к увенчанию здания, понятно желание свобод, самоуправлений, участие общества в законодательстве и управлении». Если не дать этим стремлениям легального выхода, уверял Витте, – неизбежна революция.

Но император истово чтил завет Победоносцева о святости и спасительности самодержавия, которое одно и могло отсрочить катастрофу. И 4 апреля 1902 года на вершине российской власти появился еще один характерный персонаж из замыкающих – министр внутренних дел Вячеслав Константинович Плеве, бывший директор департамента полиции, занимавшийся политической крамолой. Он, мастер сыска и подавления, был демонстративно противопоставлен Витте.

Витте призывал власть опереться на «образованные классы». Плеве отвечал:

«Крепок в народе престиж царской власти, и есть у государя верная армия».

Надо иметь в виду, что и само назначение Плеве было выразительной демонстрацией. 2 апреля эсер Балмашев застрелил министра внутренних дел Дмитрия Сергеевича Сипягина, пытавшегося грубой силой подавить студенческие волнения. Назначение Плеве было ответом на этот выстрел.

Витте и Плеве расходились во всем – во взглядах на земельную реформу, на судьбы земства, на роль полиции и права Финляндии. Однако в одном Плеве скрепя сердце втайне соглашался с Витте – необходимо дать легальный выход общественной энергии. Есть свидетельство, что незадолго до смерти – а он, как и его предшественник, был уничтожен Боевой организацией эсеров – Плеве обдумывал учреждение Государственной думы.

По вопросу о дальневосточной экспансии Витте и Плеве решительно расходились. В планы министра внутренних дел, помимо всего прочего, включена была и «маленькая война», без которой, как он считал, предотвратить революцию невозможно. Трезвый финансист Витте считал эту затею гибельной авантюрой.

В борьбе с Витте министр внутренних дел блокировался не только с Куропаткиным, но и с группой людей, которых Витте называл «безобразовской шайкой» по имени ее лидера статс-секретаря Безобразова, «шайкой», преследовавшей прежде всего чисто корыстные интересы, добивавшейся концессий на вновь приобретенных территориях и государственных субсидий, которые и разворовывались. Им нужна была война для собственных целей. Они обвиняли Витте в том, что он служит еврейскому капиталу и связан с «тайным масонским правительством, направляющим всемирную политику».

Плеве и Безобразов победили. 16 августа 1903 года Витте был отправлен в отставку.

Генерал Куропаткин мог провоцировать войну.

Фундаментальные неустройства, накапливавшиеся два столетия петербургского периода, давили на арьергард имперской истории, сбивали с шага, путали направление марша.

Апокалипсические пророчества Победоносцева приобретали черты близкой реальности – всего два года оставалось до первого натиска буйного хаоса.

2002

Борения над пропастью

ПОЭТ ТЕРРОРА

Просвещенный XX век в Российской империи, сменивший «век девятнадцатый, железный», начался с возрождения практики индивидуального террора. Казалось, в Петербург вернулись времена Желябова и Перовской.

В 1901 году образовалась партия социалистов-революционеров. В ее программе значилось: «установление демократической республики с широкой автономией областей и общин, как городских, так и сельских», признание за народами права на самоопределение, прямое, тайное, равное всеобщее избирательное право, выборность и подсудность всех должностных лиц, свобода совести и отделение церкви от государства.

Эсеры ратовали за экспроприацию всех частнособственнических земель и передачу их в руки «демократически настроенных общин», что, естественно, привлекло к ним симпатии крестьянства…

Но, пылая, как и народовольцы, благородным и по сути своей справедливым негодованием, эсеры быстро пришли к выводу, что на грубое насилие власти нужно отвечать насилием, и создали Боевую организацию, ориентированную, конечно же, на традиции великого Исполнительного комитета «Народной воли».

Судя по всему, идея террора овладевала уже умами молодых людей. В том же 1901 году студент Петр Карпович застрелил министра народного просвещения Боголепова – он мстил за своих товарищей, участников студенческих волнений, отправленных по инициативе министра в солдаты. Карпович не знал, что Боголепова собирается убивать и Алексей Покатилов, молодой социалист. Оба они станут членами Боевой организации.

В апреле 1902 года двадцатилетний студент Степан Балмашев застрелил министра внутренних дел Сипягина.

Эсеры не инициировали террор. Они уловили чаяния молодых радикалов, главным образом из интеллигентной среды, особенно чуткой к унижению человеческого достоинства.

Полуироническая, на первый взгляд, формула: «эсер без бомбы – не эсер», бытовавшая в революционных и близких к ним кругах, для «послушников террора» была наполнена глубоким экзистенциальным смыслом. Иногда она вмещала в себя и весьма своеобразное представление о долге христианина.

Ариадна Тыркова оставила нам очерк личности такого «послушника» – Ивана Каляева, которого знала в начале века.

«Я поила чаем не террориста – я даже не знала, что Каляев социалист-революционер – а молодого, приятного, но мало заметного, скорее некрасивого поэта. ‹…› Каляев с наслаждением брал в руки сонеты Эредиа и ласково гладил тонкими пальцами темно-синий бархат переплета».

На двадцатипятилетнего Каляева огромное впечатление производили изображения Христа – фотографии работ литовца Бегаса:

«Каляев подолгу всматривался в скорбный лик Спасителя и мягким, тихим голосом толковал замыслы Бегаса: “Смотрите, как идет линия усталых, опущенных плеч. Какая благодатная сила в руках, даже распятых. Как из них источается таинственная, святая кроткая мощность”. Мы с Каляевым о церкви, о православии не разговаривали. Но о Христе этот приятель, если не друг Бориса Савинкова, профессионального политического убийцы, часто говорил. Мне кажется, что сердце Каляева было способно принять божественную истину. В прежние времена такие, как он, романтики уходили в монастыри. ‹…›

Со мной о терроре он никогда не говорил. Террорист, посвященный в тайны подполья, обязан о них молчать. Но никто не запрещал ему говорить о тайнах искусства, о трагическом противоречии добра и зла во вселенной, в каждом из нас, о том, как совместить Евангельское Откровение с царством насилия и неправды, где обречен жить человек даже в странах, считающих себя христианскими».

Напряженные философско-религиозные размышления Каляева привели его к убеждению в жертвенной неизбежности террора. 2 февраля 1905 года Иван Каляев взорвал бомбой великого князя Сергея Александровича, московского генерал-губернатора, ненавидимого оппозицией за жестокость, отказался от обещанного помилования и был повешен…

Можно с достаточным основанием предположить, что, идя на казнь, он вспоминал бегасовские изображения распятого Спасителя – «таинственная, святая, кроткая мощность». Принять смертную муку за униженных и оскорбленных.

Среди народовольцев было много замечательных личностей, но рефлексирующих интеллектуалов не было. В начале нового века российская власть столкнулась с принципиально иным противником.

Разумеется, свергнуть власть Боевая организация эсеров не могла. Куда опаснее были волнения на флоте, крестьянские бунты, озлобление рабочих. (О большевиках еще и слыхом не слыхали.)

Но романтик с бомбой демонстрировал миру границы возможностей власти. В глазах всех слоев населения России власть переставала быть всесильно-неколебимой.

Уровень нервной жертвенности в Боевой организации был значительно выше, чем в «Народной воле». Народовольцы не думали о поэзии террора.

Поэтом был не только Каляев. «Профессиональный политический убийца» Савинков оставил массу стихотворных текстов – кроме романов и мемуаров. (Как был поэтом и близкий к Ахматовой, Гумилеву, Георгию Иванову юнкер-социалист Леонид Каннегисер, убивший председателя петроградского ЧК Урицкого.) Среди стихов Савинкова были такие:

Не князь ли тьмы меня лобзанием смутил?

Не сам ли Аваддон, владыка звездных сил,

Крылами к моему склонился изголовью

И книгу мне раскрыл, написанную кровью:

«О, горе, горе… Вавилон еще не пал…

Час гнева Божьего ужели не настал?

Кто в броне огненной, в пурпурной багрянице,

Отважный, вступит в бой с Великою Блудницей?

Иссяк источник вод, горька звезда-Полынь,

Ты – ветвь иссохшая, прах выжженных пустынь»…

Я, всадник, острый меч в безумье обнажил,

Губитель прилетел, склонился к изголовью

И на ухо шепнул: «Душа убита кровью…»

АРИСТОКРАТ ТЕРРОРА

Борис Савинков, личность крупная, загадочная и страшная, ярко представлял ту агрессивную интеллектуальную стихию, которая, овладевая общественным сознанием, неявно, но неизбежно предопределяет гибель формации. Высокая и многообразная культура Серебряного века была пронизана опасными токами, смертельный вариант которых демонстрировали террористы-интеллектуалы.

Выпускник Петербургского университета, отнюдь не отрекавшийся от своего происхождения, гордо ответивший во время одного из процессов на вопрос о социальном статусе: «Потомственный дворянин Петербургской губернии», Савинков, скорее всего, решал в терроре свои внутренние проблемы. Во всяком случае, в большей степени, чем проблемы общесоциальные.

Попробовав социал-демократии, он быстро пришел к выводу, что путь его самореализации – в терроре. Бежав за границу и встретившись там с одним из лидеров эсеров Михаилом Гоцем, он предложил свои услуги Боевой организации, заявив, что хочет заниматься исключительно террором.

Сын крупного юриста, служившего в Варшаве, он с детства знал и любил Каляева, чей отец, полицейский чиновник, служил там же. Но отличался от своего друга разительно.

Савинков, несмотря на то что в литературном своем творчестве явно ориентирован был на Достоевского, воспринимался как цельная личность, равная себе в разные периоды жизни. И пожалуй, наиболее точную его характеристику оставил философ Федор Степун, работавший вместе с Савинковым, комиссаром Временного правительства, на Юго-Западном фронте мировой войны в 1917 году. Савинков 1917 года по своей манере поведения и внутренним импульсам вряд ли сильно отличался от Савинкова начала века.

«С первой минуты, – пишет Степун, – он поразил меня своей абсолютной отличностью от всех окружающих его людей, в том числе и от меня самого. ‹…› Изящный человек среднего роста. ‹…› В суховатом, неподвижном лице, скорее западноевропейского, чем типично-русского склада, сумрачно, не светясь, горели небольшие, печальные и жестокие глаза. Левую щеку от носа к углу жадного и горького рта прорезала глубокая складка. Говорил Савинков, в отличие от большинства русских ораторов, почти без жеста, надменно откинув лысеющую голову и крепко стискивая кафедру своими холеными барскими руками. ‹…› Военная подтянутость внешнего облика, отчетливость жеста и походки, немногословная дельность распоряжений, пристрастие к шелковому белью и английскому мылу. ‹…› Смертельная опасность не только повышала в нем чувство жизни, но и наполняла его душу особой жуткой радостью: “Смотришь в бездну, и кружится голова, и хочется броситься в бездну, хотя броситься – наверняка погибнуть”».

От людей типа Каляева террор требовал вдохновения и жертвенного восторга. От Савинкова – холодного расчета. В Боевой организации над ним стоял Азеф, человек с «широким, равнодушным, точно налитым камнем лицом» (по описанию самого Савинкова), один из наиболее изощренных и циничных провокаторов в истории. Но основная часть черной практической работы лежала на Савинкове. Так было во время великой охоты на нового министра внутренних дел Плеве.

МАНЕВРЫ НА ФОНЕ ТЕРРОРА

Люди в петербургских верхах, ощущавшие свою ответственность за судьбу России и понимавшие небывалость складывавшейся ситуации, искали выходов в самых разных направлениях. Для Плеве это были и «маленькая победоносная война» с Японией, и жесткое подавление всякой оппозиции, и конституционные уступки обществу. В арсенал этой головоломной политической игры входило и привлечение на свою сторону заметных деятелей оппозиции.

В канун весны 1903 года известный уже историк Павел Николаевич Милюков мирно сидел в камере Крестов и шлифовал третий том основополагающей работы «Очерки русской культуры». Он был приговорен к шестимесячному заключению за участие в вечере памяти идеолога народничества Петра Лаврова, но получил отсрочку для поездки в Англию, а по возвращении отправился в тюрьму. Заключение было вполне сносным – Павла Николаевича постоянно навещали жена и друзья, ему приносили необходимые для работы книги из Публичной библиотеки, в его камере каждые несколько дней обновлялся букет нарциссов, его любимых цветов.

Неожиданно Милюкова – поздним вечером – посадили в тюремную карету и отвезли в Министерство внутренних дел на Фонтанке. Там, в глубине тщательно охраняемого здания, его ждал Вячеслав Константинович Плеве. Как выяснилось, за Милюкова ходатайствовал Ключевский, близкий к августейшей семье. Но главное было не в этом. Милюков вспоминал:

«Он спросил меня в упор: что я сказал бы, если бы он предложил занять пост министра народного просвещения. ‹…› Я ответил, что поблагодарил бы министра за лестное для меня предложение, но, по всей вероятности, от него бы отказался. Плеве сделал удивленный вид и спросил: почему же? Я почувствовал, что лукавить здесь нельзя – и ответил серьезно и откровенно. “Потому что на этом месте ничего нельзя сделать. Вот если бы ваше превосходительство предложили мне занять ваше место, тогда я бы еще подумал”».

Милюков, который вскоре станет лидером влиятельной партии конституционных демократов – кадетов – и одной из ключевых фигур в российской политике, и в самом деле был искренен. Он дал понять Плеве, а через него императору, что представляющие просвещенные слои общества деятели претендуют на реальную власть…

Плеве тоже был искренен. Он ответил:

«Я сделал вывод из нашей беседы, что вы с нами не примиритесь. По крайней мере не вступайте с нами в открытую борьбу. Иначе – мы вас сметем!»

«Он мне представился, – пишет Милюков, – каким-то Дон Кихотом отжившей идеи, крепко прикованным к своей тачке – гораздо более умным, чем та сизифова работа спасения самодержавия, которой он обязан был заниматься».

Павел Николаевич был человеком чрезвычайно самоуверенным. Его огромные исторические знания порождали у него иллюзию могучего опыта. Жизнь показала, что он заблуждался не менее, чем Плеве…

А в то время, когда эти два человека беседовали в «роскошно обставленном мягкой мебелью» кабинете в глубине темного здания на Фонтанке, Боевая организация уже вынесла Плеве приговор. И поскольку во главе ее стоял Евно Азеф, агент Плеве, то министр не мог об этом не знать… Вот что писал об этом Савинков:

«План покушения состоял в следующем. Около 12 часов дня по четвергам Плеве выезжал из своего дома и ехал по набережной Фонтанки к Неве и по набережной Невы к Зимнему дворцу. Возвращался он той же дорогой или по Пантелеймоновской мимо вторых ворот департамента полиции, к главному подъезду, что на Фонтанке. Предполагалось ждать его на пути. Покатилов с двумя бомбами должен был сделать первое нападение. Он должен был встретить Плеве на набережной Фонтанки около дома Штиглица. Боришанский, тоже с двумя бомбами, занимал место ближе к Неве, у Рыбного переулка. Сазонов с бомбой под фартуком пролетки остановился у подъезда департамента полиции лицом к Неве. Также лицом к Неве, с другой стороны подъезда, ближе к Пантелеймоновской, стоял Мацеевский. Он должен был снять шапку при приближении кареты Плеве и этим подать знак Сазонову. Наконец на Цепном мосту, имея в поле зрения всю Пантелеймоновскую, находился Каляев».

Восприятие Петербурга террористами-народовольцами и боевиками-эсерами – как специфическое пространство охоты на своих врагов, – особая тема в петербургской историографии и мифологии, еще не нашедшая своего исследователя. Собеседник Милюкова, «Дон Кихот спасения самодержавия», был обречен. После нескольких неудачных попыток он был взорван Сазоновым.

Это произошло в 1904 году. Крестьяне жгли дворянские усадьбы. К Петербургу приближалось 9 января 1905 года – Кровавое воскресение – и все то, что называется первой русской революцией.

ДОН КИХОТ КОНСТИТУЦИОННОЙ МОНАРХИИ

Подавление мятежей и Манифест 17 октября, вводящий представительное правление в империи, не развязали страшные узлы, завязывавшиеся столетиями. Настоявший на издании манифеста Витте был отправлен в отставку вместе со всем правительством – уже второй раз за свою карьеру. Новый председатель Совета министров Горемыкин предложил смертельно опасный пост министра внутренних дел саратовскому губернатору Петру Аркадьевичу Столыпину. 26 апреля 1906 года Столыпин занял этот пост.

7 июня была распущена 1-я Государственная дума, и ставший через месяц главой правительства Столыпин получил огромные полномочия.

Отпрыск старого дворянского рода, восходящего к началу XVI века, рослый, красивый, с безукоризненными манерами, Столыпин достойно представлял тот достаточно редкий в тогдашней России тип политического деятеля, который, будучи искренне и бескорыстно преданным краеугольным ценностям империи, понимал необходимость ее реформирования.

Эта двойственность подхода к ситуации была и силой Столыпина, но и делала его уязвимым для критики справа и слева.

В стране был кровавый хаос. Видный деятель кадетской партии Маклаков писал в воспоминаниях:

«В июне произошли военные восстания в Свеаборге, Кронштадте, на крейсере “Память Азова”. ‹…› Индивидуальные же террористические акты были просто бесчисленны. ‹…› По официальным сведениям в 1906 году было убито 1588 человек».

12 августа 1906 года Николай II писал Столыпину:

«Непрекращающиеся покушения и убийства должностных лиц и ежедневные дерзкие грабежи приводят страну в состояние полной анархии. Не только занятие честным трудом, но даже сама жизнь людей находится в опасности. Манифестом 9 июля было объявлено, что никакого своеволия или беззакония допущено не будет, а ослушники закона будут приведены к подчинению царской воле. Теперь настала пора осуществить на деле сказанное в манифесте. ‹…› По-видимому, только исключительный закон, изданный на время, пока спокойствие не будет восстановлено, даст уверенность, что правительство приняло решительные меры, и успокоит всех».

Казни террористов и мятежников и так шли по всей империи. «Исключительный закон» увеличил их число. Отнюдь не являясь человеком кровожадным, Столыпин, выполняя царскую волю, железной рукой подавлял крамолу.

В тот день, когда в Зимнем дворце было подписано августейшее письмо, группа боевиков-максималистов, отколовшаяся от Боевой организации и стоявшая на еще более радикальных позициях, взорвала дачу Столыпина на Аптекарском острове. Погибло 27 человек, 32 человека были ранены, в том числе дочь и маленький сын премьер-министра. Сам Столыпин остался невредим.

Сила взрыва была такова, что тела погибших оказались разорваны на куски, а обломками стен, мебели, оконного стекла засыпало всю набережную перед дачей…

Столыпин неуклонно вел свою линию – спокойствие в стране необходимо для проведения реформ. Главным его замыслом была реформа аграрная. Он решился сказать вещи, актуальные для России и поныне:

«Правительство приняло на себя большую ответственность ‹…› оно ставило ставку не на убогих и пьяных, а на крепких и сильных. ‹…› Неужели не ясно, что кабала общины и гнет семейной собственности являются для 90 миллионов населения горькой неволею? Неужели забыто, что этот путь уже испробован, что колоссальный опыт опеки над громадной частью нашего населения потерпел уже громадную неудачу?»

Как некогда Сперанский, Столыпин пытался реформировать сразу многие стороны государственного устройства. Но Сперанскому не приходилось при этом военно-полевыми судами, расстрелами и виселицами обеспечивать хотя бы относительное спокойствие в стране.

Искреннее стремление сохранить монархию путем привлечения общества к управлению государством, и одновременно широкая и бескомпромиссная карательная деятельность – создавали некий мучительный парадокс.

Мощная попытка премьер-министра освободить крестьянскую инициативу, создать слой «крепких и сильных» собственников, которые стали бы стабилизирующим стержнем общества, вызывал ярость носителей федерального сознания, окружавших императора. И он постепенно поддавался их влиянию. Столыпин подавил революцию – к чему реформы?

Попытка Столыпина найти компромисс с кадетами и привлечь их в правительство была отвергнута Милюковым.

«Исключительный закон», уродливо преломлявшийся в действиях непосредственных исполнителей – губернаторов, полицейских чинов разного ранга, вершителей военно-полевого правосудия, – провоцировал озлобление оппозиции. Не говоря уже о том, что аграрная реформа Столыпина категорически противоречила общинной доктрине эсеров. Пугали и стремления премьера опереться на силы националистические.

К концу 1900-x годов выяснилось, что Столыпин и его курс, как некогда Сперанский и его реформы, целиком зависели от поддержки царя. Как в начале XIX века, так и через сто лет это оказалось ненадежной опорой.

В 1917 году, давая показания комиссии Временного правительства, лидер октябристов Гучков сказал:

«Столыпин умер политически задолго до своей физической смерти. ‹…› Влияния на ход государственных дел его лишили, а затем устранили физически».

Выстрел метавшегося между революционерами и охранкой Богрова был отголоском убийственной не только для планов Столыпина, но и для судьбы России интриги, развернувшейся в Зимнем дворце.

Один из близких сотрудников смертельно раненного 1 сентября 1911 года реформатора и усмирителя свидетельствовал:

«Через несколько месяцев после смерти Столыпина главный военный прокурор вызвал к себе зятя Столыпина Б. И. Бока и сказал ему, что главным виновником смерти Столыпина является Курлов, по инициативе которого было совершено покушение. Вместе с тем тот же главный прокурор сказал Боку, что по распоряжению государя дело о Курлове было прекращено».

Генерал Курлов был начальником охраны императора. Насколько достоверны эти сведения, сказать трудно.

Ясно другое – спасать Россию во все времена было тяжело и опасно.

2002

Герои поражения

ЛИБЕРАЛ-ДУЭЛЯНТ

Глубоко заблуждаются те, кто думает, что в политике здравый смысл, логика и ясность представлений о происходящем дают перевес над противником. Политика – сфера парадоксов, и тактические победы в ней часто одерживают путаники и фантазеры.

Философ, а в то время фронтовой артиллерийский офицер, Федор Степун рассказал в мемуарах о выступлении Ленина на заседании Всероссийского совета рабочих и солдатских депутатов в 1917 году:

«Содержание ленинской речи произвело на всех присутствующих, не исключая и некоторых большевиков, впечатление какой-то грандиозной нелепицы. Тем не менее его выступление всех напрягло и захватило. ‹…› Ленину с большим ораторским подъемом и искренним нравственным негодованием возражал сам Керенский. С легкостью разбив детски-примитивные положения Ленина, он все же не уничтожил громадного впечатления от речи своего противника».

Фантомы, поднимавшиеся из глубин российского бытия, победоносно противостояли рациональной государственной мысли. Это было тем более удивительно, что после манифеста 17 октября 1905 года в стране появилась возможность политической деятельности европейского типа.

Одним из тех, кто стремительно вышел на политическую арену после манифеста, был Александр Иванович Гучков.

Человек с замашками гвардейского бретера пушкинских времен, Гучков происходил из купеческой семьи и отнюдь этого не стеснялся.

«Я не только сын купца, но и внук крестьянина, который из крепостных людей выбился в люди своим трудолюбием и своим упорством», – заявлял он, выступая в Государственной думе.

Он, правда, был не внуком, а правнуком крепостного, но это не принципиально. От предков-старообрядцев Александр Иванович унаследовал несгибаемый характер, а от матери-француженки – пылкость темперамента и стремительность поступков. К тому моменту, когда, вдохновившись императорским манифестом 17 октября, декларировавшим небывалые до того в России свободы и, в частности, создание представительного органа – Думы, – Гучков с присущей ему энергией и целеустремленностью организовал политическую партию октябристов, он имел уже всероссийскую репутацию человека сколь незаурядного, столь и неожиданного.

Он пробовал себя – и с успехом! – на гражданской службе, на выборных должностях, но темперамент и честолюбие требовали другого. Он был необычайно легок на подъем и абсолютно бесстрашен. Очень не любивший Гучкова Сергей Юльевич Витте признал сквозь зубы:

«Гучков – любитель сильных ощущений и человек храбрый».

Витте имел основания характеризовать Александра Ивановича, ибо тот некоторое время служил под его началом – казачьим офицером в охранной страже Китайско-Восточной железной дороге в Маньчжурии. Витте уволил Гучкова после того, как тот, сочтя себя оскорбленным одним из инженеров, вызвал того на дуэль и за отказ драться дал обидчику пощечину.

Потеряв в 1899 году службу в Маньчжурии, Александр Иванович отправился на следующий год в Южную Африку, сражался на стороне буров против англичан, был ранен в ногу (хромота осталась на всю жизнь), попал в плен. По свидетельству очевидцев, в англо-бурской войне Гучков проявил себя не просто храбрецом, но храбрецом отчаянным. Его неудержимо тянуло туда, где можно было рисковать головой. В 1903 году он бросается на Балканы, балансировавшие на грани войны.

В начале следующего года, как только началась Русско-японская война, Гучков бросается в Маньчжурию и становится главноуправляющим Общества Красного Креста, с бешеной энергией занимается организацией госпиталей, санитарных отрядов и в конце войны совершает поступок, который принес ему подлинную славу. После мукденского поражения, которым, собственно, завершилась война, Гучков написал жене в Россию:

«Голубка моя, безутешная Маша! Мы покидаем Мукден. Несколько тысяч раненых остаются по госпиталям. Много подойдет еще ночью, с позиций. Я решил остаться, затем дождаться прихода японцев, чтобы передать им наших раненых. Боже, какая картина ужаса кругом!»

Главноуправляющий Красного Креста не счел возможным оставить раненых, которых русское командование бросало на произвол судьбы.

Японцы отпустили Гучкова, и в Россию он вернулся героем…

Однако широкая личная популярность отнюдь не гарантировала политического успеха. Партия октябристов, лидером которой он стал, заняла весьма умеренную позицию по сравнению с другими возникшими партиями. Она была значительно правее кадетов Милюкова. Требуя весь спектр политических свобод, Гучков одновременно был решительным противником радикализма, который грозил самому существованию государства.

5 ноября 1906 года, выступая в петербургском Дворянском собрании, он сказал:

«Я старый конституционалист и в конституционной монархии уже давно видел ту необходимую политическую форму, которая обеспечит полное и коренное обновление всей нашей жизни».

Но при этом он стоял за «единую и неделимую» империю, обязательное сохранение независимости исполнительной власти при контрольных функциях власти представительной. Уважение к монархии как институту для России необходимому он считал фактором фундаментальным.

Гучков окончательно поселился в Петербурге и в 1908 году купил для своей семьи особняк на Фурштадтской улице.

Он стал последовательным сторонником Столыпина – вплоть до поддержки учреждения военно-полевых судов для борьбы с рудиментами революции и террором. Это не способствовало популярности октябристов в стремительно левеющем обществе. В две первые Думы партия Гучкова не прошла.

Гучковым живо заинтересовалось августейшее семейство. После возвращения Александра Ивановича из Маньчжурии его пригласил в Царское Село император, и они беседовали несколько часов. Гучков рассказывал ему о войне, о чудовищных неустройствах в армии, убеждал Николая дать стране конституцию. Царь сказал потом, что Гучков очень понравился ему и императрице.

Гучков, однако, не мог сказать то же самое о Николае. Как он писал впоследствии, он поразился равнодушию царя:

«Цусима, поражение, совсем кажется мало надежды на успех, много погибло моряков – все это слушал с интересом, но это его не захватывало. Внутренней трагедии не было».

Гучков не ставил знак равенства между монархией и монархом. Проведя по новому избирательному закону многих своих соратников в III Государственную Думу, он произнес там речь, в которой с небывалой резкостью обвинил в народных бедах «правящую камарилью» и великих князей.

Столыпин сказал ему:

«Что вы наделали! Государь возмущен вашей речью. ‹…› По существу я с вами совершенно согласен».

Император и особенно императрица возненавидели Гучкова. Но убежденный монархист-государственник был уверен в том, что он борется за Россию. Августейшее негодование достигло предела, когда Гучков в Думе выступил против Распутина. «Ах, если б только можно было повесить Гучкова!» – восклицала в письме мужу Александра Федоровна.

Трезвая политическая доктрина Гучкова, контрастировавшая с его бытовым поведением – шесть поединков, не считая вызовов! – и находившая понимание у Столыпина, постепенно изолировала его и от высшей власти, и от оппозиции, и от радикализировавшегося общества…

ДРАМА БЕСКОМПРОМИССНОСТИ

II Государственная Дума оказалась столь резко оппозиционной власти, что их сосуществование с самого начала вызывало большие сомнения.

Между тем, несмотря на усиленные труды военно-полевых судов, террор не прекращался. И Столыпин, понимая роль общественного мнения, в очередной раз попытался войти в альянс с кадетами.

Весной 1907 года лидера партии Народной свободы (кадетов) Павла Николаевича Милюкова, возглавлявшего влиятельнейшую думскую фракцию, пригласили в Зимний дворец. Там его ждал Столыпин, по воспоминаниям Милюкова, очень нервный и возбужденный. Для этого были основания – августейшее семейство требовало роспуска Думы, а Столыпин догадывался о непродуктивности частых роспусков молодого парламента и пытался найти выход. Без обиняков премьер-министр предложил Милюкову политическую сделку – Дума осуждает революционный террор и тогда он, Столыпин, «легализует партию Народной свободы», что означало отказ от роспуска Думы. Милюков предложил другой вариант – осуждение террора в кадетской газете «Речь», но при этом статья будет анонимной. Столыпин согласился.

Однако ветераны партии отговорили Милюкова и от этого варианта.

Можно представить себе господствующие и в либеральной части общества, и в массах настроения, если отнюдь не кровожадные кадеты – интеллектуальная элита России, «мозг нации», по выражению Столыпина, не решились осудить политические убийства, чтобы не потерять популярность…

3 июня 1907 года II Государственная дума была распущена. По новому Положению о выборах вдвое сократилось представительство от крестьян и рабочих, кадеты потеряли большинство и оказались в роли оппозиционного меньшинства. Крупнейшей фракцией III Думы стали октябристы Гучкова.

Вражда октябристов и кадетов, Гучкова и Милюкова была по сути дела трагическим парадоксом. Но мы знаем из многолетнего опыта, что наибольшее раздражение вызывают не стратегические, но тактические противники.

Конечно, кадеты были существенно левее октябристов, но и они были убежденными сторонниками конституционной монархии, и они были твердыми государственниками, и они не хотели кровавой катастрофы, и они – как и Гучков – видели пагубность того курса, на котором настаивал двор – «камарилья», с точки зрения стратегии они должны были быть вместе.

Их разводила тактика. Одна из ярких деятельниц кадетской партии Ариадна Тыркова с горечью писала в мемуарах:

«Кадеты и после манифеста 17-го октября продолжали оставаться в оппозиции. Они не сделали ни одной попытки для совместной работы с правительством в Государственной Думе. Политическая логика на это указывала, но психологически это оказалось совершенно невозможно. Мешала не программа. Мы стояли не за республику, а за конституционную монархию, мы признавали собственность, мы хотели социальных реформ, а не социальной революции. К террору мы не призывали. Но за разумной схемой, которая даже сейчас могла дать России благоустройство, покой, благосостояние, свободу, бушевала эмоциональная стихия. В политике она имеет огромное значение».

Чего-чего, а эмоций в Думе хватало. В Таврический дворец вернулось представление о дуэли как средстве разрешения политических конфликтов. На одном из заседаний Милюков «употребил довольно сильное выражение ‹…› хотя и вполне “парламентарное”» – как он сам вспоминал, – по адресу своего давнего университетского товарища, соучастника по студенческому кружку, Гучкова. Гучков прислал к нему секундантов. Милюков, принципиальный противник дуэли, тем не менее извиняться отказался и принял вызов:

«Гучков был лидером большинства, меня называли лидером оппозиции; отказ был бы политическим актом».

Гучков был известным бретёром, человеком воевавшим, хорошим стрелком. Милюков никогда не держал в руках пистолета. Его шансы остаться в живых были весьма невелики. Но дело было не только в политической целесообразности такого поведения. Над обоими противниками тяготела психологическая традиция, уходившая в XIX, а то и в XVIII век. И не только в отношении дуэльной традиции. Несколько позже оба пришли к идее дворцового переворота, долженствующего избавить Россию от неподходящего монарха. Гучков вместе с офицерами-единомышленниками предполагал захватить царский поезд по дороге из Царского Села и потребовать от Николая отречения в пользу малолетнего наследника при регентстве великого князя Михаила. Эта идея сильно напоминала план, предложенный за сто лет до того декабристом Луниным. Но Гучков, в отличие от Лунина, категорически отметал всякое насилие. Когда его спросили – что будет, если Николай откажется принять их требования, он ответил, что тогда их, скорее всего, арестуют и повесят.

Милюков на вопрос во время публичного выступления – почему Дума не пытается взять власть, ответил: если ему дадут один полк, он готов попытаться… И это была отнюдь не просто шутка.

Милюков, как и Гучков, почти буквально повторил известную реплику декабриста Трубецкого в дни междуцарствия.

В политической культуре либералов начала XX века оказалось слишком много мощных рудиментов прошлых столетий. И это принципиально отличало их от Ленина, чутьем угадывавшего актуальные методы борьбы.

Как мы знаем, никакие династические перетасовки не могли спасти государство…

Что до поединка лидеров партий, то секундантам после напряженных усилий удалось найти компромисс, устроивший обоих. Дуэль не состоялась.

Однако в тот же период Столыпин вызвал на поединок кадета Родичева за употребленное в думской речи знаменитое выражение «столыпинский галстук». Родичев принес извинения.

КАДРЫ РЕШАЛИ ВСЕ

Если Милюкова окружали люди честные, талантливые, часто блестящие, но – вспомним Ариадну Тыркову – захваченные непреодолимой стихией бескомпромиссности, то у более трезвого Гучкова была иная проблема. Его категорически не устраивали соратники.

«В Союзе 17 октября девять десятых сволочь, ничего общего с целью союза не имеющая», – с болью признавался он.

Твердая ориентация на сотрудничество с властью, несмотря на все неприятие самого императора и его «камарильи», привлекала в партию Гучкова множество карьеристов.

Поразительное дело – позже он искренне позавидовал кадровым возможностям своих злейших противников – террористов. Уже в эмиграции он писал П. Б. Струве, прочитав воспоминания Савинкова:

«Зависть берет! Каким первоклассным человеческим материалом располагала революция в своей борьбе против власти. ‹…› А почему мы в нашей борьбе за правое дело и в нашей защите этого правого дела так беспомощно-немощны, почему мы не можем найти в нашей среде того идейного горения и той жертвенной готовности (жертвенной готовности во всех формах), которыми были так богаты те?»

Но Александр Иванович напрасно завидовал эсерам – соратникам Савинкова. Они потерпели ничуть не менее трагическое поражение, чем либералы – октябристы и кадеты. Победили совсем другие, с совершенно иными принципами и вовсе не отличавшиеся жертвенностью.

Именно в среде будущих победителей оказалось максимальное число провокаторов. Если у эсеров был один – зато какой! – провокатор – глава Боевой организации Азеф, то большевистская организация была провокаторами пронизана. Как выяснилось после революции, когда открылись архивы департамента полиции, в 1908–1909 годах в петербургском комитете из пяти членов четверо оказались провокаторами.

С Азефом же вполне мог соперничать большевик Роман Малиновский, рабочий-токарь с уголовным прошлым, который при покровительстве охранки попал в IV Государственную Думу, стал лидером фракции большевиков и по настоянию Ленина был назначен главой Русского бюро ЦК, то есть одной из ключевых фигур в партии.

Малиновский, которого министр внутренних дел Белецкий называл «гордостью охранного отделения», произносил в Таврическом дворце речи, отредактированные специалистами Департамента полиции, и между делом выдавал охранке своих товарищей-нелегалов.

Партийная карьера Малиновского состоялась исключительно благодаря поддержке Ленина, собиравшего вокруг себя людей ему обязанных и, соответственно, преданных. В ответ на сомнения некоторых большевиков Ленин утверждал, что Малиновский «дельный и очень способный работник». И он не ошибался. Как показал после февраля Белецкий:

«Малиновский представлял сведения о жизни фракции, об ее связях, о партийном органе, о расколе между большевиками и меньшевиками. Приносил письма Ленина, Крупской, проекты речей, планы».

Малиновский стал доверенным лицом Ленина. Ни одно ответственное партийное совещание не проходило без его участия. Когда Малиновский оказался на грани разоблачения, Ленин и Зиновьев опубликовали в «Правде» яростное письмо в его защиту:

«Мартов и Дан грязные клеветники, распространяющие всегда темные слухи о своих противниках. ‹…› Руководящие учреждения расследовали слухи и абсолютно уверены в политической честности Малиновского».

Этот «рыжий рябой верзила» с бегающими глазами, перед выступлением в Думе выпивавший залпом стакан водки, чрезвычайно импонировал Ленину, и лидер партии стоял за него до последнего, даже тогда, когда ситуация была вполне ясна…

Доктрина особой «революционной морали» давала большевикам весьма широкие возможности в оценке своих соратников. И это было их силой в политической борьбе, силой, которая вынесла их вперед во время кризиса, когда ложь оказалась выгоднее правды, демагогия – результативнее честных деклараций, принципиальный аморализм – победоноснее любых представлений о чести и долге.

Ни Гучков с его «декабристскими замашками», ни Милюков с его исторической эрудицией и закваской старого русского интеллигента, ни даже эсеры с их искренней и жертвенной любовью к народу, ни индивидуалист Савинков с его метафизикой смерти не соответствовали духу того озлобленного хаоса, который выплеснулся из глубин народной жизни. Это были герои, которых именно их героизм обрекал на поражение.

Победить могли только большевики.

2002

Часть третья. После катастрофы

Распад, или перекличка во мраке

Разрывы, распады, нарушение целости мира…

Н. Лосский. Условия абсолютного добра

Надо понять, что позади нас не история города Глупова, а трагическая история великой страны, ущербленная, изувеченная, но все же великая история. Эту историю предстоит написать заново.

Г. Федотов. Лицо России. Апрель 1918 года

Вы поздно поймете…

Б. Пастернак. 1921 год

Георгий Федотов был совершенно прав тогда, в 1918 году, и не только по отношению к дореволюционной нашей истории. Его формула, определяющая прошлое России, – ущербленное, изувеченное, но великое – приложима, как ни странно это может прозвучать, и к истории советской. Надо только понять, в чем это величие.

Нашу историю – всю! – предстоит написать заново. Но ее нельзя писать «от противного», и менее всего следует писать «от противного» историю именно советского периода. Не следует думать, что советская историография вывернула нашу историю, как рубаху, шиворот-навыворот и стоит вывернуть ее обратно, как тут и восторжествует правда. Это, увы, совсем не так.

Реальная наша история не противоположна официальному советскому варианту – она просто другая. И эта другая история и есть история великой страны, которая, умываясь кровью, с мученическим упорством сопротивлялась «безумной власти» (пользуясь выражением молодого Иосифа Бродского).

Эта другая история – история невиданного расслоения человеческой общности и сознания каждого человека. Высокая трагедия советской истории разворачивалась не столько вовне, сколько внутри человека. «Я – поле твоего сражения» – мог бы сказать словами Пастернака человек советского периода. В XX веке в России произошло тотальное вовлечение человека в активный исторический процесс. И величие нашей истории – и прошлых веков, и в особенности века двадцатого – в подвиге выживания народа. Не в громе побед, достававшихся всегда ужасающей ценой и ввергавших страну – за редкими исключениями – в экономические и политические кризисы, а в этой духовной неистребимости. И когда, с тоской глядя на останки пошлой и подлой идеологии, в ядовитом и вязком болоте которой мы тонули многие десятилетия, люди горько вопрошают: «Так позади нас один позор? Нам и гордиться нечем?» – мне всегда хочется сказать: «Как же нечем? Мы сохранили Россию в условиях, в коих она не должна была по нормальной логике сохраниться. Обнищавшей, изуродованной – но сохранили! Мы – многие из нас! – остались людьми, несмотря на то, что из нас делали зверей. Мы сохранили основу для возрождения. Это ли не предмет высокой гордости?»

Собственно, наша культурная история семи советских десятилетий – это история неукротимого сопротивления истинной культуры псевдокультуре и антикультуре, насаждавшимся принципиально невежественной властью.

Наша культурная история – это история подполья и конспирации духа, выработавшего необозримый арсенал приемов для выживания. Эта сторона нашего печального, но героического существования достойна своего Тацита-гуманиста.

Но все эти удивительные особенности нашей жизни, по глубокому моему убеждению, не могут быть описаны и проанализированы сегодня методами исторической науки. Процессы, происходящие в человеческой душе, с высокой степенью адекватности могут быть воспроизведены только художником. Тем более что заслуга культуры в этом общем подвиге духовного выживания необыкновенно велика, если не определяющая. И понять существо происшедшего в роковые рубежные 1917–1921 годы, когда страшным образом трансформировалось сознание активной части народа, мы можем прежде всего через культуру этих лет, исследуя ее системно.

Но это работа огромная и длительная, а моя задача достаточно скромна – попытаться увидеть роковые события глазами великих поэтов, сопоставив их восприятие с философическим контекстом времени. Попытаться найти некий близкий к нравственному эталону угол зрения, который, увы, редко свойственен историкам…

В критические моменты русские поэты, как мы увидим, обращались к Пушкину. И для нас Пушкин в значительной степени – мерило вещей.

Но, быть может, не менее важен нам нынче и опыт гигантов нашего времени, ибо он почти совпадает по обстоятельствам с нашим собственным опытом, превосходя его настолько, насколько гениальность вообще превосходит все обычное и даже талантливое. Нам важен их опыт – вне зависимости от того, правы они или нет в частностях, вне зависимости от их человеческих слабостей и жизненных подробностей, – нам важен их опыт поэтов, всматривающихся в политику.

На шестом десятке, после двадцати пяти лет занятий политической историей, я стал больше доверять чутью поэтов, чем логике историков[4].

В конце концов, история – это то, как мы ее пишем. И с этой точки зрения быть историком чрезвычайно опасно. Концепция, даже покрытая фактами, как зимней шерстью, ничему не может научить. Она может только внушить нечто.

Наступит время, когда наша история обнаружит свой смысл настолько, что его можно будет уловить и облечь в логические формы. Я не поклонник тютчевского «Умом Россию не понять». Но для понимания должен настать исторический момент. Он, как я начинаю догадываться, не настал.

В двадцатые годы один из самых светлых умов России XX века христианский философ С. Франк[5] писал в работе «Духовные основы общества»:

«Старые боги постигнуты и развенчаны, как мертвые кумиры, но откровение новой истины еще не явилось человеческой душе и не захватило ея. Мы живем в эпоху глубочайшего безверия, скепсиса, духовной разочарованности и охлажденности. Мы не знаем, чему мы должны служить, к чему нам стремиться и чему отдавать свои силы. Именно это сочетание духовного безверия с шаткостью и бурностью стихийного исторического движения образуют характерное трагическое своеобразие нашей эпохи. В безверии, казалось бы, история должна остановиться, ибо она творится верой. Мы же, потеряв способность творить историю, находимся все же во власти ея мятежных сил; не мы творим ея, но она несет нас. Мутные яростные потоки стихийных страстей несут нашу жизнь к неведомой цели; мы не творим нашу жизнь, но мы гибнем, попав во власть непросветленного мыслью и твердой верой хаоса стихийных исторических сил. Самая многосведущая из всех эпох приходит к сознанию своего полного бессилия, своего неведения и своей беспомощности»[6].

Здесь все точно, если добавить, что хаос внешний есть отражение хаотического состояния человеческого духа, ибо история – это люди и ничто иное, а кроме того, надо и вспомнить о наших не совсем безрезультатных усилиях противостояния.

Исторический процесс трудно расчленим. Малые эпохи захлестывают друг друга, перетекают друг в друга, хотя и кажется, что они резко различны, – позапрошлая эпоха вдруг выходит на поверхность, как река, сотню верст текшая под землей и, казалось, скрывшаяся навсегда.

Нижняя граница нашей метаэпохи, возможно, во временах Петра I. Но то, что весь двадцатый век не расчленим для нас и составляет единую малую эпоху, для меня несомненно. И характеристика, предложенная Франком, в той же мере относится к нашему времени, что и к двадцатым годам[7]. Как, впрочем, и к тридцатым, кажущимся поверхностному взгляду укрощенными. Ничего подобного – это был полузадушенный хаос, который, как ворванью, заливали народной кровью. Сейчас он сбрасывает с себя эту страшную пленку. Куда точнее угадать пути гармонизации хаоса можно художественным способом, чем логикой политологии, которая сама существует по законам исследуемого ею материала. Художественное творчество – особенно поэзия – в куда большей степени не зависимо от материала и связано с духовным миром творца. Ему и веры больше…

Речь пойдет не о великих поэтах XX века вообще. Тут нам является многообразие позиций – иногда диаметрально противоположных.

Речь в этой главе пойдет лишь о трех поэтах, близких друг другу и человечески, и общественно. Хотя и здесь ни о каком монолитном единстве говорить не приходится. Говорить можно о некоем моральном векторе.

Речь пойдет о Пастернаке, Мандельштаме и Ахматовой, которых помимо всего прочего объединяет религиозное – в широком, не догматическом смысле – восприятие мира и неукоснительное следование главным евангельским заповедям на путях внутренних и внешних.

Несмотря на понятные человеческие слабости и не менее естественное желание отвести от себя в страшные моменты жизни чашу сию, все они обрели свою Голгофу – каждый по-своему.

К ним можно было бы – по тому же принципу высоты таланта, человеческих отношений и моральных установок – отнести и Цветаеву. Но эмиграция сделала принципиально иным ее путь к Голгофе.

Мученичество не может стать в данном случае объединительным принципом. Клюев, Есенин, Маяковский при трагической внешней схожести судеб – персонажи другого слоя драмы.

Тем более что автор ставит перед собою вполне ограниченную задачу – понять, как же отнеслись три великих поэта, судьбы которых так полно и страшно отразили судьбу нашей культуры, к первоистокам советской эпохи, к потрясениям 1917 года и последующему периоду красного террора?

Ни грана академического интереса нет в подобном вопросе. Человек сильного, ясного ума и высокой духовной честности, русский философ Федор Степун, один из тех, кто был выслан за границу под угрозой расстрела в случае возвращения, писал, заканчивая в 1948 году свои мемуары «Бывшее и несбывшееся»:

«Хотя мы только то и делали, что трудились над изучением России, над разгадкой большевистской революции, мы этой загадки все еще не разгадали»[8].

Мы и сегодня бьемся над этой загадкой с не меньшим упорством, хотя и с меньшим достоинством, и – пока еще – так же далеки от разгадки. Чем же была русская революция по отношению не к политическому строю, не к производственным отношениям, не к социальным проблемам, а к человеку?

Можно объяснить, почему произошла она. Но почему оказалась такой? Почему она повлекла за собой весь этот ужас, не выполнив ни единого из своих великих обещаний? Какие души выплавились в конце концов в этом безжалостном тигле? Кто мы, дети русской революции? А мы ее дети, вне зависимости от того, как относимся к ней.

История на самом деле ничему не учит прямо. Познание ее дает лишь возможность накопления духовного опыта, исходя из которого мы и поступаем так или иначе. И не более того. Но в накоплении духовного опыта взгляд трех великих поэтов на революцию бесценен. Особенно если подойти к нему без обычного соцлитературоведческого насилия.

Я не стану оценивать здесь Октябрьскую революцию. Моя задача – уловить хотя бы вчерне, хотя бы приблизительно истинное отношение к ней и ее ближайшим последствиям трех поэтов в 1917 году и в первые послереволюционные годы, когда заложен был фундамент нашей жизни…

Летом 1917 года Пастернак писал «Сестру мою – жизнь», на первый взгляд – книгу любовной лирики, далекой от всякой политики. Но неожиданно среди поэтических писем к возлюбленной встречаем стихотворение «Распад»:

Куда часы нам затесать?

Как скоротать тебя, Распад?

Поволжьем мира, чудеса

Взялись, бушуют и не спят.

И где привык сдаваться глаз

На милость засухи степной,

Она, туманная, взвилась

Революционною копной.

По элеваторам, вдали,

В пакгаузах, очумив крысят,

Пылают балки и кули,

И кровли гаснут и росят.

У звезд немой и жаркий спор:

Куда девался Балашов?

В скольких верстах? И где Хопер?

И воздух степи всполошен:

Он чует, он впивает дух

Солдатских бунтов и зарниц,

Он замер, обращаясь в слух.

Ложится – слышит: обернись!

Там – гул.

Ни лечь, ни прикорнуть.

По площадям летает трут.

Там ночь, шатаясь на корню,

Целует уголь поутру[9].

Эти стихи полны страшной тревоги. В них не только констатация мятежного настоящего, но и провидение будущего ужаса. Распад[10], гибель мира. Это не просто политическое, это более широкое и глубокое эсхатологическое ощущение происходящего. Пастернак придавал этим стихам особое значение, о чем свидетельствует эпиграф. Но прежде чем говорить об этом конкретном эпиграфе, надо вспомнить о роли эпиграфов у Пастернака вообще. Поэт пользовался эпиграфами чрезвычайно редко. Но они всегда стремительно расширяли смысл стихотворения или книги и служили резкой актуализации текста.

«Шапка» книги «Сестра моя – жизнь» – подзаголовок, посвящение, эпиграф – это целый смысловой комплекс, бросающий мощный свет на всю книгу. Подзаголовок – «лето 1917 года» – обозначает не просто время действия, это – демонстрация. Книга вышла через пять лет, в 1922 году, и поэт понимал, что подзаголовок усугубит нарекания в аполитичности: вон что он писал, когда страна кипела и бурлила, – любовные стихи. Эпиграф из Ленау: «Бушует лес, по небу пролетают грозовые тучи, тогда в движении бури я рисую, девочка, твои черты»[11] – обозначение того, что поэт прекрасно понимает суть исторического момента. «Сестра моя – жизнь» – портрет любви на фоне бури, вернее, любовь как естественная составляющая этой бури. И тут становится понятно посвящение Лермонтову, которое вызывает иногда недоумение исследователей, – посвящение поэту бури, мятежному поэту. «…Он, мятежный, ищет бури…» К этому же смысловому комплексу прочно примыкает и пролог – «Памяти Демона». Дело не в прямой сюжетной связи – Лермонтов и Демон. Дело в масштабе происходящего – масштабе огромном, на уровне природных катастроф. «Клялся льдами вершин: Спи, подруга, лавиной вернуся».

