Евдокимов Виктор

Грубиян Валахов

Виктор Евдокимов

Грубиян Валахов (рассказ)

Еще вчера вечером до узеньцев докатились нехорошие слухи о судьбе их бетономешалки. Валахов было небрежно отмахнулся от них, но уже сегодня утром лысый и носатый снабженец нефтяников матерно божился перед ним, что «личными» глазами видел, как на станции Шевченко бетономешалку сгрузили с платформы и увезли куда-то люди Асакяна. И еще снабженец сказал, что в этом деле замешан непосредственный начальник Валахова главный инженер строительно-монтажного поезда Потоцкий.

Тут пахло взяткой. Это Валахов сразу понял, но он понял также, что здесь не только ему — милиции носа не подсунуть: работала культурная публика, зря только время потеряешь и себя дураком выставишь. Под конец разговора снабженец нефтяников не удержался и, потирая руки, сообщил Валахову еще одну новость.

— Кстати, Андрей Васильевич, по последним данным сарафанного радио, имя одной вашей хорошей знакомой фигурирует рядом с именем Потоцкого, — начал он и сразу же выжидающе замолчал.

Валахов и бровью не повел.

«Черт знает, как давно я зеленой травы не видел», — подумал он. И, заметив, что снабженец все еще чего-то ждет, хмуро переспросил:

— Точно — Асакян?

А про Потоцкого и свою хорошую знакомую он ничего переспрашивать не стал. Но снабженец нефтяников ожидал именно этих вопросов, и потому он недостаточно быстро сориентировался и молчал.

— Я у тебя спрашиваю: это точно, что Асакян увез нашу бетономешалку? — не глядя на снабженца, повторил Валахов.

— Да… Да… — засуетился снабженец и нижним краем своей майки начал вытирать «форштевень таранного типа» — так окрестил его нос приятель Валахова строймастер Валька Соловьев.

— Зуб имеешь на Асакяна? — уже соображая, как выходить из создавшегося положения, спросил Валахов.

— Нет, — ответил снабженец. — Просто я безгранично благоговею перед вашей персоной.

Валахов лишь поморщился от такой беспардонности.

Мимо них как раз проходил маневренный тепловозик, и Валахов с неожиданной легкостью бросил свое стокилограммовое тело на его подножку.

— Ай-я-яй! Какой солидный-несолидный мужчина! — взмахнув руками, воскликнул снабженец нефтяников и пошел своей дорогой — по своим никому не известным делам.

***

Правая рука Валахова строймастер Валька Соловьев третий день возился со старой бетономешалкой. Советчиков вокруг него набралось — хоть отбавляй! И время от времени, окончательно рассвирепев от своего бессилия, Валька разгонял эту публику. Но ребятам делать было нечего, и они, послонявшись по строительству, вновь оказывались около него.

— Театр полон?! — сказал спрыгнувший с тепловоза Валахов.

— Да не уйти никак, — лениво согласился с ним бородатый паренек. — Сто тридцать седьмое действие трагедии смотрим — захватывающее искусство.

— Так, — сказал Валахов в ответ на несколько витиеватое сообщение бородача, и больше он пока ничего не сказал, да и нечего тут было говорить: выходило, что его, Валахова, обвиняли в срыве работы или, в лучшем случае, в нерасторопности.

— Время идет, а заработок стоит. Нам нужен бетон, мы строить сюда приехали, а не пальцем в носу орудовать, извините, Андрей Васильевич! — уже прямо заявил Валахову все тот же бородач.

«Гитарист, наверное… Акын», — решил про него Валахов. И, не взглянув на бородача, склонился над разобранной бетономешалкой.

Хорошо, что остальные ребята пока молчали. Впрочем, в этом их молчании Валахову не так уж трудно было почувствовать осуждение. Но он не стал оправдываться и не сказал им ни слова о том, почему до сих пор в Узень не пришла новая бетономешалка, да их, видимо, мало интересовало все это.

«Какое им дело до запахов нашей кухни?! — рассматривая известные ему как свои пять пальцев внутренности бетономешалки, невесело думал Валахов. — Какое моим парням дело до шкурничества Потоцкого и ловкачества Асакяна? Не хватало только ударить себя в грудь кулаком и начать доказывать собственную невиновность: дескать, это другие виноваты, а ваш прораб, ребята, парень что надо… Обошли его только на кривой. Но ничего — посидите с месяцок, пока он в газетку про плохих дядей напишет… А что ему делать?.. Это только с вас он умеет хорошо и громко требовать».

Валахов выпрямился и, не очень-то ласково усмехаясь, обвел всю собравшуюся тут бригаду Сереги Попружного долгим взглядом.

— Ну вот что, — сказал он, ни к кому персонально не обращаясь. — На этом месте завтра будет стоять новенькая техника. А сейчас убирайтесь отсюда заниматься культурным отдыхом! — Так сказал своим ребятам Валахов, и они сразу же разошлись по жилым вагончикам.

Остался только Валька Соловьев. Закинув руки за голову, он лежал на куче песка и смотрел в небо. Валахов тоже лег рядом с ним и рассказал ему все, что сам знал про бетономешалку, Асакяна и Потоцкого. А про свою знакомую он ничего не рассказал. Подумал только, что ее зеленые глаза слишком уж наивно выглядят.

Лежать на песке и, прищурившись, смотреть в раскаленное желтое небо было хорошо. Слишком уж хорошо. И, наверное, поэтому Валахов быстро вскочил и заявил Вальке Соловьеву:

— Едем, старик, выдадим там, кому сколько причитается, и заберем нашу бетономешалку! Они у нас попляшут!

— Точно, — продолжая смотреть в небо, согласился Валька. — А потом ты попляшешь на ковре у начальника строительства.

— Ну-ну, граф, не такие уж мы дурачки… Встать, когда к вам старший по званию обращается! — как бы шутя прикрикнул он на Вальку.

— Мы эту проклятую бетономешалку ждали как бога! — вскакивая, выпалил Валька.

Потом, стоя друг перед другом, они договорились, что Валахов позвонит Потоцкому, хотя разговор с ним сейчас вряд ли что мог дать — весь Мангышлак знал: что попадало в руки Асакяна, там и оставалось.

