Даниэла Стил

Пегас

Роман

Daniellе Steel

Pegasus

© Danielle Steel, 2013

© Перевод. Т. А. Осина, 2015

© Издание на русском языке AST Publishers, 2015

Посвящаю своим любимым детям.

Битти, Тревор, Тодд, Ник, Сэм, Виктория, Ванесса, Макс и Зара – эта книга для вас.

Посвящаю истории, магии, стремлению к новой жизни.

Посвящаю Пегасу в душе каждого; пусть крылатый конь несет вас вперед, к новым дерзким свершениям. Доверьтесь вдохновению и смело шагайте вперед.

Люблю вас. Мама.

Глава 1

В сгустившихся сумерках конюхи услышали, как приближаются лошади. Стук копыт доносился издалека подобно раскатам грома, так что непосвященный вряд ли догадался бы, что означает глухой, упрямо нарастающий шум. Всадники возвращались с охоты, и уже через несколько минут послышались голоса, смех и конское ржание. Когда же отряд въехал во двор поместья Шлосс-Альтенберг и направился к конюшне, стало ясно, что охота удалась на славу и настроение у всех отличное. Один из всадников с гордостью рассказал, что собаки загнали лису. Возбужденные долгой скачкой и октябрьским холодом лошади никак не могли успокоиться и не желали стоять на месте. Мужчины в алых куртках, белых бриджах и высоких черных сапогах картинно спешились, бросили поводья подбежавшим конюхам и помогли спуститься нескольким дамам. Все они элегантно сидели в боковых седлах – положение, крайне неудобное на охоте. Всадники уже много лет выезжали вместе: их объединяла страсть к лошадям и верховым прогулкам.

Алекс фон Хеммерле считался одним из лучших наездников в графстве и с ранней юности разводил необыкновенных лошадей. Вся его жизнь, как и жизнь остальных участников охоты, подчинялась традиционному укладу и давным-давно заведенному порядку. Ни новичков, ни случайных людей здесь не было и быть не могло. Старинные семьи столетиями жили в фамильных поместьях, часто навещали друг друга, преданно следовали строгим ритуалам и правилам, женили сыновей, выдавали замуж дочерей, занимались хозяйством и заботливо возделывали землю. Как и многие поколения предков, начиная с далекого четырнадцатого века, Алекс родился и вырос в Шлосс-Альтенберге. На каждое Рождество он устраивал лучший в графстве бал – точно так же, как это делали отец, дед, прадед и прапрадед, – и из года в год вся округа с нетерпением ждала радостного события. В прошлом году его дочери Марианне исполнилось шестнадцать, и она впервые взяла на себя почетную и ответственную роль хозяйки.

От матери девушка в полной мере унаследовала точеные черты лица и удивительную красоту. Высокая, с почти прозрачной, как драгоценный фарфор, кожей, пышными светлыми волосами и ярко-синими отцовскими глазами, она снискала славу одной из признанных красавиц округи и почетный титул непревзойденной наездницы. Алекс посадил дочку на лошадь прежде, чем малышка научилась ходить, и с тех пор она не пропустила ни одной охоты. Сегодня, однако, отец заставил Марианну остаться дома из-за сильной простуды, чем вызвал крайнее неудовольствие. Несмотря на хрупкую красоту, девушка отличалась завидной выносливостью в отличие от болезненной матери, которая скончалась от инфекции и потери крови на следующий день после рождения дочери. Смерть в родах не считалась явлением из ряда вон выходящим, однако Алекс так и не смог оправиться от потери любимой супруги: с тех пор ни одной женщине не удалось завоевать его сердце и занять в жизни сколько-нибудь важное место. Несмотря на кратковременные связи, никого, кроме дочери, он не любил и, вполне примирившись с участью холостяка, не имел ни малейшего желания жениться вновь. Их с Аннализой связывало дальнее родство и детская влюбленность, хотя Алекс был несколькими годами старше. Конечно, он никак не ожидал, что в тридцать лет овдовеет, однако сейчас, спустя семнадцать лет, дочь и друзья без остатка заполняли его жизнь, а при знакомстве с женщинами он сразу предупреждал, что к долговременным, а тем более постоянным отношениям не готов.