Совершенно неточно интерпретировалось сплошь и рядом первое стихотворение книги – знаменитое «Про эти стихи». То, что трактовалось как попытка спрятаться от жизни, как высокомерная отстраненность от сегодняшнего дня, на самом деле – в особой структуре книги – было опять-таки обозначением масштаба, на этот раз масштаба исторического и общекультурного:

Кто тропку к двери проторил,

К дыре, засыпанной крупой,

Пока я с Байроном курил,

Пока я пил с Эдгаром По?

Пока в Дарьял, как к другу вхож,

Как в ад, в цейхгауз и в арсенал,

Я жизнь, как Лермонтова дрожь,

Как губы в вермут, окунал.

На этом фоне гигантской бури с ясно обозначенными природными, историческими, общекультурными аспектами развивается сюжет книги. Сюжет драматический, напряженный, с тяжким поражением героя в финале. Личная драма, встроенная в драму всенародную, – вот что такое «Сестра моя – жизнь».

Второй короткий эпиграф – к стихотворению «До всего этого была зима»: «Возможно ли, – было ли это?» (Верлен) – играет немалую смыслообразующую роль. Зима, разряжающая осенний ужас и приносящая свежесть и облегчение, зима 1916/17 года была до революции, до мятежного лета 1917 года. И горестный верленовский вопрос отсекает одну эпоху от другой. Уже немыслимое дореволюционное время – навсегда позади…

Стихотворение «Распад» расположено ровно посредине книги. Это – рубеж. На нем кончается светлая идиллическая часть книги («Возможно ли, – было ли это?») и начинается драма с горестными признаками времени – почти сразу за «Распадом» два мрачных стихотворения «Душная ночь» (в котором обыгрываются приметы и мотивы первой половины книги) и «Еще более душный рассвет» (где кошмар бессонницы проявляется в громко говорящих приметах – арестанты, мокрые шинели, рекруты, пленные…).

Но все это не имело и доли того угрожающего смысла, который придает книге эпиграф к «Распаду»: «Вдруг стало видимо далеко во все концы света»[12].

Эпиграф этот, поставленный Пастернаком в первом издании «Сестры моей – жизни», исчез в однотомнике 1933 года, а в собрании стихотворений и поэм 1935 года исчезло и само стихотворение. Единственное. Все остальное осталось.

Сам по себе эпиграф – по локальному смыслу – не очень понятен и не бог весть как значителен. Он может быть истолкован и в прореволюционном плане. Но молодой Пастернак – великий мастер скрытого, внутреннего смыслового напряжения. У него нет никаких лобовых, прямых решений. Смысл вырастает из образной ткани и – в не меньшей степени – из структурного рисунка. То есть из сопоставления локального участка текста с общим массивом.

Эпиграф поэт взял из «Страшной мести» Гоголя.

Возможно, он перечитывал Гоголя и обратил особое внимание на самую странную и мрачную его повесть. И стало быть, прекрасно знал, из какого контекста вынимает он свой эпиграф и что означает эта фраза в контексте.

Эпиграф взят из последней части повести – философско-символической, из притчи, исполненной апокалипсической морали.

«За Киевом показалось неслыханное чудо. Все паны и гетманы собрались дивиться сему чуду: вдруг стало видимо далеко во все концы света. Вдали засинел Лиман, за Лиманом разливалось Черное море. Бывалые люди узнали и Крым, горою поднимавшийся из моря, и болотный Сиваш. По левую руку видна была земля Галичская.

– А то что такое? – допрашивал собравшийся народ старых людей, указывая на далеко мерещившиеся на небе и больше похожие на облака и серые и белые верхи.

– То Карпатские горы! – говорили старые люди. – Меж ними есть такие, с которых век не сходит снег; а тучи пристают и ночуют там.

Тут показалось новое диво: облака слетели с новой горы, и на вершине ее показался во всей рыцарской сбруе человек на коне, с закрытыми очами, и так виден, как бы стоял вблизи.

Тут, меж дивившимся со страхом народом, один вскочил на коня и, дико озираясь по сторонам, как будто ища очами, не гонится ли кто за ним, торопливо, во всю мочь, погнал коня своего. То был колдун».

Миг, когда «стало видимо далеко во все концы света», – преддверие великой расплаты за ужасные грехи, преддверие страшной мести. Пытающийся уйти от мести колдун виновен, помимо всего прочего, в непрощаемом грехе детоубийства. Но дело не только в нем. Его пращур, грехи которого колдун приумножил, убил своего названного брата и его маленького сына. Он убил их, чтобы завладеть имуществом своих жертв. Он был не только убийцей, но и экспроприатором.

Рыцарь на Карпатских горах – тот самый убитый отец погубленного когда-то ребенка. Наступает страшный суд за бесконечную цепь преступлений, тянувшуюся много столетий. Последняя жертва в этой цепи – мать с младенцем. Наступает расплата за кровь, предательства, смуты, братоубийство, детоубийства. Но перед этим – «вдруг стало видимо далеко во все концы света». И еще один близкий позднему Пастернаку и вообще христианскому сознанию смысл содержится в эпилоге «Страшной мести» – когда справедливая месть за ужасающее преступление стремится стать адекватной самому преступлению, то она вырастает в нечто столь чудовищное и жестокое, в том числе и по отношению к совершенно невинным людям, что содрогается сам Господь, признавший было законность воздаяния. Справедливая по сути своей месть в реализации разрушает мир, ведет его к распаду. Пастернак гениально предугадывал страшные и неуследимые последствия свирепого социального отмщения в масштабах страны, народа, мира.

«Страшная месть», быть может, самое мрачное, что рождено воображением русского писателя. Из этого грозного пространства – из этой мучительной притчи, являющей нам истинный масштаб морального конфликта «вина – месть – вина», – взял Пастернак безобидный на первый взгляд эпиграф.

Настороженно чуткий к глубинным смысловым связям, поэт не мог не видеть, куда еще ведет тот пласт, из которого взят его эпиграф. А вел он – помимо прочего – к знаменитой мысли Ивана Карамазова о слезинке ребенка, которой не стоят никакие социальные эксперименты. Таким образом, смысловая система, в которую включено стихотворение «Распад», еще более расширяется и переходит в еще один план, в тот момент необыкновенно актуальный.

В 1918 году Бердяев писал в статье «Духи русской революции»:

«В основе вопроса Ивана Карамазова лежит какая-то ложная русская чувствительность и сентиментальность, ложное сострадание к человеку, доведенное до ненависти к Богу и божественному смыслу мировой жизни. Русские сплошь и рядом бывают нигилистами-бунтарями из ложного морализма. Русский делает историю Богу из-за слезинки ребенка, возвращает билет, отрицает все ценности и святыни, он не выносит страданий, не хочет жертв. Но он ничего не сделает реально, чтобы слез было меньше, он увеличивает количество пролитых слез, он делает революцию, которая вся основана на неисчислимых слезах и страданиях»[13].

Речь идет, стало быть, о ложной справедливости, об имитации справедливости. Это не ветхозаветное «око за око», в котором содержались, при всей его жестокости, строгая уравновешенность и примитивная, низкая, но – справедливость. Это – тысяча очей за одно око. Возмутившись одной слезинкой – и праведно возмутившись! – нигилист-бунтарь готов спровоцировать потоки слез.

Происходит именно то, о чем повествует со зловещей прозорливостью Гоголь в «Страшной мести». Мстя за предательство и гибель невинного младенца, благородный Иван – герой Гоголя, тезка героя Достоевского – ввергает в бездну страданий на много веков тьмы людей – живых и мертвых. И завершает трагедию тоже гибель невинного младенца…

Быть может, самое страшное в исторических катаклизмах то, что грехи отцов падают на детей. Эту величайшую несправедливость не оправдать никакими историософскими хитросплетениями.

В мемуарном очерке «Белый коридор» Владислав Ходасевич привел ужасающий по горестному смыслу разговор с женой Каменева в 1920 году.

Ольга Давыдовна рассказывала ему о своем мальчике-сыне и его поездке на Волгу с Раскольниковым:

«– Товарищ Раскольников тогда командовал флотом. И представьте – он нашего Лютика там, на Волге, одел по-матросски: матросская куртка, матросская шапочка, фуфайка такая, знаете, полосатая. Даже башмаки – как матросы носят. Ну – настоящий маленький матросик!

Слушать ее мне противно и жутковато. Ведь так же точно, таким же матросиком, недавно бегал еще один мальчик, сыну ее примерно ровесник: наследник, убитый большевиками, ребенок, кровь которого на руках вот у этих счастливых родителей!

А Ольга Давыдовна не унимается:

– Мне даже вспомнилось: ведь и раньше, бывало, детей одевали в солдатскую форму или в матросскую…

Вдруг она умолкает, пристально и как бы с удивлением глядит на меня, и я чувствую, что моя мысль ей передалась. Но она надеется, что это еще только ее мысль, что я не вспомнил еще о наследнике. Она хочет что-нибудь поскорее добавить, чтобы не дать мне времени о нем вспомнить, – и топит себя еще глубже.

– То есть я хочу сказать, – бормочет она, – что, может быть, нашему Лютику в самом деле суждено стать моряком. Ведь вот и раньше бывало, что с детства записывали во флот…

Я смотрю на нее. Я вижу, что она знает мои мысли. Она хочет как-нибудь прервать разговор, но ей дьявольски не везет, от волнения она начинает выбалтывать как раз то самое, что хотела бы скрыть, и в полном замешательстве она срывается окончательно:

– Только бы он был жив и здоров!»[14]

Ходасевич писал очерк в декабре 1937 года, когда ни в чем неповинный Лютик Каменев уже шел своим крестным путем…

Чрезвычайно симптоматично, что люди, выбравшие кровавое насилие как средство улучшения мира, чаще всего не соотносили свою ведущую идею и обычную практику с их результатами, опрокинувшимися на их собственных детей. И в этом сказывалась не только внеисторичность их мышления и неспособность соотнести друг с другом составляющие процесса, но и приверженность к совершенно особой нравственной иерархии, строго дифференцированной этике, в результате чего «чужие» оказывались вне нравственного закона. А это означало распад этики вообще.

9 апреля 1935 года Троцкий записал в дневнике:

«В один из коротких наездов в Москву – думаю, за несколько недель до казни Романовых – я мимоходом заметил в Политбюро, что ввиду плохого положения на Урале следовало бы ускорить процесс царя. Я предлагал открытый судебный процесс, который должен был развернуть картину всего царствования… Ленин откликнулся в том смысле, что это было бы очень хорошо, если б было осуществимо. Но… времени может не хватить… Следующий мой приезд в Москву выпал уже после падения Екатеринбурга. В разговоре со Свердловым я спросил мимоходом:

– Да, а где царь?

– Кончено, – ответил он, – расстрелян.

– А семья где?

– И семья с ним.

– Все? – спросил я, по-видимому с оттенком удивления.

– Все! – ответил Свердлов. – А что?

Он ждал моей реакции. Я ничего не ответил.

– А кто решал? – спросил я.

– Мы здесь решили. Ильич считал, что нельзя оставлять нам их живого знамени, особенно в нынешних трудных условиях.

Больше я никаких вопросов не задавал, поставив на деле крест. По существу, решение было не только целесообразно, но необходимо. Суровость расправы показывала всем, что мы будем вести борьбу беспощадно, не останавливаясь ни перед чем. Казнь царской семьи нужна была не просто для того, чтобы запугать, ужаснуть, лишить надежды врагов, но для того, чтобы встряхнуть собственные ряды, показать, что отступления нет, что впереди полная победа или полная гибель»[15].

Дело тут не только в циничном равнодушии к ужасной судьбе ни в чем не повинных великих княжон, мальчика-наследника. Это – тот же вненравственный принцип заложничества. Дело – в данном случае – и не в чисто нечаевском методе объединения кровью, убийством. (Сразу после Октябрьского переворота горьковская «Новая жизнь» писала, что большевики вводят «социалистический строй по методу Нечаева».) А дело именно в полном неумении, психологической невозможности осознать события как звенья одной цепи.

Все предшествующие этой записи дни Троцкого мучили мысли о сыне Сереже, оставшемся в России. Сергей Седов был одаренным ученым, с политикой не хотел иметь ничего общего и в эмиграцию за отцом и матерью не последовал. То, что Троцкий не настаивал на этом, свидетельствует о какой-то непостижимой наивности. Он ли не знал Сталина?

5 апреля он записал:

«Наташу ‹жена Троцкого. – Я. Г.› томит мысль о том, как тяжело чувствует себя Сережа в тюрьме (если он в тюрьме), – не кажется ли ему, что мы забыли его, предоставили собственной участи. Если он в концентрационном лагере, на что надеяться ему?»

Вскоре судьба Сергея Седова прояснилась, и 1 июня Троцкий записал:

«Дни тянутся тягостной чередой. Три дня назад получил письмо от сына: Сережа сидит в тюрьме, теперь это уже не догадка, почти достоверная, а прямое сообщение из Москвы… Он был арестован, очевидно, около того времени, когда прекратилась переписка, т. е. в конце декабря – начале января. С этого времени прошло уже почти полгода… Бедный мальчик… И бедная моя Наташа…»

Можно представить себе, какие муки перенес ни в чем не повинный Сергей Седов (во время революции ему было 9 лет), сын ненавистного Сталину Троцкого, пока не был убит в 1937 году… И вот, горько сострадая мученику-сыну и его несчастной матери, Троцкий в те же дни хладнокровно настаивает на правомочности убийства царской семьи. Нечаевские методы кровавой круговой поруки – принесение в жертву невинных – не вызывают у него сожаления, ибо для него, железом и кровью выигравшего братоубийственную войну, не существует общего этического закона. Человеческая личность имеет лишь относительную, тактическую ценность. А ведь это был не темный фанатик или пьяный маньяк из провинциального ЧК, не одержимый жаждой социальной мести матросский вожак, не крестьянский атаман, ненавидевший «белую кость» и всякую интеллигенцию, сидевшую, по его разумению, на шее у пахаря. Троцкий был личностью иной закваски.

Талантливый художник, человек рафинированной культуры, отнюдь не поклонник большевиков Юрий Анненков уже в эмиграции писал о нем:

«Троцкий был интеллигентом в подлинном смысле этого слова. Он интересовался и был всегда в курсе художественной и литературной жизни не только в России, но и в мировом масштабе. В этом отношении он являлся редким исключением среди “вождей революции”»[16].

Все так.

Но тем страшнее и загадочнее его антиэтика.

Еще предстоит разобраться, как сложился этот человеческий тип (и не только в России), знавший цену высоким достижениям человеческого духа и при том в грош не ставивший «чужую» жизнь. Но с уверенностью можно сказать, что огромную роль играла тут нецельность, расколотость сознания, не способного интегрировать ведущие человеческие ценности, соединить «идейное» и «бытовое»…

Страдания невинных – вот что стало апофеозом аморализма революционной эпохи. Реальные качества и черты личности, индивидуальные поступки перестали, по сути дела, играть роль. Судьбу человека решала принадлежность к некоей социально-политической общности. Для того чтобы спастись, человек должен был перекраситься, надеть маску, перестать быть собой. Это тоже была гибель, распад.

Федор Степун свидетельствовал:

«Под угрозою… хладнокровного, рационального террора во всей непролетарской России начался небывалый по своим размерам процесс внутреннего и внешнего перекрашивания в защитный цвет революции.

Тысячи и тысячи людей, насильнически выгнанных революционным законодательством и произволом масс из своих помещичьих усадеб, городских особняков и даже скромных интеллигентских квартир, бросали вместе с накопленным добром и весь свой миросозерцательный багаж, дабы хоть как-то устроиться под спасительной крышей марксистской идеологии. Толпы этих обнищалых, внутренне неприкаянных переселенцев заполняли собою в качестве служащих, а зачастую даже и руководителей всевозможные советские учреждения, придавая жизни неуловимо-призрачный двоящийся характер. Охваченные со всех сторон партийным шпионажем, эти новоявленные “товарищи” легко запутывались в нем и, спасая себя, выдавали других. Нет сомнения, что безликий и вездесущий шпионаж был самою страшною стороною террористической системы большевизма. Сердце каждого человека билось не в собственной груди, а в холодной руке невидимого “чекиста”»[17].

В результате этих процессов гибла основа общества – человеческая личность. Гибла человеческая личность – основа культуры.

Эту страшную черту времени – нравственный распад – видел, разумеется, не один Степун. Ее видели все, кто хотел видеть и для кого нравственное состояние человека было главным в оценке событий.

Князь Сергей Евгеньевич Трубецкой, сын известного философа, общественный деятель, человек подчеркнуто аристократического мировосприятия, апологет русского дворянства и решительный сторонник белого движения, охватывая взглядом мемуариста обе главные противоборствующие стороны, должен был признать:

«В ту эпоху было много светлых явлений русского духа: преданности воле Божьей, благородства, самопожертвования, храбрости, но, в общем, нельзя не признать, что это была эпоха морального разложения.

Атмосфера гражданской войны и классовой ненависти все отравляла. При этом война – самая жестокая, беспощадная и подлая – шла всюду. Постепенно ряды сражающихся все более смешивались: измена и предательство в самых разнообразных формах, как ужасные язвы, разъедали обе стороны. Конечно, я больше знал и больше болел тем, что происходило у белых, но и у красных моральное разложение зашло очень далеко: вся нация была отравлена, и яд проникал всюду.

Сколько ужасных картин и воспоминаний проносятся передо мною! Вот молодой гвардейский офицер, носитель одной из лучших фамилий России, сделавшийся секретным агентом ЧК… Вот другой офицер, предавший своих товарищей большевикам, потом заманенный в ловушку своими старыми друзьями и убитый там своим родственником – тоже офицером, мстившим за преданных на смерть товарищей… Мой друг, Сережа Мансуров, в наши студенческие годы говорил про меня, что я – “человек до Достоевского”. Действительно, при полном признании гениальности Достоевского у меня с юности было органическое отталкивание от “достоевщины”, столь близкой многим русским людям. А тут мне пришлось жить в такой “достоевщине”, что иной раз, пожалуй, и сам Достоевский от нее содрогнулся бы»[18].

Имя Достоевского Трубецкой назвал совершенно точно. Если «Война и мир» – реквием по всему здоровому в русском обществе, то романы Достоевского – психологический итог двухсотлетней болезни. Слезинка ребенка, страдания детей были лишь высшей точкой, квинтэссенцией позорной – вненравственной – несправедливости: страданий и гибели невинных.

В 1918 году, после очередного расстрела заложников большевиками, Пастернак отчаянно воззвал к Богу:

Стал забываться за красным желтый

Твой луговой, вдохновенный рассвет.

Где Ты? На чьи небеса перешел Ты?

Здесь, над русскими, здесь Тебя нет[19].

У Гоголя Бог, не воспрепятствовав страшной мести, отвернулся от мстителя и не принял его в Царствие Небесное.

У Пастернака Бог отвернулся от социальных мстителей, в яростном порыве к социальной справедливости многократно умноживших слезы и кровь.

Как совершенно справедливо пишет Е. Б. Пастернак в тексте, сопровождающем публикацию стихов 1918 года, уже здесь зарождались идеи «Доктора Живаго»…

Далеко не все русское образованное общество желало революции, даже сознавая порочность существующего режима, но большинство общества революцию предчувствовало и ожидало.

Тот же Сергей Трубецкой вспоминал:

«Революцию 1917 года менее всего можно назвать неожиданной, хотя, конечно, никто не мог предсказать ее сроки и формы.

Я совершенно ясно помню предшествовавшее ей гнетущее чувство мрачной обреченности. Я никогда не ощущал этого чувства столь ясно и сильно, как именно тогда.

Несмотря на некоторую примесь восточной крови – кажется, нет в мире аристократии с более смешанной кровью, чем русская! – я никогда не был фаталистом. А в политике я считаю фатализм у ведущих слоев общества просто преступным. Но тогда, реагируя против этого чувства обреченности всеми силами своей души, я, как никогда, ощущал, что что-то “фатальное” нависло над Россией: злой Рок витал над ней… Под ногами чувствовались какие-то глухие подземные толчки: Ахеронт приходил в движение…»[20]

Это ощущение неизбежных потрясений в высшей степени свойственно было и поэтам. «В терновом венце революций грядет шестнадцатый год». И когда февральская революция наступила, Ахматова отнеслась к ней, во всяком случае, безо всякой неприязни, а по всему, что мы о ней знаем, – и сочувственно. В поздних набросках автобиографии она писала:

«В Петербурге был уже убитый Распутин и ждали революцию, которая была назначена на 20 января (в этот день я обедала у Натана Альтмана. Он подарил мне свой рисунок и надписал: “В день Русской Революции”)»[21].

Революцию они воспринимали – как должное.

Но очень скоро инстинктом большого поэта Ахматова почувствовала и возможность катастроф[22].

Не ласки жду я, не любовной лести

В предчувствии неотвратимой тьмы…

Это было написано в июле 1917 года в Слепневе, приблизительно в то время, когда создавалась «Сестра моя – жизнь».

В этом же 1917 году написано было насыщенное реальным смыслом стихотворение:

И целый день, своих пугаясь стонов,

В тоске смертельной мечется толпа,

А за рекой на траурных знаменах

Зловещие смеются черепа.

Вот для чего я пела и мечтала,

Мне сердце разорвали пополам,

Как после залпа сразу тихо стало,

Смерть выслала дозорных по дворам.

Мы не знаем точной даты написания этих стихов, но по многим реалиям и по общему ощущению это слишком похоже на события 4 июля в Петрограде – бурные пробольшевистские демонстрации, спонтанные нелепые столкновения между вооруженными группами.

Сравним стихотворение с описанием тех же событий Горьким в «Новой жизни» от июля 1918 года:

«На всю жизнь останутся в памяти отвратительные картины безумия, охватившего Петроград днем 4 июля…

Особенно характерна была картина паники на углу Невского и Литейного часа в четыре вечера. Роты две каких-то солдат и несколько сотен публик мирно стояли около ресторана Палкина и дальше, к Знаменской площади, и вдруг, точно силою какого-то злого, иронического чародея, все эти вооруженные и безоружные люди превратились в оголтелое стадо баранов.

Я не мог уловить, что именно вызвало панику и заставило солдат стрелять в пятый дом от угла Литейного по Невскому, – они начали палить по окнам и колоннам дома, не целясь, с лихорадочной торопливостью людей, которые боятся, что вот сейчас у них отнимут ружья. Стреляло человек десять, не более, а остальные, побросав винтовки и знамена на мостовую, начали вместе с публикой ломиться во все двери, окна, выбивая стекла, ломая двери, образуя на тротуаре кучи мяса, обезумевшего от страха… Я не впервые видел панику толпы, это всегда противно, но – никогда не испытывал я такого удручающего, убийственного впечатления».

И целый день, своих пугаясь стонов,

В тоске смертельной мечется толпа…

Если предположение это правильно, тогда совершенно понятна строчка «Мне сердце разорвали пополам». Поэт в братоубийственной сумятице не может встать ни на одну из сторон, сострадая и тем, и другим. Презрительного раздражения Горького у Ахматовой не было…

Что до реалий, то траурные знамена с черепами, разумеется, знамена анархистов. (Бунин писал в «Окаянных днях»: «Видны стены, увешанные черными знаменами, на которых белые черепа с надписями: “Смерть, смерть буржуям!”».) Анархисты принимали яростное участие в событиях. 1-й пулеметный полк, главный застрельщик демонстраций, находился под сильным влиянием анархистов, деливших его с большевиками. Резиденция анархистов – дача Дурново на Смоленке, на Васильевском острове, – была для Ахматовой, жившей в центре Петрограда, именно – «за рекой».

В этих стихах – ужас перед разворачивающимся насилием. И горечь – «Вот для чего я пела и мечтала».

Ахматова 1917 года оказалась слишком чуткой, чтобы дать увлечь себя общеромантическим ликованием по поводу падения деспотизма или легитимистским сожалением по тому же поводу. Ключевое ощущение от происходящего – тоска от смертельных предчувствий: «В тоске смертельной мечется толпа». Почти с этих же слов начиналось знаменитое стихотворение, написанное в том же семнадцатом году.

С 1921 года – книга «Подорожник» – стихи эти печатались в России в таком виде:

Мне голос был. Он звал утешно,

Он говорил: «Иди сюда,

Оставь свой край глухой и грешный,

Оставь Россию навсегда.

Я кровь от рук твоих отмою,

Из сердца выну черный стыд,

Я новым именем покрою

Боль поражений и обид».

Но равнодушно и спокойно

Руками я замкнула слух,

Чтоб этой речью недостойной

Не осквернился скорбный дух.

Но впервые они были опубликованы 12 апреля 1918 года в газете «Воля народа» и начинались так:

Когда в тоске самоубийства

Народ гостей немецких ждал,

И дух суровый византийства

От русской церкви отлетал,

Когда приневская столица,

Забыв величие свое,

Как опьяневшая блудница

Не знала, кто берет ее,

Мне голос был…

Последней же строфы не было вообще. Она появилась в публикации 1921 года, когда – в реальных политических обстоятельствах – стихотворение вообще приобрело иной оттенок.

Стихотворение это чрезвычайно насыщено смыслом и исторически многозначно.

Прежде всего, как видим, первые строки «Когда в тоске самоубийства Народ…» впрямую соотносятся со строкой из стихотворения предыдущего – «В тоске смертельной мечется толпа» и так далее. Поэт определяет психологическое состояние народа («толпа», метавшаяся под выстрелами 4 июля, – это и есть народ) как «смертельную тоску», «тоску самоубийства». Другое дело, насколько это точно. Но нам важен взгляд Ахматовой.

Однако же при всей схожести ключевых строк – «в тоске смертельной» и «в тоске самоубийства» – второй вариант нуждается в толковании. Почему – «самоубийства»?

Для того чтобы понять это, необходимо выяснить, кто такие «немецкие гости».

«Немецкие гости» в конце 1917 – начале 1918 года – это и наступающие кайзеровские батальоны, и большевики, чьи лидеры прибыли в Россию через Германию и с помощью немцев. И в том, и в другом случае понятие «самоубийство» приобретает вполне определенный политический смысл. Если речь идет о большевиках – все понятно: ожидая большевиков как избавителей от хаоса, народ готовил собственную гибель.

Если Ахматова имела в виду наступающих немцев, которые могли в скором времени взять Петроград, то дело несколько усложняется. Становится не совсем понятно, как сочетается «ждал» с «самоубийством». Самоубийство производится по собственной воле – потому оно и «само». Стало быть, речь о положительном ожидании – народ хотел прихода немцев. И это желание поэт считает самоубийственным.

Конкретный комментарий делает последнее предположение вполне допустимым. Значительная часть публики видела в немецкой – или иной – оккупации опять-таки избавление от хаоса, а затем и от жестокой власти большевиков, установление европейских порядков.

Бунин писал в «Окаянных днях» (19 апреля 1919 года):

«Весь день упорный слух о взятии румынами Тирасполя, о том, что Макензен уже в Черновицах, и даже о “падении Петрограда”. О, как люто все хотят этого!»

А Сергей Трубецкой свидетельствовал о настроениях в канун Октябрьского переворота:

«Все неуклонно шло к большевизму; никаких серьезных препятствий ему не было. Может быть, и то не наверное, остановить такое скольжение к социально-экономическому хаосу могла бы тогда только Германия. Кое-кто из русских на это рассчитывали…»[23]

Более того, Трубецкой рассказывает о переговорах – уже после захвата большевиками власти – антибольшевистского «Правого центра» с немецкими дипломатами о сотрудничестве.

Многим отчаявшимся русским деятелям казалось тогда, что единственная возможность спасения от власти большевиков – вмешательство извне: Германия ли, Антанта ли… Такие настроения были реальностью.

Но почему же «самоубийство»? Потому что Ахматова смотрела на вещи несравненно глубже многих своих сограждан, догадываясь о пагубной неестественности, неорганичности такого развития событий. И в этом ее поэтическое ощущение совпадало с пониманием ситуации тем же Георгием Федотовым.

В 1932 году, оглядываясь на прошедшее десятилетие, Федотов писал:

«Национализм русский, раздавленный и униженный, легко принимает в настоящее время формы антиевропеизма. Им заражены многие из прореволюционных течений. Но вне политических кругов он распространен гораздо шире, как обывательская подоплека, как кожное, утробное мироощущение. Европу ненавидят за то, что она спаслась, когда мы утонули, и за то, что она не спасла нас. Считают себя вправе и по сей час требовать от Европы жертв и кровью и деньгами для освобождения России и сердятся, не видя с ее стороны готовности к жертвам. В таком отношении есть изрядная доля моральной тупости и извращения национального сознания. Моральная тупость заключается в требовании жертв от другого для спасения себя. Извращение национализма – в нежелании принять и нести национальную ответственность. Россия отвечает сама за себя. Большевизм – ее собственный грех, как и освобождение от большевизма – ее собственный подвиг. Каковы бы ни были ошибки союзников в 17–20 годах, не они погубили национальную Россию. Они не могли да и не имели права спасать ее против ее воли, спасать ее от нее самой. Думать иначе – значит унижать Россию, лишать ее всяческой личной судьбы»[24].

Здесь речь идет не о немцах, а о союзниках России. Но дело не в этом, а в принципиальном подходе. Те, о ком говорит Федотов, – русские эмигранты, предъявлявшие счет Европе, те же люди, что в семнадцатом – двадцатом годах «ждали гостей», неважно – немецких ли, французских ли… Этот выход и Ахматова, и Федотов отрицают категорически. И в основе отрицания лежит фундаментальная категория высокого исторического сознания – категория ответственности.

И Ахматова, и Федотов считали, что спасение чужими руками, как и переваливание ответственности за катастрофу на чьи-то плечи, – моральная гибель России. Об этой опасности русская либеральная интеллигенция думала в это время постоянно. Бунин предупреждал в «Окаянных днях» – запись за 17 апреля 1919 года:

«Левые все “эксцессы” революции валят на старый режим, черносотенцы – на евреев. А народ не виноват! Да и сам народ будет впоследствии валить все на другого – на соседа и на еврея: “Что ж я? Что Илья, то и я. Это нас жиды на все это дело подбили”».

«Россия отвечает сама за себя» – вот кредо того слоя русских интеллигентов, к которому принадлежали и Ахматова, и Федотов… Ахматова, судя по всем ее стихам этого периода, уверена была, что России необходимо пройти через горнило искупления, – так она определяла и свою личную судьбу, – чтобы снять с себя «грех большевизма». Грех братоубийства, детоубийства, грех разрушения нравственных связей. Как и Федотов, как и Бердяев, как и Франк, она отнюдь не склонна была видеть причину кровавого катаклизма в узком политическом заговоре.

«Все расхищено, предано, продано…» – это не только о новой власти. Рухнули этические основы жизни, разрушить которые никакой революционной партии было бы не под силу.

Стихотворение наполнено историческими и политическими знаками. Отлетевший от русской церкви суровый дух византийства – утрата той активной роли в государственных делах, умения укрощать страсти, которое отличало патриархов византийских и прославило русских патриархов в кризисные эпохи. Но это неизбежно напоминает и о падении влияния церкви при Петре I – уничтожении патриаршества, включении церкви в общую военно-бюрократическую систему. Все это – тоже во времена нашествия «немецких гостей».

Странными сегодня кажутся строки о крови на руках и черном стыде. В чем виновата Ахматова, никого не казнившая, не принимавшая участия ни в революционном насилии, ни в сопротивлении ему? Здесь два смысла. Первый и простой – ощущение вечной вины за самоубийство влюбленного в нее юного Михаила Линдеберга («Прости меня, мальчик веселый, Что я принесла тебе смерть…»). И второй – куда более глубокий. В 1922 году Ахматова писала в стихотворении «Многим»:

Я – голос ваш, жар вашего дыханья,

Я – отраженье вашего лица.

С этой точки зрения становится понятным покаяние – если обратиться к свидетельствам современников, людей близкого духовного круга.

В июне 1918 года Александр Изгоев, либеральный публицист и один из редакторов «Русской мысли», утверждал:

«Напрасно интеллигенция пытается спасти себя отводом, будто она не отвечает за большевиков.

Нет, она отвечает за все их действия и мысли»[25].

Утверждение не безусловное, но очень тогда распространенное в среде интеллектуальной элиты.

В июле 1918 года крупный юрист и автор фундаментальных трудов по истории права профессор Петербургского и Московского университетов И. А. Покровский писал:

«Переход от монархии к республике является вообще моментом критическим и опасным. Дело в том, что авторитет монархии и монарха покоится всегда на некотором иррациональном основании. Власть монарха в народной психике всегда снабжена в большей или меньшей степени такой или иной сверхразумной санкцией, вследствие чего этой власти повиноваться легче и проще, особенно там, где она имеет за себя давность столетий. Власть же демократическая, выборная совершенно лишена подобной иррациональной поддержки; вся она должна опираться на исключительно рациональные мотивы, и прежде всего на гражданское сознание необходимости порядка и власти вообще. Эти же рациональные мотивы далеко не всегда оказываются равными по силе прежним, и неудивительно поэтому, если современные социологи отмечают, что демократизация государства приводит сплошь и рядом к ослаблению психологического влияния власти и психологической силы закона. Ибо кто наделяет людей властью, кто издает законы? Наши же представители, т. е. в конечном счете мы сами. И вот власти и закон лишаются своего прежнего мистического авторитета… При таких условиях совершенно понятно, что наш русский революционный переход от монархии к народоправству представлял в этом отношении исключительные опасности… Если можно было на что надеяться, так только на здоровый инстинкт народа, да… на разумное руководительство им со стороны интеллигенции.

Как же повела себя эта последняя?»

И далее Покровский предъявляет русской интеллигенции тяжкие обвинения, главные из которых тут не грех привести:

«Интеллигенция первого, идеалистического, лагеря страстно и, надо думать, искренне ищет абсолютного добра и абсолютной правды; в этих исканиях она делится на кружки и секты, обнаруживает огромную напряженность нравственного чувства, а часто доходит даже до глубочайшего религиозного пафоса. Но в то же время в деле практического устроения жизни она оказывается какой-то беспомощной, а иногда даже, приходится сказать, и бесчувственной. Ища абсолютной правды, она совсем не обращает внимания на тот мир относительного, в котором живем; жаждая абсолютного добра, она плохо следит за тем практическим путем, по которому нам по необходимости приходится идти. Вследствие этого часто случается, что мы, как бы ослепленные нашим внутренним видением, идем напролом, безжалостно сокрушая множество таких ценностей, которые мы сами хотели бы утвердить. Ради “дальнего” мы душим “ближнего”, ради свободы мы совершаем бездну насилий. И так получается, что, погруженные в мечты о насаждении царства Божия на земле, мы совершенно не умеем устроить нашего нынешнего царства. Мечтая об абсолютной правде, мы живем в ужасающей неправде; мечтая о горней чистоте, мы пребываем в невылазной нравственной грязи.

По этой же причине мы свысока и с презрением относимся к праву. Мы целиком в высших областях этики, в мире абсолютного, и нам нет никакого дела до того в высокой степени относительного и несовершенного порядка человеческого общения, которым является право…

Но и для другой стороны, для материалистического лагеря нашей интеллигенции, право тоже не имеет самостоятельной ценности… В самом деле, если верховным критерием политики является наиболее полное осуществление классовых интересов пролетариата или крестьянства, то с этой точки зрения всякие правовые нормы или гарантии могут оказаться при известных условиях прямо вредными. Это именно тогда, когда эти гарантии (например, гарантии правосудия, недопустимость смертной казни и т. д.) связывают действия пролетариата или крестьянства, или ими поставленных властей…

Чему же при таком своем общем настроении могла научить интеллигенция народ, особенно в столь критический момент истории? Могла ли она научить его уважать право, раз она сама его не уважала? Могла ли она дать народу рациональное обоснование для подчинения власти и закону, раз она сама его не ощущала?

Очевидно, нет. Но она могла сделать худшее. Она могла в темные невежественные массы бросить лозунги, которые способны были уничтожить даже то, что там еще оставалось, разнуздать самые низменные инстинкты и повести к разрушению самых последних, самых элементарных основ общежития. И она это сделала…

Мы далеки от утверждения, будто в этом повинна вся русская интеллигенция. Мы знаем, что с самого начала революции было немало людей, которые предостерегали против бесцеремонного обращения с правом, которые звали народ к дисциплине и строгому соблюдению порядка и законности, но их голоса были скоро заглушены. “Сила крика” осталась за теми крайними флангами обоих направлений, о которых была только что речь и в которых равнодушие к праву переходило в прямое отрицание»[26].

Покровский столько говорит о праве и именно эту проблему делает главной не потому, что он – юрист. Эта проблема во всей своей кровавой неизбежности встала к середине 1918 года перед каждым русским гражданином, коему свойственно сознание ответственности. Но в ситуации резкого раскола даже в социалистической партии, при полной компрометации всех государственных идей, лежавших за рубежом октября 1917 года, справиться с разъяренной стихией было не под силу никому. Любые попытки ввести ее в строго правовые берега оказывались чреваты ожесточенным сопротивлением. И большевики это сознавали. Только безмерное кровопускание гражданской войны (спровоцированный властью голод изнурил Украину и южнорусские области) дало возможность новой власти установить подобие юридического регулирования жизни. (Я этим вовсе не хочу сказать, что и гражданская война была сознательно спровоцирована.)

Я далеко не во всем согласен с Покровским. Не согласен, в частности, с его делением интеллигенции. Как ни парадоксально это может прозвучать, практический большевизм возник на пересечении этих двух, казалось бы, взаимоисключающих течений – прекраснодушного идеалистического отрыва от реальности и яростной приверженности к экономическому быту в его наиболее примитивных проявлениях.

Но разговор сейчас не о том. Столь широко цитируя публицистов из среды либеральной интеллигенции, выступивших в середине 1918 года, я хочу показать общность их восприятия происходящего с восприятием героев этого очерка. Ни те, ни другие не были реакционерами-охранителями. Федотов закончил статью от 22 апреля 1918 года так:

«Одна перед нами цель. Дерзновенна эта цель, но время требует подвига: спасти правду социализма правдой духа и правдой социализма спасти мир»[27].

Но их понимание социализма существенно отличалось от большевистского. Изгоев призывал:

«Теперь мы должны уметь отличать в социализме то здоровое, что в нем есть, от утопических фантазий, столь гибельных для государства и народа».

И тех, и других поверг в ужас прежде всего разгул безграничного насилия и пренебрежения ценностью человека как такового. Оценивая уровень насилия на июнь 1918 года, Изгоев писал:

«Дурным было правительство старого строя, но большевистское оказалось с этой точки зрения еще худшим»[28].

Ахматова, как истинная русская интеллигентка, как христианка, не снимала с себя вины за льющуюся кровь и не отрекалась от «черного стыда» за творившийся вокруг ужас.

Близкие к Ахматовой люди понимали особое значение этих стихов. Недаром Тынянов в статье «Промежуток», написанной в 1924 году, пролежавшей под спудом пять лет, что не случайно, и опубликованной в книге, среди других статей, в роковом 1929 году, счел необходимым вспомнить замечательное «Когда в тоске самоубийства», с огромным риском для себя и для автора цитируя лишь единожды опубликованные крамольные строки. И не менее симптоматично, что следом Тынянов цитирует «Лотову жену», окаменевшую от ужаса перед прошлым:

Взглянула – и, скованы смертною болью,

Глаза ее больше смотреть не могли;

И сделалось тело прозрачною солью,

И быстрые ноги к земле приросли.

Это был шифр. Уже в 1924 году Тынянов, мыслитель и великий угадчик будущего, напоминал кругу посвященных об истоках приближающейся трагедии.

Чтобы понять еще яснее, как же относился круг Ахматовой к событиям 25 октября, нужно перечитать чрезвычайно близкого ей Мандельштама, с которым они в конце 1917 года встречались почти ежедневно.

Когда октябрьский нам готовил временщик

Ярмо насилия и злобы

И ощетинился убийца-броневик

И пулеметчик узколобый,

Керенского распять потребовал солдат,

И злая чернь рукоплескала:

Нам сердце на штыки позволил взять Пилат,

Чтоб сердце биться перестало!

И укоризненно мелькает эта тень,

Где зданий красная подкова;

Как будто слышу я в октябрьский тусклый день:

Вязать его, щенка Петрова!

Среди гражданских бурь и яростных личин,

Тончайшим гневом пламенея,

Ты шел бестрепетно, свободный гражданин,

Куда вела тебя Психея.

И если для других восторженный народ

Венки свивает золотые –

Благословить тебя в глубокий ад сойдет

Стопою легкою Россия.

Стихи эти, откровенно оппозиционные новой власти, опубликованы были в той же «Воле народа» 15 ноября 1917 года.

Восприятие октябрьских событий как контрреволюционных и антидемократических не было особенностью поэтического взгляда. Взгляд этот вполне совпадал с точкой зрения недавних соратников большевиков по борьбе с самодержавием. Известный историк С. Мельгунов так описывает заседание Московской городской думы 6 ноября 1917 года:

«Даже убеленный сединами председатель Думы, все время просивший Думу успокоиться и выйти из атмосферы гражданской войны, не выдерживает своей роли арбитра и призывает в патетической речи Думу к беспощадной и упорной борьбе. “Я снова буду бороться за свободу и с большевиками так же, как всю жизнь боролся с царскими прихвостнями. Они губители свободы, они предатели, они изменники…” Когда я просыпаюсь утром, то я спрашиваю себя: “Каледин пришел в Москву или Корнилов? Тот ужас и то разрушение, которое произвели большевики, мог бы сделать только тот, кто всеми силами своей души старался бы задавить свободу, задавить революцию”»[29].

Что до Мандельштама, то симпатия, возможно, преувеличенная трагическим моментом, к Керенскому – это симпатия к демократическому пути. Здесь нет смысла анализировать государственные таланты Керенского и его способность возглавлять страну в кризисный период. Дело не в нем, а в том, что он символизировал для Мандельштама.

И чрезвычайно важна последняя строфа, противопоставляющая Россию как высшую историческую инстанцию заблудшему народу (ахматовская «мечущаяся толпа»).

От этого стихотворения далеко идут смысловые нити.

Если Керенский – Христос («социализм Христа» – у Пастернака), то Пилат соответственно Ленин. Это не случайное поэтическое завышение. В российской либеральной мысли была традиция отождествлять попранную самодержавием русскую свободу с распятым Христом. На Пасху 1906 года, когда начались выборы в первый русский парламент – Государственную думу, кадетская газета «Речь» писала:

«Его распяли, и Он воскрес.

И ты, Россия, воскресла, как Он.

Бесконечно долгие месяцы безумной и ненасытной злобы.

Карательные экспедиции, военное положение, чрезвычайная охрана. Каторга и ссылка, расстрелы и казни без счета и числа.

Но жив дух твой, Россия; и очищенная и возвеличенная крестною мукой, ты воскресла, свободная, и враги и насильники твои, объятые смущением, повергнуты в прах»[30].

Тогда насильники, враги, распинавшие Россию, были царские сатрапы. Теперь – для демократов – большевики.

Но глубинный смысл уходит дальше – к Пушкину. Собственно, все это стихотворение есть вариация финала «Бориса Годунова». Тут не только яркая опознавательная фраза: «Вязать его, щенка Петрова!», прямо восходящая к пушкинскому: «Вязать Борисова щенка!», но и воспроизведение в несколько иной лексике описанного Пушкиным народного мятежа, сметающего одного владыку и выносящего на вершину власти другого. Ленин тут ассоциируется с Лжедимитрием («октябрьский временщик», мимолетный узурпатор). Ленину и большевикам инкриминировалась помощь Германии, Лжедимитрию помогали поляки. И Ленин, и Лжедимитрий прибыли в Россию извне – из Европы. Но и тот и другой – ставленники мятежной народной стихии.

Действие перенесено с Красной площади на площадь Дворцовую, «где зданий красная подкова»[31], и «Борисов щенок», молодой царь, превратился в «щенка Петрова» – наследника петербургского императора. Это, однако же, не механическая замена. Если Федор Годунов, «Борисов щенок», – сын царя Бориса, то «Петров щенок» – царевич Алексей, сын императора Петра, надежда оппозиции, противостоящей яростному сокрушителю, неумолимому реформатору.

Это стихотворение, несомненно, связано со стихами 1916 года – «На розвальнях, уложенных соломой…», финал которого:

Царевича везут, немеет страшно тело –

И рыжую солому подожгли, –

издавна относят к гибели Лжедимитрия. Тем более что во второй строфе упоминается Углич. Есть, однако, достаточные основания отнести сюжет этот, разворачивающийся в Москве, к гибели того же Алексея Петровича, «щенка Петрова». Когда Лжедимитрий погиб, он был уже царем, а не царевичем. По Москве его не везли – он был убит в Кремле. По городу таскали его труп. И мирная обыденная обстановка –

Ныряли сани в черные ухабы,

И возвращался с гульбища народ.

Худые мужики и злые бабы

Переминались у ворот, –

никак не похожа на ситуацию кровавого бунта москвичей в день гибели Лжедимитрия.

По мирной Москве везли вернувшегося из Европы беглого царевича Алексея. «…Рим далече. – И никогда он Рима не любил» – может быть отзвуком переговоров Алексея с Римом о введении в России католичества в обмен на политическую и военную поддержку.

Связанные руки, немеющее тело (никак не соотносящиеся с обстоятельствами гибели Лжедимитрия) – прямо соотносятся с пытками, ожидающими царевича Алексея. И подожженная солома – возможно, соломенные жгуты, которыми жгли подвешенных на дыбе. Упоминание же об Угличе – это, скорее, напоминание о судьбе наследников, предсказание гибели.

Все это легко сопоставляется с фразой о «щенке Петровом» и настороженной памятью Мандельштама о петровских репрессиях, мысль о которых мучила его – по прямому ассоциативному ходу – в угрожающем 1931 году, когда уже начались его хождения по мукам.

Я – непризнанный брат, отщепенец в народной семье…

Лишь бы только любили меня эти мерзлые плахи,

Как, нацелясь на смерть, городки зашибают в саду,

Я за это всю жизнь прохожу хоть в железной рубахе

И для казни петровской в лесах топорище найду.

Здесь удивителен не только петровский пыточный мотив, но и несомненная связь с «Борисом Годуновым». В железных рубахах – веригах – ходили юродивые. У Пушкина: «Входит юродивый в железной шапке, обвешанный веригами» – Николка Железный Колпак. К тридцать первому году у Мандельштама была в неприязненной литературной среде устойчивая репутация «городского сумасшедшего» – советского юродивого…

И в ноябре 1917 года, назвав Керенского «щенком Петровым», связав его с двумя убиенными – молодым царем Федором Годуновым и царевичем Алексеем, Мандельштам представил сознанию современного ему читателя кровавый исторический комплекс, соединив страшные эпохи исторических катаклизмов и жестоко – как и Пастернак – раздвинув время – «Вдруг стало видимо далеко во все концы света».

Удивительная особенность политических стихотворений Ахматовой и Мандельштама этого момента в том, что буквально каждая строка концентрирует в себе историческую злободневную реальность (при том, что это была высокая поэзия). Прекрасный пример – первая строчка анализируемого стихотворения: «Когда октябрьский нам готовил временщик…» Почему «временщик»?

С. Мельгунов приводит массу свидетельств того, как интеллигенция в большинстве своем воспринимала новую власть.

«Левый публицист, писавший под псевдонимом С. Анский, вспоминавший повышенное настроение, царившее на беспрерывном заседании 26–28 октября, пламенные речи и резолюции протеста, говорит, что настроение гор‹одской› Думы, “несмотря на все ужасные слухи”, было “оптимистично”: “Никто не верил в окончательную победу тех, кто совершил переворот, и менее всех в победу верили большевики”… Армия разносчиков новостей сообщала об “отчаянном положении большевиков”, уверяя, что они продержатся “самое большее два дня”. “Преступная авантюра”, затеянная большевиками и увенчавшаяся “к позору Петербурга, успехом, уже на исходе”, – утверждало 27-го “Народное слово”: это только “халифы на час” – они “спешат уехать и держат курс на Гельсингфорс”. “Конец авантюры” – озаглавлен в “Деле народа” 29-го отдел, посвященный “большевицкому заговору”. Он будет “не сегодня завтра” окончательно ликвидирован, и официоз эс-эровской партии призывает к борьбе с большевизмом “со сложенными на груди руками”. “Перед одним безвольем склоняло голову другое безволье”, – утверждал “День” и не сомневался, что большевицкое правительство продержится лишь несколько дней. Меньшевицкая “Рабочая газета” была убеждена, что большевицкие вожди сами в ужасе остановятся перед творением рук своих.

Люди разных политических лагерей наперебой стараются доказать себе и внушить другим, что авантюра невежественных демагогов, взвинтивших толпу на митингах, будет эфемерна (Суханов); по мнению Горького, авантюра будет ликвидирована в течение двух недель. Еще в сентябре прозорливый Церетели предсказывал, что большевики продержатся “не более 2–3 недель”. Набоков и его друзья со своей стороны “ни минуты не верили в прочность большевицкого режима и ожидали его быстрой ликвидации”. Мало кто верил, добавляет принадлежащий к той же среде Изгоев, что “оперетка продлится не более 2–3 недель”.

Сотрудник “Речи” Ю. Рапопорт “через двадцать лет” вспоминал, как на третий день после переворота собрались в редакции “сливки интеллигенции: профессора, общественные деятели, публицисты” – и гадали, “когда все это кончится?” Большинство, рассказывает мемуарист, оставалось твердо убеждено, что больше двух недель не продлится. Меньшинство пыталось возражать: пожалуй, и до весны. Двое или трое пессимистов (среди них А. С. Изгоев) робко, среди общего негодования, высказывали сомнения: кто знает, может быть, это затянется и на три года. Авторитетные генералы говорили Ауэрбаху, ссылаясь на Парижскую коммуну, что большевики не продержатся более 42 дней. Известный историк литературы Венгеров убеждает большевизанствующего писателя Ив. Книжника в том, что не стоило бы жить, если бы не было глубокой уверенности, что через неделю или две “узурпаторы власти” будут устранены»[32].