— Ехать к Асакяну придется. Я начну готовиться в дорогу, — предложил Валька.

— Да будет так! — тряхнул кудрявой головой Валахов.

Серега Попружный и Эдик Рожнов тоже вызвались сопровождать Вальку. Мало ли что?.. От Узени до места, где размещалось нефтяное хозяйство Асакяна, было триста километров по пустыне, дорога длинная. Из шоферов для этого рейса выбрали вместе с его новеньким самосвалом боксера Гришу Григоридзе. Гришу сначала, как известного трепача, не хотели брать, но потом все-таки учли, что он, кроме бокса, когда-то еще и самбо занимался и как шофер кое-чего стоит. И хотя после долгих дебатов кандидатура Гриши была утверждена, сам он еще долго не мог успокоиться.

— Эх, времена пошли!.. Лучшего джигита мандатная комиссия чуть не забраковала. Не те времена! — возмущался он, когда они по очереди с Валькой блаженствовали под дождиком душа. — Раньше у моего отца было двенадцать сберкнижек, а теперь?

— Теперь не то, — поддакивал Валька. — Но меня интересует, почему ты врешь про двенадцать сберкнижек, а не про двадцать одну или семь?

— Так надо, — убежденно сказал Гриша. И кто знает, может, у него на это были свои резоны!

Когда освежившийся Валька Соловьев, сверкая белоснежной нейлоновой рубахой, переступил порог прорабки, то увидел Валахова таким «заведенным», каким видел его только дважды. Первый раз это было давно, когда они только-только приехали в будущую Узень и, сколотив из горбыля эту прорабку, крепко отпраздновали новоселье. Все было, хорошо и весело. Только, когда наступило утро и Валахов начал поднимать ребят на работу, бригадир Степка Ершов нехорошо отозвался о матери Андрея Васильевича, а его самого обозвал «толстым недоноском».

И вторая такая же «взволнованность» произошла с Валаховым совсем недавно, когда к нему с Большой земли неожиданно прилетела женщина с печальными и зелеными глазами. Он-то, Валька, сразу понял, что нельзя такую женщину обижать и билет ей на обратный самолет не купил, хотя Валахов приказал ему именно это. «Пусть я недисциплинированный салага, — сказал тогда он себе, — но я не могу сделать, чтобы ее зеленые глаза стали еще печальнее».

А откуда и когда к женщине Валахова мог прилипнуть Потоцкий, он, Валька, убей его громом, до сих пор не знал. Может быть, когда они обедали в шевченковском ресторане и он, кажется, в шестой раз, пошел заказывать танго «Брызги шампанского»?.. Может быть.

«Если Андрей Васильевич про это узнает, — уже переступив порог прорабской, подумал Валька, — я со своими прошлыми заслугами еще, может, и выкручусь, но Потоцкому завидовать не приходится».

Валахов посмотрел на Вальку, кивнул ему и продолжал разговаривать по телефону. Причем орал он так, как будто на другом конце провода был не его прямой начальник, а какая-нибудь тетя Нюша.

— Асакян, Асакян, — видимо, передразнивал он Потоцкого. — А для чего вы там сидите?! Понимаю — ушами хлопать да премии получать! Хорошо устроились, уважаемый! Не пыльно?.. Что я? А я тут как раз пыль ведрами глотаю.

Валька сел напротив Валахова и поставил на стол ревущий транзистор. Андрей Васильевич, взглянув на приемник, поморщился, но, увлеченный темпераментным разговором с Потоцким, тут же забыл про него.

— Уже поздно, говоришь? — спрашивал Валахов. — Ах ты!.. — И пошло, и поехало — вдоль да по бездорожью.

«Пусть получит свое!» — злорадно подумал Валька про Потоцкого. Не мог он простить ему этой истории с бетономешалкой. И пока разъяренный Валахов кричал в телефонную трубку, Валька скромно помалкивал да покручивал регулятор громкости у своей «Спидолы».

Грустно ему было и завидно. Каким бы смелым орлом он себя ни выставлял, как бы ни хорохорился при ребятах, но сам-то он знал, что в нем всегда сидит эта проклятая робость перед начальством — то самое, чего он никогда не замечал у Валахова.

Андрей Васильевич уже не говорил по телефону, а молча смотрел на Вальку. И по тому, как он смотрел, Валька понял, что Валахов уже узнал что-то про ту женщину с печальными и зелеными глазами.

— Сам не понимаю, как так получилось, — вроде бы спокойно сказал Валька.

Валахов некоторое время помолчал — наверное, колебался.

— Она со мной и не такие штучки выделывала. На первый раз забыто, граф, — сказал он, как будто пятипудовый мешок, с Валькиных плеч снял. И, поставив на этом деле точку, он как ни в чем не бывало продолжал: — Поезжай, старина, к Асакяну. Ты слышал, что я ребятам обещал на растворном узле?

— Что в Узени завтра же будет бетономешалка.

— Обманывал я их хоть раз?

— Понятно, — кивнул головой Валька. — Но вы извинитесь перед Потоцким, потому что он вам этого не простит.

— Это я ему не прощу! — огрызнулся Валахов.

— Тебя выгонят за хамство, а нам еще Узень строить надо.

— Ладно, поезжай, а я извинюсь, — пообещал Валахов. И Валька знал — так оно и будет.

* * *

В тот же вечер пришла телеграмма: «За нетактичное поведение с вышестоящими товарищами старшему прорабу станции Узень А. В. Валахову объявляю выговор и предупреждаю, что впредь…»

«Все это ленты-бантики», — справедливо решил Валахов и, пропустив серию грозных предупреждений, заглянул в конец текста — телеграмма была подписана самим начальником строительства Карпенко.