Управление обширным поместьем требовало внимания и терпения, а разведение лошадей липицианской породы, которыми он безмерно гордился, наполняло жизнь почти так же, как воспитание дочери, причем Марианна в полной мере разделяла страсть отца. Она обожала жеребят и с удовольствием наблюдала за сложным процессом их обучения. Белоснежные липицианы из поместья Шлосс-Альтенберг слыли самыми умными, послушными и податливыми в работе, а чистота их крови не вызывала сомнений. Алекс строго выбирал для спаривания лучших жеребцов и кобыл, причем с раннего детства объяснял дочке все тонкости развития и совершенствования породы.

Вместе с отцом Марианна часто бывала в Вене, в Испанской школе верховой езды, где с восхищением смотрела, как танцуют, выполняя сложнейшие па, элегантные лошади, и мысленно сравнивала их грациозные движения с высоким искусством балета. Затаив дыхание, следила, как липицианы гарцуют в каприолях и курбетах, легко взлетают в крупадах, поджав все четыре ноги. Алекс тоже любил эти спектакли и даже обучал сложным трюкам некоторых из своих лошадей. Марианна мечтала стать наездницей и знала, что обладает всеми необходимыми качествами, однако Испанская школа верховой езды женщин не принимала и, как строго сказал отец, принимать не собиралась. Приходилось довольствоваться малым: любоваться безупречными животными и помогать отцу их воспитывать. Иногда Алекс позволял прокатиться на ком-нибудь из своих питомцев; правда, подобное счастье выпадало редко. Зато на арабских лошадях можно было ездить сколько угодно. Марианна обладала врожденным умением свободно и уверенно держаться в седле. К тому же выросла она рядом с лучшими в Германии лошадьми, впитала все, чему учил отец, и унаследовала любовь к прекрасным животным.

– Что ж, можно смело сказать, что сегодня охота удалась на славу, – умиротворенно заметил Алекс и вместе с лучшим другом Николасом фон Бингеном проехал по двору, заполненному оживленно беседующими всадниками. После долгой скачки никто никуда не спешил. К вечеру заметно похолодало, земля стала твердой, однако ничто не могло остановить любителей погони, так как у всех были отличные лошади – пусть и не такие, как у хозяина замка. Николас сидел верхом на великолепном арабском жеребце, которого великодушно уступил друг.

– С удовольствием его куплю, – заметил фон Бинген, и Алекс рассмеялся.

– Не продается. К тому же этого коня я обещал Марианне; вот только надо еще немного с ним поработать: чересчур своеволен.

– А мне и такой в самый раз, – весело возразил Николас. – К тому же для нее этот жеребец слишком велик. – Он любил ощущать собственную силу и власть над животным.

– Только не говори этого ей, – предупредил Алекс и широко улыбнулся. Марианна не стерпела бы подобного оскорбления; к тому же отец вовсе не был уверен, что друг прав. Дочка ездила верхом намного лучше Николаса, хотя Алекс никогда не осмелился бы открыть ему правду. Фон Бингену порой мешала излишняя горячность, в то время как Марианна обладала нежными и в то же время крепкими руками. Алекс сам учил дочку, и результаты превзошли самые смелые ожидания.

– Кстати, почему ее сегодня с нами не было? – поинтересовался Николас. – Что-то не припомню, чтобы девочка когда-нибудь пропускала охоту. – Марианна давно стала своей среди друзей отца и заслужила всеобщую симпатию.

– Заболела. Пришлось едва ли не привязать к кровати, чтобы удержать дома. Ты прав, до сих пор охоту она еще ни разу не пропускала, – озабоченно пояснил Алекс.

– Надеюсь, ничего серьезного. – В глазах Николаса мелькнула тревога.

– Простуда и высокая температура. Вчера вечером приезжал доктор: я опасался, как бы не пострадали легкие, а он предписал постельный режим. Мое слово для нее не закон, да и доктора она вряд ли послушалась бы, но, кажется, чувствует себя хуже, чем готова признать. Утром, когда я уходил, еще спала, что совсем на нее не похоже.