Этот шквал свидетельств говорит вовсе не о близорукости русской интеллигенции в октябре 1917 года. Наоборот. Неверие в жизненность большевистского режима свидетельствует о фундаментальном понимании этими людьми реальных потребностей исторического момента – органического государственного устройства через Учредительное собрание. Именно неорганичность режима, а не природная кровожадность заставила большевиков прибегнуть к террору, который, меняясь в масштабах и степени жестокости, продолжался почти семьдесят лет. Ибо другого способа поддержания власти режим не имел. Прекратив постоянное вооруженное давление на страну, режим очень скоро трансформировался бы в ходе естественного жизненного процесса в нечто иное, приемлемое для большинства населения. Но именно этого захватившая власть группа и поддерживавшие ее социально-политические группировки и не могли допустить. Повторилась драма петровского самодержавия. Русские интеллигенты разных лагерей не могли предвидеть неукротимое стремление большевиков удержать власть – во что бы то ни стало и любыми средствами. Как не осознали они и степени социально-психологического кризиса в стране, распада общественного сознания, отсутствия «стержневого слоя», способного объединить народ.

Они верно оценили потребности страны, но роковым образом ошиблись в определении ее возможностей…

(Сегодня довольно смешно читать заявления публицистов, что, мол, большевики должны были взять власть потому, что никакая другая партия ее брать не хотела. Но это совершенно некорректная постановка вопроса – захват власти одной какой-либо партией в момент, когда гражданский мир могла обеспечить только широкая коалиция, вел к катастрофе. Которая и произошла в результате событий 25 октября.)

Но для нас в стихотворении «Когда октябрьский нам готовил временщик / Ярмо насилия и злобы…» важнее всего обостренное восприятие поэтом направленности общественного сознания сразу после переворота и предощущение близкого и дальнего будущего.

В декабре 1917 года Мандельштам пишет стихотворение, прямо обращенное к Ахматовой, суммирующее их отношение к настоящему и будущему. Поскольку стихотворение называется «Кассандре», то очевидно, что Ахматова была настроена вполне пессимистически.

И в декабре семнадцатого года

Все потеряли мы, любя;

Один ограблен волею народа,

Другой ограбил сам себя…

Когда-нибудь в столице шалой

На скифском празднике, на берегу Невы,

При звуках отвратительного бала

Сорвут платок с прекрасной головы[33].

И далее:

На площади с броневиками

Я вижу человека – он

Волков горящими пугает головнями:

Свобода, равенство, закон.

Это опять-таки о Керенском, который пытался противопоставить разъяренной революционной стихии классические лозунги демократии.

Классическая демократия, о которой мечтала русская либеральная интеллигенция в большинстве своем, та демократия, которой ждали от Февральской революции, – вот основа, на которой Ахматова, Мандельштам, Пастернак готовы были сойтись с освободительным движением. Процесс, однако, уходил в совершенно иную сторону…

Общую позицию интеллигентов-либералов, взыскующих гуманной демократии, «социализма Христа», сформулировал со свойственными ему политическим спокойствием, философической честностью и ясностью ума Федор Степун, отвечая перед высылкой из России на вопросы в ЧК – ОГПУ:

«1) Как гражданин Советской федеративной республики я отношусь к правительству и всем партиям безоговорочно лояльно; как философ и писатель считаю, однако, большевизм тяжелым заболеванием народной души и не могу не желать ей скорого выздоровления.

2) Протестовать против применения смертной казни в переходные революционные времена я не могу, так как сам защищал ее в военной комиссии Совета рабочих и солдатских депутатов, но уверенность в том, что большевистская власть должна будет превратить высшую меру наказания в нормальный прием управления страной, делает для меня всякое участие в этой власти и внутреннее приятие ее – невозможным.

3) Что касается эмиграции, то я против нее: не надо быть врагом, чтобы не покидать постели своей больной матери. Оставаться у этой постели естественный долг всякого сына. Если бы я был за эмиграцию, то меня уже давно не было бы в России»[34].

Разумеется, вместе с ходом жизни менялись и нюансы жизненных позиций наших героев – в первые послеоктябрьские годы, но уверен, что под этим текстом (с небольшими изъятиями) без особенных сомнений подписались бы и Мандельштам, и Пастернак в 1918 году, а Ахматова – всегда.

Можно, однако, с достаточными основаниями предполагать, что после первых недель потрясения, вызванного свержением Временного правительства и разгоном Учредительного собрания, часть либеральной интеллигенции, несколько остыв, стала внимательно присматриваться к происходящему, ища возможность для сотрудничества.

Тот же Мандельштам, еще недавно столь непримиримый, в мае 1918 года пишет знаменитые «Сумерки свободы», стихи чрезвычайно сложные по смысловым оттенкам:

Прославим, братья, сумерки свободы,

Великий сумеречный год!

В кипящие ночные воды

Опущен грузный лес тенет.

Восходишь ты в глухие годы –

О солнце, судия, народ.

Прославим роковое бремя,

Которое в слезах народный вождь берет.

Прославим власти сумрачное бремя,

Ее невыносимый гнет.

В ком сердце есть – тот должен слышать, время,

Как твой корабль ко дну идет.

Лидия Яковлевна Гинзбург совершенно точно писала, что здесь, конечно же, имеются в виду утренние сумерки, предрассветное время. 1918-й – «великий сумеречный год», ибо еще неясно, какой день наступит. «Грузный лес тенет» – тенета, сети заброшены в ночные воды недавнего прошлого: каков будет улов? Впереди – глухие, непонятные годы.

Во второй строфе «народный вождь» уже не Керенский, это – Ленин. Теперь он не «октябрьский временщик», а «народный вождь», взваливший на себя роковое бремя власти – сумрачное, неизвестно что сулящее бремя, невыносимо тяжкое, гнетущее[35].

Это «роковое бремя, которое в слезах народный вождь берет», тоже может быть прокомментировано наблюдением Покровского:

«Тут-то и обнаруживалось, – пишет он, – что уже не они ‹большевики. – Я. Г.› ведут за собой массы, а массы гонят их. Они имеют успех, пока зовут к разрушению, экспроприациям, конфискациям и т. д., но решительно утрачивают всякую власть, когда осмеливаются погладить против шерсти: недвусмысленное рычание по их собственному адресу являлось ответом на их призыв к порядку. И они оставляли свои попытки и бросались на старый путь социального неистовства, озлобленного науськивания и бессудных расправ»[36].

Теперь, через много лет, имея возможность окинуть взглядом картину событий в ее хотя бы относительной полноте, мы понимаем, что Покровский был не вполне прав. В реальном процессе сочеталось и то, и другое – и стихийная инициатива мятежных масс, толкавшая новую власть к самым безоглядным действиям, и железная направляющая воля стремительно созданной структуры контроля и военного управления, способная силой оружия погасить слишком опасную инициативу.

Но в любом случае бремя власти, принятой Лениным, оказалось мучительным и смертельно опасным. Мандельштам видел это и готов был уважать мужество и решимость.

Корабль времени, корабль заканчивающейся эпохи тонет. Наступает новая смутная эпоха. И финал:

Ну что ж, попробуем: огромный, неуклюжий,

Скрипучий поворот руля.

Земля плывет. Мужайтесь, мужи…[37]

Подобный взгляд основан был не на фатализме, но на попытке найти исторически рациональное зерно в разворачивающемся гигантском эксперименте. Изгоев, настроенный резко антибольшевистски, говорил:

«Большевики в сравнении с другими русскими социалистами должны быть поставлены на значительную высшую ступень. Эти люди имели, наконец, мужество осуществить свои идеи в жизни. Они показали социализм в осуществлении. ‹Изгоев, разумеется, имеет в виду военный коммунизм. – Я. Г.› Иным он быть не мог. Иных результатов ждать от него нельзя. Урок получился страшный, но, может быть, иного пути к нашему оздоровлению не было»[38].

Мандельштам, следуя завету Пушкина, пытается «взглянуть на трагедию взглядом Шекспира», т. е. крупно, прощая истории ее жестокость ради возможного в будущем благого результата. До конца двадцатых годов, до отчаянной «Четвертой прозы» Мандельштам старался следовать этой установке.

Ахматова выбрала иной путь, хотя их близкая дружба и взаимное понимание с Мандельштамом сохранились до конца…

К 1918 году Россия была психологически готова к террору и гражданской войне. Разумеется, процесс этот уходил глубоко в прошлое, и массовое братоубийство подготовлялось, в частности, духовным расколом нации при Петре I, нарастающим от столетия к столетию социальным антагонизмом, духовной разъединенностью социально-политических групп, нецельностью индивидуального и общественного знания. Но были ближние – вулканические – причины.

30 ноября 1917 года знаменитый впоследствии автор «Цусимы» Новиков-Прибой опубликовал в правоэсеровской газете «Земля и воля» очерк «Озверели» – об ужасающей по жестокости расправе крестьян с шайкой дезертиров. Заканчивался очерк так:

«Неслыханная война, которую мы ведем четвертый год, эта ужасная кровавая бойня, очевидно, не могла не отразиться на человеческой психике. Люди окончательно озверели, точно отравленные ядом жестокости и насилия. Страшно становится жить».

Это писал военный моряк, человек, знающий войну. Что же мог чувствовать интеллигент ахматовского круга, дыша этим убийственным воздухом?

Новиков-Прибой ошибался. В ноябре 1917 года люди озверели еще не окончательно. Все еще было впереди. И те, кто унаследовал от Пушкина, Гоголя, Толстого, Достоевского дар предвидения, знали это. «Вы поздно поймете…» – горько скажет в 1921 году Пастернак. В первых же судорожных ударах красного террора Ахматова, Федотов, Степун услышали колокол будущих катастроф, потому что самопроизвольно рвущийся в будущее поток вынес на поверхность идеи внечеловеческие, античеловеческие. Человеческая личность, и так-то мало ценимая в царской России, теперь приобретала ценность отрицательную – уничтожение конкретного человека превратилось из мучительного средства в высокую цель, а палачество – из страшной обязанности в почетную профессию.

То, что я постоянно говорю о красном терроре, отнюдь не означает, что в годы гражданской войны не было террора белого. Он был, и принимал весьма свирепые формы. Достаточно почитать письма и дневники Короленко, мемуары генералов Врангеля, Шкуро… Но белый террор, во-первых, не касался столиц и потому не был в поле зрения наших героев, а во-вторых, не имел тех до сего дня идущих последствий, какие имел террор красный. Вообще же террор – весь, всеми противоборствующими группировками и группами осуществлявшийся, – подлежит беспристрастному (но отнюдь не безоценочному) изучению на основе анализа всего комплекса источников – от официальных до самых приватных. Изучение террора 1918–1921 годов во всех его аспектах – статистическом, социально-психологическом, индивидуально-психологическом, историческом – даст нам ключ к пониманию многого в «советском человеке» как явлении…

В послереволюционном хаосе трудно найти прямые истоки террора и определить момент, с которого он стал неотвратим. Но можно выявить хотя бы условный рубеж, за коим большая кровь оказалась неизбежна. В ночь с 5 на 6 января 1918 года было разогнано Учредительное собрание, а перед этим подавлены попытки уличных демонстраций в его поддержку.

Горький, свидетель событий, писал в «Новой жизни» от 11 января 1918 года:

«5-го января 1918 года безоружная петербургская демократия – рабочие, служащие – мирно манифестировала в честь Учредительного собрания.

Лучшие русские люди почти сто лет жили идеей Учредительного собрания – политического органа, который дал бы всей демократии русской возможность свободно выразить свою волю. В борьбе за эту идею погибли в тюрьмах, в ссылке и каторге, на виселицах и под пулями солдат тысячи интеллигентов, десятки тысяч рабочих и крестьян. На жертвенник этой священной идеи пролиты реки крови – и вот “народные комиссары” приказали расстрелять демократию, которая манифестировала в честь этой идеи. Напомню, что многие из “народных комиссаров” сами на протяжении всей политической деятельности своей внушали рабочим массам необходимость борьбы за созыв Учредительного собрания. “Правда” лжет, когда она пишет, что манифестация 5 января была организована буржуями, банкирами и т. д. и что к Таврическому дворцу шли именно “буржуи” и “калединцы”.

“Правда” лжет, – она прекрасно знает, что “буржуям” нечему радоваться по поводу открытия Учредительного собрания, им нечего делать в среде 246 социалистов одной партии и 140 – большевиков.

“Правда” знает, что в манифестации принимали участие рабочие Обуховского, Патронного и других заводов, что под красными знаменами российской с.-д. партии к Таврическому шли рабочие Василеостровского, Выборгского и других районов.

Именно этих рабочих и расстреливали, и сколько бы ни лгала “Правда”, она не скроет позорного факта.

“Буржуи”, может быть, радовались, когда они видели, как солдаты и красная гвардия вырывают революционные знамена из рук рабочих, топчут их ногами и жгут на кострах. Но возможно, что и это приятное зрелище уже не радовало всех “буржуев”, ибо ведь и среди них есть честные люди, искренне любящие свой народ, свою страну.

Одним из таких был Андрей Иванович Шингарев, подло убитый какими-то зверьми.

Итак, 5 января расстреливали рабочих Петрограда, безоружных. Расстреливали без предупреждения о том, что будут стрелять, расстреливали из засад, сквозь щели заборов, трусливо, как настоящие убийцы.

И точно так же, как 9 января 1905 года, люди, не потерявшие совесть и разум, спрашивали стрелявших:

– Что вы делаете, идиоты? Ведь это свои идут! Видите – везде красные знамена, и нет ни одного плаката, враждебного рабочему классу, ни одного возгласа, враждебного вам!

И так же, как царские солдаты – убийцы по приказу, отвечают:

– Приказано! Нам приказано стрелять».

Историки могли бы скорректировать это описание, сказать, например, что большинство демонстрантов составляли все же не рабочие, а интеллигенция, что число убитых было сравнительно невелико – от 8 до 21 человека. Но нам в данном случае важна не адекватная картина событий, а восприятие расправы русским интеллигентом и, главное, тот факт, что расстрел 5 января 1918 года неизбежно соотносился с расстрелом 9 января 1905 года, и, стало быть, у значительной части либеральной интеллигенции возникло ясное ощущение, что на смену старому деспотизму грядет новый деспотизм. Ведь по свидетельству той же «Новой жизни» группа петроградских рабочих возложила на могилу жертв 5 января, похороненных на Преображенском кладбище рядом с жертвами 9 января, венок с надписью: «Жертвам произвола самодержцев из Смольного».

Переломность этих событий ощущалась остро. Как писал один из современников:

«Это был поворотный пункт. После 5 января для прежней идеалистически настроенной российской интеллигенции не стало места в истории, в русской истории. Ей принадлежало прошлое»[39].

Но дело было не только в настроениях интеллигенции. Сильные токи шли снизу. Тот же Новиков-Прибой в очерке «На крестьянском съезде» (съезд шел с 26 ноября по 10 декабря 1917 года) воспроизвел крестьянские настроения:

«Черт знает что происходит! – собрав вокруг себя несколько человек, возмущается пожилой крестьянин, одетый в простую деревенскую шубу. – Люди столько лет боролись за Учредительное собрание, гибли за него по тюрьмам, в ссылке, гибли на виселицах, и на-ко вот… Не надо, говорят, Учредительного собрания. Дай им Советы. В программе у тех же большевиков сказано, что выборы должны быть прямые. А как в Советы выбирают? Скажу про себя: меня сначала выбрали из деревни в волость, из волости в уезд, а уезд уже послал меня сюда. Выходит, вроде как по трем лестницам взбирался я на съезд. В той же программе говорится: должна быть одна палата. А тут что получается? Совет рабочих, Совет солдатских, Совет крестьянских депутатов. Трехэтажная палата!

Ленин сказал, что Учредительное собрание создано у нас по самому лучшему избирательному закону. И вдруг ставят ниже Советов…»[40]

Стремительная политическая игра большевиков, ориентированная в каждый отдельный момент преимущественно на интересы своей партии, отсекла от решения судеб страны большинство населения, а вовсе не только оппозиционную интеллигенцию. Это и стало первоосновой гражданской войны. После 5 января – в недалекой перспективе – из активной политической жизни, из русской истории будет вытеснена не только «идеалистическая интеллигенция», но и вполне практическое российское крестьянство… Этот процесс превращения большевистской партии и военно-государственной структуры в нечто «самодостаточное», использующее страну как сырьевую базу, – так же как некогда петровская военно-бюрократическая система, – начался очень рано. Меньшевик Д. Далин, анализировавший события первых послереволюционных лет по горячим следам, писал:

«В первые 7–8 месяцев большевистская власть существовала без террора. В последние годы, в войне и без войны, она практикует террор. Это означает, что поддержка, оказываемая ей народной массой, ослабела, отпали целые народные глыбы, раньше подпиравшие новую власть, и чем больше сужается социальный базис, на котором она стоит, тем труднее удержаться, и приходится балансировать – все больше в сторону Че-Ка.

Гражданская война дала действительно толчок к развитию террора. Это верно. Но вот над чем следует подумать. Почему больше полугодия о настоящей гражданской войне не было речи? Почему регулярные армии против московского правительства удалось создать только в конце 1918 года? Или раньше охотников не было? Сколько угодно! Почему же крайние ея враги дали ей столько сроку?

Нетрудно понять причину. В конце 1917 года невозможно было сколотить даже минимальную военную силу. Нельзя было найти достаточно воинственно настроенных людей. Только в отдаленном углу юго-востока и еще на Урале шла вооруженная борьба, неопасная для Москвы. Вся прочая Россия была либо пассивна, либо же активные элементы ея были по большей части благожелательно-выжидательны к большевистскому правительству.

Если вслед за тем положение изменилось и целые армии удавалось создать на юге и на востоке, то это симптом того же явления, о котором я говорил уже выше, отпадение массы народной от первоначального большого большевистского блока, разочарование в большевизме, наконец, растущая враждебность к нему. Вот этот процесс, открывая пути для гражданской войны, вместе с тем делал террор неизбежным и необходимым орудием самообороны для большевистского правительства».

Оставшись в меньшинстве, большевистское правительство (блок с левыми эсерами уже дышал на ладан, и ясно было, что он вот-вот рухнет) прибегло к массовому террору, ибо другого пути сохранения власти у него не было. А сохранить власть во что бы то ни стало многие лидеры большевиков, по глубокому моему убеждению, считали необходимым не из примитивно шкурных соображений (хотя в случае поражения им грозила верная гибель), а скорее, в силу своего утопическо-мессианского сознания. Они верили, что только они знают, куда надо идти России. Тот же Д. Далин сформулировал главную установку своих политических противников кратко и точно:

«Для партии, взявшей на себя обязательство осуществить социализм, сохранение власти есть высший закон. Ему все подчиняется»[41].

Пленники собственной утопии, большевистские лидеры оказались, таким образом, не только зловещими, но и трагическими фигурами.

Но стране от этого было не легче…

До мая 1918 года русские социалисты не считали возможным активно выступать против большевиков, чтобы не сыграть на руку монархической контрреволюции. И хотя в феврале – марте среди наиболее радикально настроенных эсеров уже велись разговоры о необходимости терактов, в частности покушения на Ленина, но до мая никаких практических шагов не предпринималось[42]. И только в июне, когда большинство социалистов было уже вытеснено из легальной политической жизни, они взялись за оружие…

В ситуации раскола и взаимного озлобления демократических сил гражданская война оказалась неизбежной. Ленин это прекрасно понимал:

«Если есть абсолютно бесспорный, абсолютно доказанный фактами урок революции, то только тот, что исключительно союз большевиков с эсерами и меньшевиками, исключительно переход всей власти к Советам сделал бы гражданскую войну в России невозможной»[43].

Но лидер РКП(б), уверенный в безусловной правильности своих идей, считал, что эсеры и меньшевики должны принять все условия большевиков, т. е. перестать быть собой. Вряд ли Ленин предвидел возможность трехлетней кровавой мясорубки, предопределившей и трагедию последующих десятилетий.

Как бы то ни было, депутаты Учредительного собрания, бежавшие из Петрограда, блокировались с монархистами и мятежными чехами и приступили к организации антибольшевистских восстаний – Ярославль, Самара. И здесь важно еще раз напомнить о сложности расклада политических сил в России в тот момент. Д. Далин, свидетель и участник событий, писал:

«Какова была идеология “гражданской войны”? Трудно представить себе большее противоречие между идеологией и реальностью, чем в этом трагическом и героическом эпизоде революции. По ту сторону фронта стояли знамена “демократии”. Освобождение от большевистского террора, гражданские свободы, укрепление революции – были идеями одних; но с ними боролись плечо к плечу носители идеи “великой России”, милитаристской, монархической державы; а ядром всего движения были небольшие группки высшего дворянского откровенно реакционного офицерства»[44].

Не думаю, что Далин прав относительно «ядра». Никакое реакционное офицерство ничего не смогло бы сделать, если бы не его союз с социалистами. Не говоря уже о том, что высший генералитет белых армий – Деникин, Врангель, Колчак – вовсе не был крайне реакционным. Но сама парадоксальность ситуации уловлена им совершенно точно. И не важно, что затем белое офицерство отринуло союз с социалистами и постаралось расправиться с ними. В результате этого противоестественного блока, на который социалистов толкнул разгон большевиками Учредительного собрания, был запущен механизм гражданской войны. А затем в действие неизбежно вступило множество центробежных сил, заработала логика процесса – необходимость содержать армию и аппарат заставляла противоборствующие стороны грабить крестьянство, крестьянство отвечало вооруженным сопротивлением, усугубляя военный хаос, в котором развивались сепаратистские тенденции, и так далее…

Либеральная интеллигенция, не имеющая прямого отношения к политической борьбе, воспринимала и оценивала происходящее, исходя из конкретных проявлений этой борьбы, провидя в них набухающие зерна будущего.

Быть может, первым преступлением против человека, потрясшим интеллигентское сознание, стало убийство в Мариинской больнице. Через сутки после разгона Учредительного собрания – в ночь с 7 на 8 января – балтийские матросы застрелили в больничной палате бывших министров Временного правительства Шингарева и Кокошкина, лидеров кадетской партии, людей достойных и уж во всяком случае не заслуживших пьяного самосуда. Скорее всего, большевики не хотели этих конкретных смертей, но они были восприняты как прямое следствие Октября и событий 5–6 января.

Пастернак, летом 1917 года предчувствовавший грядущий ужас, теперь осознал его. Сравнительно недавно были найдены несколько его стихотворений 1918 года, которые он не публиковал, в отличие от Ахматовой и Мандельштама. И это, безусловно, факт, психологически значимый.

Убийству Шингарева и Кокошкина Пастернак посвятил потрясенные строфы:

Мутился мозг. Вот так? в палате?

В отсутствие сестер?

Ложились спать, снимали платье.

Курок упал и стер?

Кем были созданы матросы,

Кем город вполокна,

Кем ночь творцов; кем ночь отбросов,

Кем дух, кем имена?..

И далее – после возмущенно-недоуменного вопроса Богу, сотворившему убийц:

Сарказм на Маркса. О, тупицы!

Явитесь в чем своем.

Блесните! Дайте нам упиться!

Чем? Кровью? – Мы не пьем.

Так вас не жизнь парить просила?

Не жизнь к верхам звала?

Пред срывом пухнут кровью жилы

В усильях лжи и зла.

(Теперь совсем по-иному – угрюмо-зловещим – представляется нам стихотворение «Матрос в Москве», написанное в 1919 году, которое обычно трактуется как романтический портрет революционного матроса. А в совпадающей ритмике, в поэтической интонации, как правило, закодирован более глубокий смысл, чем в лексическом слое.)

На том же листе, следом за этими стихами, поэт пытается воссоздать страшное движение от бескровного Февраля к послеоктябрьским катаклизмам. Стихотворение так и названо: «Русская революция».

Как было хорошо дышать тобою в марте

И слышать во дворе, со снегом и хвоей

На солнце, поутру, вне лиц, имен и партий

Ломающее лед дыхание твое!..

…………..

Что эта, изо всех великих революций

Светлейшая, не станет крови лить; что ей

И Кремль люб, и то, что чай тут пьют из блюдца.

Как было хорошо дышать красой твоей!..

Публикатор этих стихов Е. Б. Пастернак совершенно справедливо пишет:

«Рукопись пролежала в семейном архиве более шестидесяти лет, сохраненная лишь потому, что Пастернак не подозревал о ее существовании»[45].

Можно с уверенностью сказать, что, вспомни поэт об этих стихах, он наверняка бы сжег их, – при возможном обыске они стали бы смертным приговором автору, ибо далее шло:

Смеркалось тут… Меж тем свинец

к вагонным дверцам

(Сиял апрельский день) – вдали, в чужих краях

Навешивался вспех ганноверцем, ландверцем.

Дышал локомотив. День пел, пчелой роясь.

А здесь стояла тишь, как в сердце катакомбы.

Был слышен бой сердец. И в этой тишине

Почудилось: вдали курьерский несся, пломбы

Тряслись, и взвод курков мерещился стране.

Речь, естественно, о следовании из Германии в пломбированном вагоне лидеров большевиков, радикалов, делавших ставку на взведенные курки – на насилие.

В послефевральской России – виделось Пастернаку – «грудью всей дышал Социализм Христа». Тут сложная связь с блоковским Христом и религиозным восприятием революции Ахматовой.

Но затем идет бешеная инвектива против того, кто взорвал «Социализм Христа», превосходящая по своему напору мандельштамовское «Когда октябрьский нам готовил временщик / Ярмо насилия и злобы…»:

Он – «С Богом, – кинул, сев;

и стал горланить: – к черту, –

Отчизну увидав, – черт с ней, чего глядеть!

Мы у себя, эй жги, здесь Русь да будет стерта!

Еще не все сплылось; лей рельсы из людей!

Лети на всех парах! Дыми, дави и мимо!

Покуда целы мы, покуда держит ось.

Здесь не чужбина нам, дави, здесь край родимый.

Здесь так знакомо все, дави, стесненья брось!»

Это о Ленине, как он представлялся Пастернаку в 1918 году, в переломный момент начала гражданской войны и разгорания красного террора.

Следы этого взгляда еще сохранились в «Высокой болезни», хотя там «взгляд Шекспира» уже победил боль и горечь момента.

В «Русской революции» доминанта Ленина – стремительность, не останавливающаяся ни перед чем: «Лети на всех парах! Дыми, дави и мимо!»

В «Высокой болезни» то же самое:

Он проскользнул неуследимо

Сквозь строй препятствий и подмог,

Как этот в комнату без дыма

Грозы влетающий комок.

И там и здесь – голос, форсированный до крика. В «Русской революции»: «Он – “С Богом”, – кинул, сев, и стал горланить: – к черту…» И далее – сплошные восклицательные знаки.

В «Высокой болезни»: «Его голосовым экстрактом / Сквозь них история орет». (Вспомним И. Покровского: «“Сила крика” осталась за теми крайними флангами…»)

В восприятии Пастернаком Ленина происходит то же движение, что и у Мандельштама, у которого «октябрьский временщик» превращается в «народного вождя», производящего гигантский эксперимент.

В «высокой болезни» Ленин – гений, явление которого, однако, предопределяет скорый гнет, новый деспотизм. И это пророчество, столь родственное скорбным предчувствиям Ахматовой, Пастернак опубликовал.

Политический путь Пастернака не исследован и не понят. Это еще впереди. Одно можно сказать твердо – ни «Лейтенант Шмидт», ни «Девятьсот пятый год» не были попытками подольститься к власти, и еще менее было это «сменой вех». А для того чтобы понять это, нужно еще раз вспомнить отношение к освободительному движению в той среде, в которой поэт вырос. Для этого придется в очередной раз процитировать Степуна, существовавшего в той же системе общественных и исторических представлений:

«Глава декабристов, прямолинейно-волевой Пестель, мечтавший на якобинский лад осуществить “русскую правду” и по совершении этого подвига уйти в монастырь; вселенский бунтарь Бакунин, считавший, что для народа не только не надо выдумывать несуществующего Бога, как думал Вольтер, а надо убить, пожалуй, и существующего (в существовании Бога Бакунин далеко не всегда сомневался); пламенный политик и патетический лирик Герцен, лучшие страницы которого и поныне нельзя перечитывать без волнения; ясный и светлый анархист Кропоткин, которому лишь чрезмерная чуткость социальной совести помешала вырасти в большого ученого, каким он был создан; народовольцы, выходившие после 25-летнего заключения из тюрьмы такими же несокрушимо верующими в революцию юношами, какими они в нее попадали; тысячи юношей и девушек, которые отказываясь от всех благ жизни, шли в народ, чтобы постичь его правду и принести ему свободу; восторженный, почти святой террорист Каляев, искренне благодаривший суд за вынесенный ему смертный приговор, – это все люди громадных размеров, еще ждущие для уразумения своих душ и дел второго Достоевского и русского Шекспира в одном лице»[46].

И это писал именно либеральный интеллигент, философ-идеалист, признававшийся:

«Я никогда не был революционером, больше того: во мне никогда не угасал как инстинктивный, так и сознательный протест против левых демократов, марксистов и социалистов-революционеров… Несмотря на такое отношение к революции, я принял весть о ней радостно…»[47]

Революция таила в себе огромное обаяние для большинства русских интеллигентов, презиравших и отрицавших самодержавие, – это очевидно. И воспринявшие октябрьские события как контрреволюцию, они перенесли свое отрицание на новую власть, не меняя своего уважительного отношения к освободительному движению как таковому. Более того, классическое русское освободительное движение они воспринимали теперь как нечто противоположное по своим идеалам большевизму.

Пастернаковское восприятие «святой революционности» почти дословно – не говоря уже о внутреннем смысле – совпадает с восприятием Степуна:

Жанна д’Арк из сибирских колодниц,

Каторжанка в вождях, ты из тех,

Что бросались в житейский колодец,

Не успев соразмерить разбег…

И с этой точки зрения пастернаковские «революционные поэмы» могут быть трактуемы как оппозиционный акт.

Гнев и отчаяние, однако, уже остынут в середине двадцатых годов. И уже в ином состоянии напишет он «Девятьсот пятый год» – взгляд с птичьего полета на подступы к катастрофе, напишет «Лейтенанта Шмидта», взяв в герои Дон-Кихота революции, интеллигента-идеалиста («А сзади, в зареве легенд, / Дурак, герой, интеллигент…» из «Высокой болезни»), но в 1918 году – в самом начале большой крови – метафорой революции для него стал кронштадтский самосуд над офицерами:

Теперь ты – бунт. Теперь ты – топки полыханье.

И чад в котельной, где на головы котлов

Пред взрывом плещет ад Балтийскою лоханью

Людскую кровь, мозги и пьяный флотский блев.

Пастернак не стал впрямую, как Ахматова и Мандельштам, ввязываться в роковую дискуссию. Он отложил, не дописав, все эти страшные стихи. Но смысл их – политический и поэтический – был для него столь фундаментален, что он в 1921 году сконцентрировал его в манифесте, трудно понимаемом сегодня, если не сравнивать их со стихами 1918 года. Прочитаем их, держа перед глазами «Русскую революцию»:

Нас мало. Нас может быть трое

Донецких, горючих и адских.

Под серой бегущей корою

Дождей, облаков и солдатских

Советов, стихов и дискуссий

О транспорте и об искусстве.

Мы были людьми. Мы эпохи.

Нас сбило и мчит в караване,

Как тундру под тендера вздохи

Под поршней и шпал порыванье.

Слетимся, сорвемся и тронем,

Закружимся вихрем вороньим.

И – мимо! – Вы поздно поймете.

Так, утром ударивши в ворох

Соломы – с момент на намете, –

Ветр вечен потом в разговорах

Идущего бурно собранья

Деревьев над кровельной дранью.

Это монолог призраков, тех, кто сбит бешено мчащимся курьерским из «Русской революции», везущим в Россию Ленина, – «лей рельсы из людей».

«Дыми, дави и мимо!» – в 1918-м. «И – мимо!» – в 1921-м. Не случайна здесь и тундра – знак пути на Север, в начавшиеся уже концлагеря.

Главная общность – бешено мчащийся «локомотив истории» – революция – в своем новом, октябрьском воплощении, сшибающий и давящий человека ради процесса движения…

Идея классового, т. е. внеюридического террора возникла, вопреки распространенному мнению, задолго до сколько-нибудь систематических покушений на большевистских лидеров. Еще 16 января 1918 года «Правда» декларировала:

«Среди буржуазии сейчас колоссальная ненависть, бешеная злоба против Советской власти… Но пусть они помнят – за каждую голову наших они будут отвечать сотней голов своих».

Авторы «Нового мира» М. Одесский и Д. Фельман, приводя эту выразительную цитату, совершенно точно комментируют ее:

«Террор не сводится к жестоким законам, назначающим пусть и непомерную кару, но все же за вполне конкретные правонарушения. Террор как политика государственного устрашения в принципе отрицает законность: государство уничтожает заведомо невиновных потенциальных противников, дабы парализовать ужасом волю масс к сопротивлению. В первые годы советской власти террор понимался именно так, а не иначе»[48].

Для вчерашних либералов именно красный террор олицетворял всю неправедность новой власти. Именно отрицание за людьми других социальных групп права на жизнь, возведенное в политический принцип, интеллигент-гуманист считал смертным грехом новой власти.

В этом отношении чрезвычайно характерной фигурой был уже цитированный Сергей Петрович Мельгунов. Оппозиционер при самодержавии, республиканец, демократ, социалист по убеждениям, он вскоре после октября стал одним из лидеров «Союза возрождения», объединившего социалистов разных направлений, не признавших власти большевиков. Кабинетный ученый-историк превратился в активного конспиратора, провел много месяцев в тюрьме, был вместе с Сергеем Трубецким приговорен к смертной казни, замененной десятью годами заключения, и в 1922 году – одновременно с Бердяевым, Франком, Булгаковым – выслан за границу.

Для социалиста, народника, интеллигента Мельгунова красный террор был не только нечеловеческой жестокостью по отношению к невинным, но и предательством освободительных идей русской культуры. В книге «Красный террор в России» он писал:

«Чтобы объять всю совокупность явлений, именуемых “красным террором”, надо было бы набросать картины проявления террора и во всех остальных многообразных областях жизни, где произвол и насилие приобрели небывалое и невиданное еще место в государственной жизни страны. Этот произвол ставил на карту человеческую жизнь. Повсюду не только заглушено было “вольное слово”, не только “тяжкие цензурные оковы легли на самую мысль человеческую”, но немало русских писателей погибло под расстрелами, в казематах и подвалах “органов революционного правосудия”. Припомним хотя бы А. П. Лурье, гуманнейшего народного социалиста, расстрелянного в Крыму за участие в “Южных ведомостях”; С.-р. Жилкина, редактора архангельского “Возрождения Севера”; Леонова – редактора “Северного Урала”; Элиасберга – сотрудника одесских газет “Современное слово” и “Южное слово”, виновного в том, что “дискредитировал советскую власть в глазах западного пролетариата”; плехановца Бахметьева, расстрелянного в Николаеве за сотрудничество в “Свободном слове”; С.-д. Мацкевича – редактора “Вестника Временного правительства”; А. С. Пругавина, погибшего в Ново-Николаевской тюрьме; В. В. Волк-Карачаевского, умершего от тифа в Бутырках; Душечкина – там же. Это случайно взятые нами имена. А сколько их! Сколько деятелей науки! Те списки, которые были недавно опубликованы за границей союзом академических деятелей, неизбежно страдают неполнотой»[49].

В книге Мельгунова собран огромный и страшный материал о терроре – историк равно сочувствует всем жертвам вне зависимости от их социального статуса. Но безрассудная ненависть к интеллигенции и самоубийственное ее истребление особым образом оскорбляет его. «Красный террор» отнюдь не ограничивался прямыми убийствами. Была еще одна цинично жестокая форма уничтожения «социально чуждых» – «ущемление буржуазии». Новая власть включала в буржуазию и большую часть интеллигенции. Мельгунов приводит следующее свидетельство о том, как был отмечен в Екатеринодаре в 1921 году день Парижской коммуны:

«Ночью во все квартиры, населенные лицами, имевшими несчастье до революции числиться дворянами, купцами, почетными гражданами, адвокатами, офицерами, а в данное время врачами, профессорами, инженерами, словом, “буржуями”, врывались вооруженные с ног до головы большевики с отрядом красногвардейцев, производили тщательный обыск, отбирая деньги и ценные вещи, вытаскивали в одном носильном платье жильцов, не разбирая ни пола, ни возраста, ни даже состояния здоровья, иногда почти умирающих тифозных, сажали под конвоем в приготовленные подводы и вывозили за город в находившиеся там различные постройки. Часть “буржуев” была заперта в концентрационный лагерь, часть отправлена в город Петровск на принудительные работы на рыбных промыслах Каспийского моря. В течение полутора суток продолжалась кошмарная картина выселения нескольких сот семей…»[50]

Книга Мельгунова полна документальных свидетельств о бессмысленных зверствах, о пьяных садистах, осуществлявших власть в целых городах. И это не выдумки озлобленного антикоммуниста – достаточно вспомнить письма и дневники Короленко. И когда мы изумляемся, откуда взялась изуверская жестокость карателей тридцатых годов, то просто демонстрируем свое невежество. Эта жестокость и не исчезала со времен Гражданской войны, ибо она была естественным результатом темного социального шовинизма.

«Ущемление буржуазии» отнюдь не было явлением провинциальным.

11 мая 1921 года Блок, еще недавно обвинявший интеллигенцию в предательстве революции, записал в дневнике:

«В Москве зверски выбрасывают из квартир массу жильцов – интеллигенцию, музыкантов, врачей и т. д.»[51].

Причины бушевавшего вокруг ужаса, убивавшего Блока, он сам определил со свойственной ему безжалостностью мысли:

«Под игом насилия человеческая совесть умолкает; тогда человек замыкается в старом; чем наглей насилие, тем прочнее замыкается человек в старом. Так случилось с Европой под игом войны, с Россией – ныне»[52].

Это было написано 24 декабря 1920 года. Блок понял, что прорыва в новое бытие не получилось. И причиной катастрофы оказалось наглое насилие как главное средство переустройства мира… Совесть оказалась просто не нужна.

И если Сергея Петровича Мельгунова, летописца высокого мужества, о котором исследователи его трудов писали:

«Главной заботой С. П. Мельгунова-историка были факты, установление фактической канвы событий, выяснение – что произошло на самом деле, а что является лишь воображением современников»[53],

или:

«В своих суждениях был мужественен и независим – даже тогда, когда приходил к выводам, не соответствовавшим его собственным настроениям или поведению»[54],

если даже этого несгибаемого человека уже в 1923 году воспоминания о кровавых бесчинствах приводили в ослепляющую ярость, то легко представить себе, как воспринимали красный террор люди с более уязвимой психикой и гуманистическими по преимуществу моральными установками – Ахматова, Мандельштам, Пастернак…

Проблемы тут вставали и в самом деле отнюдь не только юридические. Происходил распад естественных человеческих представлений, на которых веками держалась этика и которые пронизывали всю русскую литературу.

Кровавое разрушение основ человеческих взаимоотношений, неприемлемое для Ахматовой, Мандельштама, Пастернака, мыслители того же либерально-гуманитарного круга не только отрицали, но и анализировали в плане этики как раздела философии.

Разумеется, для либерально-гуманитарной интеллигенции вставал вопрос не только о цене социального переустройства, принципиальную справедливость которого они признавали, но и о последствиях применяемых способов для жизни человеческого духа.

Николай Онуфриевич Лосский, замечательный русский философ, высланный в 1922 году, писал позже, суммируя опыт прошедших десятилетий в плане этическом:

«Нравственное добро и зло есть ценность поступков личного существа, а также ценность самой личности как источника поступков. Всякое лицо, будучи существом свободным и наделенным свойствами, правильное использование которых ведет к абсолютному совершенству, несет абсолютную нравственную ответственность за свои поступки. Этими словами мы хотим сказать, что каждое лицо ответственно не только за субъективную, но и за объективную сторону своих поступков, а также не только за форму, но и за содержание их. Поэтому системы этики, учитывающие при нравственной оценке лишь мотивы поведения, именно субъективную сторону его, корысть, бескорыстие и т. п., односторонни; точно так же односторонни и системы этики, выводящие всю ценность поступка из объективного содержания его и предвидимых благодаря опыту объективных следствий его.

Субъективное сознание чистоты намерения, свободы от всякого личного расчета, даже проявление жертвенности при совершении поступка вовсе не гарантирует еще нравственного совершенства его. Якобинцы, инквизиторы, большевики, совершая бесчисленные убийства и жестокости, пытаются оправдать свои поступки великими благами и принципами, за которые они борются. И в самом деле, многие из них были воодушевлены пламенною любовью к подлинным объективным ценностям; тем не менее поведение их отталкивает своим нравственным уродством. Объективная сторона их поступков ужасна, и даже субъективная сторона, кажущаяся самому деятелю чистою, на деле нравственно несовершенна. В самом деле, узость сознания ценностей, присущая всем нам, существам, отпавшим от Бога, достигает прямо-таки ужасающей степени у фанатиков церкви, у революционеров, у пылких поборников социальных реформ. Чаще всего эта узость выражается в том, что фанатик ставит отвлеченную идею, теорию, проект реформ выше живого человека и потому способен убивать, насиловать, коверкать жизнь людей ради осуществления своего идеала… Обыкновенно в глубине души таких поборников добра, считающих себя благодетелями человечества, а в действительности совершающих бесчеловечные поступки, таится гордыня; она побуждает их ценить выше живого человека выработанные ими идеалы и проекты. Сухость, замкнутость в себе, неспособность любить живую конкретную индивидуальность ближнего есть обыкновенный спутник гордыни, ведущий к фанатизму»[55].

Нравственно-политический конфликт, о котором пишет Н. Лосский, должен был в конкретной ситуации трагически усугубиться.

20 июня 1918 года был убит эсером народный комиссар Володарский.

26 июня Ленин послал из Москвы гневное письмо в Петроград:

«Тов. Зиновьев! Только сегодня мы услыхали в ЦК, что в Питере рабочие хотели ответить на убийство Володарского массовым террором и что вы (не Вы лично, а питерские цекисты или пекисты) удержали. Протестую решительно!

Мы компрометируем себя: грозим даже в резолюциях Совдепа массовым террором, а когда до дела, тормозим революционную инициативу масс, вполне правильную.

Это не-воз-мож-но!

Террористы будут считать нас тряпками. Время архивоенное. Надо поощрять энергию и массовидность террора против контрреволюционеров, и особенно в Питере, пример коего решает. Привет!

Ленин»[56].

Трагическая парадоксальность ситуации заключалась в том, что террором против большевистских лидеров занялись, главным образом, их вчерашние союзники и соратники по освободительному движению – социалисты, а от массового террора страдали безвинные представители «зажиточных сословий», в том числе и интеллигенции, случайно попавшие в заложники. Это перерастало в огромную кровавую несправедливость, отнюдь не гасившую возможность сопротивления, но стимулировавшую его. «Массовидный террор», перераставший во всероссийский самосуд с той и с другой стороны, ломал моральные представления и уничтожал возможность примирения и компромисса.

Ценность человеческой жизни упала до нуля. Самоценность человеческой личности стала фикцией.

Федор Степун писал о временах военного коммунизма:

«Со дня на день креп террор, людей преследовали не только за их деяния и мысли, но и за их бездейственное немое бытие. Смертные приговоры выносились и приводились в исполнение не в порядке наказания за преступление, а в порядке ликвидации чужеродного и потому не пригодного для социалистического строительства материала. Помещики, буржуи, священники, кулаки, белые офицеры так же просто выводились в расход, как в рационально поставленных хозяйствах выводится в расход одна порода скота ради выведения другой»[57].

Степун, как мы знаем, вовсе не был сторонником самодержавия и реставрации. Отнюдь. Он был убежденным демократом и активным деятелем послефевральского периода. Он не был ослеплен партийной ненавистью и отдавал должное различным политическим фигурам и движениям. Он писал, например:

«Монументальность, с которой неистовый Ленин, в назидание капиталистической Европе и на горе крестьянской России, принялся за созидание коммунистического общества, сравнима разве только с сотворением мира, как оно рассказано в книге Бытия».

Он не сочувствовал этой демиургической деятельности и считал ее нереальной:

«В ответ на ленинские “да будет так” жизнь отвечала не библейским “и стало так”, но всероссийским “и так не стало”. Перенесенное в плоскость человеческой воли творчество из ничего не создало новой жизни, а лишь разрушило старую»[58].

Речь идет о военном коммунизме, но ведь и сам Ленин вскоре признал катастрофичность этого пути.

У нас нет оснований подозревать Степуна в преувеличениях, когда он рассказывает:

«Шли мы, озираясь, нет ли за углом чекиста-опричника или просто пьяного хулигана с наганом за пазухой. Вдруг позади послышался скрип полозьев. Мы невольно остановились пропустить сани. Когда с нами поравнялись горой нагруженные розвальни, мы с ужасом увидали, что из-под прикрывающего кладь брезента торчат голые человеческие ноги…

Только одного было вдоволь – трупов в анатомическом театре. По свидетельству известного врача, у большинства из них были прострелены затылки»[59].

Для Ахматовой все это было нестерпимо.

В том же 1918 году – точная дата неизвестна – до Ахматовой дошел слух о том, что в Севастополе, где 15 декабря 1917 года происходили массовые убийства офицеров, расстрелян ее младший брат Виктор. И тогда появились первые ее стихи о терроре:

Для того ль тебя носила

Я когда-то на руках,

Для того ль сияла сила

В голубых твоих глазах!

Вырос стройный и высокий,

Песни пел, мадеру пил,

К Анатолии далекой

Миноносец свой водил.

На Малаховом кургане

Офицера расстреляли.

Без недели двадцать лет

Он глядел на белый свет.

Слух оказался неверным. Виктор Андреевич Горенко пережил сестру и умер в 1979 году за границей.

Но дело было не только в расстреле близкого человека, даже если бы известие оказалось верным. Мировосприятие Ахматовой, очевидно, совпало с тем мироощущением Пастернака, которое заставило его взять к «Распаду» эпиграф из «Страшной мести» с его глубинным ужасным смыслом.

Гибель детей… «Для того ль тебя носила / Я когда-то на руках…» (Вспомним горькое – «Вот для чего я пела и мечтала…».)

Убитые младенцы у Гоголя, «слезинка ребенка» у Достоевского…

Самовластительный злодей,

Тебя, твой трон я ненавижу!

Твою погибель, смерть детей

С жестокой радостию вижу!

Так декларировал в 1818 году молодой Пушкин. Речь шла о Наполеоне. Через сто лет наследники поэта уже не могли заставить себя чувствовать «жестокую радость». Наоборот, нет сомнения, что они считали убийство царской семьи – мальчика-наследника, женщин, совершенно невинной обслуги – отвратительным преступлением. Но кровь самого Николая II, пролитую в июле 1918 года в Екатеринбурге, они восприняли как трагический ответ на невинную кровь 9 января 1905 года.

На рубеже 1921–1922 годов Мандельштам писал в очерке «Кровавая мистерия 9-го января»:

«Сколько раз разбивалась процессия петербургских рабочих, докатившись до последней роковой заставы, сколько раз повторялась мистерия девятого января? Она разрослась одновременно во всех концах великого города – и за Московской, и за Нарвской заставой, и на Охте, и на Васильевском, и на Выборгской…

Вместо одного грандиозного театра получилось несколько равноправных маленьких. И каждый из них справлялся самостоятельно со своей задачей: обезглавливанием веры в царя, цареубийственным апофеозом, начертанным кровью на снегу.

Любая детская шапочка, рукавичка или женский платок, жалко брошенный в этот день на петербургских снегах, оставались памяткой того, что царь должен умереть, что царь умрет.

Может, во всей летописи революции не было другого такого дня, столь насыщенного содержанием, как 9-е января. Сознание значительности этого дня в умах современников перевешивало его понятный смысл, тяготело над ними, как нечто грозное, тяжелое, необъяснимое.

Урок девятого января – цареубийство – настоящий урок трагедии; нельзя жить, если не будет убит царь»[60].

Мандельштам отнюдь не был кровожаден. Он был подлинным русским интеллигентом со всеми вытекающими отсюда гуманистическими последствиями. Он, как известно, рискуя головой, вырвал из рук пьяного чекиста пачку подписанных смертных приговоров, разорвал их и спас этим от гибели несколько человек. Но на преступление царской власти он смотрел так, как и большинство либеральных интеллигентов. Что, впрочем, вовсе не гарантировало их лояльности по отношению к советской власти.

Вряд ли Ахматова судила о преступлении 9 января иначе. В автобиографических записях есть такие строки:

«Непременно, 9 января и Цусима – потрясение на всю жизнь, и так как первое, то особенно страшное».

Мандельштам писал «Мистерию 9-го января» уже после убийства любимого и почитаемого им Гумилева (много позже он сказал Ахматовой, что всю жизнь разговаривает с Гумилевым – «с Колей»). И тем не менее его отношение к самодержавию осталось бескомпромиссным.

Мировоззрение «от противного» не было им свойственно.

Ни Ахматова, ни Мандельштам не были ни убежденными монархистами, ни – тем более, как видим, – поклонниками самодержавия. Их оппозиция Октябрю, как прежде приятие Февраля, объясняется одной и той же причиной – их либерализмом и, если угодно, демократизмом.

Для того ли разночинцы

Рассохлые топтали сапоги,

чтоб я теперь их предал? –

писал Мандельштам уже в 1931 году. Тот же вопрос мог он задать себе и в 1917-м. Но если «взглянув на историю взглядом Шекспира», он с 1918 года – до поры! – дрейфовал к лояльности, как и Пастернак, то Ахматова осталась неколебимо последовательной, и последовательность эта определялась той же традицией.

Рискуя надоесть читателю, я хочу еще раз повторить во избежание столь частых идеологических недоразумений – те либеральные и даже либерально-консервативные интеллигенты, которые, как говорится, на дух не приняли советскую власть в ее послеоктябрьском варианте, вовсе не обязательно были сторонниками царского режима и монархии вообще, равно как и принципиальными контрреволюционерами. Они, как правило, искренне сочувствовали освободительному движению. Федор Степун, окончивший дни в эмиграции, человек исключительного достоинства и твердости, которого не заподозришь в симпатии к большевикам, достаточно полно сформулировал эту позицию:

«Можно по-разному относиться к борьбе русской интеллигенции с монархией. С монархически-синодальной точки зрения ее можно считать безумием и даже преступлением; с либерально-гуманитарной и революционно-социалистической – в ней нельзя не видеть основного смысла новой русской истории. Об одном только как будто бы невозможен спор: о грандиозном размахе и даже вдохновенности нашего за сто лет до октябрьского переворота начавшегося Освободительного движения»[61].