Валахов вытер рукавом пот со лба и поздравил себя с тем, что легко отделался. По-настоящему попало, видимо, Потоцкому. И Андрею Васильевичу нетрудно было представить, как начальник стройки Карпенко, не глядя на собеседника и морщась, как от изжоги, спросил: «В чем дело?» Потоцкий, конечно, начал объяснять, но Карпенко с двух-трех фраз учуял в его доводах какую-то фальшивку. «Вы, пожалуйста, без эмоций — только факты», — попросил он. И Потоцкий, конечно, быстро понял, какого дурака он свалял, придя жаловаться. Но это надо было понять еще быстрее — до прихода сюда. А сейчас ему ничего другого не оставалось, как промямлить: «Да я, да мы, да Валахов…» И он домямлился до того, что минуты через две начальник строительства, все еще не поднимая своих выцветших глаз, слишком вежливо поинтересовался: «Позвольте узнать, товарищ Потоцкий, почему вы не дорожите своим рабочим временем?» А дальше, еще вежливее и без стучания кулаком об стол: «Позвольте поинтересоваться — вы кто, главный инженер строительно-монтажного поезда или третьеклассница, которую дергают за косички?» Под занавес Карпенко, должно быть, выдал еще вежливее: «Позвольте, товарищ Потоцкий, предупредить вас: я требую, чтобы о подобных эксцессах между вами и вашими подчиненными я слышал в последний раз. Иначе мы встречаемся и беседуем тоже в последний раз. Вы занимаете командный пост — вот и командуйте. Ясно?.. Тогда всего хорошего!..» Рукопожатия, конечно, отменяются.

Все это Валахову было нетрудно себе представить, но не позлорадствовать было гораздо труднее.

«Надо и мне меньше орать», — тут же решил он, но и сам не поверил, что из его благого намерения что-нибудь получится: не те масштабы, и ему, Валахову, к сожалению, еще далеко до Карпенко. И потом, не покричи он на ребят — задушевность исчезает. И, конечно, прорабка, где тыкают окурки куда попало, — не кабинет с пушистым ковром на полу.

Вздохнув, он бросил на потрескавшееся от его кулаков настольное стекло телеграмму. Она чем-то напоминала Валахову нотации учителей.

«Детский сад какой-то», — прочитав телеграмму еще раз, усмехнулся он и понял, что текст изобрела его старая приятельница, секретарша начальника стройки. А Карпенко, не поморщившись, подписал его. Видимо, «принятием мер» он перестраховал себя от возможных кляуз Потоцкого. «Тот еще гусь!» — подумал Валахов про Карпенко и восхитился своей дерзкой непочтительностью. Потом он показал телеграмму нормировщице Катеньке.

— Как вы думаете, мадам, для чего такие штуки пишут?

— Чтобы вы поняли и чтобы вы знали! — убежденно ответила Катенька.

— Так и надо понимать жизнь, маркиза, — похвалил ее Валахов и по-школярски зафорсил перед ней: — Продолжение следует. Подшей, Катюша, эту главу к моему документально-биографическому роману.

Валахов, видимо, хотел сказать, что и в будущем он получит еще немало выговоров.

Весьма довольный собой и своим будущим, он отправился «что-нибудь пожевать».

Обгонявшие Валахова самосвалы покрывали его пылью, от которой, как выражалась Катенька, «можно сойти с ума и невозможно держать в порядке голову».

«Валька все-таки не бог, а Асакян — штучка. Надо было самому ехать, — все сомневался он по дороге в столовую. — Пустыня делает из эмбриона или человека, или…» — Он так и не мог решить, кого другого может сделать из эмбриона пустыня.

Ударом ноги он распахнул дверь столовой. За первым столом, рядом с дверью, бородатый паренек (тот «акын» из бригады знаменитого Сереги Попружного) ел щи и все, что ему в щах не нравилось, выбрасывал ложкой прямо на стол.

— Кто так плохо учил тебя держать вилку? — удивленно спросил у него Валахов.

В столовой, как в лесу перед громом, сразу наступила тишина. «Концерта ждут, — догадался Валахов, сразу успокоившись и затосковав. — Эх, сюда бы культурных девчонок побольше! А то сам уже не могу дверь по-человечески открыть… Опускаемся». Он устало сел напротив бородача и, помолчав, велел ему принести из посудомоечной тряпку и убрать со стола. Бородач хотел было заерепениться, но Валахов тут же, на удивление публике, очень спокойно попросил его:

— Сделай, борода, мне такое одолжение, или я сам за тобой уберу, а ты на всю жизнь невоспитанным человеком останешься.

И бородач решил, что ему действительно будет лучше, если он принесет тряпку и вытрет стол.

— Молодец! — похвалил его Валахов. — А если что не так — извини меня, грешного.

— Что там, нетрудно, — сказал бородач и даже вроде застеснялся. А ребята, которые были в столовой, засмеялись.

Работавшие в столовой женщины окружили Валахова. И когда Валахов с бородачом пришли к согласию, все эти тетки начали хором жаловаться на неряшливость и грубость ребят. Валахов, пока ему это не надоело и пока ему не стало обидно за своих парней, слушал столовских женщин и даже поддакивал им. А когда ему все это надоело, он попросил их:

— А ну-ка, дамы, покажите мне ваши руки!

Но дамы показывать руки не захотели, а засунули их под передники.

— Ладно, — сказал Валахов заведующей столовой Зойке. — Ладно, Зойка, через два дня проверю чистоту у вас. Но ребят чтобы не сметь мне обзывать! Языки распустили, а у самих руки немытые. Какой пример? А о правилах хорошего тона я с парнями сам поговорю.

А потом Валахов предложил заведующей столовой Зойке сесть напротив себя. И на Зойкиной папиросной пачке вот что написал он своей шариковой ручкой: «На второе нажарить бифштексов и просто мяса. А на первое — чанахи или еще что-нибудь существенное с колбасой. Обязательно купить ящик чешского пива, а водки не надо».

Зойка правой рукой, на трех пальцах которой было вытатуировано «Зоя», взяла от Валахова пачку «Беломорканала», и пока брала ее, успела задеть Валахова грудью.

— Это для уехавших за бетономешалкой ребят. Чтобы в любое время дня и ночи было готово, — сказал ей Валахов. — И горячее чтобы.

— И горячее? — удивилась Зойка и засмеялась.

— Ты тут со мной не заигрывай! Мне чтоб жратва была! Ребята голодные приедут. Распустились тут! — по привычке начал показывать строгость Валахов, но под Зойкиным влажным взглядом понял, что делает что-то не то и не так.