– А сегодня доктор приедет? – уточил Николас. У него сложились особые отношения с гриппом: пять лет назад лютой зимой, во время эпидемии этой коварной болезни, умерли его жена и четырехлетняя дочка. Он с трудом пережил потерю и, подобно Алексу, так и остался вдовцом – правда, в отличие от друга, с двумя сыновьями – Тобиасом и Лукасом. Когда умерли мать и сестра, Тобиасу исполнилось десять, и он помнил обеих, а вот шестилетний Лукас был совсем еще маленьким. Сейчас спокойный, мягкий Тобиас боготворил Марианну, которая была на два года старше, а живой, озорной Лукас радовался жизни и чувствовал себя прекрасно в любом месте, особенно на спине лошади. Тобиас унаследовал нежную натуру матери, в то время как Лукасу достались огненная энергия и жизненная сила отца. В молодости Николас то и дело попадал в самые невероятные переделки, да и сейчас еще то и дело давал повод для острых обсуждений, будь то очередной бурный роман, причем порой даже с замужней женщиной, или очередное безумное пари – обычно касающееся бешеной скачки верхом. Наездником он был великолепным, хотя и не обладал непревзойденным искусством Алекса фон Хеммерле. Ему никогда не хватало терпения выдрессировать лошадь так, как это делал друг – при том, что он искренне восхищался липицианами Алекса и его уверенным мастерством в сложной науке выездки. Прежде чем отправить животных в Вену, в Испанскую школу верховой езды, фон Хеммерле давал им крепкую основу исполнения удивительных фигур, заслуживших признание у строгих профессионалов и славу у благодарных зрителей.

– Можешь уделить мне минуту? – спросил хозяин, проходя мимо конюшни. Гости уже начали разъезжаться и, садясь в машины, желали друг другу приятного вечера.

– Никуда не спешу, – с небрежной улыбкой ответил Николас и вслед за Алексом свернул к конюшне. Они дружили с детства, хотя Хеммерле был на два года старше, и даже вместе учились в Англии, в частной закрытой школе. Алекс занимался серьезно, в то время как Николас предпочитал приятно проводить время. Впрочем, с тех пор практически ничего не изменилось: он и сейчас от души наслаждался жизнью, при этом оставаясь отличным другом и хорошим отцом, если не считать отдельных проявлений безответственности. Вдовство лишь слегка омрачило его жизнерадостный нрав, а управление поместьем пока не требовало усилий: дело в том, что отец, граф Пауль фон Бинген, пребывал в добром здравии и самостоятельно справлялся с хозяйством. В результате Николас свободно располагал своим временем – в отличие от друга, которому уже в двадцать лет, после смерти отца, пришлось заняться и поместьем, и финансовыми вопросами. В результате Николас до сих пор вел себя словно мальчишка, а Алекс вот уже два десятилетия ощущал себя взрослым, обремененным ответственностью человеком. Друзья удачно дополняли друг друга и со временем стали почти братьями.

Алекс открыл тяжелую дверь конюшни и подвел приятеля к безупречно чистому стойлу, где белоснежная кобыла липицианской породы кормила новорожденного жеребенка. Черный, как уголек, малыш нетвердо держался на тонких ножках. Николас давно знал, что липицианы появляются на свет темно-коричневыми или вороными, так что резкий контраст цветов вовсе не показался ему странным. Прежде чем молодая лошадь посветлеет, должно пройти пять-шесть лет, а полная выездка, как правило, занимает не меньше десятилетия. Четыре года жеребенок проведет дома, а потом отправится на учебу в Вену. Долгий и сложный процесс воспитания настоящего липициана требует знаний, терпения и преданности.

– Хорош, правда? – гордо спросил Алекс. – Пожалуй, лучше еще не бывало. Родился от Плуто (Николас знал, что это лучший жеребец-производитель). Да и мамочка Петра отлично справилась. Уже мечтаю, как буду его тренировать. – Радовался он так, как отец радуется рождению сына.

– Замечательно, – искренне похвалил Николас, и друзья вышли из амбара. Алекс с удовольствием пригласил бы его остаться к столу, однако решил этого не делать: хотелось пообедать вместе с Марианной в ее комнате.

– Может быть, прокатишься завтра со мной до северной границы поместья? – предложил он. – Подумываю заняться чисткой леса, так что не мешало бы взглянуть. Выедем пораньше, чтобы вернуться к ланчу.