Антибольшевистски настроенный Г. Федотов, очерчивая в программной статье апреля 1918 года «лицо России», помимо прочего утверждал, что

«оно в бесчисленных мучениках, павших за свободу, от Радищева и декабристов, до безымянных святых могил 23 марта 1917 года»[62].

Пользуясь удачным термином Ф. Степуна, можно уверенно сказать, что Ахматова, Мандельштам, Пастернак исповедовали ту же «либерально-гуманитарную точку зрения».

В том же 1918 году произошло событие, которое, я уверен, укрепило Ахматову в ее не столько политическом, сколько моральном неприятии происходящего. 30 августа 1918 года на Дворцовой площади в вестибюле Петроградской ЧК был убит выстрелом из револьвера в голову председатель комиссии Урицкий.

Драма Урицкий – Каннегисер столь существенна для нашего сюжета, что на ней следует остановиться подробнее.

В советских справочных изданиях, как, впрочем, и в исторических работах, обычно пишут, что Урицкого убил эсер, увязывая это с покушением на Ленина Фанни Каплан в тот же день в Москве. Но, во-первых, есть основания сомневаться, что Каплан была эсеркой, а не анархисткой; во-вторых, покушение Каннегисера отнюдь не было обычной политической акцией и уж наверняка не было связано с деятельностью социалистов-революционеров.

Леонид Каннегисер, студент-политехник, в недавнем прошлом юнкер Михайловского артиллерийского училища, был в то время товарищем (т. е. заместителем) председателя Союза юнкеров-социалистов. Эсером он не был, но входил в близкую социалистам-революционерам партию народных социалистов. Лидером этой партии был Николай Васильевич Чайковский, известный народник. Во время гражданской войны Чайковский возглавил антибольшевистское правительство на Севере[63].

Писатель Марк Алданов, близко знавший Каннегисера, вспоминал:

«Леонид Каннегисер не принимал никакого участия в политике до весны 1918 года. Февральская революция его захватила, кого же она не захватывала так недели на две или три?

Он был председателем “союза юнкеров-социалистов”. Не поручусь – как это ни странно, – что он не увлекался и идеями революции Октябрьской. Ленин произвел на него 25 октября сильнейшее впечатление…

События 1918 года, Брест-Литовский мир, скоро переменили мысли Каннегисера… В апреле (или в мае) 1918 года он уже ненавидел большевиков и принимал какое-то участие в конспиративной работе по их свержению. Гибель друга (Перельцвейга) сделала его террористом»[64].

Алданов явно ошибается дважды – политикой Каннегисер увлекся не на две-три недели, а председателем «Союза юнкеров-социалистов» был Перельцвейг, расстрелянный Урицким. Но сведения относительно перелома настроений молодого социалиста в мае 1918 года безусловно точны и важны для нас. Это был момент рокового и окончательного размежевания большевиков и всех остальных революционных партий.

Нужно ясно сознавать, что в ситуации Урицкий – Каннегисер столкнулись не революция и контрреволюция, но разные представления о революции. Началась смертельная борьба между различными течениями русского освободительного движения, в тот момент более жестокая, чем вражда красных и белых, революционеров и сторонников рухнувшего режима.

После октябрьского переворота газета народных социалистов «Народное слово» выходила под лозунгом «Долой большевиков. Спасите родину и революцию»[65]. Этот смертельный раскол социалистического движения в России, мало осознаваемый теперь, был для интеллигенции чрезвычайно болезненной стороной общей трагедии.

Мудрый и объективный Георгий Федотов, в этот момент уже религиозный мыслитель и философ-публицист, а в столь недавнем прошлом участник революционного движения, левый социал-демократ, писал в журнале «Свободные голоса» 22 апреля 1918 года:

«В России нет сейчас несчастнее людей, чем русские социалисты, – мы говорим о тех, для кого родина не пустой звук. Они несут на себе двойной крест: видеть родину истекающей кровью, и идеалы свои поруганными и оскверненными в их мнимом торжестве.

И ко всему этому присоединяется сознание, что именно попытка реализации этих идеалов повинна, в какой-то еще не подлежащей определению мере, в гибели России.

Мы целый год с невыразимой болью созерцали, как влачится в грязи красное знамя, как во имя братства и справедливости бушует ненависть, алчность и вожделение. Зверь не может досыта упиться кровью, животное отвалится от корыта с помоями»[66].

Вот что предстало и перед двадцатилетним Леонидом Каннегисером, требуя выбора.

Каннегисер был поэт. Н. Берберова, выступая 14 сентября 1989 года в Ленинграде, сказала о нем:

«Молодой поэт, друг Адамовича, Оцупа, Иванова, вероятно, Гумилева тоже».

Не знаю, был ли Каннегисер дружен с Гумилевым, очень уж велика была разница в возрасте и литературной репутации. Но знакомы они были. Есть свидетельство о поэтическом вечере в мае 1918 года, где Каннегисер выступал вместе с Гумилевым и Блоком. Был он дружен с Есениным и наверняка знаком с Мандельштамом. Знакомство же Каннегисера с Ахматовой несомненно. Он опубликовал рецензию на «Четки», и есть сведения о его встрече и разговоре с Ахматовой незадолго до гибели[67].

То, что человек, убивший одного из руководителей ЧК, был поэтом, имело, безусловно, особое значение для Ахматовой, Мандельштама и их круга. Георгий Иванов настаивал на этом с истерическим упорством:

«Мало кто знает, что убийца Урицкого – был поэтом. “Настоящим поэтом”? Да, настоящим. Если бы он просто “писал” стихи, как большинство молодых людей его круга, не стоило бы о них упоминать.

Но Каннегисер был впрямь поэтом. А что такое поэт? Прежде всего, существо с удвоенной, удесятеренной, утысячеренной чувствительностью… Итак, Урицкого убил не простой “русский мальчик”. Урицкого убил – поэт»[68].

Георгий Иванов очень кстати вспомнил «русских мальчиков». Каннегисер глубоко почитал и любил Достоевского. Вообще он был человеком органически литературным, выучеником акмеистов. Достоевский и Пушкин были его кумирами. И это сыграло далеко не последнюю роль в драме.

Марк Алданов, крупный писатель, далеко ушедший от Каннегисера по возрасту и литературной славе, но тем не менее удостоивший молодого поэта внимательной дружбы, вспоминал:

«Террориста в нем ничего не предвещало…[69] Одна характерная сцена осталась, впрочем, у меня в памяти. Она относится к весне 1918 года. Мы долго играли с ним в шахматы. Я жил в том доме на Надеждинской, где помещался книжный магазин “Петрополис”… В ту пору в “Петрополисе” продавалась великолепная старинная библиотека князя Гагарина, состоявшая преимущественно из французских книг 18-го и начала 19-го столетия. Я купил там кое-что, и приобретенные книги лежали у меня на столе в кабинете. Мой гость принялся их перелистывать. Заговорив о книгах, я высказал предположение (не проверенное мною и основанное только на их характере), что библиотека эта принадлежала в свое время тому самому князю Гагарину, которому приписывалось – по-видимому, неосновательно – авторство анонимных писем, бывших причиной смерти Пушкина.

Леонид Акимович изменился в лице и даже выронил на стол книгу.

И замолчал. Затем вдруг стал негромко декламировать стихи:

Свободы тайный страж, карающий кинжал,

Последний судия позора и обиды!

Для рук бессмертной Немезиды

Лемносский бог тебя сковал…

Он помолчал и затем прочел совершенно изменившимся голосом:

О юный праведник, избранник роковой,

О Занд, твой век угас на плахе;

Но добродетели святой

Остался глас в казненном прахе.

В твоей Германии ты вечной тенью стал,

Грозя бедой преступной силе –

И на торжественной могиле

Горит без надписи кинжал.

Как сейчас перед собой вижу его в ту минуту. Он сидел в глубоком кресле, опустив низко голову. Тонкое прекрасное лицо его совершенно преобразилось… Мне жутко вспоминать теперь эти строфы “Кинжала” – в чтении убийцы Урицкого…

Страшная вещь искусство, не был ли Пушкин одним из виновников гибели шефа Петербургской Чрезвычайной Комиссии?..»[70]

Алданов, повторю, ошибался, говоря о двух-трехнедельном увлечении молодого поэта Февральской революцией. Леонид Каннегисер был романтиком свободы именно в понимании ее лидерами Февраля. В июле 1917 года он написал стихи, духовным отцом которых является Керенский, а литературным – Гумилев, автор «Рабочего». Сюжет стихотворения – Керенский, провожающий на фронт войска.

Он поднял усталые веки.

Он речь говорит. Тишина.

О – голос запомнить навеки.

Россия. Свобода. Война…

И если шатаясь от боли,

К тебе припаду я, о мать,

И буду в покинутом поле

С простреленной грудью лежать,

Тогда у блаженного входа,

В предсмертном и радостном сне,

Я вспомню – Россия, Свобода,

Керенский на белом коне…

В своем преклонении перед Керенским Каннегисер стоит рядом с Мандельштамом.

В сознании юнкера-социалиста и поэта удивительным образом сошлись две, казалось бы, очень далекие традиции. Первая, восходящая к молодому Пушкину, – декабристское тираноборство, тень Занда. Недаром после чтения «Кинжала» Алданов и Каннегисер говорили об Андре Шенье (это надо запомнить!). Вторая, которая привела его в партию народных социалистов и заставила чтить Керенского, воплощалась в могучем герое народовольческих времен.

Тот же Алданов рассказывал:

«Сообщников, повторяю, у него не было, но живой образец, возможно, и был. Он преклонялся перед личностью Г. А. Лопатина и, думается мне, ставил его себе примером; – пример далеко не плохой.

Герман Александрович, конечно, не принимал никакого участия в их кружке; он в тот последний год своей жизни уже был не способен ни к какой работе; да и чувствовал бы он себя среди этих заговорщиков приблизительно так, как чувствовал себя Ахилл, переодетый девочкой, среди дочерей царя Ликомеда. Но Лопатин, сохранивший до конца дней свой бурный темперамент, не стеснялся в выражениях, когда говорил о большевиках и о способах борьбы с ними. Помню это и по своим разговорам с покойным Германом Александровичем. Знаю еще следующее.

В тот самый день, когда мать Леонида Каннегисера была выпущена из тюрьмы, ей по телефону сообщили из больницы, что Герман Лопатин умирает и желал бы ее видеть. Р. Л. Каннегисер немедленно отправилась в Петропавловскую больницу. Герман Александрович, бывший в полном сознании, сказал Р. Л., что счастлив видеть ее перед смертью.

– Я думал, вы на меня сердитесь…

– За что?

– За гибель вашего сына.

– Чем же вы в ней виноваты?

Он промолчал…»[71]

Как видим, по истокам и побудительным мотивам акция Каннегисера была деянием скорее символическим, чем фактом практической политики. В этом покушении было слишком много литературных черт. Современники недаром вспоминали в этой связи Раскольникова – незадолго до убийства Каннегисер позвонил Урицкому по телефону и о чем-то говорил с ним, очевидно желая услышать голос своей будущей жертвы. А вечером накануне рокового дня он читал сестре по-французски главу из «Графа Монте-Кристо» – историю политического убийства.

Молодой поэт, боготворивший Пушкина, декламирующий «Кинжал», явно ощущал себя не просто бойцом социалистического сопротивления узурпаторам, но и посланцем свободолюбивой литературы.

Схваченный после теракта, Каннегисер утверждал на допросах, что мстил за смерть друга – юнкера Перельцвейга, расстрелянного Урицким. Вполне возможно, что он и его товарищи действительно готовились к мятежу. Придя в ужас от свершавшегося на их глазах, молодые социалисты надеялись спасти демократию новым переворотом. Но такой организационной связи между акцией Каннегисера и деятельностью антибольшевистских партий и групп следствию выявить не удалось, несмотря на многонедельные допросы самого убийцы, его семьи и друзей.

Особенность акции Каннегисера подчеркивается и выбором жертвы.

Марк Алданов писал о бессмысленности и пагубности покушения. Дело в том, что близкий к меньшевикам «межрайонец» Урицкий, человек высокой интеллигентности, явно не разделял устремлений Ленина и Дзержинского к «массовидному», неограниченному террору. Даже после убийства Володарского и яростного приказа Ленина террор в Петрограде оставался весьма умеренным. Но после смерти Урицкого его место занял безжалостный Глеб Бокий, который и развернул немедля тотальный террор.

Урицкий был убит, скорее всего, не как конкретная личность, но как человек-символ – председатель ЧК.

Подспудные связи Ахматовой с Каннегисером не исчерпывались их литературными отношениями. Могучее влияние Лопатина на российского Занда было еще одним явным звеном.

В заметке «Попытка автобиографии» Ахматова писала в частности:

«Два введения. Восприемники: – Романенко (народоволец, – убийца ген. Стрельникова)».

Народоволец в качестве восприемника появился в жизни Ахматовой отнюдь не случайно. С народовольчеством была связана в молодости ее мать. Ахматова писала позже в автобиографических набросках:

«Когда моя мама в 1927 году в последний раз приехала ко мне, то вместе со своими народовольческими воспоминаниями она невольно припомнила Петербург даже не 90-х, а 70-х годов…»

Выстрел Каннегисера был для Ахматовой не просто отчаянным поступком молодого собрата-поэта, но и актом сопротивления той среды, к которой она некоторым образом была причастна с детства.

Ахматова не была поклонницей террористов, в том числе эсеров с их кровавым героизмом (которым, впрочем, деятельность социалистов-революционеров отнюдь не исчерпывалась), и называла их «оглашенными». Она, разумеется, понимала, что любая власть будет защищаться, если на нее нападают. Но знала она и то, что толкало молодых революционеров к борьбе против стоящих у власти большевиков.

Один из руководителей ВЧК Лацис в ноябре 1918 года заявил:

«Не ищите в следственном материале доказательств того, что обвиняемый действовал делом или словом против Советской власти. Первый вопрос, который вы должны ему предложить, к какому классу он принадлежит, какого он происхождения, образования, профессии. Эти вопросы и должны определить судьбу обвиняемого. В этом смысл и сущность красного террора».

Это было сказано после выстрелов Каннегисера и Каплан. Но все предпосылки для полного обесценивания человеческой личности как таковой появились и до этих выстрелов и – в значительной степени – их вызвали. Не говоря о том, что русские социалисты считали большевиков, разогнавших Учредительное собрание, узурпаторами и могильщиками демократической революции.

Тот же Степун, стремящийся к объективности, пишет:

«Удивляться тому, что большевики, начавшие с отрицания смертной казни, в условиях гражданской войны очень быстро пришли к неслыханному в мире террору, было бы наивно»[72].

Степун, не только философ, но и боевой офицер-артиллерист, способен был думать о «неслыханном в мире терроре» сравнительно хладнокровно. Ахматова была на это неспособна. «Взгляд Шекспира» она приобрела только к старости, пройдя свой мученический путь.

В деле Каннегисера ужас взаимного истребления сограждан вплотную приблизился к жизни Ахматовой.

В 1918 году она сделала выбор, и он не сулил ей ничего хорошего.

В 1919 году были написаны три стихотворения, которые Ахматова позже объединила в маленький цикл. На первый взгляд, непонятен принцип объединения, но, всмотревшись внимательно, можно его понять, и тогда эти три стихотворения приобретают значение фундаментальное.

ВСТРЕЧА

Зажженных рано фонарей

Шары висячие скрежещут,

Все праздничнее, все светлей

Снежинки, пролетая, блещут.

И, ускоряя ровный бег,

Как бы в предчувствии погони,

Сквозь мягко падающий снег

Под синей сеткой мчатся кони.

И раззолоченный гайдук

Стоит недвижно за санями,

И странно царь глядит вокруг

Пустыми светлыми глазами.

* * *

Чем хуже этот век предшествующих? Разве

Тем, что в чаду печали и тревог

Он к самой черной прикоснулся язве,

Но исцелить ее не мог.

Еще на западе земное солнце светит

И кровли городов в его лучах блестят,

А здесь уж белая дома крестами метит

И кличет воронов, и вороны летят.

* * *

Я спросила у кукушки,

Сколько лет я проживу…

Сосен дрогнули верхушки,

Желтый луч упал в траву.

Но ни звука в чаще свежей…

Я иду домой,

И прохладный ветер нежит

Лоб горячий мой.

1 июня 1919

В позднейшей публикации первое стихотворение было названо «Призрак». Это не только призрак расстрелянного царя «с пустыми светлыми глазами» – это призрак умершей эпохи.

Второе стихотворение – реквием по надеждам Февраля. «Самая черная язва» – несправедливость, деспотизм, нищета. Революция не принесла исцеления. Наоборот, в Европе – «на западе» – человеческая жизнь, а в России «белая» – зима-смерть – ищет жертвы и сзывает воронов на братоубийственные поля. 1919 год – разгар Гражданской войны. Есть тут, конечно, и прямая ассоциация с Варфоломеевской ночью, когда крестами были загодя отмечены двери будущих жертв. («Все в крестиках двери, как в Варфоломееву…» – писал Пастернак.)

И третье – зловещее молчание кукушки, расшифрованное в следующем году в стихотворении, названном затем «Петроград, 1919»:

Иная близится пора,

Уж ветер смерти сердце студит…

Три компонента – империя, революция, несущая террор, индивидуальная судьба без будущего. Исчерпывающий историософский комплекс. В июле 1921 года Ахматова пишет знаменитое:

Все расхищено, предано, продано,

Черной смерти мелькало крыло,

Все голодной тоскою изглодано,

Отчего же нам стало светло?

Днем дыханьями веет вишневыми

Небывалый под городом лес,

Ночью блещет созвездьями новыми

Глубь прозрачных июльских небес, –

И так близко подходит чудесное

К развалившимся грязным домам…

Никому, никому не известное,

Но от века желанное нам.

Знаменательное совпадение ощущений – у Ахматовой «так близко подходит чудесное», а у Пастернака в «Распаде»: «Поволжьем мира чудеса / Взялись, бушуют и не спят».

Но прежде всего это удивительное стихотворение требует реального психологического комментария – с точки зрения тех, кто сходно с Ахматовой переживал те годы. Только такой комментарий может объяснить нам его смысл.

Такой комментарий возможен, ибо Ахматова и тогда уже была голосом многих.

Федор Степун писал как раз о тех же годах и месяцах:

«Насколько страшны были первые годы революции классоненавистническим растлением общества и революционным перекрашиванием России, настолько же значительны они были тем, что все вещи, чувства и мысли начали постепенно обнаруживать свой удельный вес, входить в истину своей сущности, своего подлинного значения… По всей линии разрушающейся цивилизации новый советский быт почти вплотную придвигался к бытию. Становясь необычайным, все привычное своеобразно преображалось и тем преображало нашу жизнь. Сквозь внешнюю оболочку вещей всюду видимо проступали заложенные в них первоидеи. Насаждая грубый материалистический марксизм, большевики, вопреки своей воле, возрождали платонизм, и прежде всего, конечно, в сфере внутренней жизни… В нашей внешней до убожества упрощенной жизни в те дни на каждом шагу совершались сложнейшие нравственные процессы, руководить которыми не могли ни привычные точки зрения, ни унаследованные нормы. Чтобы устоять, чтобы оградить себя от самого страшного, от гибели души и совести, надо было иметь живые, неподкупные глаза и владеть даром интуитивного распознавания “духов”. Жизнь на “вершинах” становилась биологическою необходимостью; абсолютное “бытие” переставало быть возвышенным предметом философского созерцания и поэтического вдохновения, с каждым днем оно все больше становилось единственно возможною опорою нашей каждодневной жизни»[73].

Вот об этом «возвышении души», о жизни «на вершинах» в момент исторического и бытового ужаса и написано стихотворение Ахматовой.

Сравним у Степуна:

«Несмотря на этот ужас, в нашей советской жизни первых лет было нечто по своей значительности, весомости, а минутами даже и просветленности ‹подчеркнуто мной. – Я. Г.› решительно несравнимое со всем, что мы пережили до революции в России и после нее в Европе»[74].

И Ахматова:

«Отчего же нам стало светло?»

Степун:

«По всей линии разрушающейся цивилизации новый советский быт почти вплотную придвигался к бытию. Становясь необычайным, все привычное своеобразно преображалось…»

Ахматова:

И так близко подходит чудесное

К развалившимся грязным домам…

Степун:

«Действительно, в первые годы большевистской революции во всех кругах было чувство, что старый мир кончился и что на смену ему идет новое и небывалое».

Ахматова:

Никому, никому не известное…

У Ахматовой – поэта и человека более интенсивно религиозного, чем Степун, – были, соответственно, значительно сильнее и элемент экзальтации, и мотив просветления через страдание как путь к духовому спасению. Но как совпадает направление мысли!

Мироощущение этой категории русских интеллигентов, при всех индивидуальных различиях к концу Гражданской войны, кристаллизовало в себе именно те «блаженные» черты («блаженное слово», «блаженные жены» Мандельштама), что гениально сконцентрировалось в ахматовском стихотворении.

Тому достаточно подтверждений и кроме воспоминаний Федора Степуна.

В том же 1921 году Борис Зайцев, в высшей степени русский интеллигент и русский прозаик, писал, подводя итоги тяжкому и высокому опыту трех минувших лет:

«Не позабывай уроков. Будь спокоен, скромен, сдержан. Призывай любовь и кротость, столь безмерно изгнанных, столь поруганных… В горестях, скорбях суровых, пей вино благости, опьянения духовного, и да будет для тебя оно острей и слаще едких слез. Слезы же прими. Плачь с плачущими. Замерзай с замерзшими и голодай с голодными. Но не гаси себя и не сдавайся плену мелкой жизни…»[75]

Поэт Николай Оцуп, близкий к Гумилеву в послеоктябрьское время, писал потом:

«Никогда мы не забудем Петербурга периода запустения и смерти, когда после девяти часов вечера нельзя было выходить на улицу, когда треск мотора ночью за окном заставлял в ужасе прислушиваться: за кем приехали? Когда падаль не надо было убирать – ее тут же на улице разрывали исхудавшие собаки и растаскивали по частям еще более исхудавшие люди.

И все же в эти годы было что-то просветляющее нас, и все же:

Я тайно в сердце сохраняю

Тот неземной и страшный свет,

В который город был одет»[76].

Это ощущение «близости чудесного», «блаженного», небывало высокого посреди невиданных испытаний и унижений обдумывалось, обосновывалось в те годы и в сфере религиозной философии как эсхатологичность сознания.

Философ и политический мыслитель Евгений Николаевич Трубецкой, отец цитированного мною Сергея Трубецкого, написал в 1918 году книгу «Смысл жизни». В ней он, кроме прочего, комментирует происходящую катастрофу с точки зрения евангелистов.

«Евангелие указывает и другие признаки всеобщего распада человечества – глады и смятения (Марк, XIII, 8), моры (Матф., XXIV, 7)…

Что понимать под той близостью Царствия Божия, о котором говорят приведенные тексты, – близость срока или близость цели? Раз срок составляет тайну не только для людей, но и для ангелов, очевидно, что не о нем здесь идет речь… Очевидно, что под близостью тут следует разуметь нечто другое – именно метафизическую близость цели… Путь спасения – вообще путь катастрофический. И каждый новый шаг на этом пути, каждое новое огненное испытание готовит катастрофу заключительную и тем самым приближает мир к его вечному концу. Когда сгорает человеческое благополучие, гибнут относительные ценности, рушатся утопии, – это всегда бывает признаком, что Царство Божие близко, при дверях: потому что именно через отрешение от утопического и относительного человек сердцем приближается к вечному и безусловному… Именно в катастрофические эпохи человеческое сердце дает миру лучшее, что в нем есть, а уму открываются те глубочайшие тайны, которые в будничные эпохи истории заслоняются от умственного взора серою обыденщиною. Среди пламени мирового пожара, уничтожающего обветшалые формы жизни, рождаются те величайшие откровения Духа Божия на земле, которые предваряют явления новой жизни»[77].

Можно подумать, что Ахматова читала размышления Трубецкого, до того значительны совпадения по словам и по смыслу. Признаки распада у нее – «черная смерть», у него – (по Евангелию) «мор», та же «черная смерть» в евангельском и средневековом сознании. У нее – «голодная тоска», у него – «глад и смятение». А далее – совершенное единство мировосприятия поэта и философа: близость чудесного, никем еще не изведанного, желанного от века духовного очищения, которое можно купить только ценой великих страданий, мировой катастрофы…

«В последующей истории, – продолжает Трубецкой, – мы найдем множество таких примеров. Видение нерушимого вечного града Божия открылось блаженному Августину в катастрофические дни взятия Рима Аларихом в век падения Западной Римской империи. Религиозный подъем Савонаролы и фра Беато был возможен в дни чудовищных явлений зла, в век Макиавелли и Цезаря Борджиа. У нас в России среди ужасов татарщины зародился тот духовный подъем, который выразился в житии св. Сергия и в бессмертных произведениях новгородской иконописи. Все эти и многие другие примеры свидетельствуют об одном и том же – о положительном значении катастрофического в мире, о связи глубочайших откровений с крушением человеческого благополучия»[78].

Но об этом же говорит и Ахматова в приведенных стихах. Об этом говорит Пастернак:

Поволжьем мира чудеса

Взялись, бушуют и не спят.

Об этом же говорит Мандельштам:

И блаженное бессмысленное слово

В первый раз произнесем.

«Блаженное слово» в первый раз произносится «в черном бархате советской ночи», в изломанном страданиями мире.

«Блаженное бессмысленное слово» – это те самые лермонтовские «звуки», чье «значенье темно иль ничтожно», это та самая лермонтовская молитва, в которой дышит «непонятная святая прелесть». Недаром же Лермонтов настаивает на темноте, непонятности слов молитвы, а Мандельштам говорит о бессмысленности «блаженного слова», ибо его удел выше бытового понимания, выше рассудка. Это – откровение.

Вообще удивительно, как тесно совпадали идеи и даже слова людей этого либерально-гуманитарного круга, который, как это теперь ясно, один и мог постепенно вывести Россию из состояния нравственного распада, в который ввергла ее гражданская война, если бы политическая и социальная практика новой власти с ее безграничной самоуверенностью не подавила деятельность этого круга, оставив уцелевшим в стране его представителям лишь то, чего не могла отнять, – «тайную свободу».

Очевидно, к 1921 году наивысший рубеж психологического напряжения был достигнут, и необходимо было найти способ преодоления действительности. Обессиленный, опустошенный Блок не нашел этого способа – и погиб.

Мандельштам по-своему искал способ преодоления трагедии. В конце 1920 года он писал:

В черном бархате советской ночи,

В бархате всемирной пустоты,

Все поют блаженных жен родные очи,

Все цветут бессмертные цветы.

Дикой кошкой горбится столица,

На мосту патруль стоит,

Только злой мотор во мгле промчится

И кукушкой прокричит.

Мне не надо пропуска ночного,

Часовых я не боюсь:

За блаженное, бессмысленное слово

Я в ночи советской помолюсь…

У костра мы греемся от скуки,

Может быть, века пройдут

И блаженных жен родные руки

Легкий пепел соберут.

«Злой мотор» с голосом кукушки может показаться нелепостью – что общего между гудком автомобиля и кукованием? Но – «Я спросила у кукушки, сколько лет я проживу…». «Злой мотор» с военными патрулями и группами ЧК – владыка жизни и смерти, отмеряющий земные сроки. И еще – вполне конкретное – в 30–40-е годы «кукушками» называли правительственные машины с особым звуком гудка. Вполне возможно, что название это восходило к первым годам советской власти.

Отсюда идет множество важных связей, начиная с деталей, – «злой мотор», мчащийся во мгле послереволюционного Петрограда, с одной стороны, восходит к блоковскому – «Пролетает, брызнув в ночь огнями, / Черный, тихий, как сова, мотор», зловещий автомобиль, предваряющий гибельное появление Командора; с другой же стороны – к реальности революционного террора, который в апокалипсически-утрированном виде изобразил ожесточенный Бунин:

«Грузовик – каким страшным символом остался он для нас, сколько этого грузовика в наших самых тяжких и ужасных воспоминаниях! С самого первого дня своего связалась революция с этим ревущим и смердящим животным, переполненным сперва истеричками и похабной солдатней из дезертиров, а потом отборными каторжанами.

Вся грубость современной культуры и ее “социального пафоса” воплощена в грузовике»[79].

И это не просто затуманенное ненавистью и презрением воображение Бунина.

Горький:

«Вот, ощетинясь винтовками и пулеметами, мчится, точно бешеная свинья, грузовик автомобиль, тесно набитый разношерстными представителями “революционной армии”, среди них стоит встрепанный юноша и орет истерически:

– Социальная революция, товарищи!»

Бунин и Горький совпадают даже в словах, не говоря уже о принципе восприятия, – истерики и истерички, автомобиль, уподобленный животному. «Ревущее и смердящее животное» у Бунина, «бешеная свинья», «гремящее чудовище» (в следующем абзаце) у Горького. У Бунина грузовик – «тяжкое и ужасное воспоминание», у Горького он «исчезает, словно кошмар».

Апокалипсическое, инфернальное восприятие революционного автомобиля стало устойчивой чертой интеллигентского сознания.

В роковом августе 1921 года – месяц ареста и расстрела Гумилева – Владислав Ходасевич писал:

Все жду: кого-нибудь задавит

Взбесившийся автомобиль.

Зевака бедный окровавит

Торцовую сухую пыль.

И с этого пойдет, начнется:

Раскачка, выворот, беда,

Звезда на землю оборвется

И станет горькою вода.

Прервутся сны, что душу душат,

Начнется все, чего хочу,

И солнце ангелы потушат,

Как утром – лишнюю свечу.

Явление «взбесившегося автомобиля» («бешеная свинья»!) – пролог гибели мира (у Блока – автомобиль как предвестник явления Командора). А в конце того же года Ходасевич пишет стихотворение, которое так и называется – «Автомобиль»:

…Но слушай: мне являться начал

Другой, другой автомобиль…

Он пробегает в ясном свете,

Он пробегает белым днем,

И два крыла на нем, как эти,

Но крылья черные на нем.

И все, что только попадает

Под черный сноп его лучей,

Невозвратимо исчезает

Из утлой памяти моей.

Я забываю, я теряю

Психею светлую мою,

Слепые руки простираю

И ничего не узнаю:

Здесь мир стоял, простой и целый.

Но с той поры, как ездит тот,

В душе и в мире есть пробелы,

Как бы от пролитых кислот.

Прошло четыре года новой жизни, и демон-автомобиль символизирует разрушение самих основ духа – «я теряю Психею светлую мою». Гибнут не государственная структура или производственные отношения – гибнет Психея, душа человеческая. Кончилась цельность духовного мира. (Вспомним Лосского – «Разрывы, распады, нарушение целости мира».) Вперед выступает разорванное, неполное сознание, о котором еще пойдет речь.

Для Мандельштама грузовик долго – до конца жизни – оставался страшным символом. В 1931 году, вспоминая революционные времена, он писал в одном из вариантов к «Волку»:

Золотилась черешня московских торцов

И пыхтел грузовик у ворот,

И по улицам шел на дворцы и морцы

Самопишущий черный народ[80].

Эмма Григорьевна Герштейн вспоминала:

«В рассказах Нади ‹Надежды Яковлевны Мандельштам. – Я. Г.› о поездке в Чердынь фигурировал грузовик, которого испугался Осип Эмильевич. Шофер был человек с лицом палача… Мандельштам решил, что его везут расстреливать. Он не хотел садиться в машину. “Не могли подобрать шофера с более человеческим лицом”, – возмущалась Надя»[81].

Думаю, что дело было не столько в лице шофера, сколько в страшных ассоциациях, связанных с самим грузовиком. Сходство ситуаций – грузовики, возившие тех, кто расстреливал, и грузовик, увозивший поэта, прошедшего только что кабинеты ГПУ, в ссылку, – потрясло сознание измученного Мандельштама…

Автомобиль стал в художественном сознании двойником Коня бледного, на котором восседает Смерть.

Это необходимое отступление доказывает принципиальное единство подхода либерально-гуманитарной интеллигенции к процессам, которые приводили к жертвам не менее тяжким, чем гибель конкретных людей. Шло разрушение той основы, на которой только и возможно было возродить гуманное общество…

Если для Пастернака путь к свободе – через природу, для Мандельштама – через культуру прежде всего. «Блаженное, бессмысленное слово» – апофеоз поэзии, неподвластной «низкой пользе», «низкому смыслу» (пушкинское – «Мы рождены для вдохновенья, / Для звуков сладких и молитв»), – растворенное в «бархате всемирной пустоты», вот защита и спасенье. И здесь же опора на Пушкина:

У костра мы греемся от скуки,

Может быть, века пройдут

И блаженных жен родные руки

Легкий пепел соберут, –

демонстративная вариация пушкинского:

Смертный миг их будет светел.

И подруги шалунов

Соберут их легкий пепел

В урны праздные пиров.

Ахматова в это время по-своему преодолевала кризис отношений с миром. Светлые, восторженные, высокие восемь последних строк стихотворения, которое начато так безжалостно («Все расхищено, предано, продано…»), отнюдь не оправдание «страшного мира». Это – прорыв в надбытовую сферу. Это – мироощущение христианского схимника в стране, разрушенной варварами.

Не пантеизм Пастернака, не гуманистический культуроцентризм Мандельштама, но религиозное мировосприятие, сообщающее страданию высокий смысл.

Ни Пастернак, ни Мандельштам, ни тем более Ахматова не могли написать, как Бунин:

«Зачем жить, для чего? Зачем делать что-нибудь? В этом мире, в их мире поголовного хама и зверя, мне ничего не нужно…»

Затравленный Мандельштам подошел к этому рубежу в «Четвертой прозе», но нашел в себе силы не переступать его.

Для Ахматовой подобное было невозможно даже в самый черный миг, как позже и для загоняемого в смерть, ошельмованного Пастернака…

«Блаженное слово», «блаженные жены» – это сочетание пронизывает цитированные выше стихи Мандельштама, образуя прочную связь с просветленными строфами Ахматовой.

«Блаженный» – слово религиозного словаря. Блаженный Августин – один из отцов церкви. «Блажен муж…» – начало молитвы. Блаженный – сподобленный блаженства, благодати, просветленный, прикосновенный к высшему смыслу существования.

У Мандельштама это слово имеет и еще один оттенок: «отвяжитесь, бесенята, от блаженного», – говорит старуха в «Борисе Годунове». «Блаженненький» – не от мира сего. Блаженные жены и блаженное слово – знак того же ощущения благодати, даруемой за страдание и верность, что и душевная просветленность Ахматовой – «отчего же нам стало светло…».

Но Ахматова оказалась ближе всех к жизни как таковой, к быту, к обыкновенному человеческому мироощущению, и потому ее естественный гуманизм и неприятие любой ачеловечности были столь явны и ничем не осложнены. Позже и Пастернак, и Мандельштам пришли к тому же чистому гуманизму, пройдя через мучительные искушения «исторической необходимостью», столь понятной тягой к «примирению с действительностью» и не менее понятным желанием единения с народом.

Ахматова была последовательна с самого начала.

«Все расхищено, предано, продано…» 1921 года восходит непосредственно к «тоске самоубийства» и «немецким гостям» года 1917-го. И мученическое просветление отнюдь не равнозначно примирению. Тем более что реальность задевала Ахматову в тот период чаще и яростнее, чем двух других гениев.

3 августа 1921 года был арестован Гумилев. Очевидно, Ахматова не питала никаких надежд на благополучный исход дела.

Не бывать тебе в живых,

Со снегу не встать.

Двадцать восемь штыковых,

Огнестрельных пять.

Горькую обновушку

Другу шила я.

Любит, любит кровушку

Русская земля.

Впервые публикуя эти стихи в «ANNO DOMINI», Ахматова датировала их 1914 годом, чтобы власти не могли соотнести их с тем событием, которому они и были посвящены, – с арестом Гумилева. На самом деле они написаны 19 августа 1921 года.

24 августа Гумилев был приговорен к расстрелу.

Великий Вернадский, тщетно «пытавшийся предотвратить казнь одного из участников заговора – крупного ученого, бывшего члена группы «Освобождение труда» М. М. Тихвинского, писал впоследствии:

«Это была и партийная борьба. Сейчас после встречи с М. Ф. Андреевой я вижу, что в этой среде все было возможно. Тихвинский меня убеждал уехать в Америку… Я очень уклончиво относился к этому, но когда я узнал о казни невинных людей – я почувствовал, что, может быть, Тихвинский был прав… Это одно из ничем не оправданных преступлений, морально разлагающее партию».

И еще он писал о том

«списке, который был развешан в Петербурге и произвел потрясающее впечатление не страха, а ненависти и презрения, когда его прочли»[82].

Именно эти чувства – «ненависть и презрение» – люди ахматовского круга сохранили до конца. Добрая знакомая Ахматовой художница Любовь Шапорина, пережившая террор в Петрограде послереволюционных лет и террор в Ленинграде тридцатых годов, записала в дневник 17 июля 1939 года:

«Сволочи. Я не могу – меня переполняет такая невероятная злоба, ненависть, презрение, – и что можно сделать?.. А. Ахматова рассказывала мне со слов сына, что в прошлом июне 1938 г. были такие избиения, что людям переламывали ребра, ключицы. Сын Ахматовой обвиняется в покушении на Жданова»[83].

«Ненависть и презрение»… Кроме этих чувств Ахматова испытывала острое личное горе.

Н. Берберова, выступая в Ленинграде, ответила на вопрос о впечатлении от гибели Гумилева:

«Это был такой удар! Ведь это был, насколько я помню, первый массовый расстрел интеллигенции – весьма загадочный судебный казус… Ведь расстреляли тогда шестьдесят два человека, из них шестнадцать женщин…»[84]

Четыре женщины были расстреляны как жены заговорщиков.

Это был не первый расстрел интеллигенции вообще, но первый – в мирное время. Гражданская война закончилась. Кронштадтский мятеж был подавлен в марте. Начинался нэп. Эти шестьдесят два человека, многие из которых действительно состояли в подпольной организации, сколько-нибудь серьезной опасности не представляли. «Таганцевское дело» еще ждет объективного исследования[85]; но совершенно ясно, что то была чистая акция устрашения. Политическое убийство.

27/28 августа Ахматова пишет: «Страх, во тьме перебирая вещи, / Лунный луч наводит на топор», – стихи, как блестяще показал Лев Лосев[86], восходящие к «Преступлению и наказанию», стихи о нестерпимости такой жизни.

Лучше бы поблескиванье дул

В грудь мою направленных винтовок,

Лучше бы на площади зеленой

На помост некрашеный прилечь

И под крики радости и стоны

Красной кровью до конца истечь.

И вскоре после этого:

Я гибель накликала милым,

И гибли один за другим.

А в следующем, 1922 году Ахматова все сказала ясно и твердо:

Не с теми я, кто бросил землю

На растерзание врагам.

Их грубой лести я не внемлю,

Им песен я своих не дам.

Но вечно жалок мне изгнанник,

Как заключенный, как больной.

Темна твоя дорога, странник,

Полынью пахнет хлеб чужой.

А здесь, в глухом чаду пожара

Остаток юности губя,

Мы ни единого удара

Не отклонили от себя.

И знаем, что в оценке поздней

Оправдан будет каждый час…

Но в мире нет людей бесслезней,

Надменнее и проще нас.

Эти поражающие благородной надменностью и простотой стихи толкуются как обличение эмигрантов. Но даже если это так, то что же получается? Тот, кто эмигрировал, – «бросил землю / На растерзание врагам»? Кто же тогда враги? Те, кто расстреливал заложников, убил Гумилева и еще шестьдесят одного интеллигента в августе 1921 года? И почему вторая строфа начинается с противопоставления – «Но вечно жалок мне…»?

Совершенно очевидно, что это декларация своей особой позиции.

«Бросил землю» – здесь, скорее всего, не в смысле «оставил», а в смысле «швырнул». («Вынь из груди моей сердце и брось самой голодной собаке».) Не с теми, кто вверг Россию в кровавое междоусобие, но и не с теми, кто покинул ее в этот страшный час.

Не с теми, кто «расхитил», «предал», «продал», но и не с теми, кто бежал от тернового венца. Это стихи о трагедии безвыходности. Но там – трагедия жалкая, здесь – высокая.

Их грубой лести я не внемлю,

Им песен я своих не дам.

Те, кто «бросил землю на растерзание», льстили поэту? Да, в 1922 году делались попытки «замирить» Ахматову, привлечь ее на сторону власти, скорее всего, чтобы сгладить тяжкое впечатление от казни Гумилева[87].

И две последние строфы – тот же знакомый нам мотив мученического просветления, подвижничества.

Мы ни единого удара

Не отклонили от себя.

Великая христианская идея искупления.

Но в мире нет людей бесслезней,

Надменнее и проще нас.

Надменность здесь недаром соседствует с простотой. Это – не гордыня. Это – гордость. Их последнее прибежище в то время.

Георгий Иванов вспоминал, как в Париже, уже в эмиграции, увидел фотографии Каннегисера, сделанные в ЧК, после многомесячных допросов, незадолго до казни:

«Два маленьких бледных отпечатка, такие, как делают для паспортов.

Особенно страшен один, в профиль. Это – Каннегисер? Тот, которого мы знали, красивый, веселый, гордый мальчик?

Да, Каннегисер. Только ни его красоты, ни его молодости, ни веселья, ни стихов – уже нет. Осталось на этом лице только одно – гордость»[88].

Сознание своей обреченности, появившееся у Ахматовой еще в 1917 году, последовательно нарастало и достигло апогея после августа 1921 года.

Я уверен, что после страшного августа и было написано стихотворение «Другой голос»:

Я с тобой, мой ангел, не лукавил,

Как же вышло, что тебя оставил

За себя заложницей в неволе

Всей земной непоправимой боли?

Под мостами полыньи дымятся,

Над кострами искры золотятся,

Грузный ветер окаянно воет,

И шальная пуля за Невою

Ищет сердце бедное твое…

Если мы вспомним строки Гумилева из стихотворения «Рабочий»:

Пуля, им отлитая, просвищет

Над холодной вспененной Двиной,

Пуля, им отлитая, отыщет

Грудь мою, она пришла за мной, –

то нам станет ясно, чей это голос. С этого времени убитый Гумилев мучительно и неизменно присутствует в памяти и стихах Ахматовой не просто как человек, преданно ее любивший, ее муж и отец ее сына, но как символ ненавистной ей безграничной жестокости власти, принципиального антигуманизма и враждебности тем основам жизни, которые для Ахматовой были непреложны. Гибель Гумилева, которого она давно уже не любила, но с которым была связана, как оказалось, нерасторжимой глубочайшей связью, убийство Гумилева сконцентрировало в себе весь ужас окружающей реальности, невыносимую тяжесть существования и ожидание собственной гибели.

В 1922 году, судя по датировке в авторском перечне, написано было «Предсказание»:

Видел я тот венец златотканый…

Не завидуй такому венцу!

Оттого, что и сам он ворованный

И тебе он совсем не к лицу.

Туго согнутый веткой терновою

Мой венец на тебе заблестит.

Ничего, что росою багровою

Он изнеженный лоб освежит.

И здесь мощная подспудная интонационная связь с Блоком:

И душа от страданий ослепла,

Только вспомню – лишь вихрь налетит,

Лишь рубин раскаленный из пепла

Мой обугленный лик опалит.

Такие вещи не бывают случайны. Думая о погубленном Гумилеве, Ахматова вольно или невольно сочетала его гибель с недавней гибелью Блока… «Предсказание» – это, конечно же, монолог убитого Гумилева. Она постоянно теперь слышала обращенную к ней речь казненного мужа.

27 августа – на следующий день после казни:

Чугунная ограда,

Сосновая кровать.

Как сладко, что не надо

Мне больше ревновать.

Постель мне стелют эту

С рыданьем и мольбой;

Теперь гуляй по свету,

Где хочешь, бог с тобой!

Теперь твой слух не ранит

Неистовая речь,

Теперь никто не станет

Свечу до утра жечь.

Добились мы покоя

И непорочных дней…

Ты плачешь – я не стою

Одной слезы твоей.

Разумеется, не надо искать в комплексе стихов, так или иначе посвященных гибели Гумилева, буквальных примет. Конечно же, чекисты закапывали расстрелянных в ямы без гробов и чугунных оград. Так же, как не на снегу казнили участников «таганцевского заговора», и вряд ли кололи их штыками. Разве в этом дело?

30 августа датированы стихи все о том же:

Пока не свалюсь под забором

И ветер меня не добьет,

Мечта о спасении скором

Меня, как проклятие, жжет.

Упрямая, жду, что случится,

Как в песне случится со мной –

Уверенно в дверь постучится

И, прежний, веселый, дневной,

Войдет он и скажет: «Довольно,

Ты видишь, я тоже простил».

Не будет ни страшно, ни больно…

Ни роз, ни архангельских крыл.

Вспомним:

Пускай я умру под забором, как пес,

Пусть жизнь меня в землю втоптала,

Я верю – то Бог меня снегом занес…

«Мечта о спасении скором» – «То Бог меня снегом занес».

Подчеркнутая близость первой строфы к финалу знаменитого блоковского стихотворения «Поэты» стремительно расширяет смысл ахматовских строк – речь идет о судьбе поэта в страшном мире.

Роковой итог подведен в 1923 году в «Новогодней балладе», герои которой – три мертвеца, любившие Ахматову при жизни, – Гумилев, Недоброво, Линдеберг («Я гибель накликала милым…»):

Хозяин, поднявши полный стакан,

Был важен и недвижим:

«Я пью за землю родных полян,

В которой мы все лежим!»

Она чувствовала себя обреченной.

В 1925 году одно их последних перед долгим молчанием стихотворений она посвятила другому погибшему поэту – Есенину:

Так просто можно жизнь покинуть эту,

Бездумно и безбольно догореть,

Но не дано Российскому поэту

Такою светлой смертью умереть.

Всего верней свинец душе крылатой

Небесные откроет рубежи,

Иль хриплый ужас лапою косматой

Из сердца, как из губки, выжмет жизнь.

Гумилева ждал свинец – расстрел. Есенина убил ужас перед окружающей жизнью. «Страх», «ужас» – ключевые слова.

В 1965 году Ахматова писала:

«И вот что я узнаю теперь о себе из зарубежной печати. Оказывается, после революции я перестала писать стихи совсем и не писала их до сорокового года. Но отчего же не переиздавались мои книги и мое имя упоминалось только в окружении площадной брани?»[89]

Она недвусмысленно дает понять, что постоянные гонения на нее объяснялись именно ее стихами послереволюционных лет. И совершенно права.

Все стихи, приведенные здесь, были опубликованы и содержали такую энергию неприятия, что не могли пройти даром. И не прошли.

К 1924 году, судя по записям Павла Лукницкого, близкого к Ахматовой молодого литератора, которому она доверяла в значительных пределах, Ахматова осознала принципиальную безнадежность своего положения в литературе. В декабре этого года Лукницкий занес в дневник:

«За полугодие с 1 апреля по 1 октября 1924 года АА напечатала только два стихотворения в “Русском современнике” № 1. Больше нигде ничего не зарабатывала…»

Симптоматично, что два эти стихотворения Ахматова опубликовала именно в «Русском современнике», оппозиционном и гонимом, закрытом после третьего номера.

В 1925 году негласным распоряжением ЦК Ахматову не рекомендовалось печатать и упоминать в печати…

В феврале 1921 года смертельно уставший Блок, оглушенный «музыкой революции», скорбно оглядывая «свою родную, искалеченную, сожженную смутой, развороченную разрухой страну», произнес в 84-ю годовщину смерти Пушкина речь «О назначении поэта». Именно в ней содержалась совершенно точная по отношению к Пушкину и в то же время мучительно автобиографичная формула:

«И Пушкина тоже убила вовсе не пуля Дантеса. Его убило отсутствие воздуха. С ним умирала его культура».

Он говорил:

«Любезные чиновники, которые мешали поэту испытывать гармонию сердца, навсегда сохранили за собой кличку черни… Пускай же остерегутся от худшей клички те чиновники, которые собираются направлять поэзию по каким-то собственным руслам, посягая на ее тайную свободу и препятствуя ей выполнять ее таинственное назначение»[90].

Он уже видел перед собой этих новых больших и маленьких бенкендорфов, но не знал, что им не страшны никакие клички, ибо их представления о мире – о совести и чести – принципиально не совпадали с представлениями поэта.

В это же время пишет он и последнее свое стихотворение – «Пушкинскому Дому»:

Пушкин! Тайную свободу

Пели мы вослед тебе.

Дай нам руку в непогоду,

Помоги в немой борьбе.

Умирающий Блок, осознавший ужас происходящего, просил помощи у Пушкина.

Он не один обращался к Пушкину в эти годы. Вскоре в Петроградском Доме литераторов произносил свою речь о Пушкине Ходасевич:

«История вообще неуютна – “и от судеб защиты нет”. Тот приподнятый интерес к поэту, который многими ощущался в последние годы, возникал, может быть, из предчувствия, из настоятельной потребности: отчасти разобраться в Пушкине, пока не поздно, пока не совсем утрачена связь с его временем, отчасти – страстным желанием еще раз ощутить его близость, потому что мы переживаем последние часы этой близости перед разлукой… Это мы уславливаемся, каким именем нам аукаться, как нам перекликаться в надвигающемся мраке»[91].

Имя Пушкина было для них паролем, который отличал людей культуры от варваров. (Я уверен, что этим – во многом – объясняется появление в двадцатые годы плеяды великих пушкинистов.)

В декабре 1917-го Мандельштам в отчаянии так закончил стихотворение «Кассандре», посвященное, как мы помним, Ахматовой:

Больная, тихая Кассандра,

Я больше не могу – зачем

Сияло солнце Александра,

Сто лет назад сияло всем.

И Ахматова комментирует:

«…конечно, тоже Пушкин…»

И еще:

«К Пушкину у Мандельштама было какое-то небывалое, почти грозное отношение – в нем мне чудится какой-то венец сверхчеловеческого целомудрия. Всякий пушкинизм ему был противен. О том, что “Вчерашнее солнце на черных носилках несут” – Пушкин – ни я, ни даже Надя не знали, и это выяснилось только теперь из черновиков (50-е годы)»[92].

Надо помнить, что обращение к Пушкину как опоре и ориентиру в хаосе политическом и духовном свойственно было в то время очень и очень многим из тех, кто не примирился с обесцениванием личности и духа.

Летом 1917 года, ужасаясь «распаду», Пастернак пишет гениальный пушкинский цикл – апофеоз свободы и поэтической неукротимости.