А Зойка спокойно раскуривала папиросу.

— На сколько персон приготовить ужин? — спросила его Зойка, которая не очень долго училась в школе и которая видела на этом белом свете много такого, о чем Валахов даже понятия не имел.

— На десять охламонов готовь, — просто ответил ей Валахов, который ничего, кроме высшего образования, за своими плечами не имел, но был лет на пять старше Зойки. И вообще, он понимал, что с ним нянчились порядочно. Отец, например, хотел, чтобы он стал профессиональным военным, а мать в своих снах видела его «элегантным режиссером». Правда, она несколько странно и, мягко говоря, не совсем ясно представляла себе работу «элегантных режиссеров», но, безусловно, что-то шикарное, как слово «пардон», мерещилось ей.

Когда он, Валахов, поступил в строительный институт, старик крепко обиделся на него и чуть не выставил из дому. Обошлось, конечно.

— Кушайте, Андрей Васильевич! — сказала Зойка, уже успевшая принести ему рассольник, в котором плавало слишком много сметаны.

«А ведь ее, наверное, никто не уговаривал — просто определили в торговую сеть, как куренка в ощип», — размешивая в супе сметану, подумал он, и, не глядя на Зойку, начал быстро есть.

— Вкусно?

— Ну, Зоя, какие могут быть сомнения. Фирма!

Занятый едой, Валахов не сразу почувствовал, что Зойка наступает ему на ногу, а когда он это почувствовал, рассердился: «Хулиганит, а тут хоть с ума сходи».

— Не надо, Зоя, — сдерживая себя, тихо попросил он. И почувствовал, что голос его дрожит.

— Что, второго не надо? — прикинулась дурочкой Зойка и, влажно поглядывая на него, опять засмеялась.

— Зайди ко мне вечером, — хрипло сказал он Зойке, потому что уже не мог не сказать этого. А сам, не доев рассольник, в котором плавало слишком много сметаны, пошел к выходу.

После полумрака столовой в глаза ударило слепящее солнце. Пришлось зажмуриться и какое-то время постоять на крыльце. Так он стоял, а из полутемной столовой раздавался смех Зойки. И, услыхав этот женский смех, Валахов вспомнил, какой он неуклюжий и как он мало похож на героя-любовника.

«Попался дурачок». — Валахов, загребая сапогами пыль и не разбирая дороги, шел по пустыне, и если сначала ему казалось, что Зойка, как пелось в одной популярной в свое время песенке, «с ним неловко пошутила», то когда он отошел метров двести от столовой и немного поостыл, ему пришла в голову и такая простая мысль: «А что если это я с ней неловко пошутил? Почему же, сукин сын, — остановившись, спросил он себя, — ты не рискнул пригласить в свой вагончик, скажем, Катеньку? И почему ты все-таки позвал Зойку? Не из-за того ли, что у нее на пальцах выколото „Зоя“, ты сделал вывод, что с ней не надо церемониться?! Вот где вылезла твоя подоночная суть! А может… Ведь я давно к ней приглядываюсь, и она мне нравится». — Так пытался он оправдать себя. А в памяти, несмотря на то, что там все еще звучал смех Зойки, продолжала печально улыбаться зеленоглазая женщина. Она теперь жила не так уж далеко от него — с Потоцким, его начальником.

«Все эти любови — ленты-бантики», — решил Валахов.

Валахов пришел к себе в вагончик, разделся до трусов и упал на кровать поверх простыней. Потом ему стало противно так лежать — потному, он встал и обтер себя тройным одеколоном. Тело приятно зажгло и в то же время захолодило. Валахов забросил ноги на спинку кровати. Зажигать свет и читать не хотелось, и он, чтобы не думать о Зойке, начал ругать себя за то, что не поехал вместе с ребятами к Асакяну.

В общем-то Валахов понимал, что, послав ребят одних, он поступил дальновидно. Дай Асакян ход делу с бетономешалкой, которую ребята — умрут, но привезут в Узень, начни этот тип обзванивать всех своих бесчисленных приятелей и покровителей — лично прораб Валахов тут ни при чем! Откуда прорабу Валахову знать, что делают его ребята по ночам? Виноват во всем строймастер Соловьев — вот и все! А от Валахова катись подальше — тут не детсад, и каждый сам знает, что делает. Все это так. И Валька Соловьев, уезжая за бетономешалкой, тоже знал, что у него надежный тыл. А если из управления строительства дороги придет телеграмма об увольнении строймастера Соловьева, безгрешный Валахов выбросит такую телеграмму в мусорную корзину. Это точно.

Ребята это понимали и уговорили его не ехать к Асакяну. А Гриша Григоридзе даже сказал: «Храбрость маршала отличается от храбрости сержантского состава». — «Ишь ты! — восхитился Серега Попружный. — Сам придумал?» — «Сам!» — не моргнув глазом, ответил Гриша. «Позавчера?» — «Позавчера».

Это Гриша Григоридзе и его приятели шоферы придумали и развезли по всему Мангышлаку громкую и дурацкую легенду о нем, Валахове. Легенду о его лихих попойках и тяжелых кулаках, легенду о его сказочных женщинах и огромных премиях. В легенде о нем было все — сам Гриша Григоридзе будто бы зарабатывал у Валахова в месяц двенадцать сотен новыми, а узеньские резервуары для нефти, кубатура которых исчислялась сотнями метров, бригада Сереги Попружного будто бы сделала за одну ночь.

Там, в легенде, Валахов с Соловьевым, когда ребятам вовремя не выдали получку, будто бы приехали в контору строительно-монтажного поезда, вышвырнули всю бухгалтерию в окно и взяли из сейфа столько денег, сколько им было надо. Вот так просто… Лишь намека на то, что он, Валахов, всегда точно знал, где находится граница дозволенного, в этой легенде не было. Но в ней было бесспорно одно: когда требовало дело, он, не моргнув глазом, мог пойти на многое. Это, конечно, не каждому дано, как не каждому дано ходить по натянутой под куполом цирка проволоке. И, наверное, отчасти за это начальник строительства Карпенко и его молодой главный инженер Тенгиз Боташвили ценили Валахова. Не за то, что он ломал иногда табуретки, а за то, что он с наибольшим экономическим и скоростным эффектом умел организовать строительство.