– Был бы рад, – с сожалением ответил фон Бинген и остановился возле своего «дюзенберга». Вообще-то он больше любил «бугатти», но сегодня выбрал более респектабельный вариант. – Увы, не могу. Должен встретиться с отцом: старик вдруг решил серьезно поговорить. Ума не приложу, в чем дело. Давно уже не делал ничего такого, что могло бы вызвать раздражение. – Оба рассмеялись. Отца и сына связывали самые теплые отношения, хотя старший фон Бинген нередко отчитывал младшего, прослышав о скандальной интрижке, бешеной скачке или безумной гонке на автомобиле. Помимо этого, Пауль фон Бинген постоянно пытался вовлечь сына в управление поместьем, и сейчас Николас подозревал, что разговор вновь пойдет об этом.

– Боюсь, папочка попытается взвалить на меня руководство фермами. Ужасная работа.

– Рано или поздно все равно придется взяться за дело, так почему бы не начать уже сейчас? – рассудительно заметил Алекс.

На их землях до сих пор жили крестьяне, прежде считавшиеся слугами, а теперь арендовавшие свои фермы у хозяев поместий. Устоявшийся порядок представлял собой неотъемлемую часть государственной системы, а традиционный жизненный уклад оформился много лет назад. Сельская идиллия защищала от бурных событий современного мира и позволяла вести спокойное, едва ли не безмятежное существование вдали от шумных тревожных городов. Первая мировая война и последующая депрессия ввергли Германию в хаос. С приходом к власти Гитлера экономика страны наладилась, однако проблемы не исчезли. Гитлер пытался вернуть соотечественникам чувство национальной гордости, но ни его пламенные речи, ни полные лихорадочного патриотизма митинги не радовали независимо мыслящих немцев. Алекс считал фюрера смутьяном, наотрез отказывался принимать его идеи, а объявленную в марте аннексию Австрии воспринимал как опасное проявление неумеренных амбиций. И все же среди покоя полей и лесов Баварии суета Гитлера казалась чем-то далеким и почти ненастоящим. Ничто не могло изменить веками устоявшегося уклада. Как жили люди с незапамятных времен, так и будут жить еще много-много лет, занимаясь все теми же вечными делами. Бури внешнего мира не проникали в благословенную тишину, и друзья утешались мыслью о том, что их дети, внуки и правнуки обретут на цветущей земле надежный и уютный дом.

Молодые графы фон Хеммерле и фон Бинген с детства воспитывались таким образом, чтобы стать аристократами и украшать германскую землю своим присутствием. Судьба наградила обоих щедрым состоянием, о котором они никогда не говорили и редко задумывались. Огромные поместья, трудолюбивые арендаторы и преданные слуги гарантировали и им самим, и их потомкам безмятежную, защищенную от любых неприятностей жизнь.

– Понятия не имею, зачем браться за хозяйство уже сейчас, – поморщился Николас, засовывая в «дюзенберг» длинные ноги, и недовольно взглянул на друга. – Отец проживет еще тридцать лет, если не больше, и прекрасно справится без моего участия. – Он криво улыбнулся. Так с какой же стати встревать? Лучше заняться чем-нибудь другим. Например, завтра с утра поехать в лес вместе с тобой. Но ничего не выйдет: если хотя бы не сделаю вид, что слушаю отеческие наставления, старик ужасно расстроится. – Николас давным-давно знал наизусть все доводы старого графа.

– Бездельник, – насмешливо заметил Алекс, хотя и понимал, что на самом деле друг куда серьезнее и надежнее, чем хочет казаться. Николас искренне любил сыновей и не жалел средств на помощь арендаторам: например, на собственные деньги отремонтировал обветшавшие дома. Он заботился о людях, но в то же время не хотел брать на себя ответственность за земли и фермы: считал сельское хозяйство делом невыносимо скучным и старательно убеждал себя, что отцу эта работа доставляет удовольствие. Да, фон Бингена всецело занимала помощь тем, кому в жизни повезло меньше, чем ему. Но, разумеется, на первом месте для него всегда оставались Тобиас и Лукас – со своими мальчишками он проводил не меньше времени, чем Алекс с любимой дочерью. Преданность детям и веками устоявшимся семейным ценностям скрепляла дружбу.

– Прости за то, что не смогу составить тебе компанию, – извинился Николас, заводя мотор. – Обещаю приехать после ланча и посмотреть, как будешь тренировать своего жеребца. – Вот уже несколько месяцев он с живым интересом наблюдал за процессом обучения молодого липициана и не уставал восхищаться терпением и мастерством друга.