В августе 1922 года, только что покинув Россию, Ходасевич заканчивает «Стансы», самим названием указывая на близость к Пушкину:

Я много вижу, много знаю,

Моя седеет голова,

И звездный ход я примечаю,

И слышу, как растет трава.

Это, скорее, не столько ориентация на стихи Баратынского о Гёте, сколько все же на пушкинского «Пророка»:

И внял я неба содроганье.

И горний ангелов полет,

И гад морских подводный ход,

И дольней лозы прозябанье.

Этому обостренному вниманию к Пушкину в переломные годы способствовало ощущение гибели культурно-нравственной системы, центром которой был Пушкин.

В 1918 году Бердяев провозгласил:

«В русской революции и в предельном ее выражении большевизме произошло восстание против Петра и Пушкина, истребление их творческого дела»[93].

Смертельная опасность для гуманистического пласта русской культуры воспринималось этим типом интеллигента как покушение на «творческое дело» Пушкина – помимо всего прочего…

Взаимоотношения Ахматовой с Пушкиным – глубокая и обширная тема. И не о том сейчас речь. Нам важно понять, какую роль сыграл Пушкин в «немой борьбе» Ахматовой с наступающим деспотизмом. А роль эта оказалась весьма своеобразной.

Как раз в то время – середине двадцатых годов, – когда Ахматова оказалась фактически отлучена от читателя и почти перестала писать, зародилось ахматовское пушкиноведение.

Первое упоминание о пушкиноведческой работе содержится в известной ахматовской записи:

«1924 (год). Начало пушкинизма в Мраморном дворце (Andre Chenier). Григорий Александрович Гуковский. Беседы с ним о Пушкине»[94].

Григорий Александрович Гуковский не был случайным собеседником. Наталья Рыкова, которой посвящено «Все расхищено, предано, продано…», – жена Гуковского. Она была близкой подругой Ахматовой, и это посвящение обозначает и содержание их разговоров. И беседы с Гуковским о Пушкине вряд ли носили академический характер, если с ними оказался связан интерес Ахматовой к Андре Шенье…

В 1825 году, вскоре после посещения Михайловского Пущиным, Пушкин пишет знаменитую элегию «Андрей Шенье». От Пущина он узнал об активной деятельности тайного общества, и весь 1825 год был для него напряженным ожиданием мятежа и возможной гражданской войны.

«Андрей Шенье» – история гибели поэта, не выносящего никакой тирании, в том числе и тирании новой революционной власти. Это – квинтэссенция размышлений Пушкина о своей возможной судьбе в случае революции в России. Опыт Великой французской революции предлагал ему различные варианты, и, трезво учитывая социальное ожесточение в стране, он не только допускал вероятность кровавого поворота событий, но считал его вполне вероятным, несмотря на все свои симпатии к умеренным группам декабристов.

В 1825 году, ожидая потрясений, он сопоставлял свою судьбу с судьбой французского поэта, оставшегося самим собой среди революционной бури и убитого революционными крайностями.

В одной из работ цикла «Пушкин и Франция» блестящий пушкинист Б. В. Томашевский с исключительной точностью определил ситуацию:

«Пушкин знал Андре Шенье только как жертву революции».

(Речь тут идет, естественно, о политической судьбе Шенье, а не о его поэзии, прекрасно знакомой Пушкину.) Пушкин знал, что Андре Шенье не был ретроградом и контрреволюционером. Он был антиякобинцем, он воспел, как и Пушкин, Шарлотту Корде, убившую Марата, идеолога террора. У двух поэтов было много общего не только в сфере сугубо поэтической.

Мандельштам заинтересовался Андре Шенье еще в 1914 году, написал статью о нем и – в заметках к ней – сличал тексты Пушкина и Шенье. Но после Октября отношение к Андре Шенье у русских поэтов приобрело особый оттенок.

В апреле 1918 года Цветаева писала:

Андре Шенье взошел на эшафот,

А я – живу, и это – страшный грех.

Есть времена – железные – для всех!

И не певец, кто в порохе – поет.

В 1918 году судьба Шенье соотносилась с судьбой юнкера-социалиста Леонида Каннегисера, поэта, оппозиционного к новым якобинцам.

Уже в 1930–1931 году, оглядываясь назад, Мандельштам писал в «Четвертой прозе»:

«Есть прекрасный русский стих, который я не устану твердить в московские псиные ночи, от которого как наваждение рассыпается рогатая нечисть…

…не расстреливал несчастных по темницам…

Вот символ веры, вот подлинный канон настоящего писателя…»

Как видим, память о терроре жгла, мучила Мандельштама. И далее, после пассажа об «убийцах поэтов», Мандельштам вспоминает Андре Шенье. Имя Андре Шенье несокрушимо держалось в сознании людей круга Ахматовой и Мандельштама, неизбежно ассоциируясь с террором послереволюционных лет.

С 1924 года – момент роковой в русской истории – едва ли не главным литературным занятием Ахматовой становятся поиски источников пушкинских стихотворений у Андре Шенье. Это было, собственно, даже и не пушкиноведение, а нечто иное. Ахматова сличала тексты с фанатичным упорством, подчас находя связь там, где ее и не было.

Андре Шенье действительно занимал важное место в творческой работе Пушкина всю его жизнь. И тем не менее в плане чисто литературоведческом тема «Пушкин – Шенье» вряд ли заслуживала такого всепоглощающего внимания непрофессионала, особенно если учесть, что она находилась в поле зрения пушкинистов еще со времен П. Анненкова. Эта внезапно вспыхнувшая страсть требует объяснения. Однако и тончайший знаток этого материала Э. Г. Герштейн, и известный пушкинист В. Непомнящий, опираясь на драгоценные дневниковые записи П. Н. Лукницкого, лишь констатировали факт. В. Непомнящий, автор статьи-предисловия к первой публикации записей Лукницкого, писал:

«Поисками параллелей между творчеством двух поэтов Ахматова, как видно из записей, занималась с увлечением (столь большим, что оно подчас и ей самой мнилось чрезмерным). Пожалуй, именно здесь она – быть может, сама того не подозревая, – вошла в первый методологический конфликт с профессиональным пушкиноведением…»[95]

Записи П. Лукницкого и в самом деле свидетельствуют, что штудии Ахматовой носили совершенно исключительный по своей настойчивости, поглощенности характер.

Понять этот психологический феномен можно, только если вспомнить, что после казни Гумилева его стали называть «русский Андре Шенье»…

Память о Гумилеве преследовала Ахматову все эти годы. Она говорила Лукницкому:

«Нет, я не забываю… Как можно забыть? Мне просто страшно что-нибудь забыть. Какой-то мистический страх… Я все помню…»

В 1924 году было закончено столь важное для всего нашего сюжета стихотворение «Лотова жена» – об ужасе перед недавним прошлым и необоримом желании оглянуться:

Не поздно, ты можешь еще посмотреть

На красные башни родного Содома,

На площадь, где пела, на двор, где пряла,

На окна пустые высокого дома,

Где милому мужу детей родила.

Взглянула – и, скованы смертною болью,

Глаза ее больше смотреть не могли…

С января 1925 года Ахматова истово помогает Лукницкому собирать материалы о Гумилеве. Она говорила Лукницкому, что в двадцать четвертом году Гумилев часто снился ей.

Вот на этом фоне, как общем, так и локальном, – ощущения исторического перелома, кризиса собственной литературной и не только литературной судьбы, постоянных бесед о Гумилеве и «мистического страха» забыть хоть «что-нибудь» – на этом фоне и начинаются запойные занятия Ахматовой проблемой Пушкин – Шенье.

Совершенно очевидно, что в ее сознании выстраивалась система Пушкин – Шенье – Гумилев, у истоков которой стояла в литературном плане элегия «Андрей Шенье», а в историческом – трагедия 24 августа, знаковый эпизод террора, втянувшего в себя, как водоворот, массы невинных людей.

Не менее очевидно, что трагическая диада Шенье – Гумилев была звеном между конечными опорными точками взаимоотношений Пушкин – Ахматова, в основе которых лежали поиски союзника – предшественника в культуре, ориентация на судьбу которого должна была подкрепить и оправдать определяющийся стратегический стиль общественно-культурного поведения. Основой этого стиля была идея независимости и полной нравственной автономии от торжествующего контекста.

Недаром умирающий Блок последнюю развернутую запись в дневнике – 17 января 1921 года – сделал именно о Пушкине:

«О Пушкине: в наше газетное время. “Толпа вошла, толпа вломилась… и ты невольно устыдилась и тайн, и жертв, доступных ей”. Пушкин этого избежал, его хрустальный звук различит только тот, кто умеет. Подражать ему нельзя: можно только “сбросить с корабля современности” (“сверхбиржевка” футуристов, они же – “мировая революция”)»[96].

Блок умирал с мыслью о Пушкине как эталоне абсолютной независимости от беснования общественной стихии. Ахматова с той же мыслью начинала новую эпоху своей жизни.

Все они искали опоры в абсолютах – культурных и нравственных, ибо воспринимали происходящее как великий Распад. Не гибель империи, не крушение самодержавия, что было неизбежно и справедливо, но – Распад человеческого духа. Они пытались (кроме Ахматовой) моментами обмануть себя, иногда моменты растягивались на года. Но в конце концов они снова приходили к этому эсхатологическому ощущению. И вся их жизнь была попыткой восстановить связь времен и собрать в России осколки разбитого человеческого духа как некой общности, определяющей высокие правила бытия…

Невозможно, невежественно буквально сопоставлять времена. Каждый исторический момент по сочетанию факторов – неповторим, и невозможно дважды войти в одну и ту же историческую реку. Но человек – во всяком случае последние сто лет – равен себе. То, что происходит в человеке, сопоставимо. И есть прекрасные заповеди, вырастающие из этого постоянного в человеке, и есть ужасающие поползновения, столь же постоянно таящиеся в человеческой душе. О смертельном – через все! – утверждении одних и столь же смертельном неприятии других и шла тут речь.

Глубоко почитаемый мною Георгий Федотов, редкостно чуткий к этому вечному в человеке, призывал в апреле 1918 года:

«Новая мысль должна озарить сознание трудящихся, новая вера – зажечь сердца. В кровавом кошмаре наших дней пролетариат, потрясенный, но не сломленный, переживает свое обращение.

Нас мало, и глухая ночь кругом, но мы вышли искать новый путь. Наша слабость нас не пугает. Мы верим, что кругом нас, в темноте, не видя друг друга, тысячи одиноких искателей блуждают в поисках той же цели. Когда мы найдем друг друга, то найдется заветный путь… И занявшийся день застанет нас в бодром паломничестве.

Мы ищущие, но не обретшие. У нас разные мысли, разные веры. Но мы не спорим, а ищем вместе. Голоса перекликаются во мраке[97], пусть разные слова слышатся в них, но дух один, одна перед нами цель»[98].

Федотов поднялся в этот момент в своих размышлениях поверх политического, поверх социального, поверх религиозно-догматического. Он думал и говорил как христианин первых десятилетий христианства.

Его призыв не услышали те, кто занимался политикой, – что и естественно. Путь объединения всех сословий в поисках общей цели был кровью перечеркнут в гражданской войне и терроре. Спасительной была лишь идея единства демократии как человеческого, а не только узкополитического принципа, демократии, что только одна могла бы вернуть цельность раздробленному, разорванному – и общественному, и частному – сознанию русского человека, о котором сокрушался Достоевский, явивший это сознание миру.

Смешно и глупо было бы сегодня видеть в происшедшей трагедии всего лишь просчет или тем паче злую волю большевиков, хотя нет никаких оснований снимать с них вину за конкретные преступления. Не будем придавать этой безоглядно решительной и свободной от моральных предрассудков партии значения, ей все же не принадлежащего. Большевики благодаря тактическому гению Ленина – и только ему – оседлали стихию. Но ведь главным была именно эта стихия, сложившаяся из миллионов воль. Никто не может навязать свои желания огромному разъяренному вооруженному народу, если народ не увидит в нем выразителя своих стремлений. Не станем забывать, что в октябре – ноябре 1917 года ни генералитету, ни социалистической оппозиции не удалось поднять солдат или сколько-нибудь значительное число вооруженных граждан против большевиков.

С. Франк в работе «Религиозно-исторический смысл русской революции» писал:

«Общераспространенным – потому что наиболее отвечающим политическим страстям – является рассмотрение ее ‹революции. – Я. Г.› в плане текущей политики, исследование ближайших политических событий и фактов, которые дали непосредственный толчок революционному движению, или индивидуальных и партийных мнений, стремлений и действий, из скрещения которых сложился конкретный ход событий революции. Есть люди, которые убеждены, что это есть, собственно, единственно правильный и вполне конкретный способ объяснения революции; он вместе с тем и популярен, потому что дает возможность возложить ответственность за революцию на отдельных лиц или отдельные группы и этим доставляет моральное удовлетворение и импульс к деятельности, которая сводится тогда к борьбе с отдельными людьми и их группировками. И хотя совершенно бесспорно, что непосредственно революция слагалась из скрещения множества случайных и единичных фактов, – в конце концов из всей совокупности стремлений и поступков отдельных лиц, в ней участвовавших, начиная с партийных вождей и кончая последним корыстным грабителем и бесчинствующим хулиганом, – тем не менее такое объяснение отнюдь не полно и потому не конкретно; оно, скорее, лишь абстракция, в которой, пользуясь некоторыми, всегда более или менее произвольно выбранными единичными фактами, мы стараемся в упрощенной схеме изобразить внешний процесс обнаружения революционных сил. Настоящее историческое объяснение должно учитывать, наряду с этим поверхностным слоем скрещения отдельных событий и стремлений, более глубокий слой исторического бытия: общие исторические условия, создавшие то или иное расслоение народа на классы, сословия, политические партии, а также внутреннюю природу тех общих духовно-общественных сил, которые выразились в революции!»[99]

И дальше С. Франк говорит о еще более глубоком религиозном уровне объяснения событий.

Для того чтобы разобраться в механизме и истоках трагедии, нам надо понять главное – с чем в конце концов пришел в результате многовекового процесса русский человек всех сословий к роковому году, что было у него в душе, как он представлял себе принципы человеческих отношений? Почему религиозность России, о которой нынче столько толкуют, не сыграла ни малейшей роли в событиях, не смягчила безжалостную вражду? Почему – несмотря ни на что – эта вражда разделила Россию отнюдь не по классовому, социальному, интеллектуальному признаку? Ведь если проанализировать состав противоборствующих группировок – особенно их элиты, – а таких группировок было отнюдь не две: красные и белые, то откроется великое многообразие и внеклассовая пестрота. Социальная революция, стимулированная войной, оказалась лишь маской гигантского катаклизма, выросшего из тяжкого духовного кризиса (связанного, разумеется, кризисом социальным, но не исчерпывающегося им), кризиса, о котором предупреждали и Достоевский, и Толстой, и Блок, который провидели еще Пушкин и Гоголь, о котором догадывался Чаадаев. Именно они, а не профессиональные политики, почуяли грядущую катастрофу.

Именно Блок, посмотрев чеховских «Трех сестер», написал горчайшие слова, так близко подводящие к точной оценке причин катастрофы:

«Это – угол великого русского искусства, один из случайно сохранившихся, каким-то чудом не заплеванных углов моей пакостной, грязной, тупой и кровавой родины, которую я завтра, слава тебе Господи, покину… Несчастны мы все, что наша родная земля приготовила нам такую почву – для злобы и ссоры друг с другом. Все живем за китайскими стенами, полупрезирая друг друга, а единственный общий враг наш – российская государственность, церковность, кабаки, казна и чиновники – не показывают своего лица, а натравляют нас друг на друга.

Изо всех сил постараюсь я забыть начистоту всякую русскую “политику”, всю российскую бездарность, все болота, чтобы стать человеком, а не машиной для приготовления злобы и ненависти. Или надо совсем не жить в России, плюнуть в ее пьяную харю, или – изолироваться от унижения – политики, да и “общественности” (партийности)… Я считаю теперь себя вправе умыть руки и заняться искусством. Пусть вешают, подлецы, и околевают в своих помоях»[100].

Блок писал это матери, т. е. с полной степенью искренности и без всякой декларационности. Здесь сказано чрезвычайно много. Но главное – разорванность российской общественной жизни, происходящая от разорванности сознания. «Все живем за китайскими стенами…» Раздробленность тех сил, что враждебны «российской государственности», т. е. самодержавной системе. Та роковая раздробленность, которая предопределила в конечном счете гражданскую войну и лишь катализатором которой стали конкретные политические действия большевиков.

Ущербность русской политики во всей ее унизительности для нравственного человека определялась для Блока, скорее всего, этим отсутствием цельности мировосприятия, войной всех против всех, злобой и ненавистью – как доминантой, сознанием порочности политической и социальной почвы: «родная земля подготовила нам такую почву – для злобы и ссоры друг с другом».

Можно, разумеется, сказать – а как же Английская революция? Французская революция? Разве там не было расколотости и дифференциации сил? Было. Но в этих революциях, особенно в Английской, существовала сила, которая представляла в перспективе интересы большинства англичан и олицетворяла духовный вектор нации. Эта сила, крайним выражением которой была до поры кромвелевская группировка, сумела сквозь все революционные катаклизмы пронести цельность интересов страны. В кажущейся пестроте политического и религиозного расклада – левеллеры, диггеры, пресвитериане, индепенденты и так далее – существовал прочный стержень: цельное сознание среднего англичанина, цельностью своей преодолевавшее социальные, политические и даже религиозные расхождения и приведшее после реставрационного эксперимента к «Славной революции», утвердившей основы общественной и прочей терпимости и закрепившей права личности.

Во Франции все было трагичнее и сложнее, но в конечном счете и здесь достало духовной цельности.

В России ее не хватило. «Разрывы, распады, нарушение цельности мира…»

Иван Александрович Ильин, глубоко замечательный в своем роде русский мыслитель, истово ортодоксальный православный христианин, твердый монархист, высланный в двадцать втором году одновременно с Бердяевым, о. Сергием Булгаковым, Степуном, но совершенно отличный от них по фундаментальным позициям, сурово с ними споривший, в работе «Основы борьбы за национальную Россию» писал в главе «Внешние причины русской революции», что

«русская революция есть последствие и проявление глубокого мирового кризиса»[101].

А в главе «Внутренние причины русской революции» утверждал:

«Русский духовный характер оказался не на высоте тех национальных задач, которые ему надо было разрешать. В нем не оказалось надлежащей религиозной укорененности, неколеблющегося чувства собственного духовного достоинства, волевой самодисциплины, отчетливого и властного национального самосознания. Все это имелось налицо; но не в достаточной силе и распространенности»[102].

Такой титан мысли, как генерал Краснов, считал, что революцию устроили жидомасоны.

Бердяев, Булгаков, Степун, Франк, Ильин и вообще люди их масштаба думали несколько по-иному. Оценивая катастрофу 1917 года с главной своей – религиозной – точки зрения, Ильин с непреклонной суровостью оценил поведение народа, который, по его убеждению,

«разучился молиться и внимать совести, помышляя только о кровавой мести и темном прибытке».

Кровавая месть, страшная месть…

Главным, по мысли Ильина, было именно преодоление раскола, распада, разорванности народного сознания, объективировавшегося в гражданскую войну:

«Великую и сильную Россию невозможно построить на ненависти, ни на классовой (социал-демократы, коммунисты, анархисты), ни на расовой (расисты, антисемиты), ни на политически-партийной»[103].

«Расхождение социальных классов и невосхождение их к идее целого»[104] считал Ильин одним из главных бедствий. «Идея целого» и есть та цельность народного сознания, индивидуального и общего, которая спасла европейские страны в годы революционных кризисов.

В некотором роде ситуация 1917 года в России – финал возведения Вавилонской башни: все престали понимать всех. А те, кто думал, что понимает, как вскоре выяснилось, тяжко заблуждались. Корни этого непонимания уходили глубоко в историческую почву.

Разорванность сознания – невозможность соотнесения личных интересов с общими, искаженное соотношение личной судьбы и судьбы общества, принципов частной и государственной жизни, в конце концов, неумение примирить групповую и личную мораль с фундаментальными ценностями христианской культуры. Недаром российская церковь не только до поры сама владела рабами-единоверцами, но и не принимала участия ни в одной попытке антикрепостнических реформ.

В ходе катаклизма, который по масштабам и возможным последствиям сопоставим с гражданской войной 1918–1920 годов, – имеется в виду Смутное время начала XVII века: развал государства, война всех против всех, иностранная интервенция, – в ходе этого катаклизма выявилось, что на Руси есть объединяющая и примиряющая сила, крепкий слой с цельным сознанием – земщина, слой, душой и символом которого был «средний русский человек» Козьма Минин. Тогда оказалось возможным объединить и замирить страну без жестокого подавления одной социально-политической группировкой всех остальных. Состояние социального сознания доминирующего «среднего» слоя позволило собрать вокруг этого слоя остальной «мир».

В ситуации Смутного времени XX века это оказалось невозможным. Произошла тотальная дифференциация общества, распавшегося на множество социально-политических групп, не видящих общего объединяющего интереса. Индивидуальное и общественное сознание были непоправимо повреждены.

Корни этого драматического явления, как мне представляется, – в петровском перевороте, когда была создана государственная структура, исключающая гражданский мир и межсословный компромисс, опирающаяся только на силу, структура, по своей психологической сути дисгармоничная.

«Гениальный государственный реформатор России в каком-то смысле был бесспорно первым русским нигилистом, – писал С. Франк о Петре, – недаром большевики еще при последнем ограблении церквей с удовлетворением ссылались на его пример»[105].

Через 150 лет Достоевский с гениальной точностью запечатлел главный нравственно-психологический результат петровских реформ – человека с разорванным сознанием, вечного бунтаря от вечного душевного дискомфорта.

Нецельность сознания индивидуального и общественного дала возможность в кризисной ситуации, когда все процессы опасно ускоряются, развиться такому страшному явлению, как мистификация смысла событий, подмена смысла. И тут опять-таки трудно обвинить кого-то – людей ли, группы ли, партии ли, – подмена смысла событий в истории происходит непроизвольно и зависит от начальных условий, в которых зарождается тот или иной процесс, и от качества сознания участников. Во время Английской и Французской революций были моменты, когда эта подмена могла произойти. В Англии орудием исторической мистификации, трагической подмены смысла едва не стали субъективно честные и благородные левеллеры, во Франции – якобинцы. Но победил здоровый инстинкт, цельность сознания большинства и парламентская традиция – в Англии сравнительно легко, во Франции с тяжкими издержками.

В России не оказалось силы, способной удержать демократическое направление процесса, ради которого бились герои освободительного движения. Процесс шел на первых порах под теми же основными революционными лозунгами и казался на первый взгляд устремленным к той же цели, но это был другой процесс… И дело не в шулерстве тех или иных политиков, а в особенностях «почвы» (вспомним Блока!), вырастившей именно этих политиков. (Это вовсе не означает, что в России не было здоровых сил, способных обеспечить истинно демократический, справедливый процесс развития. Но силы эти не сложились в единонаправленную систему.) Трагический раскол предреволюционных десятилетий, о котором с болью и горечью писал Блок, определил и общественный хаос после февраля 1917 года, и войну всех против всех после Октября.

На этом фундаменте не смогла вырасти и эффективная оппозиция сталинскому режиму, хотя подспудная разбросанная оппозиция ему была велика, что и вызывало постоянные безжалостные кровопускания – превентивные удары по потенциально враждебным режиму социально-политическим группам, фактически та же практика заложничества, что и в 1918 году. Ну а заодно – в ситуации полного государственного аморализма – и от «своих» щепки летели…

Контекст же, в свою очередь, должен в благополучной ситуации складываться из единонаправленных – вспомним философские отступления «Войны и мира» – человеческих воль. Ужас 1917 года был в том, что, оказавшись в ситуации полной свободы выбора, раздробленное общественное сознание России не смогло сделать сколько-нибудь определенный выбор. И в этом главная причина столь жестокой и длительной гражданской войны. Подавляющая индивидуальную волю система, в которой существовала Россия последние перед революцией двести лет, нанесла непоправимый урон великой способности человеческого духа – способности к ясному осознанному выбору. Невозможность сделать ясный выбор, удовлетворяющий большинство и не убивающий при этом меньшинство, – психологическая трагедия 1917 года, предопределившая все последующее, – фундаментальная черта разорванного общественного и частного сознания. (Именно это объясняет и хаосную игру политических сил сегодня.)[106]

Блок видел причины этого страшного положения глубоко в нашей истории.

И был прав.

Он говорил все это в 1909 году, в сравнительно благополучное время – столыпинскую эпоху, когда вряд ли кто-нибудь догадывался о близости краха. Но в его словах отчаяние бызысходности. А историческая безысходность всегда разряжается катастрофой. Несмотря на несомненные успехи промышленности и сельского хозяйства, Россия оказалась в политическом и социальном тупике.

Блоку присуща была поразительная историческая проницательность. Недаром в декабре 1918 года он писал Маяковскому:

«Зуб истории гораздо ядовитее, чем Вы думаете, проклятия времени не избыты… Одни будут строить, другие разрушать, ибо “всему свое время под солнцем”, но все будут рабами, пока не явится третье, равно непохожее на строительство и разрушение»[107].

Это схоже с тем, что проповедовал в том же восемнадцатом году противник и старого, и нового режимов Георгий Федотов.

И я снова хочу вернуться к мемуарам Ф. Степуна, писавшего в 1948 году:

«22-го ноября закончился 26-й год пребывания заграницей высланных из России ученых и общественных деятелей. Несколько человек из нас уже умерло на чужбине. В лице отца Сергия Булгакова и Николая Александровича Бердяева “первопризывная” эмиграция понесла тяжелую утрату.

Вернется ли кто-нибудь из нас, младших собратьев и соратников, на родину – сказать трудно. Еще труднее сказать, какую вернувшиеся увидят ее. Хотя мы только и делали, что трудились над изучением России, над разгадкой большевистской революции, мы этой загадки все еще не разгадали»[108].

Федор Степун знал, что загадка не разгадана, и в свое «мы», как видим, включал и Бердяева, и Сергия Булгакова, и других больших мыслителей, исследовавших борения душ, а не просто политическую борьбу.

Им это не удалось, несмотря на умственную мощь и куда более близкое, чем у нас, знание.

Но понять необходимо, не вульгаризируя, не злобясь, преодолев «ненависть и презрение», ища не вину, а причины, не разрывая насильственно время – до революции, после революции.

Я в гроб сойду, и в третий день восстану,

И, как сплавляют по реке плоты,

Ко мне на суд, как баржи каравана,

Столетья поплывут из темноты, –

писал Борис Пастернак.

Мы еще не знаем, что это будет за суд. Но как бы не постигла нас новая Страшная месть. Не обязательно немедленные кровь и огонь. Еще страшнее и безысходнее оскудение духа, влекущее последствия необозримые и непредсказуемые.

«Нас мало, и глухая ночь кругом, но мы вышли искать новый путь. Наша слабость нас не пугает. Мы верим, что кругом нас, в темноте, не видя друг друга, тысячи одиноких искателей блуждают в поисках той же цели. Когда мы найдем друг друга, то найдется заветный путь… Мы ищущие, но еще не обретшие. У нас разные мысли, разные веры. Но мы не спорим, а ищем вместе. Голоса перекликаются во мраке…»

Ахматова, Мандельштам, Пастернак, Франк, Лосский, Степун, Ходасевич, Блок, Федотов, Бердяев… Какие голоса доносятся к нам сквозь темные годы!

1990

Узурпация

Вы доведете Россию до того, что место Николая займет Ленин.

Из выступления на 2-м съезде крестьянских депутатов 2 декабря 1917 года

ИСКЛЮЧЕНИЕ СОСТАВЛЯЛИ БОЛЬШЕВИКИ

Идет Конституционный суд, который должен подтвердить или опровергнуть конституционность КПСС. По несокрушимой исторической и политической логике рассмотрению подверглась вся история партии. Но – по уникальности этой организации – история большевистской партии есть история ее элиты, ее руководящих структур, ибо делавшие ставку на диктатуру во всех сферах деятельности ленинская и сталинская элиты были диктаторскими группами и внутри партии, абсолютно определяя ее действия.

Один из главных вопросов, которые решает Конституционный суд, – легитимность власти партии, то есть была ли эта власть законно преемственна – имела ли она юридическое и моральное право управлять страной.

Спор на эту тему часто начинается с переворота 25 октября. И здесь у большевиков есть довольно сильный аргумент – Временное правительство не способно было осуществлять управление государством, это правительство никто не поддерживал и не хотел защищать, а потому большевики только пошли навстречу пожеланиям народа России. При видимости правдоподобия этот аргумент ложен по своей сути. Но даже если принять его, то многолетнее правление КПСС не становится оттого законным. Ибо заменив собой – насильственно – Временное правительство, большевики и сами оказались временным правительством. Временное правительство было революционной импровизацией, временным органом, призванным довести Россию до Учредительного собрания. Только Учредительное собрание – всероссийский Собор – могло законно определить постоянную форму власти и выдвинуть ее конкретных носителей. И стало быть, именно судьба Учредительного собрания есть ключевой момент в споре о легитимности власти.

В марте 1917 года, после свержения самодержавия, в России не было политического проекта популярнее, чем созыв Учредительного собрания.

Исключение составляли большевики. Здесь нет возможности рассказывать о борьбе за Учредительное собрание, историю его подготовки и проведения выборов, о лихорадочных маневрах Ленина, не желавшего созыва собрания и делавшего ставку на «захватное право», но не смевшего по тактическим соображениям открыто в том признаться. Нам важен финал; финал этот был предопределен пониманием большевиками сущности власти – как представлял ее себе и осуществлял Ленин, как представляют ее себе его нынешние последователи…

Выборы в Учредительное собрание большевики проиграли. Из 715 мест они получили 175. Вместе с левыми эсерами они составляли около 30 % депутатов. Правых эсеров поддержало 18 миллионов, большевиков – десять с половиной, кадетов – два миллиона.

С кадетами большевики после переворота поступили просто – объявили их врагами народа, подлежащими немедленному аресту, то есть загнали в подполье, лишив возможности участвовать в работе собрания. (Не наводит ли это нынешнего, так сказать, кадета Михаила Астафьева, блокирующегося с коммунистами, на некоторые размышления?)

Левые эсеры нужны были Ленину для коварной игры с крестьянством. Именно необходимость поддержки левых эсеров лишила Ленина возможности сорвать само открытие Учредительного собрания. Он говорил Троцкому: «Надо, конечно, разогнать Учредительное собрание, но вот как насчет левых эсеров?»

20 ноября Совнарком, ссылаясь на транспортные трудности, отложил открытие собрания, которое должно было состояться 28 ноября. Кадетов-депутатов выслеживали и арестовывали. Но сделать решительный шаг все же еще не могли. Общественное настроение еще играло немалую роль. Большевикам нужно было собрать достаточный военный кулак, чтобы подавить возможные волнения. Один из кадетских деятелей, Оболенский, выразительно описал этот день:

«28 ноября весь Петербург с нетерпением ждал открытия Учредительного собрания. Наконец этот день настал. По этому случаю городская Дума решила в полном составе двинуться к Таврическому Дворцу приветствовать народных избранников. В условленный час гласные, собравшись в помещении Думы, вышли на Невский проспект и направились пешком к Таврическому дворцу. Понемногу мы обросли густой толпой народа, которая с пением “Марсельезы” двигалась по улицам. Русская революция не выработала своего революционного гимна. Конкурировали между собой два иностранных – “Марсельеза” и “Интернационал”. “Марсельезу” пели преимущественно патриотически настроенные революционеры, а “Интернационал” – социал-демократы – интернационалисты, и в частности большевики. И вот эти два чужестранных гимна наполнили своими звуками улицы Петербурга. Ибо в уличной толпе у нас были и сторонники, и противники. Последние, стоя шеренгами на панелях, старались заглушить нашу “Марсельезу” пением “Интернационала”.

Среди этой ужасающей какофонии с панелей раздавались по нашему адресу недвусмысленные угрозы, тем более опасные, что мы были безоружны, а многие из наших врагов – солдаты и красногвардейцы – были вооружены. Однако они все-таки не решились напасть на нас, так как наша все возраставшая толпа значительно превышала их численностью. А “Марсельеза” в этот день одержала решительную победу над “Интернационалом”. Через два месяца по такой же безоружной толпе большевики открыли огонь. Они уже чувствовали себя крепче. ‹…› Мы благополучно дошли до Таврического дворца, но там сообщили, что за неприбытием многих депутатов Учредительного собрания первое его заседание отсрочено на несколько дней»[109].

Если Октябрьский переворот большевики еще как-то оправдывали безвластием Временного правительства, опасностью контрреволюции или хаоса, то в ситуации с Учредительным собранием, избранным совершенно законно и демократично, у них никаких оправданий не было. Попытки собрать сведения о нарушениях процедуры в провинции не удались. Оставалось пойти на откровенное беззаконие с опорой на военную силу. Тезис о том, что большевики опирались на народное большинство, весьма спорен. Они опирались на штыки. Это было совершенно естественно и определялось сущностью их идеологии и методологии.

В январе 1918 года судьбу Учредительного собрания, за которое стояло большинство российского общенародия, решил вооруженный кулак, собранный Лениным за месяц отсрочки. За этот месяц большевики яростно устанавливали контроль над столицами. И если 28 ноября в демонстрации, описанной Оболенским, участвовало, по данным тогдашней печати, до двухсот тысяч петроградцев, то в начале января следующего года расстановка сил оказалась иной. И не столько физически, сколько психологически.

Многие активные деятели партии конституционных демократов, пользующиеся влиянием в средних слоях, были уже арестованы. Другие скрывались. Милюкова не было в Петрограде. Эсеры, победители на выборах, не могли решиться на вооруженное выступление в защиту Учредительного собрания, которое было последней надеждой и партии социалистов-революционеров, и русского крестьянства, и России вообще. Но тогда это понимали немногие. Еще 27 ноября Никита Окунев записал в дневник:

«Арестован главный избирательный комитет Учредительного собрания. Причины довольно загадочны, но дело клонится к тому, что Учредительное собрание будет сорвано большевиками. ‹…› Что же делается у нас? И что эти “трое” – Ленин, Троцкий и Муралов – за законодатели превращения интеллигентных людей в каторжников? Неужто это их законное право и никто не отменит их ужасных, бесчеловечных “декретов”? События последних дней не сулят скорого избавления от такого неслыханного произвола. Большевики сильны, безусловно… Нет такой силы, которая могла бы урезонить ликующих большевиков. “Буржуазные” газеты надеются на образумление “темных масс”, но я не вижу этого вскоре и склонен думать, что террор родины прогрессирует и может быть остановлен только союзом европейских государств, но для этого там нет таких гениев, как Наполеон или Бисмарк»[110].

Никита Окунев, крестьянский сын, крепкий мещанин, коммерческий служащий, человек той русской земщины, которая не раз спасала Россию, надеется только на иностранное вмешательство.

Впрочем, он был не одинок. О том же мечтал Бунин и многие, многие…

НЕПРОТИВЛЕНИЕ ЗЛУ

В канун открытия собрания, когда планы большевиков были достаточно ясны, в Петрограде сложилась парадоксальная ситуация. За несколько дней до 5 января 1918 года, очередного срока, назначенного Совнаркомом, Военная комиссия союза защиты Учредительного собрания, созданного демократическими партиями и профсоюзами, подготовила мощную вооруженную демонстрацию в поддержку собрания. Выйти к Таврическому дворцу обещали Семеновский и Преображенский полки, бронедивизион Измайловского полка, рабочие Обуховского и Государственного печатного заводов. В свою очередь, агитация большевиков не имела должного успеха: ни один полк Петроградского гарнизона не высказался против Учредительного собрания. Максимум, чего удалось добиться большевикам, – солдатских резолюций о непременном сотрудничестве собрания с Советами. На Путиловском, Обуховском, Балтийском заводах рабочие уже подписали петиции в защиту Учредительного собрания. В этих условиях разгон собрания большевиками становился чрезвычайно для них опасным.

Но дальше произошло то, что вообще было характерно для взаимоотношений большевиков и других крайних группировок с демократической общественностью в межвременье 1917 года. Утрированным примером этих взаимоотношений было поведение Керенского. Федор Степун рассказывает горький эпизод, когда политической разведкой военного министерства, в котором Степун служил, после возвращения в феврале с фронта, были подготовлены материалы, свидетельствующие о заговорщической деятельности левых и правых организаций. Степун и его начальник Борис Савинков убеждали Керенского выслать из Петрограда несколько явных заговорщиков. Сперва Керенский согласился, но потом произошла сцена, которую можно назвать «зеркалом Февральской революции»:

«Бледный, усталый, осунувшийся, он долго сидел над бумагою, моргая красными воспаленными веками и мучительно утюжа ладонью наморщенный лоб. Мы с Савинковым молча стояли над ним и настойчиво внушали ему: подпиши. Словно освобождаясь от творимого над ним насилия, Керенский вдруг вскочил со стула и почти с ненавистью обрушился на Савинкова: “Нет, не подпишу. Какое мы имеем право, после того как мы годами громили монархию за творящийся в ней произвол, сами почем зря хватать людей и высылать без серьезных доказательств их виновности?! Делайте со мною что хотите, я не могу”. Так мы и ушли ни с чем»[111].

Нечто подобное, только в ином масштабе, произошло и в канун 5 января. Когда Военная комиссия обратилась в ЦК эсеров за разрешением на вооруженную демонстрацию, то получила резкий отказ. ЦК был согласен только на демонстрацию мирную, безоружную. До нас дошла реакция солдат, сторонников Учредительного собрания, на это предложение:

«Что вы, смеетесь над нами, товарищи? Вы приглашаете нас на демонстрацию, но велите не брать с собой оружие. А большевики? Разве они малые дети? Они будут, небось, непременно стрелять в безоружных людей. Что же мы, разинув рты, должны будем им подставлять наши головы, или же прикажете нам улепетывать тогда, как зайцам?»[112]

На предлагаемых условиях полки на демонстрацию не вышли. Последний шанс укрепить позиции Учредительного собрания и остановить полную узурпацию власти большевиками был упущен…

Ленин вел себя куда трезвее. В Петроград были стянуты отряды верных большевикам матросов и батальоны латышских стрелков. Определены и поставлены под ружье отряды красногвардейцев, готовых поддержать Ленина. Собрался не очень многочисленный, но крепкий боевой кулак. В Петрограде ввели военное положение и запретили под угрозой применения оружия любые демонстрации и митинги. Было объявлено, что Керенский и Савинков тайно вернулись в Петроград (что было ложью) и готовят контрреволюционный переворот, приуроченный к открытию Учредительного собрания. Вышедшая утром 5 января «Правда» открывалась лозунгом: «Сегодня гиены капитала и их наемники хотят вырвать власть из рук Советов». Очевидец описал военные приготовления у самого Таврического дворца:

«Перед фасадом Таврического вся площадка уставлена пушками, пулеметами, походными кухнями. Беспорядочно свалены в кучу пулеметные ленты. Все ворота заперты. Только крайняя калитка слева приотворена, и в нее пропускают по билетам. Вооруженная стража пристально вглядывается в лица, прежде чем пропустить; оглядывают сзади, прощупывают спину, после того как пропустят. ‹…› Пропускают люди уже не в шинелях, а во френчах и гимнастерках.

Через вестибюль и Екатерининский зал направляют в залу заседаний. Повсюду вооруженные люди. Больше всего матросов и латышей. Вооружены, как на улице, – с винтовками, гранатами, патронными сумками, револьверами. Количество вооруженных и самое оружие, звуки его бряцания производят впечатление лагеря, готовящегося не то к обороне, не то к нападению»[113].

Нужно помнить, что здесь описан не штаб революции, а место заседания законно и демократично избранного всероссийского Собора, призванного решить дальнейшую судьбу страны.

Депутаты Учредительного собрания, войдя в Таврический дворец, оказывались в плену у большевиков…

ПОЛИТИКИ БЕЗ ПРЕДРАССУДКОВ

Ленин не разрешал начать заседание, пока не станет ясна ситуация на улицах. А на улицах произошло то, что и должно было произойти. Полки остались в казармах. Большинство рабочих, узнав об этом, тоже не решились выступить. Тем не менее в мирной демонстрации приняло участие около 50 тысяч человек. На Литейном демонстранты были встречены пулеметным и ружейным огнем и разогнаны. Та же участь ждала и разрозненные рабочие выступления. Горький, находившийся тогда в оппозиции к большевикам, писал:

«Лучшие люди русские почти сто лет жили идеей Учредительного собрания, политического органа, который дал бы всей демократии русской возможность свободно выразить свою волю. В борьбе за эту идею погибали в тюрьмах, в ссылке и каторге, на виселицах и под пулями солдат тысячи интеллигентов, десятки тысяч рабочих и крестьян. На жертвенник этой священной идеи пролиты реки крови, и вот “народные комиссары” приказали расстрелять демократию, которая манифестировала в честь этой идеи. Напомню, что многие из “народных комиссаров” сами же на протяжении всей политической деятельности своей внушали рабочим массам необходимость борьбы за созыв Учредительного собрания.

“Правда” лжет, когда она пишет, что манифестация 5 января была организована буржуями, банкирами и т. д. и что к Таврическому дворцу шли именно “буржуи” и “калединцы”. “Правда” лжет, она прекрасно знает, что буржуям нечего радоваться по поводу открытия Учредительного собрания, им нечего делать в среде 246 социалистов одной партии и 140 большевиков. “Правда” знает, что в манифестации принимали участие рабочие Обуховского, Патронного и других заводов, что под красными знаменами российской социал-демократической партии к Таврическому дворцу шли рабочие Василеостровского, Выборгского и других районов. Именно этих рабочих и расстреливали, и сколько бы ни лгала “Правда”, она не скроет этого позорного факта.

“Буржуи”, может быть, радовались, когда они видели, как солдаты и красная гвардия вырывают революционные знамена, топчут их ногами и жгут на кострах. Но возможно, что и это приятное зрелище уже не радовало всех буржуев, ибо ведь и среди них есть честные люди, искренне любящие свой народ, свою страну. Одним из таких был Андрей Иванович Шингарев, подло убитый какими-то зверьми. (Земский врач, член ЦК конституционных демократов, сподвижник Милюкова, был убит в тюремной больнице Петропавловской крепости революционными матросами. – Я. Г.) Итак, 5 января расстреливали рабочих Петрограда, безоружных. Расстреливали без предупреждения о том, что будут стрелять, расстреливали из засад, сквозь щели заборов, трусливо, как настоящие убийцы.

И точно так же, как 9 января 1905 года, люди, не потерявшие совесть и разум, спрашивали стреляющих: “Что же вы делаете, идиоты? Ведь это свои идут! Видите, везде красные знамена, и нет ни одного плаката, враждебного рабочему классу, ни одного возгласа, враждебного вам!” И так же, как царские солдаты, убийцы по приказу, отвечают: “Приказано! Нам приказано стрелять”. ‹…› Я спрашиваю “народных комиссаров”, среди которых должны же быть порядочные и разумные люди: понимают ли они, что, надевая петлю на свои шеи, они неизбежно удавят всю русскую демократию, погубят все завоевания революции? (Как в воду глядел! – Я. Г.) Понимают ли они это? Или они думают так: или мы – власть, или пускай все и вся погибают?»[114]

Да, именно так они и думали.

РИТУАЛЬНОЕ ЖЕРТВОПРИНОШЕНИЕ

Расстрел 5 января и был подлинным концом демократической революции, начатой в феврале. Ночной разгон Учредительного собрания – лишь пародийный эпилог трагедии этого дня. Убийство министров-кадетов Шингарева и Кокошкина после разгона, радостно подхваченная пробольшевистскими низами травля кадетов свидетельствовали о безумном смещении представлений активного меньшинства общества. Вульгарная политическая схема, вбитая Лениным в сознание этого меньшинства, основанная на примитивном дифференцировании людей, открывала путь к новому деспотизму.

В некрологе Андрея Ивановича Шингарева, напечатанном в первом томе «Вестника Европы» 1918 года, вышедшем, очевидно, вскоре после убийства, было сказано:

«Когда он крикнул убийцам: “Братцы, что вы делаете!”, это был мучительный крик души, страдавшей за тех, кто его убивал. Он знал, конечно, что их натравили, что в них разожгли ненависть против тех, кого каждый день на столбцах красной печати клеймили “врагами народа”; и все же он, несоменно, мучительно страдал, видя перед собой убийцу из того самого народа, которому отдал жизнь: они принимали от него все – его мысли, его чувства, его работу без устали и передышки и, наконец, пришли и взяли его жизнь. С той легкостью, с тем зверским спокойствием, с каким они разрушают русскую жизнь, они разбили и этот драгоценный сосуд человеческий».

Некогда, в феврале 1730 года, во время очередной попытки ограничить самодержавие, гвардейское офицерство, ведомое вбитой в его сознание ложной, но соблазнительной в своей простоте идеей, отвергло и поставило на край гибели первых русских конституционалистов. В январе 1918 большевистская гвардия, одушевленная идеей, не менее ложной и ведущей к тому же стратегическому результату, оружием пресекла попытку конституционного решения судьбы России.

В критический момент 1730 года «общенародие» отвергло гуманную по сути своей конституционную идею князя Дмитрия Михайловича Голицына, сулившую тому же «общенародию» все возрастающий уровень свободы и более высокую степень личной защищенности, и в конечном счете отправило его на смерть в Шлиссельбургскую крепость. В 1918 году, в другой критический момент, новое общенародие отреклось от того же Шингарева, не богача, не буржуя, не вельможи, скромного земского труженика с его гуманными и сулящими России мирное существование идеями, и отправило его на смерть в Петропавловскую крепость. И в том, и в другом случае отдано было предпочтение идее жестокой и самоубийственной…

В том же некрологе задан был горестный вопрос:

«Почему погиб именно он? Этот земский врач, который, никогда не щадя себя, мчался по проселочным дорогам из деревни в деревню, чтобы лечить больных крестьян; этот министр, который ютился в крошечной квартире и жена которого была учительницей, верной помощницей в неустанной работе мужа».

Это, быть может, главный и по сию пору вопрос. Гибель Шингарева оказалась символом: люди из народа убили истинного народолюбца, предпочтя ему тех, кто уже стрелял в народ за два дня до того. Гражданскому миру, построенному на компромиссе и терпимости, были предпочтены нетерпимость и насилие.

Чрезвычайно симптоматично, что во время выборов в Учредительное собрание за большевиков дружно голосовали солдаты и матросы. В Петрограде большевистские кандидаты получили 71,3 % всех солдатских и матросских голосов, в Москве – 74,3. Не меньшую поддержку получили большевики и на северной и западной линиях фронтов.

Там, где шла решающая борьба за власть, Ленин получил подавляющую массу штыков. Вспомним, что Петр пришел к власти, опираясь на гвардейские и солдатские полки. Вооруженной рукой он эту власть и удерживал. Остерман и Феофан Прокопович произвели антиконституционный переворот 25 февраля 1730 года, опираясь на гвардейскую часть шляхетства.

Почему солдаты и матросы голосовали за большевиков? Только ли потому, что победа Ленина сулила им быстрое прекращение войны и демобилизацию к земельному переделу? Нет, не только. Тут работал сильный психологический фактор. Во всех трех случаях люди, привыкшие к оружию, к насилию, поддержали, условно говоря, партию, идеологией которой было насилие, навязывание своей стране жесткой волевой системы. Человек с ружьем верил, что только партия, проповедующая насилие одних людей над другими, может обеспечить ему экономическую и социальную справедливость.

То, что политическая история России столетиями творилась исключительно с опорой на вооруженную силу, сформировало к XX веку искаженный тип общественного и личного сознания. Жертвой этого типа сознания пали Шингарев и множество истинных русских демократов…

Позиция солдатской массы в канун 5 января не противоречит вышесказанному. Солдаты голосовали за большевиков как депутатов Учредительного собрания. От Учредительного собрания они ждали исполнения своих желаний. Большевики казались им наиболее близкими. В их сознании столкнулись две сильные идеи – традиционное представление об Учредительном собрании, общенародном соборе, гаранте справедливости, решении судьбы всем миром и представление о большевиках как об идеальных реализаторах сегодняшней, сиюминутной справедливости, справедливости для каждого отдельного человека вне зависимости от того, как это скажется на судьбе общенародия.

В сознании измученных людей исторически протяженное в перспективу оказалось побеждено сиюминутным.

Большевики и были великими временщиками, ловцами момента, энергичными импровизаторами.

Произошло совпадение психологических состояний…

Пророческим был отчаянный возглас эсера Моисеенко на Втором съезде крестьянских депутатов 2 декабря 1917 года, обращенный к большевикам: «Вы доведете Россию до того, что место Николая займет Ленин. Нам не нужно никакой самодержавной власти!» На могилу погибших 5 января, похороненных на Преображенском кладбище рядом с жертвами 9 января, одна из рабочих делегаций возложила венок с надписью: «Жертвам произвола самодержцев из Смольного». Это родство режимов стало очевидно к концу двадцатых годов.

Великие реформы 1860-х годов были, пользуясь выражением Пушкина, «контрреволюцией революции Петра». Рухнуло крепостное право, фундамент петровского здания, произошла военная реформа, в значительной степени изменившая ориентацию на армию как главную ценность государства, получила куда большую свободу печать. Гражданские права, «дарованные» России манифестом 17 октября, а фактически вырванные у самодержавия всенародным напором, были развитием реформ шестидесятых годов.

В процессе тотального овладения властью с 1917 по 1929 год большевики произвели контрреволюцию реформам 1860-х и 1905 годов. Колхозный строй был вариантом, иногда еще более жестоким, крепостного права. Армия и секретная служба снова стали главной опорой правящей группы. Военная индустриализация снова сделала страну сырьевой базой вооруженных сил. Несмотря на сложную структуру, реальная власть оказалась стянута на крошечное пространство. Свобода слова была подавлена как никогда. Страна вернулась к принципиальному состоянию военно-бюрократической империи с мощным полицейским элементом. Только бюрократия оказалась прочно и единообразно идеологизирована, что придавало ее структурам особую устойчивость.