«Легейды легендами, разговоры разговорами, а у Валахова на Узени — порядок!» — сказал Тенгиз Боташвили, когда на одном из совещаний Потоцкий начал, что называется, подкапываться под него, Валахова.

Эти слова Тенгиза ему тогда приятно было услышать, а сейчас приятно вспомнить.

«Что вы мне тут байки рассказываете?! Где еще такое выполнение плана?! Где еще такое качество работ и где за последние полгода нет ни одного чепе?! Факты — жестокая вещь! — сказал Тенгиз еще. — Где жалобы на грубость Валахова?!» Жалоб не оказалось, но были три анонимки, которые Боташвили читать не стал.

Валахов задремал и не заметил, как наступила ночь — южная, душная и черная. Зойка все еще не приходила.

Если принимать развезенную шоферами по всему Мангышлаку легенду о Валахове всерьез, то выходило, что он только тем и занимался, что выбрасывал в окна бюрократов и хулиганье, пьянствовал, совращал женщин, брал за горло кого надо, и т. д., и т. п. А он сидел по ночам над проектами, иногда валялся вот так, наедине с самим собою; не считаясь со временем, мотался по строительству, ездил ругаться, ругался у себя в прорабской — колесо, называемое жизнью. И осью этого колеса была для него уже почти построенная им и его ребятами железнодорожная станция Узень.

Конечно, ему хотелось бы побольше внимания и признательности. Но мало ли кому чего хочется? И все-таки ему почему-то было обидно, что вот, скажем, какого-нибудь, даже пустячного, актера знает вся страна, а про него и Вальку Соловьева ходит лишь одна, придуманная Гришей Григоридзе, дурацкая легенда.

«Но это ленты-бантики, для девочек, мы котируемся выше, — сказал как-то Валька, хотя сам не очень-то верил в это, потому и добавил: — Мы сделали на Узени все, что могли. А люди, которые будут здесь жить и работать, вряд ли когда поинтересуются нашими именами».

Они тогда помолчали, и Валахов не очень умело закурил из Валькиной пачки. Морщась от дыма, он успокаивал не то Вальку, не то себя: «Се ля ви, мой друг, — такова жизнь».

И им обоим стало грустно, что она такова.

«Впрочем, если бы было по-другому, потерялся бы ее аромат», — кажется, сказал он тогда. «Ага, — согласился Валька, — ты только забыл добавить еще, что мы отказываем себе в чем можем и в чем не можем и за это получаем хорошую зарплату. И хотя мы сейчас тут плачем друг другу в жилетку, а только здесь мы стали настоящими строителями и еще позволяем себе роскошь говорить и делать так, как мы считаем нужным. Вот и все, а теперь, Андрей Васильевич, давайте поборемся», — наверное, в сто первый раз предложил ему тогда Валька.

Он, Валахов, понимал, как его другу не терпится хоть в чем-то взять верх. И он знал, что если они начнут бороться, его, Валахова, хватит минуты на две, не больше. Но он знал также, что ему и этих двух минут вполне достаточно, чтобы уложить Вальку на обе лопатки.

«Потерпите, граф, — пообещал он Вальке. — Подождите, пока спадет жара и выпадет снег. Не надо развенчивать легенду о моей силе… Серьезно, потерпи, старик… Сейчас мне тебя не подмять. Я задыхаюсь уже от одного того, что ношу по этому пеклу пятнадцать килограммов лишнего веса, а ты — бороться!»

«К чему? — усмехаясь, думал он. Пусть у парня останется иллюзия, что я боюсь оказаться внизу. Он еще не знает, что подминать людей под себя — совсем не шоколадные конфеты, сладкого мало».

Была уже ночь. Ребята еще не приехали. А Зойка и вообще могла не прийти.

«Надо выспаться, — заставлял себя Валахов. — Надо думать про верблюдов и баранов, тогда уснешь. Завтра надо взять в долг у нефтяников сухой штукатурки и начать отделочные работы в яслях и в четвертом жилом доме, и еще надо…» — И контуры завтрашнего дня уже почти ясно наметились в его голове.

Валахов как специалист уже кое-чего стоил. Строительный мир, которому до легенд было очень мало дела, успел узнать про узеньцев. Те, кого это интересовало, знали про их работу. Знали, что Валахов и его ребята сумели за полтора года построить Узень. Знали, как нелегко им это досталось и сколько они хлебнули пыли.

Вообще, нормально по планам и графикам, чтобы построить Узень, нужно было как минимум четыре года. Они построили ее за полтора, и построили как положено. Это знали почти все транспортные строители, и примерно к концу первого года работы на имя Валахова начали приходить письма. Валахова с его орлами приглашали «к черту на кулички» и «недалеко от Москвы». Сулили вместе с золотыми горами трехкомнатные квартиры и трехокладные премии… Все это была известная песенка. Но главное в этих письмах было — приезжайте, вы нужны!

«Вот, на любую стройку Союза!» — выбрасывая на стол несколько таких писем, один раз, когда у него зашел крупный разговор с начальником строительства Карпенко, заявил Валахов. Карпенко пробежал глазами первые попавшие под руку два письма и положил их в карман, а остальные отодвинул в сторону.

Увидев, как старательно он это сделал, Валахов сразу же пожалел, что начал хвастаться.

«Вы, молодой человек, — сказал Карпенко тихо и холодно, — совершенно зря тут со мной торгуетесь. Мы не на базаре и не на панели. И зря показываете мне эти бумажки — я и без них знаю, что вы как строитель начинаете более или менее котироваться. — Помолчав и так и не взглянув на Валахова, он нашел нужным добавить: — Не желающих работать на Мангышлаке я не смею задерживать, мне просто не дано такого права».