– Впереди еще немало работы, – покачал головой Алекс. – Обещал уже в январе отдать его в венскую школу. Возраст подходящий, но боюсь, что он еще не совсем готов. – Четырехгодовалый жеребец проявлял буйный нрав, так что скучать во время занятий не приходилось. Впрочем, великолепный липициан был прекрасен уже сейчас для всех, кроме хозяина. Алекс фон Хеммерле отличался редким стремлением к совершенству и мало когда оставался довольным результатами работы.

– Что ж, приезжай, когда сможешь, – ответил он и помахал на прощание. Николас вырулил со двора и направился в свое поместье, а Алекс повернулся к дому, чтобы навестить дочь и узнать, как она себя чувствует.

Марианна лежала в постели с книжкой в руках и заметно скучала. Хотя температура еще не спала окончательно, чувствовала она себя намного лучше, чем накануне вечером. Отец бережно прикоснулся ладонью ко лбу и с облегчением ощутил, что жар ослаб. Вот только глаза все еще оставались тусклыми, а нос по-прежнему был красным и распухшим.

– Как себя чувствуешь? – заботливо спросил Алекс и присел на край кровати.

– Ужасно. Оттого, что весь день лежу без дела. Весело было на охоте? Загнали лису? – Глаза Марианны засветились интересом: она завидовала всем, кто проводил время с интересом и пользой.

– Конечно. Без тебя было скучновато, но я все равно рад, что ты осталась дома. Сегодня очень холодно; скорее всего, зима выдастся суровой.

– Хорошо. Люблю, когда идет снег. – Встреча с отцом порадовала Марианну. – Тоби приходил меня навестить. – О старшем сыне Николаса она упомянула с симпатией. Юноша влюбился в белокурую красавицу еще в детстве и не скрывал обожания, но Марианна относилась к нему, как к младшему брату. Ну а Тобиас с нетерпением ждал того времени, когда наконец-то сможет ухаживать открыто, заставит всерьез обратить на себя внимание и добьется взаимности. Марианна это понимала и твердо знала, что такой день никогда не настанет. – Только не говори его отцу, что он здесь был: ты же знаешь, как Николас относится к болезням. – Потеряв в эпидемии гриппа жену и дочь, фон Бинген страшно боялся инфекции и чрезмерно оберегал сыновей. – Мы играли в шахматы, и я победила, – с гордостью добавила Марианна. Отец нежно улыбнулся.

– Постарайся его не обижать. Для парня на тебе свет клином сошелся.

– Все оттого, что других девушек он не знает. – Марианна понятия не имела ни о своей красоте, ни о том впечатлении, которое производила на мужчин. Вот уже несколько лет молодые люди и даже их отцы смотрели на нее с восхищением и плохо скрытым вожделением. Алекса радовало то обстоятельство, что дочка словно не замечала этих взглядов и собственного бурного успеха. Лошади интересовали ее несравнимо больше, чем поклонники, а время она предпочитала проводить с отцом. Девочка до сих пор сохранила трогательную детскую невинность, от которой таяло сердце. Алекс с трудом представлял, как будет жить, если однажды Марианна выйдет замуж и покинет родной дом. Утешало одно: далеко она не уедет.

Графиня фон Хеммерле училась в школе вместе с детьми из других благородных семейств, однако не имела ни малейшего желания поступать в университет – особенно сейчас, когда в больших и даже не очень больших городах стало неспокойно. В свое время отец Алекса настоял, чтобы сын отправился учиться в Гейдельберг; получив диплом, он с радостью вернулся домой, в самый прекрасный на свете край. К счастью, Марианна разделяла патриотизм отца. Порою Алекса мучило чувство вины за то, что дочка лишается иной, яркой и блестящей жизни, но, с другой стороны, в тревожные времена надежнее и безопаснее держать девочку при себе.

– Можно мне пообедать вместе с тобой внизу, папа? – спросила Марианна и попыталась встать, однако Алекс взглянул на ее бледное лицо и строго покачал головой.