В стране произошла реставрация петровской системы. «Дорого заплатила дворянская гвардия за свое верноподданнейшее прошение 25 февраля 1730 года о восстановлении самодержавия», – писал Ключевский. Дорого заплатила вся большевистская гвардия за фактическую реставрацию самодержавных принципов: матросы, красногвардейцы, солдаты про-большевистских частей – все они были брошены вскоре в мясорубку страшной гражданской войны, явившейся прямым результатом разгона Учредительного собрания, а затем затянуты в кровавую воронку политического террора, раскулачивания…

И в том, и в другом случае реставрация стала трагедией для всей России. То же самое едва не произошло и августе 1991 года; ибо акция ГКЧП была именно попыткой чистой реставрации.

Учредительное собрание было грубо и цинично разогнано в ночь с 5 на 6 января. 9 января, в годовщину трагедии 1905 года, Никита Окунев записал в дневник:

«Шингарев убит, и еще Кокошкин. Эти два бывших министра так много поработали для достижения того, чтобы русский народ был свободен, и вот сами пали жертвой от звериных рук освобожденных ими. И убиты не в Петропавловской тюрьме, а в больнице, убиты зверски. ‹…› Да будут их предсмертные мучения вечным укором политическим деятелям, добивающимся социализации мира вооруженной борьбой!.. Жития Учредительного собрания было только одна ночь. ‹…› Оно закончилось в 5 часов утра 6 января, а в 7 часов утра опубликован декрет о роспуске его.

Само собрание произошло в необычайной и крайне неприличной обстановке: 400 человек “публики” составляли исключительно большевики, рабочие и солдаты, который открыто грозили расстрелом и Церетели, и всем не нравящимся им ораторам. К утру подошел к председательской трибуне какой-то матрос и, хлопнув Чернова по плечу, предложил ему закончить заседание, “потому что караул устал”. ‹…› Какой же караул нужен избранникам царя-народа? ‹…› Что же теперь будет дальше? Сколько времени ждали Учредительного собрания»[115].

Окунев мог только догадываться о том, что будет дальше. Мы знаем это точно.

1992

От фельдмаршала Миниха до маршала Язова

У историков нет еще возможности анализировать фактуру события, называемого ныне военно-коммунистическим переворотом 19–21 августа 1991 года. Сейчас черед прокурорского и парламентского расследований. Как это часто случалось и ранее – следователь будет предшествовать исследователю. Только временное расстояние между ними на сей раз окажется невелико.

Но и сейчас уже можно сказать, что, несмотря на кажущуюся и действительную нелепость в исполнении, трагикомические черты и результат, обратный задуманному, заговор и переворот 19 августа есть значительное событие российской истории, наполненное глубоким и мрачным смыслом.

Данное же сочинение – всего лишь попытка рассмотреть некоторые общие аспекты этого события и включить его хотя бы в приблизительную систему.

Типологическая классификация государственных переворотов требует основательной работы на материале разных стран и периодов. А здесь придется ограничиться несколькими примерами, только намечающими подобную классификацию.

Конечно, соблазнительно просто ввести события 19–21 августа непосредственно в современный контекст подобных событий по внешнему сходству – сопоставить путч Язова – Крючкова – Пуго с путчами Франко, Пиночета, греческих «черных полковников». Но близость во времени еще отнюдь не гарантирует убедительности и правомочности сопоставлений. Если говорить о XX веке, то московский путч ближе к прокоммунистическому мятежу 1965 года в Индонезии, когда была сделана кровавая попытка перевести страну на чисто коммунистический путь. Но там были свои резкие особенности. Во-первых, у Индонезии не было коммунистического прошлого. Во-вторых, за спиной исполнителей – элитной воинской части и прокоммунистических молодежных формирований, – стоял сам глава государства, президент Сукарно. А подавлен мятеж был именно антикоммунистическими силами армии.

И уж если говорить о близких сюжетных моделях, то, отступив почти на два века, можно вспомнить яростный конфликт султанов-реформаторов в Османской империи первой трети XIX века с корпусом янычар. Янычары, традиционная элита турецкой армии, пользующаяся многочисленными привилегиями, сделавшись неэффективной в военном отношении, катастрофически отстав от боевого уровня европейских армий, пыталась удержать военную и политическую систему страны в неизменном состоянии, ибо реформы делали ненужным ее собственное существование. Союзником янычар было фанатичное духовенство – хранитель «идеологической стабильности». Эта упрощенная схема вполне совпадает с упрощенной же схемой событий 19–21 августа – безнадежно устаревшие военно-полицейские структуры, подталкиваемые коммунистическими фундаменталистами, попытались «подморозить Россию», вернуться к положению, которое можно охарактеризовать как ложную стабильность.

Но сопоставление это оказывается убедительным только при заведомо упрощенных схемах. Сопоставимы здесь сюжетные модели, но не сами исторические механизмы событий. В разгроме восставших янычар в 1826 году решающую роль сыграли верные правительству строевые части и в первую очередь артиллерия. То есть конфликт разрешился внутри государственной структуры. Первичным же фактором, определившим крах мятежа 19 августа в Москве, было «мнение народное», не оказавшее ни малейшего влияния на исход событий в Стамбуле.

Неправомочные сопоставления – не просто игра ума. Они ложатся в основу ложных систем, формирующих массовое мировосприятие. Мы рискуем оказаться перед лицом новой мистификации.

Едва ли не самым популярным ныне становится сравнение мятежа Язова – Пуго – Крючкова с корниловским мятежом. «Предыдущую попытку военного путча в нашей стране совершил генерал Корнилов 74 года назад», – пишет в «Известиях» от 29 августа Отто Лацис. Либеральный коммунист странным образом забыл, что Октябрьская революция, последовавшая за корниловским выступлением, была именно вооруженным переворотом, совершенным силами нескольких тысяч солдат, матросов и красногвардейцев. Переворотом, предопределившим вооруженный разгон законно избранного Учредительного собрания, установление вооруженной диктатуры и смерть демократии.

Сопоставление с корниловским мятежом лежит на поверхности и подогревается формальным сходством – генералы во главе движения, явное попустительство главы государства (там Керенский, здесь Горбачев), самоубийство исполнителя – генерала Крымова, резкая активизация политических процессов после провала мятежа. Но по сути путч 19 августа и мятеж Корнилова – антиподы. Отсюда и диаметрально противоположные последствия провала путчей. Там – прыжок в железную диктатуру, здесь – быстрое движение в сторону демократии.

Смысл любого переворота определяется не его сюжетной схемой, а направлением исторического вектора. Характеристика переворота зависит прежде всего от того, куда устремлена сумма усилий его деятелей – в прошлое или будущее.

Победа Корнилова была нереальной – опыт Краснова и Крымова показал, что в армии нет сколько-нибудь значительных сил, готовых подавлять революционный Петроград. С фатальным однообразием отборные части, брошенные на столицу, таяли, не достигнув ее окраин. Но при этом совершенно очевидно, что вектор корниловского движения был направлен вперед – в будущее.

Здесь нет возможности анализировать сложные обстоятельства выступления генерала Корнилова, но можно сказать, что ни Корнилов, ни близкие к его позиции генералы (Алексеев, Деникин) не собирались реставрировать самодержавие. Тесные контакты людей из окружения Керенского с Корниловым и его окружением были вполне естественны. Конечным результатом гипотетической победы Корнилова могла стать конституционная монархия с перспективой буржуазно-демократического развития в кадетском варианте. Есть свидетельства, что руководство партии конституционных демократов участвовало в подготовке корниловского выступления. Член ЦК партии В. А. Оболенский писал в мемуарах:

«Милюков недвусмысленно давал понять, что в той фазе, в которую вступила революция, Временное правительство обречено, что спасти Россию от анархии может лишь военная диктатура. ‹…› Милюков представлял себе первую стадию этой диктатуры в виде двуумвирата Керенского и Корнилова. ‹…› От речи Милюкова у меня сложилось впечатление, что он уже вел тайные переговоры с Корниловым и обещал ему поддержку».

Милюков был убежденный сторонник парламентской демократии и непримиримый противник самодержавия. Таким образом, при внешнем сходстве, сходстве тактическом, стратегически цели путча 19 августа и корниловского движения – диаметрально противоположны. В одном случае это – погребение демократии и возвращение к военно-бюрократической модели, в другом – спасение демократии и реформирование этой модели.

Разумеется, при захвате Петрограда право-монархические силы могли на какое-то время выйти из-под контроля – но только на время. И теперь мы прекрасно понимаем, что этот невозможный в реальных условиях семнадцатого года путь был истинным путем России и что движение по нему прервалось на семь десятилетий.

Негативная же задача Корнилова формулировалась просто – не допустить дальнейшего скатывания влево, к анархии или захвату власти большевиками, то есть максимально антидемократической диктатуре. Не следует также забывать, что и Керенский, и русский генералитет ориентировались прежде всего на союзников – демократические государства Антанты, которым вовсе не нужно было восстановление в России скомпрометированного самодержавного режима.

Что же касается Октябрьского переворота, то именно он и является ясным аналогом путча 19 августа. Более того, 19 августа 1991 года была сделана попытка повторить – не по деталям, а по сути – путч 25 октября 1917 года. И потому поражение сегодняшнего путча оказалось столь катастрофично для системы, базировавшейся на победе Октябрьского восстания.

Вектор победоносного переворота 25 октября, в отличие от вектора провалившегося корниловского мятежа, равно как и от вектора неудавшегося восстания 14 декабря, был направлен в прошлое. И это, прежде всего, теснейшим образом связывает события 25 октября и 19 августа.

На первый взгляд, провалом мятежа верхушки КПСС, в которую входили и министр обороны, и председатель КГБ, и министр внутренних дел, завершился коммунистический семидесятичетырехлетний период истории нашей страны, но это – грубая ошибка.

Если трезво взглянуть на протяженные, а не нарубленные мелкими эпохами, процессы нашей истории, то станет ясно, что результаты переворота 25 октября были контрреформами по отношению к Великим реформам 1860-х годов. Великие реформы с отменой крепостного права, новыми принципами судопроизводства, военной реформой, экономическим, хотя и далеко не полным, раскрепощением, сильно травмировали государственную систему, запущенную Петром I. Они, в случае естественного развития, должны были привести к ее коренной трансформации. Система с биологическим упрямством старалась не допустить этого. Грубые усилия власти провоцировали яростное раздражение снизу, крайним проявлением которого был террор народовольцев, а затем эсеров, и революционное движение вообще. Крестьянские бунты и рабочие восстания 1905 года были полуосознанными попытками подтолкнуть процесс необходимых реформ. Февральская революция, стимулированная военным изнурением России, увенчала противостояние страны и системы.

Октябрьский переворот дал возможность, после переходного периода 1920-х годов, вернуться к петровским государственно-экономическим принципам. Вернулось крепостное право в колхозном варианте, экономически еще более жестокое, чем классический его вариант. Вернулась одновременно с этим милитаризация страны и абсолютная ориентация экономики на армию. Вернулось в удесятеренном виде влияние секретной полиции, существенно потесненной после Великих реформ и особенно после 1905 года. Вернулось всевластие бюрократии, усиленной мощным партократическим слоем. Вернулась рабская подчиненность печати, добившейся в предшествующее полустолетие значительной свободы.

Вернулась под иной идеологической маской военно-бюрократическая машина, для которой страна была сырьевой базой.

Государство снова стало целью, а народ – средством.

Мы должны понять, что 19 августа пыталась взять реванш не просто коммунистическая система, существовавшая последние десятилетия, но трехсотлетняя громада военно-бюрократической империи. Отсюда естественный союз имперских коммунистов и имперских шовинистов.

Отсюда попытка партократов и генералов выступить в качестве русских патриотов, верных державе и церкви.

Если помнить все вышесказанное и идти в глубь истории, то нас не удивит и сопоставление переворота 19 августа 1991 года с переворотом 25 февраля 1730 года.

Когда в январе 1730 года умер император Петр II, группа вельмож, реально возглавлявших государство и армию, пыталась провести конституционные реформы, ограничившие самодержавие и наметившие представительное правление. Параллельно с действиями вельмож Верховного тайного совета среднее дворянство тоже интенсивно разрабатывало проекты конституционных реформ. Чуть больше месяца Россия жила при ограниченном самодержавии. Представительное правление, вступление на путь европейских конституционных монархий казалось реальностью.

Эти пять недель были наполнены для российского дворянства небывалой политической активностью, выразившейся в составлении множества конституционных проектов, под которыми подписались сотни людей.

А затем, в результате заговора, составленного несколькими генералами и бюрократами, государственными и церковными, заговора, поддержанного гвардейским офицерством, конституционные реформы были пресечены в самом начале.

Историческое воздаяние последовало немедленно. Страна получила не столько массовый, сколько психологически травмирующий своей мелочностью и гнусной придирчивостью террор, национальное унижение, углубление социального неблагополучия, и – снова вступила на тот путь, который привел, в конце концов, к 25 октября и 19 августа.

Лидеры антиреформистского заговора 1730 года спасали военно-бюрократическую модель государства, уже доказавшую свою пагубность для России.

Лидеры заговора 1991 года спасали ту же, реанимированную большевиками модель.

Есть одна страшная закономерность – страну, идущую неорганичным, пагубным для себя путем, способно удержать на этом пути только насилие. Но в истории существует явление, которое можно назвать «инстинктом самосохранения больших общностей». Вопреки нелепым представлениям идеализаторов, русская история нового времени до 1917 года была менее кровава, но по-своему не менее мучительна и психологически дискомфортна как для народа, так и для образованного слоя. Россия полуинстинктивно, но постоянно защищалась, пытаясь свернуть с пути, ведущего к катастрофе. Беда наша в том, что мы недурно изучили и представили людям историю сопротивления образованного слоя – то, что мы и понимаем под историей освободительного движения, но оставили в полумраке неуклонное, упорное сопротивление основной массы народа – крестьянства, сопротивления, принимавшего самые разные формы: массовых побегов, отказа от уплата податей, ежегодных, во всех губерниях, убийств помещиков и приказчиков, разбойного движения, наконец, взрывов пугачевщины – вплоть до разгула ненависти и насилия в 1905 и 1917 годах.

Ленин и Сталин отнюдь не были безумцами. Чтобы вести страну по пути, пагубность которого она ощущала, нужен был безжалостный террор.

Ужас гипотетической победы путчистов 19 августа не в самой этой победе, а в неизбежных долгосрочных последствиях. Чтобы удержать страну на том же трехсотлетнем пути, что и пытались сделать лидеры путча, фатально необходим был новый террор.

Что же помешало людям, располагающим, казалось бы, абсолютной силовой властью в стране, во всяком случае в столице, навязать, как это не раз бывало, свою волю безоружному народу?

Мы еще плохо представляем себе реальную расстановку сил в армии 19–20 августа, но совершенно ясно, что невыполнение приказов мятежников командирами частей КГБ и десантных войск, равно как и нейтралитет бронетанковых дивизий, не говоря уже о переходе на сторону ВС РСФСР нескольких танков и бронетранспортеров, не столько были вызваны высоким демократическим сознанием военных, сколько явились реакцией на народное сопротивление, без которого это сознание могло и не реализоваться в поступки.

Два старших офицера группы «Альфа» в анонимном интервью программе «Вести» ясно сформулировали главную причину, по которой их подразделение, готовое выполнить любые самые жестокие приказы, отказалось штурмовать российский Белый дом. Эта причина – скопление перед резиденцией ВС РСФСР безоружных, но решившихся стоять насмерть людей, среди которых могли оказаться родственники, друзья, знакомые сотрудников спецподразделения. Это чисто человеческое соображение не остановило бы профессионалов, привыкших к беспрекословному выполнению приказов. Для того чтобы ведущие мотивации их поведения столь резко сместились, понадобился принципиально новый психологический контекст. Этот контекст возник как чрезвычайно высокая стадия длительного процесса – многовековой концентрации энергии сопротивления военно-бюрократическому мироустройству, всего лишь разновидностью которого является военно-коммунистическая модель.

Энергия действия, в том числе и энергия сопротивления ненавистному государству, была очень высока в годы Гражданской войны 1918–1921 годов. Но она была разнонаправленна. Контекст, общественный и политический, был разорван. Сегодня он куда более цельный и определенный.

Толстой считал, что историческое движение дает результаты лишь тогда, когда масса дифференциалов истории, миллионы индивидуальных воль оказываются единонаправленными. Нечто подобное произошло 19–21 августа. При этом совершенно справедливо говорят о бездействии в роковые дни большинства граждан России, Москвы, Ленинграда. Но ведь нигде не возникло и массового движения в поддержку путча. Это чрезвычайно симптоматично: дееспособная часть населения либо оказалась против путча, либо соблюла нейтралитет. Это и есть нормальная политическая жизнь. Даже во время Гражданской войны в вооруженной борьбе участвовало безусловное меньшинство населения. А если бы не насильственные мобилизации с той и другой стороны, то количество бойцов было бы еще в несколько раз меньше. Практическая борьба – удел авангарда общества. Те 120–150 тысяч ленинградцев, что вышли на улицы 20 августа – и есть общественный авангард Ленинграда – Петербурга.

«Известия» от 3 сентября сокрушенно констатировали:

«Дело свободы защищало лишь активное меньшинство, причем в основном состоящее из молодежи. По самым оптимистическим подсчетам, вокруг Белого дома сгруппировалось около ста тысяч человек, это более чем из восьми миллионов москвичей!»

Но, во-первых, больше половины москвичей – дети и старики. Во-вторых, если в Москве нашлось порядка ста тысяч человек, готовых рискнуть головой ради свободы, не сулящей в обозримом будущем особых материальных благ, значит, дело прочно.

Путч потерпел отнюдь не военное поражение. В ночь с 18 на 19 августа сила была на стороне путчистов. Они не прибегли к крайним мерам в Москве (Крым далеко, Горбачева рано или поздно они надеялись уговорить) именно из боязни крайнего же противодействия. Отсюда явная установка на видимость законности. Воля к действию мятежников растворилась и увязла в новом политико-психологическом контексте, как бронемашины с растерянными экипажами увязли в толпе возле баррикад. Отсюда непоследовательность и нерешительность действий таких привыкших к решительности учреждений, как КГБ, МВД…

Новым политико-психологическим контекстом, насыщенным энергией сопротивления, объясняется решимость другой стороны – защитников демократии.

Утром 21 августа перед Ленсоветом группа молодых людей – от 20 до 30 лет – обсуждала план борьбы с возможной атакой БТР и танков. Дело даже не в профессионализме этого обсуждения – все они служили в армии, водили БТРы, прекрасно знали их слабые стороны – дело в том, что стояло за этой спокойной, жесткой беседой. Их политическое мировосприятие энергично сформулировал тридцатилетний рабочий:

«Красные без крови не уйдут. В России полстраны обученных, знаем, куда патрон закладывать. Надо создавать народное ополчение, вооружаться. Красные без крови не уйдут».

За несколько месяцев до этого утра высокопоставленная дама из Ленинградского обкома, выступая на партсобрании одного из вузов, сказала:

«Если для защиты социализма понадобится гражданская война, мы на это пойдем».

Это было ложью. Противники партократии оказались готовы взять в руки оружие. Партократы – нет. И не потому, что на одной сторона сплошь трусы, а на другой – храбрецы.

В 1730 году сторонники конституционных реформ, среди которых были два фельдмаршала, Долгорукий и Голицын, формально контролировавшие оба гвардейских полка, не решились прибегнуть к силе. Сторонники же самодержавия, совершившие переворот 25 февраля, действовали с безоглядной решимостью. Вектор их усилий был направлен в прошлое, путь, на который они толкали Россию, был в перспективе катастрофичен, но политико-психологический контекст оказался органичен для них. И князь Михаил Михайлович Голицын, прославленный храбрец, герой Лесной, Полтавы, Гренгама, не решился ничего предпринять. Он дышал чужим воздухом.

Клубень, из которого растут две главные линии российских переворотов, – вооруженный переворот 1689 года, когда молодой Петр I и его энергичные соратники вырвали власть у правительницы Софьи и князя Василия Голицына, с его либеральными замашками и мечтами о представительном правлении. «Весь корень русской жизни сидит тут», – сказал о петровской эпохе Толстой. Отсюда пошла переворотная традиция, к коей принадлежат перевороты 1740 и 1741 годов, когда гвардейские гренадеры во главе с фельдмаршалом Минихом сбросили Бирона и отдали власть Брауншвейгскому семейству, а затем другие гренадеры сбросили Брауншвейгов и возвели на трон Елизавету. Сюда же относятся захват престола Екатериной II, убийство Павла I. В этой же традиции две отчаянные, но неудачные попытки: 14 декабря 1825 года и корниловский мятеж. При всей несомненной разнице эти два события роднит главная задача – не допустить кровавый демонтаж государства снизу. Все перечисленные деяния удачно или неудачно пытались реализовать одну из тенденций петровской эпохи – стремление к динамичному и целесообразному реформированию страны, другое дело, что плоды даже удавшихся переворотов погибали, столкнувшись с косностью и коварством военно-бюрократической системы, запрограммированной тем же Петром.

Вторая линия – перевороты 25 февраля 1730 года, 25 октября 1917 года и 19 августа 1991 года. То, что последний путч, идейный наследник двух победоносных переворотов, провалился, свидетельствует не о дилетантизме его организаторов, – пусть этой идеей тешат себя другие дилетанты, – но об исторической изжитости почвы, по которой могла бы, не пробуксовывая, пройти бронетехника.

Инстинкт самосохранения большой общности – народа – трансформировался в осознание исторической реальности и реализовался в решимости активного меньшинства, общественного авангарда. Все встало на свои места.

Эпохи не кончаются в одночасье. Границы их размыты, они захлестывают одна другую, поэтому рецидивы 19 августа возможны, хотя и маловероятны. Но это будут в любом случае конвульсии умирающей эпохи. Эпохи от дворцовых переворотов до путча 19 августа.

1991

Сталин – отец поражений

Известно, что Сталин, оправившись от шока, в первый же месяц войны взял на себя всю ответственность за просчеты и грамотно, как стратег, руководил сложной государственной машиной и Красной армией. Умело поправлял ошибки генералов, допускавших неоправданные потери живой силы в результате неграмотных действий.

Николай Шестаков. Возмездие (Севастополь, 2011)

Сталинский миф, которому был нанесен мощный удар докладом Хрущева на ХХ съезде и который был будто бы окончательно разрушен бесчисленными публикациями 1980–1990-х годов, оказался поразительно живуч.

Мы не будем сейчас вдаваться в социально-психологические причины этого уникального явления. Мы не будем касаться остро дискуссионных вопросов, поднятых в последние два десятилетия историками, вопросов, посвященных пакту Молотова – Риббентропа, соответственно роли Сталина в развязывании Второй мировой войны, основательной гипотезы об агрессивных намерениях Сталина в отношении Германии и Европы вообще.

Не будем рассматривать причины катастрофы первых недель войны, которые достаточно исследованы и ясны.

Мы рассмотрим один только аспект общей проблемы, суть которой тяжелые и неоправданные потери Красной армии 1941–1942 года, потери, которых могло не быть…

В исследовании «Память строгого режима» историк Н. Е. Копосов, анализируя процесс регенерации сталинского мифа при Брежневе, пишет:

«Главным способом частичной реабилитации Сталина стал акцент на его позитивной роли в войне»[116].

Эта составляющая сталинского мифа оказалась главной и наиболее убедительной для значительной части нашего общества. Огромную роль здесь сыграли кино и телевидение. Спокойный и мудрый полководец с трубкой в руке давал указания маршалам и генералам, обеспечивая неизменный успех Красной армии.

Между тем в реальности дело обстояло совершенно иначе.

Не будучи специалистом по истории Великой Отечественной войны, обладая военным образованием командира стрелкового отделения (полковая школа отдельного стрелкового полка в/ч 01106), я не собираюсь теоретизировать на заявленную тему и самостоятельно выявлять истинную роль Сталина. За меня это сделали участники войны, в первую очередь два маршала – Жуков и Василевский, постоянно находившиеся в непосредственном контакте с Верховным Главнокомандующим и имевшие возможность и право оценить его стратегические решения.

Оба они писали свои воспоминания в условиях жесткой цензуры и тем не менее сумели сказать очень многое.

Но прежде чем вести речь собственно о войне, необходимо вспомнить о событиях предвоенных.

В последние годы стало дурной привычкой забывать о тотальном истреблении Сталиным профессиональных кадров командования Красной армии. Более того, появились рассуждения о том, что таким образом Сталин избавился от «героев Гражданской войны» с их безнадежно устарелыми взглядами и отсталостью от мирового военного уровня.

Не говоря уже о безнравственности самой постановки вопроса – оправдывать палаческие методы достижения любых целей это несомненная подлость, – точка зрения не выдерживает проверки реальностью.

Во-первых, строительством новой Красной армии занимались такие крупные военные теоретики, как А. А. Свечин, в прошлом генерал-майор царской армии, и В. К. Триандафиллов, штабс-капитан царской армии, служивший во время Первой мировой войны под командованием Свечина.

Свечин был расстрелян в 1938 году, а Триандафиллов избежал этой участи, погибнув в авиакатастрофе.

Во-вторых, по утверждению вполне авторитетных свидетелей – Жукова и Василевского, полководцы времен Гражданской войны в 1920–1930 годы являлись носителями самых передовых идей в военном деле.

Вспоминая о периоде своего обучения на курсах по усовершенствованию высшего начальствующего состава в 1929 году, Жуков писал:

«К тому же времени относится начало публикации работ одного из самых талантливых наших военных теоретиков – М. Н. Тухачевского. Ему принадлежит много прозорливых мыслей о характере будущей войны. М. Н. Тухачевский глубоко разработал новые положения теории, тактики, стратегии оперативного искусства. ‹…› Много ценного и по-настоящему интересного для каждого профессионального военного содержалось в работах С. С. Каменева, А. И. Корка, И. П. Уборевича, И. Э. Якира и других наших крупных военачальников и теоретиков»[117].

Все они были расстреляны. За исключением Каменева, который успел умереть в 1936 году, но посмертно был обвинен в причастности к «военно-фашистскому заговору».

Собственно из тех, кто мог во время войны занимать ключевые посты, избежал гибели только маршал Б. М. Шапошников, полковник царской армии, выпускник Академии Генерального штаба 1910 года. Он оказался в критический момент единственным серьезно подготовленным военачальником. Но у него был один фатальный недостаток, о котором пойдет речь и который существенно мешал ему выполнять свою функцию начальника Генерального штаба.

Маршал А. М. Василевский, возглавлявший в последний период войны Генеральный штаб, человек недюжинного ума и военных дарований, писал в воспоминаниях:

«Новое оружие и боевая техника потребовали пересмотра некоторых положений военного искусства. Инициаторами в этом большом деле среди высшего начсостава РККА выступили крупные военные мыслители М. Н. Тухачевский (“Вопросы современной стратегии”, 1926 год), А. А. Свечин (“Стратегия”, 1927 год), А. К. Коленковский (“О наступательной операции армии, входящей в состав фронта”, 1929 год) и ряд других видных специалистов»[118].

Тухачевский, Свечин и «другие видные специалисты» были, как известно, расстреляны, а Коленковского в 1924 году убрали со всех руководящих постов, что, очевидно, его и спасло. Он умер в 1942 году.

Особенным уважением и Жукова, и Василевского пользовался Уборевич.

Василевский писал:

«И. П. Уборевич командовал войсками МВО более года, а затем был переведен на другую должность. Правда, мне и позднее приходилось не раз служить под непосредственным руководством этого незабываемого полководца-учителя, крупнейшего специалиста»[119].

В 1992 году вышла книга «Фашистский меч ковался в СССР», где на прочной документальной основе рассказывается о тесном военном сотрудничестве немецких и советских специалистов. СССР предоставил связанной Версальскими условиями Германии возможность обучать своих офицеров на его территории, что предполагало и плотный обмен профессиональным опытом.

«Активно велось обучение и немецких офицеров в СССР. В 1931 году в Москве проходили дополнительную подготовку будущие военачальники периода Второй мировой войны: Модель, Горн, Крузе, Файге, Браухич, Кейтель, Манштейн, Кречмер и другие»[120].

В одной из танковых школ, созданных немцами в СССР, совершенствовал свое мастерство будущий генерал-полковник Гудериан, хорошо знакомый всем, кто интересовался историей Великой Отечественной войны.

Благодаря этому тесному сотрудничеству выигрывали не только немцы. Командный состав РККА получал доступ к последним техническим достижениям Европы и к новейшим тактико-стратегическим идеям, в развитии которых Тухачевский, Уборевич и их соратники принимали самое деятельное участие[121].

В 1941 году против Красной армии успешно воевали немецкие генералы, хорошо знакомые с идеями Тухачевского, Уборевича, Свечина…

Уничтожив фактически всю плеяду блестящих военачальников, чьи знания и опыт соответствовали уровню современной мировой военной науки, Сталин предопределил катастрофические поражения первого года войны, ибо главной причиной поражений было слабое управление войсками.

Елена Ржевская, автор известных воспоминаний о войне, в одной из своих книг зафиксировала разговор с уже опальным Жуковым:

«Говорит все так же мерно:

– Конечно, он уничтожил… Всю головку армии уничтожил… Мы вступили в войну без головки армии. Никого не было. Этого ему, конечно, нельзя простить».

И дальше:

«Гигант военной мысли, – назвал он М. Н. Тухачевского в своей книге, – звезда первой величины в плеяде военных нашей Родины»[122].

Жуков, назначенный перед войной начальником Генерального штаба, понимал свою недостаточную подготовленность. Унтер-офицер царской армии, без академического военного образования (Высшая кавалерийская школа и курсы высшего начальствующего состава вряд ли могут считаться достаточной подготовкой для начальника Генерального штаба). В воспоминаниях он неоднократно пишет, что ему приходилось приобретать необходимый опыт уже в ходе боев, учась на собственных ошибках. Чего они стоили – понятно.

Талантливый самородок, он выдвинулся на первые роли после того, как были уничтожены его учителя… Но Жуков был, повторим, талантлив и стремительно приобретал военный профессионализм (не будем здесь касаться особенностей его полководческого стиля).

Гораздо характернее судьба человека, который, как мы увидим, оказался в центре событий, стержневых для нашего сюжета.

Начальник и комиссар Казанского военного училища Михаил Петрович Кирпонос, по собственному свидетельству, активно участвовал в разоблачении врагов народа в 1937–1938 годах. В результате в 1939 году он стал командиром дивизии, в 1940 году командиром стрелкового корпуса, с июня того же года командующим войсками Ленинградского военного округа (отличился в Финской войне), с января 1941 года, получив звание генерал-лейтенанта, возглавил крупнейший Киевский военный округ.

Генерал Кирпонос окончил три класса земской школы и школу военных фельдшеров. В этом качестве он участвовал в Первой мировой войне.

Карьера его в Красной армии была своеобразна. Он занимался по преимуществу хозяйственной и политической работой. С 1929 года – на штабной работе.

На крупных должностях он оказался после гибели армейской элиты.

Он занял тот пост, который занимал расстрелянный И. Э. Якир, учившийся в Базельском университете и Харьковском технологическом институте, во время Гражданской войны командовавший дивизиями и группами войск, чье имя с уважением называли Жуков и Василевский.

От биографии командующего Киевским военным округом, после начала войны преобразованного в Юго-Западный фронт, перейдем непосредственно к главной теме этого сочинения.

В беседе с Еленой Ржевской Жуков сказал:

«В начале войны у Сталина не было достаточно знаний, только опыт гражданской войны. Но он подучился после Сталинграда»[123].

Опыт Гражданской войны у Сталина был опытом политического, а отнюдь не военного руководства. Ученость же Сталина после Сталинграда заключалась в том, что он стал гораздо меньше вмешиваться в действия Генерального штаба. Обучение Сталина было куплено такой дорогой ценой, что заставило, очевидно, задуматься даже его самого.

В другом месте Жуков утверждал:

«…его (Сталина. – Я. Г.) профессиональные знания были недостаточны не только в начале войны, но и до самого ее конца».

Одной из причин тяжелейших потерь нашей армии в первые месяцы войны было именно дилетантское вмешательство Сталина в руководство операциями стратегического масштаба.

Не претендуя на охват всей этой трагической проблемы, приведем наиболее выразительные примеры подобных ситуаций.

Пожалуй, первой и самой крупной трагедией такого рода была катастрофа под Киевом в августе – сентябре 1941 года.

В фундаментальном исследовании «На Киевском направлении. По опыту ведения боевых действий войсками 5-й армии Юго-Западного фронта в июне – сентябре 1941 г.» его автор генерал-майор А. В. Владимирский, бывший в тот период замначальника оперативного управления штаба 5-й армии и полностью владеющий не только всем комплексом архивных материалов, но и опирающийся на личные воспоминания, объясняет причины возникшего кризиса.

«Несмотря на захват немецко-фашистскими войсками большой территории Советского Союза, намеченное планом “Барбаросса” уничтожение основных сил Красной Армии в западных районах Белоруссии и Украины не было осуществлено. В связи с расширением общего фронта оперативная плотность наступающих войск противника значительно снизилась, и для одновременного продвижения его ударных группировок на всех стратегических направлениях не хватало сил.

На флангах группы армий “Центр”, нацеленной на Москву, оставались угрожающие ей крупные силы советских войск.

В целом обстановка к концу июля – началу августа 1941 г. требовала от верховных главнокомандований обеих воюющих сторон новых стратегических решений.

Гитлеровское руководство с конца июля все более склонялось к мнению, что дальнейшее наступление группы армий “Центр” на главном московском направлении не принесет успеха, если не будет ликвидирована угроза со стороны фланговых группировок советских войск, особенно на юге – из района Рославль, Коростень, Киев, где было установлено наличие нескольких советских армий (3, 21, 13-й Западного фронта и 5-й, 37-й – Юго-Западного фронта), наиболее активная из которых – 5-я армия непрерывно предпринимала атаки из района Коростеня во фланг группы армий “Юг”, угрожая ее тыловым коммуникациям.

В связи с создавшейся обстановкой Гитлер решил перенести основные усилия с центрального, московского на ленинградское и харьковское направления ‹…›. Основная его идея в части, касающейся нанесения удара значительными силами группы армий “Центр” на юг – в тыл Юго-Западного фронта, принимала все более конкретные формы и в конечном счете была претворена в жизнь»[124].

Речь идет о судьбе мощной группировки известного нам генерала Кирпоноса, насчитывавшей около миллиона солдат, укомплектованной многочисленной техникой и опирающейся на прекрасно оснащенные УРы – укрепленные районы.

Для того чтобы снять опасность окружения войск Юго-Западного фронта, по решению Ставки, то есть Сталина, был образован новый, Брянский фронт, командующим стал генерал Еременко.

Василевский в воспоминаниях приводит чрезвычайно характерную сцену.

«Выслушав Сталина, вновь назначенный командующий Брянским фронтом очень уверенно заявил, что “в ближайшие же дни, безусловно”, разгромит Гудериана. Эта твердость импонировала Верховному.

– Вот тот человек, который нам нужен в этих сложных условиях, – бросил он вслед выходившему из его кабинета Еременко»[125].

Гудериана Еременко не разбил. Брянский фронт своей задачи не выполнил. Еременко был ранен и вывезен в Москву.

Положение Юго-Западного фронта стремительно ухудшалось. Перспектива окружения становилась все более реальной. На предложения главкома направления Буденного и генерала Кирпоноса начальник Генерального штаба маршал Шапошников ответил:

«Ставка считает, что нужно держаться на тех позициях, которые занимают части, так как этого требуют наши уставы»[126].

Надо иметь в виду, что директивы Шапошникова неизменно были на самом деле директивами Сталина.

Как вспоминал Василевский, бывший в это время заместителем Шапошникова:

«…Шапошников и я под диктовку Сталина записали следующую директиву в адрес главкома Юго-Западного направления Буденного…»[127].

Здесь уместно объяснить, каким образом на посту начальника Генерального штаба вместо Жукова оказался Шапошников.

29 июля 1941 года Жуков предложил Сталину свой анализ ситуации. Главным предметом его беспокойства было положение группировки Кирпоноса, то есть Юго-Западного фронта. И он выдвинул радикальные предложения.

«– Юго-Западный фронт уже сейчас необходимо целиком отвести за Днепр. За стыком Центрального и Юго-Западного фронтов сосредоточить резервы не менее пяти усиленных дивизий. Они будут нашим кулаком и действовать по обстановке.

– А как же Киев? – в упор смотря на меня, спросил И. В. Сталин.

Я понимал, что означали два слова “сдать Киев” для всех советских людей и, конечно, для И. В. Сталина, но я не мог поддаваться чувствам, а как начальник Генерального Штаба обязан был предложить единственно возможное и правильное, по мнению Генштаба и на мой взгляд, стратегическое решение в сложившейся обстановке.

– Киев придется оставить, – твердо сказал я.

Наступило тяжелое молчание… Я продолжал доклад, стараясь быть спокойнее.

– На западном направлении нужно немедля организовать контрудар с целью ликвидации ельнинского выступа фронта противника. Ельнинский плацдарм гитлеровцы могут позднее использовать для наступления на Москву.

– Какие там еще контрудары, что за чепуха? – вспылил И. В. Сталин и вдруг на высоких тонах бросил:

– Как вы могли додуматься сдать врагу Киев?

Я не мог сдержаться и ответил:

– Если вы считаете, что я, как начальник Генерального Штаба, способен только чепуху молоть, тогда мне здесь делать нечего. Я прошу освободить меня от обязанностей начальника Генерального Штаба и послать на фронт…

Опять наступила тягостная пауза.

– Вы не горячитесь, – заметил И. В. Сталин, – а впрочем… Если вы так ставите вопрос, мы сможем без вас обойтись…»[128]

Смысловую составляющую разговора подтверждает и Василевский, и весь дальнейший ход событий.

Начальником Генштаба стал Шапошников, который ни в чем не осмеливался возражать Сталину. И, повторим, все решающие директивы, направляемые в войска за подписью Шапошникова, были директивами Сталина.

Самоуверенная утопичность большевистского мышления была свойственна Сталину в высшей степени.

2 сентября, когда было уже ясно, что положение Юго-Западного фронта становится катастрофическим, Сталин направил Еременко очередные указания:

«Гудериан и вся его группа должна быть разбита вдребезги. Пока это не сделано, все ваши заверения об успехах не имеют никакой цены. Ждем ваших сообщений о разгроме группы Гудериана»[129].

Подобных сообщений не последовало. Последовало другое.

«Вечером 7 сентября военный совет Юго-Западного фронта сообщил главкому Юго-Западного направления и Генеральному штабу, что обстановка на фронте еще более осложнилась. Противник сосредоточил превосходящие силы, развивает успех на конотопском, черниговском, остерском и кременчугском направлениях. Ясно обозначилась угроза окружения основной группировки 5-й армии ‹…›. Резервов у фронта больше не оставалось ‹…›. Обсудив столь тревожное донесение, мы с Шапошниковым пошли к Верховному Главнокомандующему с твердым намерением убедить его в необходимости немедленно отвести все войска Юго-Западного фронта за Днепр и далее на восток и оставить Киев. Мы считали, что подобное решение в тот момент уже довольно запоздало и дальнейший отказ от него грозил неминуемой катастрофой для войск Юго-Западного фронта в целом.

Разговор был трудный и серьезный. Сталин упрекал нас в том, что мы, как и Буденный, пошли по линии наименьшего сопротивления: вместо того, чтобы бить врага, стремимся уйти от него… Итак, все осталось, как решила Ставка ‹…›. При одном упоминании о жестокой необходимости оставить Киев Сталин выходил из себя и на мгновение терял самообладание, нам же, видимо, не хватало твердости, чтобы выдержать вспышки неудержимого гнева»[130].

Дело было не в твердости. Мы знаем, к чему привела твердость Жукова. Сталин был уверен в своей правоте.

11 сентября Сталин сказал по телефону – связь еще работала – Кирпоносу:

«Киева не оставлять и мостов не взрывать без разрешения Ставки».

13 сентября начальник штаба Юго-Западного фронта генерал-майор В. И. Тупиков сообщал в Генеральный штаб Шапошникову:

«Начало понятной Вам катастрофы дело пары дней».

Василевский пишет:

«Ознакомившись с этим донесением, Верховный Главнокомандующий спросил Шапошникова, что он намерен отвечать Тупикову. И тут же, не дождавшись ответа, сам продиктовал следующий ответ командующему Юго-Западным фронтом ‹…›: “Генерал-майор Тупиков номером 15614 представил в Генштаб паническое донесение. Обстановка, наоборот, требует сохранения исключительного хладнокровия и выдержки командиров всех степеней. Необходимо, не поддаваясь панике, принять все меры к тому, чтобы удержать занимаемое положение и особенно прочно удерживать фланги. Надо заставить Кузнецова и Потапова прекратить отход. Надо внушить всему составу фронта необходимость упорно драться, не оглядываясь назад. Необходимо неуклонно выполнять указания т. Сталина».

Абсолютно не представляя себе реального положения гибнущих дивизий, Сталин выносил им смертный приговор…

Разрешение оставить Киев последовало 17 сентября, когда войска Юго-Западного фронта были плотно окружены и обречены.

При попытке прорыва погиб генерал Кирпонос и почти весь командный состав фронта.

Возможно, что некоторую роль в трагедии сотен тысяч солдат Юго-Западного фронта сыграла личность командующего – генерала Кирпоноса и его профессиональная подготовка.

Замполит 8-го мехкорпуса Н. К. Попель, зарекомендовавший себя как способный танковый командир, писал:

«Безупречно смелый и решительный человек, он еще не созрел для такого поста».

Если бы один Кирпонос…

Рокоссовский, чей мехкорпус действовал тогда в сфере ответственности Юго-Западного фронта, наблюдавший Кирпоноса в критические дни, вспоминал:

«Меня крайне удивила его резко бросающаяся в глаза растерянность. ‹…› Создавалось впечатление, что он или не знает обстановки, или не хочет ее знать. В эти минуты я окончательно пришел к выводу, что не по плечу этому человеку столь объемные и ответственные обязанности, и горе войскам, ему вверенным».

Напомним, что сталинский выдвиженец Кирпонос, с его полным отсутствием военного образования, занял место многоопытного Якира, в частности активно усваивавшего опыт немецких генералов в период советско-германского сотрудничества.

Но надо сказать в оправдание Кирпоноса, что он был подавлен, а воля его парализована свирепым нажимом Сталина, который требовал от него «перестать искать пути отступления». В сложившейся по вине Сталина ситуации и более подготовленный и способный военачальник мог в лучшем случае нанести больший урон противнику, но предотвратить катастрофу не мог бы никто.

В исследовании И. В. Мощанского, основанном главным образом на материалах Центрального архива Министерства обороны РФ, день за днем, час за часом прослеживается трагедия войск Юго-Западного фронта. Подробнейшим образом представленные переговоры между командованием фронта и Ставкой, то есть Сталиным, нельзя читать без горечи и ярости, а приводимые И. В. Мощанским документы последних дней существования фронта – без кома в горле.

«…Ход событий 26-й армии можно представить себе из следующих телеграмм.

21 сентября, 17 ч. 12 мин.: “Армия находится в окружении. С армией окружены все тылы ЮЗФ, неуправляемые, в панике бегущие, забивая все пути внесением в войска хаоса.

Все попытки пробиться на восток успеха не имели. Делаем последнее усилие пробиться на фронте Оржица… Если до утра 29.09 с. г. не будет оказана реальная помощь вспомогательными войсками, возможна катастрофа.

Штарм 26 – Оржица.

Костенко, Колесников, Варенников” ‹…›.

В безуспешных попытках форсировать реку дивизии израсходовали почти все боеприпасы. Генерал Костенко, не имея связи со штабом фронта, сумел связаться со Ставкой и послал маршалу Шапошникову радиограмму: “Продолжаю вести бои в окружении на реке Оржица. Все попытки форсировать реку отбиты. Боеприпасов нет. Помогите авиацией”.

22 сентября, 3 ч. 47 мин.: “Связь (с штабом фронта. – Я. Г.) потеряна двое суток. 159 сд (стрелковая дивизия. – Я. Г.) ведет бои в окружении в Кандыбовка, 196 сд и 164 сд отрезаны и ведут бои в районе Денисовка. Остальные части окружены Оржица. Попытки прорваться оказались безуспешными. В Оржица накопилось большое количество раненых, посадка санитарных самолетов невозможна в связи с малым кольцом окружения.

22.9. делаю последнюю попытку выхода из окружения на восток. Прошу ориентировать в обстановке и можно ли ожидать реальной помощи. ‹…›”.

Но это была еще не последняя попытка генерала Костенко. 23 сентября в 09.21 он доносил в Генштаб:

“Положение исключительно тяжелое. С наступлением темноты попытаюсь с остатками прорваться в направлении Оржица, Исковцы, Пески. Громадные обозы фронта и раненых вынуждены оставить в Оржица, вывести которых не удалось”»[131].

Генерал Костенко в конце концов с небольшой группой своих солдат пробился из окружения.

Выйдя живым из киевской катастрофы, происшедшей по вине Сталина, он погиб в харьковской катастрофе, о которой пойдет речь.

Немецкий исследователь Г.-А. Якобсен лаконично констатировал:

«21.8–27.8. Битва под Киевом (свыше 600 000 пленных)»[132].

600 000 только пленных…

История киевской катастрофы проходит через все работы, посвященные Великой Отечественной войне, как один из ключевых ее моментов, чреватый самыми тяжкими последствиями.

«В гигантском “киевском мешке” в немецкий плен попало, по сводкам командования вермахта, более шестисот тысяч человек. ‹…›. Не останавливаясь на достигнутом, танковая группа Клейста снова развернулась, на этот раз на 180 градусов, и практически без оперативной паузы, 24 сентября начала наступление на юг, к Азовскому морю. Продвинувшись за 15 дней на 450 км, немцы окружили и взяли в плен в районе Мелитополя еще 100 тысяч человек, затем, развернувшись на 90 градусов, прошли еще 300 км на восток и к 21 ноября заняли Таганрог и Ростов-на-Дону»[133].

Стратегический результат киевской катастрофы, вызванной исключительно дилетантским упрямством и самоуверенностью Сталина, кратко, но внятно очертил Василевский:

«Серьезная неудача, постигшая нас на этом участке боевых действий, резко ухудшила обстановку на южном крыле советско-германского фронта. Создалась реальная угроза Харьковскому промышленному району и Донбассу. Немецко-фашистское командование получило возможность вновь усилить группу армий “Центр” и возобновить наступление на Москву»[134].

Беда в том, что наше общество, значительная часть которого считает Сталина творцом победы, поразительно мало осведомлено о том, что касается реальных фактов Великой войны.

Когда во время телевизионной дискуссии, посвященной роли Сталина в нашей истории, я упомянул о киевской катастрофе и ее последствиях, мой оппонент С. Е. Кургинян, являющийся универсальным специалистом по всем вопросам, с возмущением воскликнул: «При чем здесь Москва?»

Я не рассчитываю, что господин Кургинян прочитает мое сочинение, но, быть может, оно попадется на глаза кому-то из тех, кто смотрел и слушал нашу дискуссию и поймет – при чем здесь Москва.

Связь наступления на Москву с киевской катастрофой отмечается даже в общих и популярных исторических работах:

«Теперь немецкая группировка “Юг” после овладения Киевом начала наступление на харьковском, донбасском и крымском направлениях. Восточнее Киева немцы начали наступление на Брянск, имея своей целью захват Москвы»[135].

В доступных мне источниках нет сведений о «санитарных потерях» Юго-Западного фронта. Но, зная количество пленных, можно себе представить и масштаб потерь в ожесточенных боях сентября 1941 года.

Можно с достаточным основанием предположить, что своевременный отвод мощной группы армий Юго-Западного фронта на заранее подготовленные позиции, как это предлагали военные профессионалы Генерального штаба, существенно изменил бы дальнейший ход событий.

Противник вынужден был бы вести кровопролитные бои и нести тяжелые потери. Немецкая группировка была бы существенно ослаблена, а советская сторона получила бы остро необходимый выигрыш во времени.

Короче говоря, спасибо товарищу Сталину…

Если уважаемый читатель думает, что этот урок, стоивший Красной армии многих сотен тысяч пленных, убитых и раненых, пошел впрок Верховному Главнокомандующему, то он ошибается.

Сталин постоянно и резко вмешивался в планирование боевых операций.

Так, в ноябре, в канун битвы под Москвой, он потребовал от Жукова нанесения упреждающих ударов по готовым к наступлению немецким войскам. Никакие профессиональные объяснения Жукова, что при растянутости линии обороны и недостаточности резервов попытка контрударов крайне опасна, Сталина не убедили.

«Вопрос о контрударах считайте решенным»[136].

Попытка контрударов привела только к серьезным потерям, никак не воздействовав на стратегическую ситуацию.

После успешного новогоднего наступления под Москвой Сталин, вопреки мнению Генерального штаба, разработал собственный план тотального наступления на противника.

Жуков вспоминает:

«– Наша задача состоит в том, – рассуждал он, прохаживаясь по своему обыкновению вдоль кабинета, – чтобы не давать немцам этой передышки, гнать их на запад без остановки, заставить их израсходовать свои резервы до весны…

На словах “до весны” он сделал акцент, немного задержался и затем разъяснил:

– Когда у нас будут новые резервы, а у немцев не будет больше резервов…»[137].

И опять-таки Верховный Главнокомандующий не обратил внимания на возражения профессионалов.

«Выйдя из кабинета, Б. М. Шапошников сказал:

– Вы зря спорили: этот вопрос был заранее решен Верховным.

– Тогда зачем же спрашивали наше мнение?

– Не знаю, не знаю, голубчик! – ответил Борис Михайлович, тяжело вздохнув ‹…›.

План был большой, к сожалению, на ряде направлений, в том числе и на главном, западном, он не был обеспечен достаточными силами и средствами. Это обстоятельство было, конечно, хорошо известно Верховному. Однако он верил, что при имеющихся у фронтов возможностях нам удастся сокрушить оборону немецко-фашистских войск, если строго руководствоваться принципом массирования сил в ударные группировки и умело проводить артиллерийское наступление. ‹…› Однако позволю себе еще раз сказать, что зимой 1942 года мы не имели реальных сил и средств, чтобы воплотить в жизнь все эти правильные, с общей точки зрения, идеи о широком наступлении ‹…›. Переутомленным и ослабленным войскам становилось все труднее преодолевать сопротивление врага. Наши неоднократные доклады и предложения о необходимости остановиться и закрепиться на достигнутых рубежах отклонялись Ставкой. Наоборот, директивой от 20 марта 1942 года Верховный вновь потребовал энергично продолжать выполнение ранее поставленной задачи»[138].