«Знал, что говорил!» — подумал сейчас Валахов, и у него даже зачесались подошвы ног. О, Карпенко хорошо понимал, что как бы он, Валахов, и его компания ни хорохорились, не достроив Узени, они ее не бросят. Он сам был строителем и понимал, что такое для настоящего строителя отдать начатое дело в чужие руки. А он, Валахов, тогда вспылил как мальчишка и зачем-то начал рвать эти письма. Глупо, конечно. Но и Карпенко сразу потеплел, снял очки и впервые за весь разговор поднял на него свои выцветшие, усталые глаза — глаза, к которым надо долго привыкать и можно вообще не привыкнуть. «Ты не кипятись, Андрей, и не зарывайся, — снова перешел он на „ты“ и впервые назвал Валахова по имени. — Я считаю, что я не ошибся в тебе с самого начала нашего знакомства. Я доверил тебе Узень — орешек, который не многим по зубам. И признаюсь, что сделал это тогда не от хорошей жизни… никого больше под рукой не было. Но сейчас ты проверен временем и делом».

«Мягко стелет, хорошо говорит, — подумал Валахов. — А чуть что — и до свидания не скажет».

«Ты знай, — продолжал Карпенко, — я уважаю тебя и твоих ребят и никому не дам вас в обиду. Но взрослейте! И не капризничайте! Вы строители, а не балерины. И еще — рискуйте, но головы не теряйте. Помните, что и победителей судят».

«Вот тут и пойми — и так, и по-другому… Крутись, как хочешь». — Валахов заворочался на кровати, и в это время дверь бесшумно отворилась и он почувствовал, как в комнату проскользнула Зойка. Она поставила рядом с его кроватью табуретку и села, а он лежал и ничего не говорил.

— Вы спите? — не выдержав, спросила Зойка.

— А, это ты, персона?! — удивился Валахов, как будто к нему сейчас мог прийти кто-то другой.

— Я, — сказала Зойка. — Кушанье для ребят готово, — помолчав, доложила она, и можно было подумать, будто только ради этого она и пришла сюда.

— Иди ко мне, — тихо позвал Валахов. — Иди ко мне, кухонная фея! — заорал он, подпрыгивая на кровати, и Зойка испугалась его буйства. Она все еще помнила, что он ее грозный начальник, который «если что не так, очень даже может расшвырять все кастрюли». Она еще боялась, что он и ее, как кастрюлю, может вышвырнуть в окно. Но тут она, как ни напрягала память, не смогла вспомнить конкретного случая, чтобы Валахов что-нибудь расшвыривал, и, не веря себе, спросила его:

— Андрей Васильевич, вы когда-нибудь что-нибудь вышвыривали у меня из кухни в окно?

— Не помню, — засмеялся он.

— И я не помню! — удивилась она. — А только я уверена, что вы выбрасывали закопченные кастрюли. Я и девкам своим всегда говорю: «Драйте кастрюли, увидит Валахов копоть — расшвыряет все, как в тот раз…» И они драют, потому что помнят.

— Как в тот раз?.. — сквозь смех спросил Валахов.

— Ага…

— Удивительные дела творятся на белом свете, — сказал Валахов и потянул Зойку к себе, а она брыкалась, но не очень, так только — для приличия.

Еще продолжалась эта душная ночь.

Валахов ощутил рядом с собой прохладную от только что принятого душа Зойку. Оказывается, она, пока рассказывала про кастрюли, не забывала раздеваться.

— Я голая, — прошептала Зойка, как будто сам он не мог почувствовать это.

— Ты молодец, что пришла… Надо уметь рисковать… Надо уметь плевать на все!

— Я не плюю, я люблю, — прошептала Зойка.

И у Валахова почему-то не повернулся язык сказать ей, что любовь — это ленты-бантики.

— Ты мой? Да, да, ты — мой?! Весь! Только мой!.. — с восторгом, болью и надеждой шептала Зойка. — Толстый — мой! Плохой — мой! Всякий — мой! Ты любишь меня?.. Только меня?!

И тут Валахов почувствовал, как ей страшно, но он уже ничего не мог сделать с собой. И даже пересиль он себя и выгони Зойку, она никогда не простит ему этого, хотя сейчас ей страшно и больно.

— Ты мой, мой… — шептала и стонала Зойка. — Весь.

Захваченный ее восторгом и ужасом, он тоже шептал ей какие-то бессвязные слова и верил в них…

— Я буду стирать тебе рубахи, а то ты неухоженный, — сказала Зойка.

«Только этого еще не хватало, — усмехнулся в темноте Валахов. — А собственно — почему? Что я за фон-барон такой?» — подумал он и спросил Зойку:

— Зачем ты это сделала?

Она сразу поняла, про что он ее спрашивает.

«Дура, ты же девочка, зачем ты пришла ко мне?» — Вот что он хотел спросить.

Она поцеловала его и не стала объяснять, что естественнее ее прихода к нему ничего быть не может — полюбила и пришла, дождалась своего мужчину и пришла.

«Чему ты удивляешься, Валахов? Зачем ты задаешь дурацкие вопросы?» — всегда говорила ему та, со слишком печальными глазами. И он понимал ее и старался не удивляться.

— Я всегда знала, что ты появишься, и берегла себя, — прижимаясь к нему, шептала Зойка.

— Кто бы мог подумать, что на этом белом свете еще сохранились такие дуры?!

— Сам ты толстый дурак! — сказала Зойка и села.

«Она, кажется, уже не боится, что я вышвырну ее в окно», — подумал Валахов и, откинувшись на подушку, тихонько засмеялся.

— Тебе надо бы эту твою татуировку удалить… Сейчас, говорят, в институтах красоты с такими штуками хорошо расправляются.

— Зачем?

— Не задавай дурацких вопросов! — сказал он и только теперь понял, для чего он заговорил о татуировке.

«А почему бы и нет?» — подумал он.

— Ты полоумный, — тихо засмеялась Зойка и вновь легла с ним рядом.

— Молчи, — сказал Валахов и обнял ее.

«Она — что надо! Не зря узеньская столовая превратилась в клуб остряков. Вот тут и задумаешься: а что если возле твоей жены всю жизнь будут острить разные идиоты?! В каждом ее движении — женственность, и мой старик должен сразу это увидеть. А насчет светских манер и прочего — что же, на своем веку он видел разное: и с манерами и без оных».

— Ты о чем думаешь? — спросила Зойка.