– Нет, ты еще слишком слаба. К тому же внизу сквозняки. Я распорядился подать подносы сюда. Марта принесет через несколько минут. Как только поправишься, пойдем смотреть новорожденного жеребенка. Просто чудо! Даже красивее отца. Сегодня после охоты показал его Николасу. А завтра, если будешь хорошо себя чувствовать, разрешу понаблюдать за тренировкой Плуто: он делает успехи. – Алекс подробно рассказал о ходе занятий, а едва закончил, Марианна со вздохом откинулась на подушки. Кажется, состояние больной на самом деле было хуже, чем она пыталась показать. Алекс мысленно похвалил себя за то, что проявил характер и не взял дочку на охоту: скакать верхом на холоде было бы настоящим безумством, однако у Марианны хватило бы упрямства попробовать.

Экономка и лакей принесли подносы с обедом. Отец разрешил дочке закутаться в одеяло и сесть в кресло возле камина, а сам начал рассказывать о недавней охоте. Увы, даже столь незначительное усилие утомило Марианну, и сразу после обеда она вернулась в постель; впрочем, когда Алекс поцеловал дочь на прощание, лоб оказался прохладным.

– Спокойной ночи, мой ангел, – с улыбкой произнес он, глядя в небесно-голубые глаза.

– Ни у кого больше нет такого замечательно отца, – ответила Марианна. – Я самая счастливая дочка на свете.

Сердце Алекса растаяло: он испытывал к дочери такое же восторженное чувство. В эту минуту Марианна вспомнила, о чем хотела рассказать за обедом, но забыла.

– Сегодня слушала радио. В Берлине прошел какой-то странный парад. Солдаты маршировали строем и пели песни, как будто на войне. А потом фюрер произнес речь и обратился ко всем с требованием присягнуть на верность Третьему рейху. Мне вдруг стало очень страшно… как по-твоему, папа, может начаться война? – Вопрос прозвучал по-детски наивно. Гитлер не уставал повторять, что оккупация Австрии позволит избежать войны, что аннексия разрешит все противоречия.

– Нет, не думаю, – успокоил Алекс, хотя знал, что два месяца назад в стране прошла мобилизация. – Полагаю, положение не настолько опасное, как кажется. К тому же здесь, в самом сердце Баварии, нас не коснутся никакие неприятные события. Спи спокойно, дорогая. Сладких тебе снов. Постарайся проснуться здоровой. Но в школу лучше несколько дней не ходить; пока ограничимся конюшней.

Марианна улыбнулась: слова отца развеяли страх, успокоили, вселили надежду на продолжение счастливой жизни. А днем, когда фюрер кричал по радио, вдруг показалось, что случится что-то ужасное, что весь мир неизбежно изменится. Да, именно так Гитлер и заявил. Очень хотелось верить, что прав не он, а папа. Вождь должен говорить такие слова, чтобы взбодрить и вдохновить массы, а с их домом ничего плохого никогда не случится. Погружаясь в сон, Марианна думала о предстоящем рождественском бале, о веселье и радости. До праздника оставалось всего два месяца, так что пришла пора начать приготовления. Тобиас рассказал, что в этом году впервые примет участие во взрослом празднике и ему даже купят фрак и цилиндр. Очень смешно. Он, конечно, красивый мальчик, но все равно еще совсем маленький. Да и сама Марианна не чувствовала себя взрослой. Мысли как-то незаметно скользнули к черному жеребенку: она помнила, как впервые увидела новорожденного липициана и поразилась, что он не светлый, а вороной. Но потом малыш вырос и превратился в роскошное белоснежное создание – точно такое же, как другие, парящие в воздушном танце. С мыслью о восхитительных лошадях Марианна уснула: волшебные существа жили в безупречно-прекрасном мире, где ничто плохое не могло нарушить счастливое течение дней; где, как пообещал папа, она навсегда останется в безопасности.

Глава 2

Утром Николас сел в ярко-синий «бугатти» и поехал в большой особняк в дальней части поместья, куда старший фон Бинген переселился после свадьбы сына: фамильный замок он уступил молодым, считая, что так будет правильнее. Уже тогда он начал убеждать Николаса принять руководство хозяйством; попытки продолжались и по сей день, однако успеха не имели. Молодой граф ограничивал свою деятельность посещением арендаторов, встречами с друзьями и воспитанием сыновей. Последнее занятие он считал полноценной работой, потому что мальчики росли без матери. Пауль фон Бинген одобрял заботу о детях, однако считал необходимым, чтобы сын больше интересовался землей и готовился принять бразды правления. Сам же Николас в свои сорок три года чувствовал себя совсем молодым и верил, что его час пробьет еще очень не скоро. Отцу исполнилось шестьдесят пять; он тоже всегда выглядел моложе своих лет. Пауль фон Бинген и сейчас оставался красивым, полным жизненных сил мужчиной, однако сегодня он выглядел неважно. Войдя в библиотеку и устроившись в кресле возле стола, Николас заметил, что отец бледен, утомлен и хмур.