Результатом этого авантюрного решения были крупные потери советских войск, что сказалось тяжелым летом 1942 года…

По мнению Генштаба – Шапошникова, Жукова, Василевского, – зиму 1942 года после успеха под Москвой следовало посвятить активной обороне, изматывая противника и накапливая резервы для летних операций. По настоянию Сталина все произошло наоборот. Измотанными оказались советские войска, а резервы растрачены в бесплодных попытках наступления на широком фронте.

Опираясь на мемуары Жукова и Василевского, можно приводить множество примеров пренебрежительного отношения Сталина к мнению профессионалов.

В мае 1942 года повторилась трагическая киевская ситуация, но уже под Харьковом.

Из воспоминаний Жукова и Василевского, подкрепленных свидетельствами маршала Баграмяна, который был тогда начальником штаба Юго-Западного фронта, вырисовывается следующая картина.

Главнокомандующий войсками Юго-Западного направления маршал Тимошенко и член Военного совета Хрущев предложили Ставке план отсечения от основных сил противника группы армий «Юг» с последующим ее уничтожением. Основной составляющей плана было наступление на Харьков.

Не будем вдаваться в подробности операции и особенности плацдарма, с которого было начато решительное наступление. Все это важно, но для нас важнее другое.

Василевский вспоминал:

«Б. М. Шапошников, учитывая рискованность наступления из оперативного мешка, каковым являлся барвенковский выступ для войск Юго-Западного фронта, предназначавшихся для этой операции, внес предложение воздержаться от ее проведения. Однако командование направления продолжало настаивать на своем предложении и заверило Сталина в полном успехе операции. Он дал разрешение на ее проведение и приказал Генштабу считать операцию внутренним делом направления и ни в какие вопросы по ней не вмешиваться»[139].

Как в свое время лихие заявления Еременко, Сталину импонировали любые предложения о наступлении. Он отметал сомнения Шапошникова.

«– Не сидеть же нам в обороне сложа руки и ждать, пока немцы нанесут удар первыми! Надо самим нанести ряд упреждающих ударов на широком фронте и прощупать готовность противника. Жуков предлагает развернуть наступление на западном направлении, а на остальных фронтах обороняться. Я думаю, что это полумера»[140].

«Во время одной из встреч с военными историками Г. К. Жуков рассказал о том, насколько примитивно мыслил Сталин как полководец. “Сталин требовал от нас наступать! Он говорил: «Если у нас сегодня нет результата, завтра будет, тем более вы будете сковывать противника, а в это время результат будет на других участках». Конечно, это рассуждения младенческие! Жертв было много, расход материальных средств большой, а общего стратегического результата никакого”»[141].

Выходец из Первой конной Тимошенко и поддерживающий его Ворошилов были Сталину ближе Шапошникова и Жукова.

Харьковская операция началась успешно.

«И это, – вспоминает Василевский, – дало Верховному Главнокомандующему повод бросить Генштабу резкий упрек в том, что по нашему настоянию он чуть было не отменил столь удачно развивающуюся операцию. Но уже 17 мая (через пять дней после начала операции. – Я. Г.) ударная группировка противника в составе 11 дивизий армейской группы генерал-полковника Клейста перешла в контрнаступление ‹…› и, прорвав фронт обороны 9-й армии, начала серьезно угрожать 57-й армии Южного фронта, а затем и ударной группировке Юго-Западного фронта».

Повторилась стандартная история – Генштаб требовал прекращения операции в связи с опасностью окружения наступающих войск, а Сталин настаивал на его продолжении.

Результатом было окружение армий Юго-Западного фронта и потери, исчисляющиеся сотнями тысяч советских солдат.

После катастрофы под Харьковом немецкой армии был открыт путь на Кавказ – бакинская нефть! – и к Волге.

К счастью, разработка сталинградской операции прошла без прямого вмешательства Верховного Главнокомандующего.

На последнем этапе войны Сталин снова стал вмешиваться в планирования стратегических операций, и это снова привело к массовым жертвам, которых можно было избежать.

Приведенных примеров, на мой взгляд, достаточно, чтобы понять реальную роль Сталина. Без его дилетантского вмешательства характер первого года войны мог носить не столь трагический для нашей страны характер.

Но пагубная роль Сталина заключалась не только в прямом вмешательстве в ход военных действий.

Стиль его общего руководства, основанный на подавлении воли окружающих и тотальном страхе перед репрессиями, которые могли в любой момент обрушиться на каждого, создал и соответствующую атмосферу в армии.

Н. Зенькович, автор книги «Маршалы и генсеки» – о взаимоотношениях партийной и военной элит, – анализируя протоколы допросов несчастного генерала Павлова, командовавшего в момент начала войны Западным Особым военным округом, переименованным в Западный фронт, и расстрелянного вместе со своим штабом 22 июля 1941 года, резонно писал:

«Командиры всех уровней, начиная от него, командующего фронтом, и кончая безусым мальчишкой-взводным, у которого под началом десяток бойцов (здесь автор ошибается – во взводе состоит не менее трех десятков бойцов. – Я. Г.), боялись принимать самостоятельные решения, действовать нешаблонно, идти на оправданный риск. Эти издержки следовали из неэффективной системы общего руководства вооруженными силами, которая сдерживала инициативу командного состава, вынуждала их терять время и в итоге значительно уступать противнику в принятии решений. После войны об этом слабом звене адмирал Н. Г. Кузнецов выскажется так: “Сталин сам, не перепоручая никому, занимался Наркоминделом и НКВД. Лично руководил он и наркоматом обороны. ‹…› Нарком обороны не был Верховным Главнокомандующим, нарком Военно-Морского флота не являлся главнокомандующим флотами. Сталин решал, остальным предоставлялось действовать в соответствии с этим… Люди, приученные не действовать самостоятельно, а лишь ждать распоряжений и указаний свыше, чтобы, не задумываясь, выполнять их, принесут мало пользы, если наступит суровый час. Боязнь наказания и безответственность нередко живут рядом друг с другом. Работа военного аппарата в этом случае идет не планомерно, а словно бы спазматически, рывками. Выполнили одно распоряжение – и ждут следующего. А если оно не поступит вовремя?“

Подмеченный наркомом ВМФ Н. Г. Кузнецовым недостаток пронизывал весь военный организм – от наркомата обороны до взвода и отделения. Попытки преодолеть сложившуюся практику жестоко пресекались, что видно на судьбе самого адмирала, который, действуя вопреки шаблону, понес наименьшие потери в первые дни войны. Боязнь инициативы и ответственности, словно дамоклов меч, постоянно висела над головами командиров высшего и среднего звена»[142].

Страх перед гневом Сталина заставлял даже опытных и решительных военачальников выбирать отнюдь не самые целесообразные решения, a выполнять те, что были продиктованы Ставкой.

Владимир Карпов в очень достойной книге «Полководец» – о генерале Иване Ефимовиче Петрове, герое обороны Севастополя и Одессы, защиты Кавказа, рассказывает чрезвычайно характерный и прискорбный эпизод.

Командующий 4-м Украинским фронтом Петров, ведя бои в Карпатах, получил приказ Ставки о наступлении.

«И вот пришло 10 марта, день, назначенный для наступления. Утром дул сильный ветер, небо было затянуто низкой облачностью, начался снегопад. Видимость упала до минимума. Вести прицельный огонь артиллерией было невозможно. Принять участие в обеспечении наступления авиация не могла».

Командующие армиями генералы Москаленко и Гречко уговаривали Петрова просить Ставку о переносе начала операции.

Комфронта отказался.

«Может быть, Петрову следовало согласиться с опытными командармами? Наверное, это так. Но все же, думаю, что нежелание Петрова перенести срок наступления зависело не от упрямства. Иван Ефимович знал, что к такой просьбе в Ставке отнесутся неодобрительно. Можно предположить, что Петров, не раз уже “битый” Верховным, на этот раз не обратился к нему, опасаясь его гнева. ‹…›

Наступление не получило развития и в течение недели. Ударная группировка не вышла на оперативный простор, и наступление хотя и продолжалось, но успешным назвать его было нельзя»[143].

И хотя в дальнейшем войска фронта достигли больших успехов, Петров был снят с должности командующего фронтом.

Карпов не упомянул об одном немаловажном обстоятельстве – во сколько солдатских жизней обошелся этот страх боевого генерала перед «гневом Верховного»…

Цитированный нами Н. Зенькович приводит в своей книге соображения немецкого генерала Меллентина:

«Командиры младшего и нередко среднего звена страдали нерасторопностью и неспособностью принимать самостоятельные решения – из-за суровых дисциплинарных взысканий они боялись брать на себя ответственность».

И Н. Зенькевич комментирует:

«Что правда, то правда: скованность оперативного и стратегического мышления командного состава Красной армии с лихвой компенсировалась бессмысленными убийственными лобовыми атаками».

И снова цитирует Меллентина:

«Они наступали на любую высоту и дрались за нее с огромным упорством, не придавая значения ее тактической ценности ‹…›. Неоднократно случалось, что овладение такой высотой не диктовалось тактической необходимостью, но русские никогда не понимали этого и несли большие потери»[144].

Вряд ли нужно полностью доверять мнению немецкого генерала. Он, скорее всего, весьма относительно понимал психологический механизм подобного поведения.

Один из эпизодов, рассказанный в мемуарах Жукова, многое в этом отношении проясняет.

«Верховный вызвал меня к телефону:

– Вам известно, что занят Дедовск?

– Нет, товарищ Сталин, неизвестно.

И. В. Сталин не замедлил раздраженно высказаться по этому поводу:

– Командующий должен знать, что у него делается на фронте. Немедленно выезжайте на место, лично организуйте контратаку и верните Дедовск. ‹…›

Сразу же выяснилось, что город Дедовск противником не занят, а речь видимо идет о деревне Дедово ‹…›. Я решил позвонить Верховному и объяснить, что произошла ошибка. Но тут, как говорится, нашла коса на камень. И. В. Сталин окончательно рассердился. Он потребовал немедленно выехать к К. К. Рокоссовскому и сделать так, чтобы этот злополучный населенный пункт был непременно отбит у противника. Да еще приказал взять с собой командующего 5-й армией Л. А. Говорова»[145].

И несколько высших командиров должны были руководить атакой на совершенно ненужную в тактическом отношении деревню, прикрытую оврагом. Что, естественно, не обошлось без жертв.

Ни в коем случае нельзя забывать этот важнейший и много объясняющий фактор – атмосферу страха, которую Сталин создал не только во всей стране, но и в армии, и которая играла пагубную роль во время войны.

Елена Ржевская вспоминает:

«Я спросила: было ли у Сталина личное обаяние.

– Нет, – твердо ответил Жуков и покачал головой. – Скорее наоборот. Он был страшен. У него знаете какие глаза были. Какой взгляд – такой колючий… Иногда он бывал в хорошем настроении. Но это бывало редко. Когда успех в международных делах или военных. Тогда он мог даже петь, иногда. Не лишен был юмора. Но это бывало редко. К нему как на ужас шли. Да, когда он вызывал, к нему шли как на ужас»[146].

Если Жуков испытывал ужас, идя на встречу со Сталиным, то что чувствовали другие…

Проблема – Сталин и война – огромна. Мы бегло рассмотрели только один небольшой ее аспект, ясно высвеченный в воспоминаниях маршалов.

По сути дела, рассмотрение этой проблемы надо начинать с 1920-х годов, захватив историю чистки Красной армии от бывших царских офицеров, многие из которых, являясь блестящими военными профессионалами, преподавали в военных училищах и Академии. Профессиональный уровень Красной армии был подорван еще до террора 1937–1938 годов. Террора, который продолжался и во время войны. Несколько крупных военачальников были расстреляны уже осенью 1941 года. В том числе дважды Герой Советского Союза Смушкевич, один из организаторов нашей военной авиации…

Особый аспект проблемы – реальные плоды индустриализации, достигнутой за счет ограбления крестьянства и труда миллионов заключенных.

Когда Жуков был уже отставлен Хрущевым, за ним была установлена постоянная слежка и организовано прослушивание.

В 1963 году председатель КГБ Семичастный в специальной записке Хрущеву доносил о нелояльности Жукова. И в частности приводил подслушанный монолог маршала:

«Вот сейчас говорят, что союзники никогда нам не помогали… Но ведь нельзя отрицать, что американцы нам гнали столько материалов, без которых мы бы не могли формировать свои резервы и не могли бы продолжать войну… Получили 350 тысяч автомашин, да каких машин!.. У нас не было взрывчатки, пороха. Не было чем снаряжать винтовочные патроны. Американцы по-настоящему выручили нас с порохом, взрывчаткой. А сколько они нам гнали листовой стали. Разве мы могли бы быстро наладить производство танков, если бы не американская помощь сталью. А сейчас представляют дело так, что у нас все было свое и в изобилии»[147].

Это отнюдь не умаляет того, что справедливо называют «подвигом тыла». Но много говорит об уровне предвоенной подготовки, которой Сталин так впоследствии гордился.

По качеству человеческого состава Красная армия была вполне способна к эффективным боевым действиям. Причина страшных поражений крылась в другом.

Марк Солонин, которого официальные военные историки неизвестно почему обвиняют в антипатриотизме и очернительстве, в финале своей книги «22 июня, или Когда началась Великая Отечественная война?» писал:

«Роль военачальника огромна, и там, где командиры и комиссары смогли сохранить порядок и управляемость, смогли уберечь своих солдат от заражения всеобщей паникой, – там враг получил достойный отпор уже в первых боях.

Такие дивизии, полки, батальоны, эскадрильи, батареи нашлись на каждом участке фронта.

Трижды выбивала немцев из пограничного Перемышля 99-я стрелковая дивизия полковника Н. И. Дементьева. Только 28 июня, в тот день, когда немцы уже заняли Минск и Даугавпилс, дивизия Дементьева отошла от берегов пограничной реки Сан.

На самом острие немецкого танкового клина, рвавшегося к Луцку и Ровно, встала 1-я противотанковая бригада К. С. Москаленко – и ни одного раза не удалось врагу пробиться сквозь боевые порядки 1-й ПТАБ.

На подступах к Дубне в первые же дни войны гнали и громили гитлеровцев 43-я и 34-я танковые дивизии под командованием полковников Цибина и Васильева.

До конца встречали врага огнем гарнизоны ДОТов Гродненского, Брестского, Струмиловского, Рава-Русского пограничного укрепрайонов. Оказавшись во вражеском тылу, без связи, без продовольствия и воды, они сражались до последнего патрона и последнего человека.

На северных подступах к Минску 25 июня 1941 г. заняла оборону 100-я стрелковая дивизия генерал-майора И. Я. Руссиянова. Накануне, вследствие неразберихи среди вышестоящего командования, вся артиллерия дивизии, до батальонной включительно, была из дивизии изъята и передана на другой, пассивный участок фронта, откуда ее удалось вернуть только во второй половине дня 27 июня. Вот в таком, практически безоружном состоянии бойцы дивизии Руссиянова встретили удар 39-го танкового корпуса немцев. Три дня удерживали они свой рубеж обороны, стеклянными фляжками с бензином жгли вражеские танки, уничтожили до полка мотопехоты, в ночном бою разгромили штаб 25-го танкового полка вермахта.

2 июля 1941 года по переправлявшимся через Березину у г. Борисова немецким танковым частям нанесла внезапный удар 1-я мотострелковая Московская Пролетарская Краснознаменная дивизия полковника Я. Г. Крейзера. Удар был такой силы, что двое командующих немецкими танковыми группами, Гот и Гудериан, не сговариваясь, отмечают в своих мемуарах этот бой»[148].

Это были в первый период войны единичные случаи, но они свидетельствуют о возможностях армии в случае умелого управления.

Вина за катастрофу лежала на командной пирамиде, вершина которой была увенчана зловещей фигурой Сталина.

Разумеется, возникает вопрос – что было бы, если бы Сталин умер от инсульта не в марте 1953-го, а в июне 1941 года?

Но ответ на этот вопрос требует обширного и тщательного анализа не столько военной, сколько социально-психологической ситуации в стране. А у нас сейчас иная задача.

2013

Войны, офицеры, история

Задача данного сочинения менее всего литературная. Слабые и сильные стороны повествования Вячеслава Миронова оставим критикам.

Мне важно понять, что произошло с русским боевым офицером, с русской армией на исходе XX века – на фоне трехсотлетней военной истории России.

С петровских времен армия играла в политической, экономической, социально-психологической жизни нашей страны такую значительную роль, что без понимания ее судеб, особенностей ее сознания, ее представлений невозможно понять судьбу страны и народа.

Можно сколько угодно говорить о пагубности милитаризации русской жизни – и это чистая правда! – но бессмысленно игнорировать реальное положение вещей: еще долго проблема военного человека будет одной из ключевых проблем нашего общественного сознания.

Афганская и чеченская войны сделали эту проблему особенно острой.

Для того чтобы понять происходящее в этой сфере, нужен материал, которому можно доверять. И это, прежде всего, свидетельства участников событий.

Исповедь капитана Миронова – из этого пласта материала[149].

Я не случайно употребил слово «исповедь». Это не просто воспоминания о пережитом и увиденном. Это явная попытка извергнуть из своего сознания, из своей памяти то самое страшное, порой – отвратительное, непереносимо жестокое, что не дает человеку жить нормальной человеческой жизнью. Ведь «жанр» исповеди в его изначальном, церковном варианте – необходимость очиститься от худшего, греховного, что происходило с исповедующимся. Исповедующийся искренне – всегда жесток к себе. Есть серьезные подозрения, что Жан-Жак Руссо в своей знаменитой «Исповеди» приписал себе постыдные поступки, которых не совершал, чтобы его исповедь стала образцом жанра саморазоблачения человека вообще, а не только конкретного Жан-Жака.

Книга капитана Миронова – страшная книга. Ужас античеловечности сгущен в ней до предела. И не важно, происходило ли все это с самим автором, или он вбил в свой сюжет и опыт других. В любом случае – это безжалостная к себе и миру исповедь русского офицера эпохи российско-чеченской трагедии.

Словосочетание «капитан Миронов» неизбежно будит литературную ассоциацию (не знаю, рассчитывал ли на это автор) – «Капитанская дочка», комендант Белогорской крепости капитан Миронов, честный служака, беспредельно верный присяге. Но к этому капитану мы еще вернемся.

Повествование Вячеслава Миронова – в некотором роде энциклопедия не только чеченской войны, но и боевых ситуаций, и персонажей вообще. Тут и прорыв небольшой группы сквозь контролируемую противником территорию, и бой в окружении, и бессмысленно кровопролитные, преступно неподготовленные атаки, и вороватый интендант, и хлыщ из Генштаба, и захваченный в плен предатель-перебежчик, и боевое братство…

И все это приобретает фантастический колорит, когда осознаешь, что действие разворачивается в пределах одного города – Грозного – превратившегося в какое-то подобие «зоны» из «Пикника на обочине» Стругацких, пространства, вчера еще мирного, жилого, заполненного обычными домами, предметами, но в котором сегодня может произойти все что угодно…

Стараясь писать «правду и только правду», Миронов, тем не менее, не может избежать боевого молодечества, жутковатой романтизации происходящего. Но это только придает психологической достоверности. Очевидно, это неизбежный элемент ретроспективного самовосприятия сражающихся людей. Без этого память о кровавом кошмаре была бы невыносимой.

Прекрасно знающий страшную суть войны, тонкий и интеллектуально мощный Лермонтов, автор горького и мудрого «Валерика», в письме с Кавказа к московскому приятелю писал:

«У нас были каждый день дела, и одно довольно жаркое, которое продолжалось 6 часов сряду. Нас было всего 2 000 пехоты, а их до 6 тысяч, и все время дрались штыками. У нас убыло 30 офицеров и до 300 рядовых, а их 600 тел осталось на месте, – кажется хорошо! – вообрази себе, что в овраге, где была потеха, час после дела еще пахло кровью… Я вошел во вкус войны…»

Если сопоставить повествование капитана Миронова с воспоминаниями участников Кавказской войны XIX века, то открывается множество ситуационных совпадений. Причем совпадений принципиальных.

Вот картина самосуда солдат над снайпером, перебежчиком из российской армии к чеченцам, описанная Мироновым:

«Метрах в тридцати от входа в подвал стояли плотной стеной бойцы и что-то громко обсуждали. Я обратил внимание, что ствол пушки танка как-то неестественно задран вверх. Подойдя ближе, мы увидели, что со ствола свисает натянутая веревка. Бойцы, завидев нас, расступились. Картина открылась страшная – на конце этой веревки висел человек, лицо его было распухшим от побоев, глаза полуоткрыты, язык вывалился, руки связаны за спиной».

А вот что записал в дневнике в августе 1859 года русский офицер, участник пленения Шамиля, после штурма аула Гуниб:

«По дороге ниже первого завала валялось много убитых мюридов. Они остались на тех местах, где происходили схватки их с ширванцами (солдатами Ширванского полка. – Я. Г.). Один из трупов, разутый, с потрескавшейся кожей, был обожжен. Это беглый солдат, вероятно артиллерист, который стрелял по ширванцам, когда те шли в гору; найдя его при орудии, ширванцы избили его прикладами до полусмерти, зажгли на нем платье, и он обгорел совершенно. Несчастный получил награду по заслугам!»

Разница только в том, что в 1995 году самосуд надо было оправдать, и в официальном документе повешенный снайпер «умер от разрыва сердца, не вынеся мук совести», а сожженный в августе 1859 года артиллерист абсолютно никого не интересовал – расправа на месте с перебежчиками была законным делом.

Миронов описывает как характерную ситуацию ужасающий по кровавой бессмысленности штурм знаменитой площади Минутка в Грозном, спланированный упрямым и безжалостным командованием.

Но подобные же ситуации постоянно встречаются и в мемуарах офицеров той Кавказской войны. Будущий военный министр и реформатор русской армии Дмитрий Милютин, молодым офицером получивший боевое крещение на Кавказе, с бесстрастной жестокостью рассказал о штурме чеченского укрепления – Сурхаевой башни – отрядом генерала Граббе, одного из наиболее известных завоевателей Кавказа:

«Горцы защищались с отчаянной отвагою. Кровопролитный бой длился несколько часов; одна рота сменяла другую. Больно было видеть, как бесплодно гибли люди в безнадежной борьбе, но генерал Граббе упорствовал в своем намерении взять башню приступом… К середине дня страшный бой временно притих, как будто от изнеможения обоих сторон. Егеря наши томились от зноя и жажды на голой скале. В 4 часа генерал Граббе приказал возобновить приступ свежими войсками. Двинуты были батальоны Кабардинского полка, знаменитого своей беззаветной храбростью и воинственным духом, но под впечатлением испытанных в течение целого утра неудач, кабардинские егеря шли неохотно на убой. Новая попытка приступа осталась столь же безуспешною, как и прежние. С наступлением темноты передовые части войск были отведены с облитого кровью утеса».

Можно множить и множить прямые параллели между нынешней чеченской войной и войной позапрошлого века. Можно приводить исторические примеры генеральского авантюризма и пренебрежения к солдатским жизням, примеры критического отношения боевых офицеров к действиям высшего командования. То есть всего того, о чем с такой страстью пишет наш современник капитан Миронов.

Но между психологическим климатом этих двух войн есть и принципиальные различия – и это главное.

Во-первых, это – бескомпромиссная ненависть к противнику. Никаких человеческих чувств по отношению к сражающимся боевикам Миронов и его товарищи не испытывают. Это – ВРАГ. И только.

Полтора века назад при всей ожесточенности противоборства психологическая атмосфера была иной. Полковник Константин Бенкендорф в воспоминаниях фиксирует парадоксальные, на нынешний взгляд, ситуации. Во время наступления на какую-то высоту русские солдаты услышали, что ее защитники горцы громко молятся, призывая Аллаха.

«Солдаты же, прежде чем броситься в атаку, приостановились, и слышно было, как они говорили: “Нехорошо, Богу молятся!”»

Во время изнурительного похода, перед смертельной схваткой, русский солдат испытывает неловкость оттого, что приходится прервать молитву противника: «Нехорошо, Богу молятся!»…

Тот же Бенкендорф рассказывает удивительный эпизод:

«Однажды, в один базарный день, возникла ссора между чеченцами и апшеронцами (солдатами Апшеронского полка. – Я. Г.), куринцы (солдаты Куринского полка. – Я. Г.) не преминули принять в ней серьезное участие. Но кому они пришли на помощь? Конечно, – не апшеронцам! “Как нам не защищать чеченцев, – говорили куринские солдаты, – они наши братья, вот уже 20 лет как мы с ними деремся!”»

В ходе многолетней войны возникло парадоксальное чувство родства – «братства» – с противником. Ничего подобного мы не найдем в повествовании капитана Миронова. Там есть признание высоких боевых качеств противника, но ни о каком уважении, тем более о чувствах, которые испытывали к чеченцам куринцы, солдаты одного из самых героических кавказских полков, и речи нет.

Разумеется, боевики Дудаева и Басаева, сражающиеся за бесконтрольность территории, вчерашние советские генералы, офицеры, партийные и комсомольские работники, ставшие в одночасье воинами ислама, – это не горские рыцари, не представлявшие себе иной жизни, кроме той, которой они жили веками, жизни, основанной на высокой личной независимости.

Но принципиально изменилось и сознание русского офицера. Офицер XIX века мог критиковать пагубные распоряжения своих генералов, мог презирать кого-то из этих генералов, но того тотального неприятия к «высшим», которое демонстрирует капитан Миронов – и он в этом не одинок! – в то время и представить себе было нельзя.

Кавказский офицер мог саркастически относиться к конкретным приказам, идущим из Петербурга, где весьма туманно представляли себе кавказскую реальность. Но выполнение своего долга перед империей и императором было для него чем-то абсолютно непререкаемым. Да простится мне невольный каламбур – это был нравственный императив.

Участник той Кавказской войны – генерал ли, офицер ли, солдат ли – не задавался гамлетовским вопросом о смысле войны. Он был послан расширять пределы империи и отстаивать интересы этой империи. И этого было достаточно. Для кавказских «коренных» полков Кавказ был домом. Люди проводили там десятилетия, а иногда и всю жизнь. «Кавказцы», по утверждению одного из них, составляли «особую партию или союз, но это союз в лучшем смысле слова, союз уважаемый и благотворный, так как основанием его является глубокое знание края и любовь к нему все того же края». Разумеется, это точка зрения русского офицера, которую вряд ли бы разделили наибы Шамиля. Но как отличается она от позиции капитана Миронова и его товарищей.

Я пишу это вовсе не в укор автору «исповеди» и его соратникам. Они – жертвы нашей безжалостной истории. Они – солдаты, выполняющие страшной ценой свой долг, но потерявшие ориентиры – в чем смысл их подвигов, их мучений, их жертвенности, их жестокости к противнику.

Комендант Белогорской крепости капитан Миронов два с лишним века назад бестрепетно пошел на казнь, но не изменил присяге, которая не подлежала ни анализу, ни сомнению, ни обсуждению. Это была данность. Не в том дело – хорошо это или плохо. Так было.

Сегодняшний капитан Миронов истерзан рефлексией. Он не верит никому кроме ближайших боевых товарищей. Эта мука дезориентированности, внутренней растерянности стократ увеличивает ожесточение, которое вымещается на противнике – как реальном, так и предполагаемом, им может оказаться и оказывается любой чеченец.

Является ли повествование абсолютным диагнозом происходящего? Не думаю. Положение значительно сложнее. Психологическая модель, предложенная автором, насколько я понимаю, не всеобъемлюща. Но «исповедь» капитана Миронова – безусловное свидетельство глубокого кризиса взаимоотношений в армии, кризиса представлений о задачах государства; свидетельство разрушения представлений о задачах государства, свидетельство разрушения психологической иерархии в армии. Это началось в Афганистане и достигло апогея в Чечне. При том, что для России с ее историей, которую невозможно отменить или зачеркнуть, армия и ее проблемы – существеннейший фактор общественного самосознания. Невозможно триста лет быть военной империей за десятилетие обернуться государством с доминирующим гражданским обществом. Это процесс долгий и трудный.

Российско-чеченский кризис – одно из порождений этого мучительного процесса. И здесь не может быть вины одной стороны.

Яростное, горькое, жестокое – иногда отталкивающе жестокое повествование капитана Миронова есть симптом тупиковости того положения, в котором оказались Россия и Чечня. Слишком многое происшедшее за эти годы вопиет к отмщению.

Кто ответит за гибель Майкопской бригады, с душераздирающими подробностями описанную Мироновым? Кто ответит за всю бездарность и безответственность начального этапа первой чеченской войны? Дело не в судебных приговорах. Дело в беспристрастном анализе происшедшего.

Кто ответит за насилие над мирным населением, увы, реально происходившее и происходящее?

Но кто ответит и за безумную авантюру вооруженной чеченской элиты, спровоцировавшей войну, приведшей свой несчастный народ под бомбы и снаряды российской армии? Кто ответит за маниакальное упорство радикалов, готовых воевать до последнего чеченца на территории Чечни?

Здесь нет надобности и возможности анализировать все аспекты происходящей трагедии. Но надо осознать ее глубину и понять, что выход из кровавого тупика в возвращении к фундаментальным постулатам, ясным некогда многим русским офицерам. Главный из которых – признание друг друга ЛЮДЬМИ. И только в этом случае может сработать известная и проверенная технология замирения.

И главный урок, который несет в себе повествование Миронова, – безысходность расчеловечности. И это относится далеко не только к чеченской войне.

2001

Эхо Кавказской войны, или Смыкающиеся крайности

Я начинаю любить Кавказ, хотя посмертной, но сильной любовью. Действительно хорош этот край дикой, в котором так странно и поэтически соединяются две самые противуположные вещи – война и свобода.

Л. Толстой. Дневник. 9 июля 1854 г.

В № 3 «Дружбы народов» за 1996 год была опубликована статья Ивана Дзюбы «Нам только сакля очи колет…», принципиально важная для нас сегодня.

О чем, собственно, эта статья? О том, что Российская империя безжалостно захватывала и подавляла соседей, русское общество эту преступную деятельность приветствовало, а русские писатели в подавляющем большинстве имперскую экспансию воспевали.

В статье много верного, и счет, предъявленный России, – суров.

Но остаются неразрешенными вопросы – было ли все это со стороны России уникальным имперским хищничеством или укладывалось в общемировую практику? почему именно так (и как именно?) вело себя общество и особенно столпы русской культуры, аккумулирующие в своем творчестве общественные настроения?

И. Дзюба особо выделяет две жертвы Российской империи – Украину и Кавказ. Это и понятно – подзаголовок статьи: «“Кавказ” Тараса Шевченко на фоне непреходящего прошлого».

И. Дзюба прав – прошлое непреходяще, история – процесс нерасчленяемый. Мы живем в этом нерасчленяемом времени. Именно поэтому так велико должно быть сознание ответственности, когда мы призываем прошлое для выяснения сиюминутных взаимоотношений.

Существует небезосновательное мнение, что драматическая судьба России (которая, право же, не сводилась к захватам и угнетениям) не в последнюю очередь детерминирована возможностью расползания по гигантским сопредельным пространствам вместо концентрации усилий на пространстве достаточном, но ограниченном – как это произошло с европейскими государствами. Об этом выразительно сказал Вяземский:

«Что же тут хорошего, чем радоваться и чем хвастаться, что мы лежим в растяжку, что у нас от мысли до мысли пять тысяч верст»[150].

Мировой дух распорядился так, что с востока и со стороны значительной части южных границ Московское государство, а затем и Россию обступали рыхлые политические пространства. Для того чтобы избегнуть расползания, государство должно было проявить уникальную волю к самоограничению. А кто покажет мне государство, которое могло расширить свои пределы без особых, казалось бы, издержек и не сделало этого? Все мировые империи, как, впрочем, и национальные государства, расширяли свое «жизненное пространство» сколько хватало сил. Нет надобности ссылаться на примеры Рима, Чингисхана, Александра Македонского, арабов первых исламских столетий или Османскую Турцию. Достаточно вспомнить средневековую и новую историю Европы – Столетнюю войну, Тридцатилетнюю войну, войну за испанское наследство, Семилетнюю войну… Этот кровавый передел территорий шел вплоть до окончания Второй мировой войны.

Можно, конечно, сокрушаться, что народы мира, с кроманьонцев начиная, не смогли мирно договориться о разделе земель, а вместо этого устроили из мировой истории черт знает что. Да много ли в этих сетованиях проку? Можно было бы принять – как основополагающий – тезис Паскаля:

«Люди столь необходимо безумны, что значило бы еще раз сойти с ума, чтобы не быть безумным»[151].

Но в этом случае все наши рассуждения теряют смысл.

Те коварные и жестокие методы, которыми пользовалось руководство Российской империи, принадлежали к обычному в таких случаях арсеналу. Была, разумеется, существенная разница в том, что происходило затем на землях, присоединенных, скажем, Австрией или Россией при переделе Польши. Но это определялось степенью внутреннего развития агрессоров, состоянием того, что мы сегодня называем «права человека» в самой стране-завоевательнице, равно как и ситуацией на захваченных территориях.

Автор этих строк отнюдь не является поклонником российского самодержавия, о чем свидетельствуют его книги. И в данном случае речь не о том, чтобы представить Российскую империю благодетельницей присоединенных народов, а только лишь о корректности и объективности рассуждения и учета всего расклада факторов.

В экспансии России надо различать два слоя. Первый – действия естественные и необходимые, присущие всякому становящемуся государству. Второй – имперская дурь, толкавшая руководство империи – чаще всего самих государей – на акции, для страны непосильные и в перспективе не только не нужные, но и опасные.

Явными проявлениями имперского безумия, основанного на переоценке своих возможностей и хищническом отношении к человеческим и экономическим ресурсам собственной страны, были, на мой взгляд, «персидские походы» Петра I, параноические по своему упорству попытки прорваться к Индии по берегам Каспия.

Один из позднейших примеров – роковая для самодержавия война с Японией, спровоцированная корейской авантюрой.

Большой вопрос – нужно ли было России завоевание Средней Азии, которое, разумеется по решению императора, начал и с жестокой решимостью пытался проводить внук последнего украинского гетмана генерал Василий Перовский.

Кстати говоря, на заключительном этапе завоевания активно действовали в составе русских войск северокавказские формирования. В частности, Дагестанский конно-иррегулярный полк полковника Квинитадзе, состоявший из мусульман.

Вообще этническая перемешанность в процессе захвата прилегающих к России земель многое объясняет и в кавказской ситуации. Достаточно вспомнить, как прагматически использовал Петр I свирепую воинскую энергию калмыков хана Аюки, ходивших на дагестанцев и кумыков. Калмыки использовались и против русских – для подавления астраханского восстания 1706 года и для охоты на казаков-булавинцев.

И. Дзюба сам приводит свидетельство из эпохи «покорения Крыма» о безжалостном рейде калмыков (совместно с казаками) на Бахчисарай – с уничтожением татарских деревень и угоном в рабство их жителей.

Речь, естественно, не о том, чтобы предъявить какие-либо исторические претензии сегодняшним гражданам Калмыкии, а о том лишь, что реальная жизнь в пограничных областях империи была куда запутаннее и сложнее, чем просто агрессия русских против инородцев.

И. Дзюба с горечью пишет о «вольном или невольном украинском “вкладе” в кавказское миросвершение России» и вслед за Шевченко рассматривает участие украинцев во всех российских войнах как национальную трагедию –

«сыновья народа служили угнетателю и отдавали жизнь за него, погибая или вынужденной, или “героической” смертью. Каждая из них объяснялась своими особенными политическими или житейскими обстоятельствами, имела свою особенную эмоциональную окраску; но общим для них было то, что они обнаруживали искаженность национальной судьбы и глубоко травмировали национальное чувство».

Это чрезвычайно ответственное заявление. Но смею думать, что здесь делается попытка навязать исторической реальности весьма ограниченную схему.

И. Дзюба не раз в своей статье обращается к авторитету Льва Толстого, ссылаясь, естественно, на «Рубку леса», «Набег», «Хаджи-Мурата». Кавказскую прозу Толстого мы рассмотрим дальше, а здесь лишь коснемся ее применительно к данной проблеме.

В «Рубке леса», с ее документально, можно сказать, воспроизведенными картинами Кавказской войны, есть два принципиально важных персонажа – солдат Веленчук и капитан Тросенко. Нет надобности гадать об их национальности. Но ни единого раза ни при каких обстоятельствах Толстой, писавший героев с натуры, даже намеком не обозначает какую-то особенную украинскую специфику их мироощущения. Это – русский солдат и русский офицер. О Веленчуке вскользь сказано, что он «малороссиянин родом», а относительно ротного командира Тросенко и того нет. Толстому, да и им самим, это совершенно неважно. Тросенко –

«старый кавказец в полном значении этого слова, то есть человек, для которого рота, которою он командовал, сделалась семейством, крепость, где был штаб, – родиной, а песенники – единственными удовольствиями жизни, – человек, для которого все, что не было Кавказ, было достойно презрения, да и почти недостойно вероятия; все же, что было Кавказ, разделялось на две половины; нашу и не нашу, первую он любил, вторую ненавидел всеми силами своей души…»

И если бы капитан Тросенко, русский офицер, «малороссиянин родом», прочитал горькие строки украинца Шевченко, с горячим сочувствием процитированные украинцем И. Дзюбой: «Так вот как кровь пришлось отцам Лить за Москву…», он в лучшем случае пожал бы плечами. А уж суждения самого И. Дзюбы наверняка не нашли бы у него ни малейшего сочувствия. Как, впрочем, и у подавляющего большинства русских офицеров и солдат родом из Малороссии – а их в Кавказском корпусе было предостаточно. Нет никаких свидетельств, чтобы они воспринимали свою службу царю и России как «искажение национальной судьбы», а их национальное чувство было этой службой травмировано. Легко представить себе, как реагировал бы прямой и резкий капитан Тросенко, если бы кто-нибудь рискнул объяснить ему, что его жизнь – «обреченность на служение врагу, обреченность на подвиги ради твоего врага, против врагов твоего врага».

Отправной точкой рассуждении И. Дзюбы относительно «обреченности на служение врагу», то есть Москве, стали строки из поэмы Шевченко «Кавказ» о художнике Якове де Бальмене, погибшем в кровавой Даргинской экспедиции 1845 года. Поэма и посвящена де Бальмену, которого поэт называет «единственным другом». «Не за Украину – / За ее тирана довелось пролить / Столько честной крови». Но де Бальмен, кроме того, что был талантливым рисовальщиком, был еще и штаб-ротмистром русской армии, адъютантом командира 5-го пехотного корпуса генерала Лидерса. В этом качестве он и отправился в Даргинскую экспедицию.

Если предположение И. Дзюбы верно – а это вполне вероятно, – то предок де Бальмена (скорее всего дед) участвовал едва ли не во всех турецких войнах, с царствования Елизаветы начиная, генерал-майором в составе Украинской армии громил в 1775 году Запорожскую Сечь, подавлял волнения в Крыму, а в 1790 году командовал войсками на Кавказе. В этом случае Яков Петрович де Бальмен происходил из семьи с твердой военной традицией – Александр Петрович де Бальмен активно участвовал в покорении Кавказа, – и маловероятно, что штаб-ротмистр согласился бы с той ролью, которую уготовили ему Шевченко и И. Дзюба.

Можно, конечно, сказать, что верная служба России была результатом «искаженности национальной судьбы» солдат и офицеров-малороссов. Но тогда нужно ясно сформулировать – что же понимается под истинной судьбой этих людей при том несомненном обстоятельстве, что в реальных исторических условиях стать суверенным государством, иметь собственную армию, вести собственные войны Украина не могла. Почему служба украинцев в польских войсках, военное сотрудничество – на основе подчинения – с крымской ордой были бы предпочтительнее и органичнее для украинцев, чем служба в русской армии? Каково было украинским казакам и крестьянам под поляками, свидетельствуют кровавые мятежи и лютая взаимная ненависть, зафиксированная в поэзии Шевченко и прозе Гоголя. Не говоря уже об исторических источниках.

Каждый имеет право строить произвольные конструкции. Но это занятие сколь увлекательное, столь и небезобидное, когда из него делают практические актуальные выводы.

Тут неплохо бы вспомнить, что Гоголь, которому судьба Украины была не безразлична, в самом, быть может, высоком гимне украинскому казачеству – «Тарасе Бульбе» – подчеркнуто объединяет русское и украинское начало в речах главного героя. В знаменитом монологе о казачьем братстве Бульба провозглашает:

«Нет, братцы, так любить, как русская душа… так любить никто не может!»

А описывая героическую кончину запорожца Тараса, Гоголь восклицает:

«Да разве найдутся на света такие огни, муки и сила такая, которая бы пересилила русскую силу!»

Для Гоголя долгая раздельная судьба России и Украины была тяжким историческим срывом…

Считаю ли я при этом, что судьба Украины в составе Российской империи была благополучной? О нет! Украина, та ее часть, которая подчинялась Хмельницкому, шла под высокую руку единоверного православного царя на определенных условиях. Условия эти были Московским государством нарушены. Подлинная трагедия началась при Петре I и завершилась при Екатерине II, отдавшей украинских землепашцев в крепостное рабство и уничтожившей всякие намеки на автономию Украины.

Но при этом опять-таки неизбежно встает вопрос – а каковы были иные варианты судьбы Украины, предопределенные ее геополитическим положением? Судьба Украины схожа с судьбой Польши. Но с существенными коррективами. На протяжении столетий Польша была одним из крупнейших государств Европы, со своей развитой культурой, совершенно своеобразной государственной традицией, четко структурированным обществом. Польско-Литовское государство, отбросив агрессию с запада, как мы помним, пыталось поглотить или, во всяком случае, сделать своим вассалом Московскую Русь. И страна с таким прошлым, с такими материальными и духовными ресурсами оказалась смятой и расчлененной, государство Польское надолго исчезло с карты Европы.

Украина XVII века оказалась куда как в худшем положении. Она была зажата между Польшей, Крымом и Московским государством, а ее собственная государственная потенция значительно уступала польской.

Хмельницкий, как умный политик, понимал, что Украина может противостоять Польше, частью которой она достаточно долго была, только в тесном союзе с сильным военным партнером. Это могли быть либо крымские ханы, вассалы Турции, либо Москва. Раде в Переяславле были предложены четыре варианта – турецкий султан, крымский хан, польский король, московский царь. О суверенности речи не было.

Все это – общеизвестно.

В конкретной ситуации Украина вынуждена была стремиться под московский протекторат, который логически перешел в полное поглощение, а Москва столь же логично должна была озаботиться присоединением этого богатого родственного края.

Вхождение в состав России, увы, было лучшим из возможных вариантов – при всех его тяжких издержках.

С Кавказом ситуация была иная, но тоже отнюдь не относившаяся к категории имперской дури. И. Дзюба приводит два объяснения агрессии России на Кавказе. Первое принадлежит Д. Иловайскому:

«Начало Кавказской войны относится к концу XVIII столетия, когда Грузия вступила в подданство России и Кавказский хребет очутился между русскими владениями».

Можно как угодно относиться к Иловайскому, но тезис его совершенно бесспорен. Да, с присоединением Грузии, которая, как и Украина, пошла в вассалы России не от хорошей жизни, появилась настоятельная потребность обеспечить безопасную связь метрополии с новым краем. (Мало кому неизвестно, что Грузия регулярно подвергалась опустошительным нашествиям иранцев и – в меньшей степени – турок, что ей грозила потеря культурной и религиозной самобытности, что одним из терзавших ее страшных бичей были набеги кавказских горцев. Почему, сочувствуя лезгинам, мы не должны сочувствовать грузинам? Жизнь Грузии под русским владычеством была не сладкой, но уровень безопасности и спокойствия стал неизмеримо выше. При всей школьной банальности этих фактов – никуда от них не деться.) Соображения Берже, которые И. Дзюба противопоставляет мнению Иловайского, ничуть ему не противоречат:

«Кавказская война началась не в силу каких-нибудь политических задач или дипломатических соображений, но была естественным результатом государственного роста России».

Именно так. Естественным результатом. Можно сокрушаться по этому поводу, но странно отрицать неизбежность этого процесса. Что же касается методов – да, они были чудовищны. Именно чудовищность методов и предопределила нынешнюю трагедию. Тут у меня нет ни малейших расхождений с И. Дзюбой.

И теперь надо перейти ко второму, и главному, аспекту проблемы – как же относилось к происходящему на Кавказе русское общество и каково было реальное восприятие духовными лидерами этого общества российско-кавказской драмы?

Прежде всего вынужден сказать, что эта важнейшая для понимания жизни России тема фактически еще не разработана. Работа начинается только сейчас. Исследователям предстоит проанализировать с социально-психологической точки зрения огромный слой мемуарной, эпистолярной, художественной литературы. В данном случае мы обратимся преимущественно к литературе художественной, которая, по авторитетному мнению Ключевского, может в лучших своих образцах служить фундаментальным историческим источником. В мемуаристике периода Кавказской войны – в воспоминаниях лиц, не принимавших непосредственного участия в боевых действиях и не бывавших на Кавказе, – эта тема возникает достаточно редко. Война в Афганистане и война в Чечне волновала и волнует современное нам общество гораздо острее, чем война на Северном Кавказе беспокоила общество первой половины прошлого века. И это само по себе подлежит осмыслению.

В литературе художественной кавказские сюжеты – если учесть длительность войны – сравнительно немногочисленны. И. Дзюба перечисляет всех крупных писателей, тексты которых имеет смысл анализировать. Прежде всего, разумеется, – Пушкин, Лермонтов, Толстой. Их произведения покрывают едва ли не весь период активных боевых действий.

Я впервые перечитал соответствующие тексты под этим углом зрения. И к удивлению своему, обнаружил равновесие симпатий авторов к людям, ведущим войну с той и с другой стороны.

Если непредвзято прочитать кавказские сочинения классиков, то выявляется любопытная закономерность.

И. Дзюба укоризненно цитирует воинственный эпилог пушкинского «Кавказского пленника» со строками, прославляющими неограниченную жестокость завоевателей – Цицианова, Котляревского. Все так. Но кроме эпилога существует и сама поэма. И. Дзюба пишет:

«…как истинный художник Пушкин был восхищен суровой пластикой горского быта и не мог не поддаться сугубо эстетической симпатии».

Это неверно. Дело вовсе не ограничивалось эстетикой.

Меж горцев пленник наблюдал

Их веру, нравы, воспитанье,

Любил их жизни простоту,

Гостеприимство, жажду брани…

С таким же успехом можно утверждать, что в свободных героях «Цыган» Пушкин ценил только их экзотическую внешность.

Структура «Кавказского пленника» предвосхищает структуру «Медного всадника»; блестящий имперский пролог и – описание другого жизненного уровня, где железная машина государства выступает как сокрушитель простого человеческого счастья.

В «Кавказском пленнике» вместо имперского пролога – имперский эпилог. Между эпилогом «Кавказского пленника» и самой поэмой такое же трагическое равновесие, как между прологом «Медного всадника» и описанием судьбы Евгения. Пушкин первый в нашей литературе, да и политической мысли, в полной мере осознал жестокую диалектику связи индивидуальной судьбы с судьбой государства.

Это понимание нашло наивысшее отражение в мучительных коллизиях «Истории Петра Великого», где, несмотря на незавершенность, уже ясно видна концепция. И концепция эта направлена как против античеловечных крайностей государственнического подхода к живой жизни, так и против хаосного своеволия людей и народов. И это имеет прямое отношение к нашей проблематике.

Известно жесткое неприятие Пушкиным попытки отложения Польши в 1830–1831 годах. (Кстати, одним из первых требований восставших к России было требование возвратить в состав Польши украинские земли.) Но жесткость эта имела свои особенности. В письме Вяземскому от 1 июня 1831 года Пушкин описал героическое поведение польских офицеров в одном из сражений. Описание это не менее уважительно, чем изображение боевой и мирной жизни черкесов в «Кавказском пленнике». Но завершается оно следующим комментарием:

«Все это хорошо в поэтическом отношении. Но все-таки их надобно задушить… Для нас мятеж Полыни есть дело семейственное, старинная, наследственная распря: мы не можем судить ее по впечатлениям европейским, каков бы ни был, впрочем, наш образ мыслей» (курсив мой. – Я. Г.).

Текст, прямо скажем, не вызывающий сочувствия. При всей сложности геополитического расклада наличие Польши в составе империи вовсе не было насущной необходимостью. Завоевание Кавказа для России было в значительной мере шагом вынужденным. Раздел Польши – актом международного разбоя.

Но для нас это пушкинское заявление – если учесть многозначительную оговорку относительно образа мыслей – важно как свидетельство того самого равновесного подхода к трагическим коллизиям, о котором шла речь.

Пушкин в этом отношении был не одинок И. Дзюба пишет:

«По крайней мере, в одной памятной поэтической реплике Лермонтов сдернул убранство гордости, патриотизма и молодечества, которым украшал себя государственный разбой, и бросил резкий дневной свет на бандитский характер “романтики” колониальных походов:

Горят аулы; нет у них защиты, Врагом сыны отечества разбиты… Как хищный зверь, в смиренную обитель Врывается штыками победитель; Он убивает старцев и детей, Невинных дев и юных матерей…»

Автор выстраивает ряд – Лермонтов, обличительный «Кавказ» Шевченко, выступления Сергея Адамовича Ковалева…

Эта инвектива рассчитана на то, что никто, кроме И. Дзюбы, не читал лермонтовского «Измаил-Бея». Ибо перед цитированными страшными строками, клеймящими зверства завоевателей, читаем нечто противоположное:

Какие степи, горы и моря

Оружию славян сопротивлялись?

И где веленью русского царя

Измена и вражда не покорялись?

Смирись, черкес! и запад и восток,

Быть может, скоро твой разделит рок,

Настанет час – и скажешь сам надменно:

Пускай я раб, но раб царя вселенной!

И только после этого идут строки, цитированные И. Дзюбой. Это тот же прием, что и в «Кавказском пленнике», на эпилог которого ориентирована лермонтовская формула: «Смирись, черкес!» – «Смирись, Кавказ!»

Удивительным образом лермонтовское пророчество о скором мировом величии русского царя буквально совпадает с предсмертным монологом пламенного украинского патриота Тараса Бульбы:

«Постойте же, придет время, будет время, узнаете вы, что такое православная русская вера! Уже и теперь чуют дальние и близкие народы: подымется из Русской земли свой царь, и не будет в мире силы, которая бы не покорилась ему!»