— О своем старике. И знаешь, только здесь я понял, как мне не хватает его поддержки, его выволочек и его советов, которые, если разобраться, и на советы-то не походили. И только здесь я понял, что мы с ним одной породы и что я люблю его, как никого.

— Надо же! — удивилась Зойка. — Кто бы мог подумать, что ты кого-то любишь!

— Я люблю моего старикана! — как заклинание произнес Валахов и похвастался Зойке: — Он у меня генерал.

— Да ну! — уже по-настоящему удивилась она. И не поверила Валахову: — Врешь! Все вы сочиняете!

Валахов разозлился:

— Это почему же мой старик не может быть генералом?

— Потому что сам ты — некультурный грубиян!

— Я подозреваю, маркиза, что за культуру вы принимаете совсем не то, что надо.

— Потоцкий культурный, — сказала Зойка, и Валахов чуть было не столкнул ее с кровати.

«А я все же, когда надо, умею сдерживаться», — заметил он про себя и почти спокойно сказал Зойке:

— Потоцкий — лакей. И вся его так называемая галантность — ленты-бантики. И если ты о нем когда-нибудь при мне вспомнишь — я тебя вышвырну в окно.

— Не вышвырнешь! — не испугалась Зойка.

— Ишь ты… На глазах люди растут! — восхитился Валахов.

— Расскажи мне про своего отца, — попросила Зойка.

— Ну что тебе рассказать про моего старикана? Он ведь, с твоей точки зрения, тоже некультурный человек, хотя почти всем своим знакомым дамам он любит целовать ручки.

— Да ну! — удивилась 3ойка и вздохнула. — Мне еще никто-никто не целовал руки!

— Мой старик поцелует, — пообещал Валахов. — Мой старик видит на два метра под землю, а людей до самого их дна… Но я про него не так уж много знаю, хотя у него хватило некультурности рассказывать мне про себя всякое — как оно есть… Мой старик три раза был ранен, два — контужен, и один раз… впрочем, это уже не для дамских ушей… Мой старик был однажды поставлен лицом к стенке. И как он, став генералом, не стесняется своего крестьянского происхождения, так он не постесняется представить тебя своим знакомым. А ты будешь иметь жалкий вид, и бледнеть будешь, и еще будешь говорить какую-нибудь чушь, вроде «очень приятно!»

— Я буду красивая, а не жалкая, — сказала Зойка.

— И не хорохорься, — сказал Валахов. — Насчет красоты — может быть… Но что будешь бледнеть и молоть всякую претенциозную чепуху — это уж точно. Я сам много раз, как последний дурак, с видом знатока разглагольствовал об исполнительской манере Ойстраха, ни черта не понимая в музыке. К великому счастью, это проходит, как прыщики на роже. Но, к глубокому сожалению, мне что-то сдается — не до конца проходит. И для того чтобы позволить себе роскошь быть естественным, надо чего-то стоить или хотя бы немножко уважать себя, ненаглядного. А может, для этого надо, как мой старикан, минутку-две постоять лицом к стенке…

Не правда ли, мы содержательно побеседовали? — сказал Валахов. — Ты только не воруй в своей дурацкой столовой! — начал он учить Зойку, потому что от кого-то слышал, что работать в торговле и не воровать «практически невозможно».

— Расскажи мне про свою мать, — попросила она.

— Мама — стандарт. Культурная, как многие генеральши, и нечего про нее говорить. Она тебя не поймет.

Валахов представил свою мать и Зойку рядом, разозлился на мать и сказал Зойке:

— Не умирай только от счастья — завтра мы с тобой поженимся.

— Дурак ты! — сказала ему Зойка и начала свою наивную и прекрасную песню, в музыке и словах которой были неуверенность и вера, утверждение себя и предчувствие счастья:

— Ты мой! Только мой!

Валахов уже слышал однажды, как примерно такую же песню пела опытная женщина. И вот теперь — Зойка. И он подумал, что наивность в таких делах не так уж отстает от опытности.

«Ты моя мудрая Зойка! — подумал он, перед тем как уснуть. — Ты хочешь выйти замуж и не скрываешь этого, не лицемеришь и не строишь из себя недотрогу — ты обещаешь любить меня и стирать мои потные рубахи… Что может быть естественнее и мудрее этого?»

Когда Валахов уснул, Зойка накинула на себя платье и растворилась в черной ночи. Дверь его жилого вагончика, чтобы к нему не заползли фаланги или скорпионы, она плотно закрыла.

***

Уже понемногу наступало утро, когда Валька Соловьев, Гриша Григоридзе и вся их компания ворвались в «валаховское ранчо» и затопали сапожищами.

— Отдыхаешь? — спросили Валахова.

— После трудов праведных, — ответил он, самодовольно зевая.

— Знаешь, отчего погибла Римская империя? — спросили они его.

— В школе проходили, — ответил он. — От сибаритства. — А сам все еще не вставал, потягивался и поглядывал сонным взглядом на ребят; увидел у Валики Соловьева синяк под глазом, но сказал вроде бы про другое: — Чтобы сегодня не только вас — духу вашего на Узени не было!

— Поднять парней Сереги Попружного! — вскакивая, распорядился он, и Эдик Рожнов исчез из его комнаты.

Потом они все вместе вышли на улицу, и уже было утро. Красное молодое солнце выкатилось из-за кромки пустыни. Валахов не посмотрел на солнце, а посмотрел на новенькую бетономешалку, которая стояла в кузове самосвала и со всех сторон была «закутана» досками.

Забравшись в кузов и поплевав на рукав пиджака, он потер табличку с номером и техническими данными бетономешалки — номер был тот же, что и в накладной у Валахова. Значит, эта бетономешалка ехала в Узень вслед за бумагой, да только немного отстала от нее.

Валахов стукнул кулаком по крыше кабины, и Гриша Григоридзе повел свой самосвал на растворный узел. Там, уже подготавливая под бетономешалку площадку, начали работать ребята из знаменитой на весь Мангышлак бригады Сереги Попружного. Распоряжался бородатый паренек, вчерашний «приятель» Валахова по наведению порядка в столовой.

— Как тебя звать? — спросил Валахов бородача, грузно соскакивая из кузова.

— Толик.