Вообще, судя по финалу известной статьи Гоголя «О малороссийских песнях», проникнутой глубочайшей любовью к Украине, Гоголь, сравнивая дороссийское прошлое своей родины с ее настоящим (1833 год), несомненно склонялся в пользу настоящего. Можно, разумеется, с Гоголем не соглашаться, но не учитывать его мнение некорректно. Тем более, что сочинения Гоголя по истории Украины дают весьма серьезный материал для размышлений на темы, справедливо волнующие нас сегодня.

Необходимо сказать, что многое из того, что здесь сказано и еще будет сказано, есть в статье И. Дзюбы. Но немало здравых и точных положений погружены им в такой эмоционально негативный и однонаправленный контекст, что создается впечатление яростного отталкивания от реальной истории в пользу прекрасного и утопического ее варианта, «когда народы, распри позабыв, в единую семью соединятся». Однако два этих занятия необходимо разделять – или мы мечтаем, или анализируем реальный исторический процесс со всеми его реальными ужасами. Найти выход из конкретных кризисов можно только на втором пути. Ибо уже ясно, что по причинам чрезвычайно глубоким идиллическое будущее не грозит ни бывшим республикам СССР, ни миру вообще. Одно из доказательств тому – волны террора, сравнимого по непреклонности и неистребимости разве что с террором исмаилитов-ассасинов средневековья. Это тем более опасно, что духовной базой терроризма современного является национальный реванш.

Статья «Нам только сакля очи колет…» написана человеком, смертельно обидевшимся на историю за то, что она пошла так, а не иначе, и сводящим счеты и с нею, и с теми, кого он считает виновниками «искажения национальной судьбы» Украины. Тяжба с историей – занятие бесплодное и иссушающее – присуща нынче и многим русским либеральным интеллигентам, ожидавшим почему-то всеобщей любви и гармонии в стране, где столетиями культивировались насилие и неуважение к человеку.

В основе взгляда Пушкина и Лермонтова на кавказскую драму лежала уверенность в неизбежности включения Кавказа в общероссийский мир. У Пушкина есть замечательное по своей простоте и фундаментальности выражение – «сила вещей». Это не фатализм, это понимание логики событий[152]. И, не сомневаясь, что «силою вещей» Кавказ обречен стать частью империи, оба великих поэта старались вникнуть в сознание горца и объяснить особенности этого сознания русскому обществу, чтобы смягчить, гуманизировать тяжкий для обеих сторон, но неотвратимый процесс.

Пожалуй, первым таким опытом был пушкинский «Галуб» – поэма, написанная вскоре после «Путешествия в Арзрум». Герой поэмы, горский юноша Тазит, таинственным образом усваивает европейскую, а не горскую мораль и отказывается от кровной мести, от набегов и грабежей, чем и навлекает на себя проклятье своего отца Галуба. «Галуб» – некий психологический эксперимент, поставленный Пушкиным, цель которого понять: возможно ли сближение чуждых и враждебных миров на уровне этических представлений, или они обречены на вечную распрю? Поэма не закончена, но тенденция ясна.

А если внимательно и непредвзято прочитать «Измаил-Бея», то окажется, что и эта поэма посвящена той же проблематике. Драма героя возникает на пересечении двух миров – мучительность выбора между ними и невозможность сделать единственный выбор. Лермонтов не фантазировал – это была реальная драма многих горских аристократов. И у персонажей «Измаил-Бея», как известно, тоже были прототипы. И Хаджи-Мурат, служивший то русским, то Шамилю, погиб, не в силах сделать единственный выбор. (В Российском государственном историческом архиве мне недавно попался документ, свидетельствующий, что Хаджи-Мурат вел переговоры о переходе к русским за десять лет до истории, описанной Толстым. Толстой об этом явно не знал.)

У черкесского князя Измаила, служившего в русской гвардии и вернувшегося в горы мстителем за свой народ, после его гибели соратники обнаруживают крест и проклинают своего вождя: «Джяур проклятый!»

Пушкина и Лермонтова, осознавших неумолимую «силу вещей» (об этом, в частности, написан «Спор»), волновала прежде всего не степень вины того или другого народа. Они стремились не проклясть и обличить, но отыскать возможность совмещения двух глубоко чуждых миров, видя в этом единственный выход из трагических коллизий.

Для того чтобы выстроенная И. Дзюбой система взаимоотношений Кавказ – русское общество не выглядела слишком плоской, ее автор ищет опору внутри русской литературы. И находит ее в Толстом, в отношении к завоеванию Кавказа поднявшемся, по мнению И. Дзюбы, на гораздо большую моральную высоту, чем его предшественники. Так ли это? Правомочно ли такое противопоставление?

В «Набеге» страшная картина разорения аула дана совершенно эпически. Рассказчик, только что наблюдавший омерзительные сцены, спокойно садится выпивать с истинным героем очерка – капитаном, еще более равнодушным к происходящему. Капитан – родоначальник целой галереи любимых толстовских типов, из которых известнее всего капитан Тушин. Это простые, честные, скромные люди, на которых держится мир. И, как это ни печально, капитан, чьи солдаты только что разграбили аул, по-человечески ближе Толстому, чем несчастные горцы.

Толстой, как и его великие предшественники, не отдает решительного предпочтения ни одной из борющихся сторон. Вряд ли можно утверждать, что мрачный чеченец в «Казаках», смертельно ранивший лихого красавца Лукашку, вызывает у писателя большее сочувствие, чем сам Лукашка, убивший брата этого чеченца. Это повседневность Кавказа. Нет правых и виноватых. Если бы Лукашка не заметил и не застрелил абрека, плывшего на русскую сторону реки, абрек убил бы кого-нибудь из казаков. За тем и плыл. И в сцене на последних страницах повести, сцене гениальной в своей безыскусности, равная правота на стороне девяти чеченцев, пришедших убивать на казачьи земли, и на стороне казаков, затравивших этих чеченцев. Все это – по Толстому – естественная, природная жизнь, а в ней правых и виноватых нет.

Трудно сказать, как относился молодой Толстой к завоеванию Кавказа в плане политическом. Известно, что в письме к брату от 23 декабря 1851 года он назвал поступок Хаджи-Мурата, перешедшего к русским, подлостью. Сам он добросовестно служил и был произведен в офицеры «за отличие в делах против горцев».

И Лермонтов, автор общегуманистических размышлений «Валерика», был не просто офицером Кавказского корпуса, но азартно командовал «летучей сотней», отрядом отчаянных добровольцев, выполнявших самые рискованные и далеко не бескровные поручения командования.

Знаем ли мы хоть малейшие следы мук совести у русского офицера Лермонтова? Нет. Что это означает? Что он был моральным уродом? Сомнительно. Он был человеком военной империи, принадлежал к дворянству – касте, предназначенной для войны, и воспринимал войну как нечто совершенно естественное. Это был бытовой, неидеологизированный слой его существования. И это вполне укладывалось в рамки европейской традиции.

Но как быть с сожженными мирными аулами, вырезанными женщинами и детьми? Как быть с Грибоедовым, который, прекрасно зная о зверствах Ермолова, писал в Россию о доброте «старика»? «Рубка леса» заканчивается дифирамбом нравственным качествам русского солдата, того самого, который на предшествующих страницах громил и грабил аул. Для Толстого явно одно с другим не связано. После эпической картины общей молитвы за упокой умершего от ран Веленчука солдаты вспоминают другого своего товарища, погибшего в походе на Дарго, в котором убили и де Бальмена. Звали этого солдата – Шевченко. Любопытное совпадение.

Объяснить этот печальный парадокс можно будет только после всестороннего изучения психологических процессов, протекавших в сознании русского общества, процессов, корни которых лежали в веке восемнадцатом.

Важно, что у классиков и их современников не было ощущения стены между двумя по видимости непримиримо враждебными мирами. Кавказ воспринимался как некая особая единая сфера. Не только постоянные переходы горцев к русским, но и переходы русских к горцам не считались чем-то из ряда вон выходящим. Бегство солдат и казаков в горы было достаточно распространенным явлением. Но эта терпимость распространялась и на офицеров, на дворян. Слухи о том, что знаменитый храбрец капитан Нижегородского драгунского полка Александр Якубович время от времени «разбойничал» вместе с абреками, не вызывали у Пушкина в 1825 году ничего, кроме завистливого восхищения.

В этом отношении характерен эпизод, содержащийся в письме декабриста Трубецкого Евгению Якушкину. Трубецкой, рассказывая о жизни Оболенского, поселившегося после ссылки в Калуге, писал:

«У них Шамиль ездит по балам и вечерам и просиживает до поздней ночи[153]. Кто-то пропустил у них слух, будто бы Шамиль не кто другой, как Александр Бестужев, что заставило Оболенского вглядываться в него пристально и наконец убедиться, что сходства нет».

Оболенский не видит ничего невероятного в том, что его близкий друг и соратник Бестужев, пропавший без вести в одной из экспедиций против горцев, двадцать лет возглавлял газават…

Пожалуй, самое прямое в русской литературе свидетельство об отношении автора к кавказской драме – «Хаджи-Мурат». Кто не помнит мучительного описания разоренного аула:

«О ненависти к русским никто и не говорил. Чувство, которое испытывали все чеченцы, от мала до велика, было сильнее ненависти. Это была не ненависть, а непризнание этих русских собак людьми и такое отвращение, гадливость и недоумение перед нелепой жестокостью этих существ, что желание истребления их, как желание истребления крыс, ядовитых пауков и волков, было таким же естественным чувством, как чувство самосохранения».

Казалось бы – окончательный приговор. Но на соседних страницах те самые люди, которые разграбили и осквернили аул, оказываются людьми добрыми и достойными в других ситуациях…

С «Хаджи-Муратом» – случай особый. К концу века Толстой стал принципиальным и непримиримым антигосударственником, считавшим, что любое правительство любой страны есть коллективный разбойник, подлежащий упразднению. И Шамиля, создателя собственного деспотического государства, Толстой описывает столь же брезгливо, как и Николая I. Известна страшная рифма – с той же холодной жестокостью, с какой Николай обрекает на страшную смерть молодого поляка, Шамиль расправляется с молодым аварцем – сыном Хаджи-Мурата. И потому трудно согласиться с И. Дзюбой, когда он пишет:

«Пожалуй, именно Толстой наиболее глубоко из всех русских авторов увидел Кавказскую войну не только как катастрофу туземного мира, но и как индикатор моральной ущербности русского общества».

Думаю, что речь может идти о моральной ущербности, с точки зрения Толстого, всякого формализованного общества, подчиняющегося любой государственной системе. И если вчитаться в текст повести, то ни жестокий лицемер, каким у Толстого выведен Шамиль, ни мятущийся Хаджи-Мурат, предававший то горцев, то русских, которого только страх за семью удерживает от войны против Шамиля и покорения для русских Кавказа, отнюдь не являются в глазах Толстого идеальными героями.

Однако фраза И. Дзюбы о «моральной ущербности русского общества», которая, собственно, и есть смысловой центр статьи, далеко не беспочвенна. Правда, я сделал бы одну оговорку. Вряд ли стоит говорить в этом контексте о «русском обществе» в этническом смысле, ибо, как показал и сам И. Дзюба, роль, например, украинского и грузинского народов, поставлявших русской армий прекрасные кадры в имперской экспансии вообще и в завоевании Кавказа в частности, была достаточно велика. А на внутреннюю и внешнюю политику империи в последней трети XVIII – первой трети XIX века и соответственно на моральную атмосферу в обществе оказывали несомненное влияние такие выдающиеся выходцы из Малороссии, как канцлер князь Безбородко, один из главных авторов окончательного раздела Польши, министр юстиции Трощинский, председатель Государственного совета и комитета министров в разгар Кавказской войны князь Кочубей. Отношение малороссийского дворянства к имперской экспансии вряд ли существенно отличалось от позиции дворянства русского – степень единства взглядов и интересов в XIX веке была уже очень высокой. И это не упрек Украине, а призыв трезво взглянуть на тогдашнее положение вещей. Главное, разумеется, не это.

Зияющая лакуна в нашем знании российской жизни, ее психологического аспекта, связанного с шестидесятилетней Кавказской войной, и есть наше незнание о том, как же эта война влияла на общественное сознание? влияла ли вообще? и если влияла, то какой тип сознания вырабатывался под воздействием этой многолетней резни на границах империи?

Это вопросы огромной важности и болезненности, и, быть может, именно поэтому в нашей исторической науке им, можно сказать, совершенно не уделялось внимания.

Но задавать эти вопросы правомочно только всей имперской общности.

Действительно, сегодня невозможно без невольного недоумения и горечи читать многие кавказские мемуары, бесстрастно повествующие о вещах, которые, казалось бы, должны были по меньшей мере коробить нормального человека.

«Март месяц был роковым для Абадзехов правого берега Белой, т. е. тех самых друзей, у которых мы в генваре и феврале покупали сено и кур. Отряд двинулся в горы по едва проложенным лесным тропинкам, чтобы жечь аулы. Это была самая видная, самая “поэтическая” часть Кавказской войны. Мы старались подойти к аулу по возможности внезапно и тотчас зажечь его. Жителям представлялось спасаться, как они знали. Если они открывали стрельбу, мы отвечали тем же, и как наша цивилизация, т. е. огнестрельное оружие, была лучше и наши бойцы многочисленнее, то победа не заставляла себя долго ждать… Сколько раз, входя в какую-нибудь только что оставленную саклю, видал я горячее еще кушанье на столе недоеденным, женскую работу с воткнутою в нее иголкою, игрушки какого-нибудь ребенка брошенными на полу в том самом виде, как они были расположенными забавлявшимся…

Думаю, что в три дня похода мы сожгли аулов семьдесят… Для солдат это была потеха, особенно любопытная в том отношении, что, неохотно забирая пленных, если таковые и попадались, они со страстным увлечением ловили баранов, рогатый скот и даже кур»[154].

Невозмутимый автор этого повествования был во всех отношениях человеком честным и порядочным…

Было ли «морально ущербным» общество, спокойно воспринимавшее все это?

А было ли морально здоровым истово религиозное общество Англии, восторженно приветствовавшее завоевателя Ирландии Кромвеля? Вот отрывок из его отчета парламенту:

«Я приказал своим солдатам убивать их всех… В самой церкви было перебито около тысячи человек. Я полагаю, что всем монахам, кроме двух, были разбиты головы»[155].

Ирландия буквально тонула в крови.

Все это ужасно. В этом, думаю, мы с И. Дзюбой полностью солидарны.

Принципиально расходимся мы в другом.

И. Дзюба в своих инвективах постоянно апеллирует к Тарасу Шевченко. Из статьи получается, что во всей культуре Российской империи первой половины XIX века был один-единственный гуманист, поднявшийся на моральную высоту, для прочих недостижимую, вырвавшийся из психологического контекста эпохи. Так ли это – при всем уважении к таланту и мученической судьбе Кобзаря?

Поэма «Кавказ», которая связывает все пласты статьи И. Дзюбы, действительно являет собою образец высочайшего сочувствия обиженным, и – прав И. Дзюба – смысл ее гораздо шире, чем протест против завоевания Россией Кавказа. Шевченко воздымается до богоборческих высот, скорбя о несовершенстве мира вообще. В таких случаях обличители идут поверх исторической реальности. Шевченко, разумеется, прекрасно понимает, что русская армия вела тяжкую для себя и гибельную для горцев войну не для того, чтобы отобрать у них саклю и чурек или посягнуть на их жизненный уклад, – это были трагические издержки разрешения куда более серьезных задач. И для горцев смысл их смертельной борьбы заключался не в защите имущества – они могли сохранить его, покорившись, – а в отстаивании своего миропредставления, вне которого их жизнь во многом теряла смысл, ибо терялось сложившееся веками самопредставление.

Однако при всем сочувствии к позиции Шевченко (и И. Дзюбы) нельзя не сказать и о том, что свойственная им яростная напряженность неприятия и негодования несет в себе и немалую опасность, если она не имеет катарсиса.

В обращенном к Гоголю стихотворении, написанном незадолго до «Кавказа», рассуждая о падении национального самосознания, Шевченко сокрушался:

Не услышит вольных пушек

Сторона родная.

Но зарубит старый батько

Любимого сына

За свободу, честь и славу

Своей Украины.

Речь, как легко догадаться, идет о Тарасе Бульбе…

«А Тарас гулял по всей Польше со своим полком, выжег восемнадцать местечек, близ сорока костелов и уже доходил до Кракова. Много избил он всякой шляхты, разграбил богатейшие и лучшие замки, распечатали и поразливали по земле казаки вековые меды и вина, сохранно сберегавшиеся в панских погребах; изрубили и пережгли дорогие сукна, одежды и утвари, находимые в кладовых. “Ничего не жалейте!” – повторял только Тарас. Не уважили казаки чернобровых панянок, белогрудых, светлоликих девиц: у самых алтарей не могли спастись они; зажигал их Тарас вместе с алтарями. Не одни белоснежные руки подымались из огненного пламени к небесам, сопровождаемые жалкими криками, от которых подвигнулась бы сама сырая земля и степная трава поникла бы от жалости долу. Но не внимали ничему жестокие казаки и, поднимая копьями с улиц младенцев их, кидали к ним же в пламя».

Решительно расходясь с Гоголем относительно органичности единства России и Украины, Шевченко тем не менее выбрал эталоном патриота Тараса Бульбу.

И тут можно было бы задать вопрос: можно ли считать с нашей нынешней точки зрения морально здоровым общество, лучший поэт которого, совесть народа, ориентируется на подобные проявления любви к родине и приемлет такие методы борьбы за ее «свободу, честь и славу»?

Гоголь в повести своей специально оговаривается и относит весь этот и сопутствующий кошмар за счет варварских обычаев того времени, обычаев, неприемлемых для Гоголя и его современников.

«Славно, хлопцы!» – на базаре

Железняк взывает,

Кругом пекло; гайдамаки

По пеклу гуляют…

Всех побили, все забрали.

«Теперь, хлопцы, будет!

Утомились, отдохните!»

Улицы, базары

В грудах трупов, в море крови…

Это – шевченковские «Гайдамаки». Но уже времена достаточно близкие – последняя треть XVIII века. Последователи Тараса Бульбы вершат свой суд над мирным польским населением…

В замечательном стихотворении «Завещание» есть у Шевченко такие строки, обращенные уже к современникам;

Схоронив меня, вставайте,

Цепи разорвите

И злодейской вражьей кровью

Волю окропите.

После долгого перерыва я перечитал стихи Шевченко. Могу уверить И. Дзюбу, что русские крестьяне частенько страдали ничуть не меньше украинских, но не было в русской литературе писателя – тем паче поэта, – который бы с такой страстью проповедовал социальный реванш, да еще замешенный на реванше национальном. (Разве что знаменитое «К топору зовите Русь!», но это был лозунг чистого политика-радикала.)

Гайдамаки мстят за угнетение и измывательства панов над поселянами. Но разве Пугачев не был мстителем за народную обиду? Пушкин это очень хорошо понимал. Вспомним, однако, как он описывал казнь пугачевцами обитателей Белогорской крепости. Разве есть там хоть тень кровавого злорадства, романтизации безжалостной мести? (Между прочим, исторический Железняк, вождь гайдамаков, был настроен пророссийски и утверждал, что уполномочен Екатериной II на борьбу с поляками. Чего, естественно, не было.)

При всей видимой оправданности своей идеология Пугачева и Железняка, воспетая Шевченко, отнюдь не ведет к установлению гармонии и справедливости. Об этой идеологии – идеологии бунта и мщения, произрастающей из законной оскорбленности социального и национального чувства, очень точно сказал Бердяев:

«Русский делает историю Богу из-за слезинки ребенка, возвращает билет, отрицает все ценности и святыни (Шевченко отрекается от Бога в том же “Завещании”, пока Днепр не помчит с Украины “Прямо в сине море / Кровь всех ворогов…” – Я. Г.), он не выносит страданий, не хочет жертв. Но он же ‹…› увеличивает количество пролитых слез, он делает революцию, которая вся основана на неисчислимых слезах и страданиях».

Это относится, как видим, отнюдь не только к русскому человеку…

Остается неразрешенным вопрос – было ли русское общество, включающее в себя и Пушкина, и Лермонтова, и Толстого, «морально ущербным»? Что сказать? В стране, включающей и Россию, и Украину, в стране, за плечами которой унизительное монгольское иго, патологический террор Ивана Грозного, костоломные преобразования Петра, сокрушившие все привычные этические опоры, в государстве, которое держало в рабстве миллионы своих сограждан, разлагая тем самым сознание тех, кто формально считался свободным, не могло и не может быть абсолютного морального здоровья. Трагедийность русской литературы – от сознания этого нездоровья. Апофеозом этой многовековой болезни стала катастрофа 1917 года и то, что за ней последовало.

И жажда социального и национального реванша, жажда «крови всех ворогов» как обязательного условия возникновения «семьи вольной, новой», которая звучит во многих стихах Шевченко, благородная изначально оскорбленность за попранную справедливость, но достигающая того опасного предела, за которым начинается, по формуле Бердяева, многократное возрастание слез и страданий по отношению к слезам и страданиям отмщаемым, и весь тон статьи И. Дзюбы, увы, тоже есть результат того же морального неблагополучия.

Сегодня любому трезво мыслящему и бескорыстному человеку ясно, что России и Кавказу никуда не деться друг от друга. (Чечня – особая проблема, отнюдь не идентичная проблемам общекавказским.) И единственный путь, не сулящий крови и горя, – путь, предсказанный Пушкиным и Лермонтовым. Путь терпеливого разгадывания психологических основ существования друг друга, что необходимо для взаимоадаптации. Это медленный и непривычный для нас путь, но – единственный. Требование национального реванша и сведения исторических счетов – политический наркотик, дающий мгновенное острое удовлетворение, а в долгосрочной перспективе – катастрофу.

1996

Бег по кругу: от Сперанского до Гайдара

И нет ничего нового под солнцем.

Екклезиаст

17 сентября 1809 года – то есть без малого два века назад – умный наблюдатель Жозеф де Местр, посол Сардинского королевства в Петербурге, писал своему коллеге-дипломату о состоянии российских финансов:

«Невероятное печатание денег, вызванное войнами в чужих краях, и приостановление торговли из-за войны с Англией каждый день усиливает внутренние тяготы, я бы даже сказал внутреннюю чахотку, съедающую нас. Нет никакого предела изготовлению бумажек и, следовательно, падению оных. Рубль упал до 28 или 29 су; те, у кого 40 рублей, 40 тысяч, 400 тысяч, все они с беспокойством заглядывают в свои шкатулки, и, быть может, через три или четыре месяца окажутся в одинаковом положении».

Речь, как мы понимаем, идет об инфляции вследствие избыточной эмиссии. Бурная инфляция в России началась еще при Екатерине II, выпустившей для покрытия военных расходов 150 миллионов ассигнаций, значительная часть которых оказалась ничем не обеспечена. Войны с Наполеоном, содержание гигантской армии усугубили этот процесс.

О конкретном состоянии российских финансов в то время мы имеем свидетельство человека не менее осведомленного, но более профессионального, чем де Местр.

Это – Модест Андреевич Корф, лицейский товарищ Пушкина, сделавший незаурядную государственную карьеру. Корф был талантливым бюрократом – в точном, а не уничижительном смысле слова. Занимавший крупные посты – управляющий делами Комитета министров, Государственный секретарь – владевший методами экономической статистики, имевший доступ к самой широкой информации, касавшейся предшествующих десятилетий, Корф прекрасно представлял себе положение российских финансов в разные эпохи. Вот что писал он о конце 1800-х годов – о времени, к которому относятся наблюдения де Местра:

«Положение наших финансов вследствие прошедших войн и других причин, более отдаленных, было в то время самое печальное. Издавна принятая система покрывать годовые дефициты новыми выпусками ассигнаций и такими же выпусками совершать почти все главные обороты казны возбуждала основательные опасения людей более дальновидных; но и всякому, даже самому обыкновенному уму было ясно, что этот источник не может быть неиссякаемым. Постепенный упадок ценности бумажных денежных представителей с первоначального их выпуска служил грозным предостережением для будущего.

Нельзя было без справедливого опасения смотреть на такой упадок; нельзя было и видеть равнодушно, что средства, предлагаемые к восполнению недостатков, состояли снова – в умножении тех же представителей. Беспокойство это должно было возрасти до высшей степени, когда при предварительном обозрении финансового положения на 1810 год открылся дефицит в 105 000 000 рублей, а к его покрытию не оказывалось никаких других способов. Поступило множество разнородных проектов, но все они представляли облегчения минутные и притом вредные в своих последствиях. 125 000 000 дохода, 230 000 000 расхода, 577 000 000 долга, ни малейшего запасного фонда, ни одного готового источника, управление казначейства самое нестройное – вот какою была исходная точка, от которой надлежало идти к исправлению наших финансов».

В этой катастрофической ситуации император Александр поручил спасение финансов Михаилу Михайловичу Сперанскому, который занимался реформированием всей государственной системы и планировал созыв Государственной думы – первого в истории России парламента.

Сперанский, человек энциклопедически образованный, знавший европейские экономические доктрины, предложил ряд радикальных мер. Его главным тезисом стала мысль, что «всякий финансовый план, указывающий способы легкие и не полагающий никакого ограничения в расходах, есть явный обман, влекущий государство на погибель».

Сперанский твердо заявил: «Тот, кто решится предлагать или защищать такие планы, обличит только свое неразумие или своекорыстие». Сперанский предложил резко уменьшить количество находящихся в обращении ассигнаций, законодательно запретить выпуск новых необеспеченных кредитных билетов, радикально сократить государственные расходы, начать процесс, который вполне можно сравнить с нынешней приватизацией – а именно, продавать государственные земли и леса в частные руки (именно продавать, а не раздавать, как это делали русские цари!). При этом планировалось расширить круг лиц, могущих участвовать в публичных торгах – «сверх дворянства, также купечество высших разрядов и иностранных капиталистов, с предоставлением им владеть теми имениями на праве помещичьем». И целый ряд других мер.

То есть великий реформатор начала XIX века оказался монетаристом и приватизатором – прямым предшественником Гайдара и Чубайса.

На 1811 год Сперанский представил сбалансированный бюджет. Реакцию на свои действия Сперанский с горечью обрисовал в письме императору Александру уже из ссылки:

«Те же члены правительства, кои план одобрили, вместо того, чтобы единодушно способствовать его исполнению, начали всемерно затруднять его; и тот, кто должен быть главным его исполнителем, министр финансов, не отрекаясь от него на словах, стал первым его противником на деле. Откуда сие противоречие?

Оно изъясняется следующим: весьма легко сказать – прекратить выпуск ассигнаций, но надобно было чем-нибудь их заменить; для сего надлежало: 1) Сократить и привести в порядок издержки, а здесь-то неудобство и роптание. Вместо того, что прежде каждый министр мог почерпать свободно из так называемых экстраординарных сумм, в новом порядке надлежало все вносить в годовую смету, а потом каждый почти рубль подвергать учету в двух инстанциях совета, часто терпеть отказы и почти всегда уменьшение, и, в конце концов, еще ожидать ревизии контролера. Мог ли кому нравиться сей порядок вещей? 2) Надлежало возвысить налоги. С лишком двадцать лет Россия сего не знала. (В этом не было нужды, так как дефицит покрывался за счет выпуска новых ассигнаций! – Я. Г.)

Каждый член правительства хотел сложить с себя бремя сей укоризны; надлежало, однако же, чтоб кто-нибудь ее понес. Судьба и несправедливость людей меня избрали на сию жертву: меня осыпали эпиграммами, ругательствами и пр., а другие были в стороне».

Но в результате Россия закончила 1811 год с доходом, превысившим расход на 6 миллионов рублей! Какая, однако, знакомая картина. Сперанский предпринял то, что сегодня называется непопулярными мерами. И, как водится, расплатился за это, но спас государство от финансового краха. За 1810 и 1811 годы доходы казны с 125 миллионов рублей повысились до 300 миллионов. Благодаря этому Россия могла встретить войну 1812 года в устойчивом внутреннем состоянии, могла снабжать огромную армию.

Но к началу войны Сперанский был уже в ссылке. Бюрократическая элита не простила ему – помимо конституционных идей и прочего – того, что вольготная инфляционная жизнь, дававшая возможность неограниченного мотовства и воровства, отошла в прошлое. Появилась такая неприятная и непривычная вещь, как жесткий годовой бюджет, с которым теперь следовало соизмерять свои аппетиты, появилась, соответственно, и опасность финансовых ревизий.

Под мощным давлением придворных кругов и общественного мнения Александр, скрепя сердце, сделал вид, что поверил в государственную измену Сперанского. Общественные настроения объяснил тот же Корф:

«Неотразимая сила событий и государственных нужд, приведшая правительство к необходимости огласить состояние дел и предпринять столь решительную меру, осталась для большинства публики, как и часто бывает, непонятною; видели лишь временные неудобства и тяжелые пожертвования, привязывались, мимоходом, к новым, небывалым выражениям, и на таких привязках строили самые нелепые толкования, которые врагами Сперанского выставлялись в виде общего мнения и государственной тревоги».

Разумеется, удержаться в финансовом равновесии можно было только при разумной политике. Но после победы над Наполеоном император Александр непрерывно наращивал свои вооруженные силы. 18 января 1816 года Жозеф де Местр писал:

«Весьма затруднительно описать положение сей страны: это огромная армия, крестьяне и коронованный генерал!.. Как-то, оказавшись рядом за столом с одной важной особой, я сказал: “Весьма затруднительно понять, к чему приведет сия чрезмерная армия”, – на что он ответил мне: “Увы, милостивый государь, все очень просто: государственные доходы составляют 400 миллионов, столько же стоит армия. Все крупные собственники разорены. У каждой страны свой Бог, но для русского Бога очень много дел”».

Можно было бы счесть свидетельство де Местра преувеличением, но мы имеем весьма авторитетное подтверждение. В первой половине 1820-х годов страна оказалась на грани такого же финансового кризиса, как и в конце 1800-х. И Александр и на этот раз обратился за помощью и советом к другому политическому и экономическому либералу – адмиралу Николаю Семеновичу Мордвинову. Он был близок со Сперанским в эпоху преобразований и вышел в отставку после ссылки своего единомышленника.

В октябре 1825 года Мордвинов составил обширный план оздоровления финансов, который и поступил в Государственный совет. Но при том он написал личное письмо императору и приложил к нему документ, составляющий суть его плана. В письме он писал, что не счел возможным представить этот документ на официальное рассмотрение, а решился лишь конфиденциально сообщить его своему государю. Что же за крамола содержалась в этой короткой записке?

«Для достижений желаемого поправления финансов необходимо нужно, чтоб по росписи государственных расходов существовать мог остаток от вступающих доходов, посредством коего возможно было бы заменить уничтожение таких налогов, кои стесняют возрастание народного богатства, и умножение обременительных податей и совокупно с тем чрез отделение некоторой части сего остатка раскрыть новые источники дохода. Существующие ныне налоги гораздо превысили меру народных способов; что доказывают ежегодные значительные недоимки. При всеобщем же обеднении народа нет возможности придумать никакого нового налога с надеждою верного получения оного, и всякий новый налог послужил бы ни к другому чему, как к увеличению токмо испытуемого уже ныне по многим статьям недобора доходов. Но могут настать времена, кои потребуют чрезвычайных расходов, и тогда при скудости казначейства и при всеобщем истощении Правительство может найтись в крайнем затруднении: войска могут пребыть неподвижными; внешняя политическая власть в действии своем стесненною; а внутреннее состояние Империи во всех отношениях ослабевающим. Разбирая и расчисляя рачительно все статьи расходов Государственных, не открывается возможность сделать уменьшение в оных. Суммы, требуемые на содержание Двора, весьма умеренные; по некоторым Министерствам едва они достаточны; по другим они не соответствуют важности предметов управления; по третьим они так скудны, что самая необходимость требовала бы увеличить оные. Вообще все Министерства в соображении великого пространства Империи получают из общего Государственного дохода дробные токмо части; а из дробей ничего убавить невозможно.

При столь очевидной невозможности прибегнуть к иным способам для достижения ежегодных остатков в Казначействе, самая необходимость вынудит обратиться к уменьшению издержек по военному департаменту, на который употребляется половина почти собираемых Государственным Казначейством доходов; а если причислить к отпускаемым на сей департамент из Казначейства суммам и все то, чего стоит народу прокормить, отопить, осветить и снабдить подводами войска, то содержание армии в совокупности стоит не менее сложности всей суммы, равняющейся годовому Государственному доходу».

Вот что имел в виду собеседник де Местра, когда утверждал, что стоимость армии равна всему государственному доходу. И если в сведениях де Местра можно усомниться, то Мордвинов в совершенстве владел достоверной информацией. Очевидно, адмирал тщательно продумал ситуацию и надеялся убедить «коронованного генерала» в необходимости считаться с реальностью.

«Но известно, – пишет он далее, – что самая высшая доля, каковую можно уделить на содержание войска без приведения в изнеможение прочих правительственных частей, есть одна пятая часть годового дохода. Все другие Европейские державы из доходов своих не издерживают на войска более 1/7 и даже 1/9 доли оных, зная твердо, что та держава может почесться сильнейшею, которая при грозных обстоятельствах может от набогащенного своего народа потребовать податей, соразмерных тогдашним государственным нуждам.

В настоящее время уменьшить из расходов наших хотя бы 50 мил. рублей и употребя их на полезные прибыль народу приносящие заведения, а совокупно с тем и на отнятие препон, стесняющих возрастание народного богатства, многие источники Государственных доходов сделаются плодоноснейшими; новые другие откроются; народная деятельность и обогащение возникнут, а с оными и в самом Казначействе появится изобилие. С сей единственной меры достижения остатка в доходах можно начать поправление финансов наших и оную всем другим мерам предпоставить должно в финансовом управлении, к коей, яко коренной, присовокупить потом другие содействия возмогут, конечно, поставить Россию на стезю преуспевающего благоденствия. Тогда, по мере преумножения доходов, можно будет распространять и число войск»[156].

Документ датирован 31 октября. A 19 ноября 1825 года Александр умер вдали от столицы и вряд ли успел получить письмо Мордвинова. Но если бы и получил, то маловероятно, чтобы согласился на предложенное сокращение армии.

Наращивание численности штыков и сабель было маниакальным стремлением российских государей. Николай I, несмотря на тяжелейшее финансовое положение, неколебимо продолжал ту же линию – до полного разорения страны.

Когда вдумываешься в приведенные Мордвиновым цифры, понимаешь – почему Россия с ее необъятными возможностями тем не менее неудержимо отставала от европейских стран в экономическом и техническом развитии.

Если Англия, Франция, Австрия тратили на армию от одной седьмой до одной девятой годового дохода – остальное шло на внутреннее мирное развитие, – а Россия вбивала в штыки и сабли более половины имеющихся реальных средств, – удивляться отставанию не стоит.

Крайне симптоматично, что адмирал Мордвинов, один из наиболее авторитетных государственных деятелей, человек отнюдь не робкий, не решился представить свои предложения в качестве официального документа. Ясно, что сокращение расходов на армию выглядело даже в его глазах отчаянной ересью…

Требование гипертрофированных военных расходов, перманентный финансовый кризис, стремление решить проблемы финансирования за счет неограниченной эмиссии, яростная неприязнь к научным методам оздоровления экономики, стремление заинтересованных общественных групп свалить тех, кто стоит за реальный сбалансированный бюджет со всеми суровыми, но спасительными последствиями, и так далее: похоже, что, описав круг в два столетия, мы пришли на тот же перекресток. Это говорит о фундаментальности и патологической застарелости проблем, которые мы пытаемся решить.

1996

Сноски

1

Глава о Москве была написана Пушкиным в январе 1835 года, но мысли, изложенные в ней, сформировались уже к 1834 году.

2

Описка Пушкина.

3

«Продажной» – в смысле «можно рукопись продать».

4

Это было написано в 1990 году.

5

«По силе философского зрения Франка без колебания можно назвать самым выдающимся русским философом вообще…» (Зеньковский В. В. История русской философии. Париж, 1952. Т. 2. С. 392).

6

Франк С. Л. Духовные основы общества. Н.-Й., 1988. С. 11.

7

Хочу напомнить, что речь идет о конце 1980-х гг. – Я. Г.

8

Степун Ф. Бывшее и несбывшееся. Лондон, 1990. Т. II. С. 429.

9

В публикации 1919 года последняя строфа была менее выразительной, но не менее безнадежной.

10

То, что Распад – название станции, сразу же потеряло значение. Слово стало восприниматься в прямом смысле.

11

В книге эпиграф дан в немецком оригинале.

12

В публикации 1919 года эпиграф отсутствует, он появился в 1922 году, что свидетельствует о стремлении усугубить смысл.

13

Из глубины: Сб. Париж, 1967. С. 84.

14

Ходасевич В. Литературные статьи и воспоминания. Н.-Й., 1954. С. 372.

15

Троцкий Л. Д. Дневники и письма. Нью-Джерси, 1990. С. 101.

16

Анненков Ю. Дневник моих встреч. 1966. Т. 2. С. 295.

17

Степун Ф. Бывшее и несбывшееся. С. 203.

18

Трубецкой С. Е. Минувшее. Париж, 1989. С. 187.

19

Новый мир. 1989. № 4. С. 132.

20

Трубецкой С. Е. Минувшее. С. 133.

21

Ахматова А. Сочинения. М., 1987. Т. 2. С. 247.

22

Струве писал: «Ахматова, в отличие от большинства поэтов, ни на минуту не соблазнилась опьянением свободы: “За веселым огненным мартом” (3. Гиппиус) она предчувствовала роковой исход похмелья» (Струве Н. Осип Мандельштам. Лондон, 1988. С. 23).

23

Трубецкой С. Е. Минувшее. С. 161.

24

Федотов Г. П. Россия, Европа и мы. Париж, 1973. С. 279.

25

Из глубины: Сб. С. 184.

26

Из глубины: Сб. С. 276.

27

Федотов Г. П. Лицо России. Париж, 1988. С. 11.

28

Из глубины: Сб. С. 206.

29

Мельгунов С. Как большевики захватили власть. Париж, 1953. С. 378.

30

Цит. по: Ахматовский сборник. № 1. Париж, 1989. С. 57.

31

Зимний дворец и весь ансамбль площади был тогда кирпично-красным.

32

Мельгунов С. Как большевики захватили власть. С. 184.

33

Прямое предсказание событий 1946 года.

34

Степун Ф. Бывшее и несбывшееся. С. 417.

35

В комментариях к изданию полного собрания стихотворений Мандельштама А. Г. Мецем указано на совпадение этих строк с речью патриарха Никона при его избрании, что существенно расширяет их смысл. – О. Мандельштам. Полное собр. стихотворений. СПб., 1995. – Я. Г. (Примеч. 2000 г.)

36

Из глубины: Сб. С. 278.

37

Никита Струве сделал в книге о Мандельштаме важное наблюдение: «Этот заключительный призыв “мужайтесь, мужи” совпал с одинаковым обращением к современникам Н. Бердяева в книге “Философия неравенства”, написанной в 1918 году, но опубликованной только в 1923 году» (Струве Н. Осип Мандельштам. С. 279).

38

Из глубины: Сб. С. 206.

39

Минувшее: Исторический альманах. № 4. Париж, 1987. С. 127.

40

Перепечатано в «Правде» от 11 мая 1990 г.

41

Далин Д. После войн и революций. Берлин, 1922. С. 24, 25.

42

См.: Минувшее: Исторический альманах. № 2. С. 43.

43

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 34. С. 222.

44

Далин Д. После войн и революций. С. 14.

45

Новый мир. 1989. № 11. С. 132.

46

Степун Ф. Бывшее и несбывшееся. С. 24.

47

Степун Ф. Бывшее и несбывшееся. С. 8.

48

Новый мир. 1989. № 11. С. 265.

49

Мельгунов С. П. Красный террор в России. 1918–1923. Н.-Й., 1989. С. 154.

50

Мельгунов С. П. Указ. соч. С. 155.

51

Блок А. Собр. соч. в 8 т. М.–Л., 1963. Т. 7. С. 419.

52

Блок А. Собр. соч. в 8 т. М.–Л., 1963. Т. 7. С. 388.

53

Мельгунов С. Как большевики захватили власть. С. IV.

54

Полторацкий Н. Россия и революция. Нью-Джерси, 1988. С. 168.

55

Лосский Н. Условия абсолютного добра: Основы этики. Париж, 1949. С. 184.

56

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 50. С. 106.

57

Степун Ф. Бывшее и несбывшееся. С. 202.

58

Степун Ф. Бывшее и несбывшееся. С. 201.

59

Степун Ф. Бывшее и несбывшееся. С. 207.

60

Мандельштам О. Собр. соч. Т. III. Н.-Й., 1969. С. 129.

61

Степун Ф. Бывшее и несбывшееся. С. 23.

62

Федотов Г. П. Лицо России. С. 6.

63

Именно его именем, а отнюдь не композитора, была названа улица в Петрограде после революции.

64

Леонид Каннегисер: Сб. Берлин, 1928. С. 18.

65

См.: Мельгунов С. Как большевики захватили власть. С. 185.

66

Федотов Г. П. Лицо России. С. 8.

67

За эти сведения приношу глубокую благодарность Р. Тименчику.

68

Иванов Г. Петербургские зимы. Париж, 1928. С. 187.

69

Покушение Каннегисера было, очевидно, неожиданным для всех. «Помню Леонида Каннегисера, в форме вольноопределяющегося, с бледным красивым, чуть семитическим лицом. Кто мог бы предположить, что еще до конца лета он застрелит чекиста Урицкого и умрет мученической смертью? (Страховский Л. О Гумилеве // Николай Гумилев в воспоминаниях современников. Париж; Нью-Йорк; Дюссельдорф, 1989. (Репринтное издание – М., 1990.) С. 201.

70

Леонид Каннегисер: Сб. С. 17. Алданов цитирует Пушкина по памяти.

71

Леонид Каннегисер: Сб. С. 22.

72

Степун Ф. Бывшее и несбывшееся. С. 221.

73

Степун Ф. Бывшее и несбывшееся. С. 204.

74

Степун Ф. Бывшее и несбывшееся. С. 203.

75

Зайцев Б. Река времени. Н.-Й., 1968. С. 238.

76

Оцуп Н. Н. С. Гумилев // Николай Гумилев в воспоминаниях современников. С. 178.

77

Цит. по: Франк С. Л. Из истории русской философской мысли конца XIX и начала XX века. Вашингтон – Н.-Й., 1965. С. 142.

78

Цит. по: Франк С. Л. Из истории русской философской мысли конца XIX и начала XX века. Вашингтон – Н.-Й., 1965. С. 145.

79

Бунин И. А. Окаянные дни. Лондон, 1984. С. 60.

80

Мандельштам Н. Книга третья. Париж, 1967. С. 151.

81

Герштейн Э. Г. Новое о Мандельштаме. Париж, 1986. С. 88.

82

Новый мир. 1989. № 4. С. 264.

83

Анна Ахматова в дневниках Л. В. Шапориной (1930-е – 50-е годы) / Публикация Валерия Сажина // Ахматовский сборник. № 1. Париж, 1989. С. 206.

84

Литературное обозрение. 1990. № 1. С. 69.

85

Дневник сенатора Таганцева, опубликованный в журнале «Звезда» № 9 за 1998 год, подтверждает реальность подпольной организации.

86

Доклад на Ахматовском симпозиуме в Париже. Июнь 1989 г.

87

«Напоминаем, что Н. Осинский в 1922 г., после смерти Блока, первое место среди русских поэтов отводил Анне Ахматовой» (Жирмунский Б. М. Творчество Анны Ахматовой. Л., 1973. С. 53). Это был тот самый Н. Осинский, который в сентябре 1918 года в «Правде» определил красный террор как «систему уничтожения буржуазии как класса».

88

Иванов Г. Петербургские зимы. С. 189.

89

Ахматова А. Сочинения. Т. 2. С. 258.

90

Блок А. Собр. соч. в 8 т. Т. 6. С. 167.

91

Ходасевич В. Литературные статьи и воспоминания. С. 10.

92

Ахматова А. Сочинения. Т. 2. С. 206.

93

Цит. по: Полторацкий Н. Бердяев и Россия. Н.-Й., 1967. С. 213.

94

Ленинградская панорама: Сб. Л., 1984. С. 464.

95

Вопросы литературы. 1978. № 1. С. 47.

96

Блок А. Собр. соч. в 8 т. Т. 7. С. 397.

97

Как удивительно схоже мыслили люди этого круга. Сравним – у Ходасевича в 1921 году в речи о Пушкине: «это мы уславливаемся, как нам перекликаться в надвигающемся мраке».

98

Федотов Г. П. Лицо России. С. 11.

99

Франк С. Л. По ту сторону правого и левого. Париж, 1972. С. 11.

100

Полторацкий Н. Иван Александрович Ильин. Нью-Джерси, 1989. С. 54.

101

Полторацкий Н. Иван Александрович Ильин. Нью-Джерси, 1989. С. 54.

102

Полторацкий Н. Иван Александрович Ильин. Нью-Джерси, 1989. С. 55.

103

Полторацкий Н. Указ. соч. С. 212.

104

Полторацкий Н. Указ. соч. С. 230.

105

Франк С. Л. По ту сторону правого и левого. С. 18.

106

Не будем забывать, что это было написано в 1990 году. – Я. Г.

107

Блок А. Сочинения в 2 т. Т. 2. С. 731.

108

Степун Ф. Бывшее и несбывшееся. С. 429.

109

Оболенский В. А. Моя жизнь. Мои современники. Париж, 1988. С. 596.

110

Окунев Н. П. Дневник москвича. Париж, 1990. С. 114.

111

Федор Степун. Бывшее и несбывшееся. Т. 2. Лондон, 1990. С. 116.

112

Минувшее: Ист. альманах. Париж, 1987. С. 112.

113

Минувшее: Ист. альманах. Париж, 1987. С. 114.

114

Минувшее: Ист. альманах. Париж, 1987. С. 118.

115

Окунев Н. П. Дневник москвича. С. 130.

116

Николай Копосов. Память строгого режима. М., 2011. С. 102.

117

Г. К. Жуков. Воспоминания и размышления. Т. I. M., 1987. С. 131–132.

118

А. Василевский. Дело всей жизни. М., 1975. С. 74.

119

А. Василевский. Дело всей жизни. М., 1975. С. 72.

120

Ю. Л. Дьяков, Т. С. Бушуева. Фашистский меч ковался в СССР. М., 1992. С. 23.

121

Чрезвычайно ценный материал об этом содержится в книге Ю. Кантор «Заклятая дружба» (СПб., 2009). Это более значительное сочинение, чем «Фашистский меч…».

122

Елена Ржевская. Вечерний разговор. СПб., 2001. С. 299.

123

Елена Ржевская. Цит. соч. С. 298.

124

А. В. Владимирский. На Киевском направлении. М., 1989. С. 177.

125

А. Василевский. Цит. соч. С. 137.

126

А. В. Владимирский. Цит. соч. С. 276.

127

А. Василевский. Цит. соч. С. 138.

128

Г. К. Жуков. Цит. соч. Т. 2. С. 109.

129

А. Василевский. Цит. соч. С. 142.

130

А. Василевский. Цит. соч. С. 145.

131

И. Б. Мощанский. Катастрофа под Киевом. М., 2011. С. 191 и далее.

132

Г.-А. Якобсен. 1939–1945. Вторая мировая война: Хроника и документы. М., 1995. С. 306.

133

Марк Солонин. 22 июня, или Когда началась Великая Отечественная война? М., 2006. С. 229.

134

А. Василевский. Цит. соч. С. 147.

135

M. Геллер, А. Некрич. Утопия у власти: История Советского Союза с 1917 года до наших дней. Лондон, 1989. С. 407.

136

Г. К. Жуков. Цит. соч. С. 212.

137

Г. К. Жуков. Цит. соч. С. 233.

138

Г. К. Жуков. Цит. соч. С. 235.

139

А. Василевский. Цит. соч. С. 212.

140

Г. К. Жуков. Цит. соч. С. 254.

141

Борис Горбачевский. Победа вопреки Сталину: Фронтовик против сталинистов. М., 2011. С. 113.

142

Н. Зенькович. Маршалы и генсеки. М., 2005. С. 419.

143

В. В. Карпов. Полководец. М., 1985. С. 453.

144

Н. Зенькович. Цит. соч. С. 428.

145

Г. К. Жуков. Цит. соч. Т. II. С. 218.

146

Елена Ржевская. Цит. соч. С. 300.

147

Н. Зенькович. Цит. соч. С. 135.

148

Марк Солонин. Цит. соч. С. 481.

149

В. Миронов. «Я был на этой войне. Чечня, год 1995». М., 2001.

150

П. Вяземский. Старая записная книжка. Л., 1929. С. 99.

151

Блез Паскаль. Мысли. М, 1994. С. 282.

152

С другой стороны, «сила вещей» – штука опасная. Ею можно при недобросовестном подходе оправдать все, что угодно. Террор Ивана Грозного и Сталина, скажем, отнюдь не диктовался «силою вещей», ибо далеко выходил за пределы необходимого для страны.

153

Плененный в 1859 году Шамиль был отправлен на жительство в Калугу. (С. П. Трубецкой. Материалы о жизни и революционной деятельности. Иркутск, 1987. Т. 2. С. 392.)

154

М. И. Венюков. Кавказские воспоминания // Русский архив. 1880. Кн. 1. С. 419.

155

Джон Ричард Грин. История английского народа. М., 1892. Т. 3. С. 218.

156

Российский государственный исторический архив. Ф. 1167. Oп. 1. Д. 44. Л. 3–5 об.

Content

Яков Гордин
Пушкин. Бродский. Империя и судьба. Том 1. Драма великой страны

Самуил Лурье. Опыт понимания умом

Часть первая. Гибель Пушкина, или Предощущение катастрофы

Год 1831-й

Год 1832-й

Год 1833-й

Год 1834-й

Год 1835-й

Год 1836-й

Часть вторая. Действующие лица

Пасынок империи

Палладины империи – либералы

Люди войны

Питомцы неудачи

Великий подвиг бюрократов

Предтечи катастрофы

Рыцари и мученики стабильности

Драма замыкающих

Борения над пропастью

Герои поражения

Часть третья. После катастрофы

Распад, или перекличка во мраке

Узурпация

От фельдмаршала Миниха до маршала Язова

Сталин – отец поражений

Войны, офицеры, история

Эхо Кавказской войны, или Смыкающиеся крайности

Бег по кругу: от Сперанского до Гайдара

Сноски