— Вот что, Толик, вы эту машину, — Валахов показал на бетономешалку, — немного пообдерите, чтобы она не выглядела такой новенькой. И еще вот что, Толик, к восьми утра она должна дать первый замес.

— Само собой, — сказал Толик.

Валька Соловьев хотел было рассказать Валахову про то, как они «вырвали из пасти Асакяна» бетономешалку, но Валахов остановил его:

— Потом, на досуге, старик. Мне эта история в общих чертах ясна по фонарю у тебя под глазом.

— Тогда я пойду порубаю, — сказал Валька.

— Ага, идите все вместе — там Зоенька вас накормит.

Валька, услышав «Зоенька», раскрыл рот и так, не закрывая его, пошел к столовой.

***

Уже была жгучая жара, когда Потоцкий и Асакян приехали в Узень.

Валахов к их приезду надел тяжелый черный костюм из материала, который называется «Ударник», и, сидя в прорабке, потел в нем.

Асакян был парень молодой, по-южному порывистый и красивый. Он горячился, блестел белками глаз, брызгал слюной и неумело, по-дилетантски, ругался.

Валахов, спокойный и огромный, в шикарном черном костюме, с вузовским значком и с медалью «За трудовую доблесть» на лацкане пиджака, — такой торжественный и нарядный Валахов невозмутимо рассматривал Асакяна и для чего-то курил толстую сигару.

Вообще-то Асакян понравился ему, но тот не выбирал выражений, и Валахов с грустью подумал: «Жаль, но придется не церемониться с ним».

— Где твои бандиты?! — невежливым тоном спросил Асакян.

— Собственно, кого вы имеете в виду? Вы, видимо, обращаетесь не по адресу. Не знаю, как у вас, но здесь живут и работают строители, покорители пустыни, — ребята, которым поручено одно из главных дел нашего поколения. И они это дело делают, как и положено на переднем крае, геройски и самоотверженно… Вы что — имеете в виду этих героев? — поинтересовался Валахов.

Асакян призадумался. А Потоцкий заулыбался, и нетрудно было понять, что оба они растерялись. «Догадались, что совать нам в рот палец надо по крайней мере умело», — так самодовольно подумал Валахов.

— Эти, которые украли мою бетономешалку, — заикаясь от негодования, сказал Асакян.

— Среди моих знакомых, уважаемый гражданин Асакян, воров нет, жуликов и взяточников — тоже! — сказал Валахов, почему-то взглянув только на одного Потоцкого. Но Потоцкому и Асакяну стало ясно, кого он имеет в виду и на что он намекает.

— Я, впрочем, могу объяснить где следует, в чем тут дело… Вы уже видели нашу узеньскую бетономешалку?

— Видели, — кивнули Асакян и Потоцкий.

— Вот на нее накладная. — Валахов положил на стол накладную. — Обратите внимание на номер, проставленный в документе.

Они, чтобы обратить внимание на номер, согнулись над столом, а он сидел и покачивался на задних ножках стула, и это при его весе было опасным делом.

— Какие документы на данную бетономешалку имеете вы? — сквозь сигарный дым спросил он.

Потоцкий протянул Валахову записку Асакяна с просьбой дать во временное пользование нефтяникам бетономешалку. На этой бумажке стояла виза Карпенко: «Не возражаю при наличии возможности».

— Так, — сказал Валахов, прочитав эту записку. — От нее пахнет аферой, очковтирательством и взяткой. Вот что, уважаемые дамы и господа, я могу сказать вам пока лишь частным порядком.

— Валахов! — как на самодеятельной сцене, стукнул себя в грудь Потоцкий. — Нужно помочь Асакяну!

И по тому, как порывисто он это сделал, Валахов понял, что взятку Потоцкий уже получил чистогацом. «Это уж точно, — подумал он. — В грудь стучит, благодетель какой нашелся!»

— Нужно? — спросил он. — Что ж, отдайте приказ демонтировать нашу бетономешалку и подарите ее на вечную память благодарному Асакяну. А мы загорать будем. Мы ведь за этим сюда и приехали? Не правда ли?

Говорить вроде было больше не о чем, и Асакян правильно сделал, что ушел из прорабской.

Валахов услыхал, как за окном заскрежетал стартер его машины.

— Хорошенькие дела творятся на белом свете и в хорошеньких положениях оказываемся мы, когда в дело замешаны подонки, — сказал Валахов Потоцкому.

Потоцкий сразу же подскочил к его столу, но Валахов насторожился и перестал покачиваться на ножках стула.

— Мои неудачи — из-за тебя! — брызгая слюной в лицо Валахову, зашептал он. — Ты из-за Нины не можешь мне простить ничего!

— Да, я ничего не могу простить тебе, — согласился Валахов. И ему захотелось рассказать Потоцкому, поскольку тот первым назвал имя этой женщины, как он, Валахов, спал с нею и как она шептала ему: «Ты мой? Только мой?!» — и в этом ее шепоте было слишком много уверенности. А так — ничего, все искренне и нормально.

Ничего такого Валахов не сказал ему. Начал опять Потоцкий:

— Она тебя, Андрей, иногда вспоминает — не с восторгом, конечно.

— Пожалуйста, не называй меня Андреем, — угрюмо попросил Валахов.

— Ты не знаешь, какая она…

— Я ее знаю больше, чем мне бы хотелось, — как бы вскользь, очень тихо сказал Валахов и выбросил давно потухший окурок сигары в открытое окно прорабки.

— Я хотел сказать, какая она нежная.

Валахов грохнул по столу кулаком и вскочил на ноги. И когда Потоцкий близко-близко увидел красное и разъяренное лицо его, то попятился к двери.

— Не мешайте работать, милостивый государь, — идя вслед за Потоцким, хрипел Валахов. — Умоляю, только не мешайте работать!

Немного придя в себя, он снял свой шикарный костюм, умылся и вместе с ребятами Сереги Попружного до темноты работал на кладке стен узеньской школы.

Узень, первое дело его жизни, — кирпич на кирпич — поднималась над раскаленной пустыней.

Content

Евдокимов Виктор Грубиян Валахов

Виктор Евдокимов Грубиян Валахов (рассказ)