– Хорошо себя чувствуешь? – с тревогой спросил он.

– Да, – коротко ответил Пауль. Мрачно взглянул на сына, встал и закрыл дверь. Судя по выражению лица, отец готовился к серьезному разговору, возможно, даже к нотации. Эх, куда интереснее было бы прокатиться верхом вместе с Алексом! А теперь вот предстояло скучать. Но ничего не поделаешь: время от времени приходилось выслушивать лекции на тему ответственности, чувства долга и обязательств, налагаемых богатством и наследием предков. Основные положения и аргументы проповеди Николас давно знал наизусть, так что сейчас собирался с духом, чтобы услышать очередное повторение. Отец вернулся за стол, однако начинать не спешил: молчал, словно взвешивая слова, что вовсе на него не походило. Как правило, он сразу бросался в атаку и начинал уверенно излагать отлично отрепетированный перечень обязанностей и запретов. Вот уже двадцать лет Николас покорно выслушивал неизбежный монолог и сейчас терпеливо ждал начала.

– Хочу рассказать тебе о том, о чем еще ни разу в жизни не упоминал, – сдержанно заговорил Пауль, и сын взглянул с удивлением. Кажется, предстояло что-то новое. Но что же?

– В молодости я во многом походил на тебя. А если честно признаться, вел себя еще более необузданно. Ты питаешь слабость к хорошеньким женщинам и быстрым машинам, и в этом нет ничего плохого. К тому же ты замечательный отец и любящий сын.

– Это ты замечательный отец, папа, – смущенно перебил Николас. – И с необыкновенным терпением относишься к моему нежеланию заниматься хозяйством. Дело в том, что у тебя это получается просто гениально, и было бы стыдно испортить все, что ты успел сделать.

В ответ Пауль лишь холодно улыбнулся. Да, сегодня что-то явно изменилось к худшему. В его настроении ощущалась пугающая печаль. Только бы не болезнь! Тревога лишь усилилась, когда отец задумался, подыскивая нужные слова.

– Что-то случилось? – прямо спросил Николас, но отец не ответил, что также показалось странным.

– В двадцать один год, – заговорил Пауль, не глядя на сына, – я встретил твою мать. В двадцать два появился на свет ты. Она была очень молода и необыкновенно хороша собой. Ты унаследовал ее глаза, хотя на этом сходство заканчивается.

Николас знал, что, если не считать темных волос, в точности похож на деда фон Бингена.

– Девушка выглядела поистине экзотически, и мне казалось, что мы с ней ровесники. Летом, когда делать было нечего, разыгрался бурный роман, и результат не заставил себя ждать. Уже потом я узнал, что соблазнил пятнадцатилетнюю девочку, а в шестнадцать появился на свет ты. Стоит ли говорить, что отец и мать в восторг не пришли – особенно после того, как узнали, кто ее родители. Отец оказался одним из наших арендаторов; точнее, не он сам, а его родственник. Семейство приехало на лето из города, чтобы помочь в работе на ферме: вот почему раньше я красавицу не видел. А в первую же встречу влюбился без памяти. Арендаторы прежде считались нашими слугами, и это обстоятельство особенно раздражало отца. Я же настаивал на своем чувстве, причем искренне. Наверное, никто в этом возрасте не понимает, что такое любовь, к каким неожиданным последствиям и непредвиденным осложнениям она способна привести. Когда возлюбленная сообщила о беременности, я поступил так, как счел правильным: женился на ней в часовне нашего поместья, к колоссальному недовольству родителей. Мой отец, твой дед, заключил договор с ее отцом: никто не должен был узнать о нашей свадьбе, а сразу после рождения ребенка предстоял развод. Знакомый юрист согласился расторгнуть скоропалительный брак в Мюнхене. А главное, супруга пообещала сразу отдать младенца.

Я на целый год уехал в Испанию и Италию, где чудесно провел время, хотя и ощущал некоторые угрызения совести. Сразу после твоего рождения состоялся тайный развод, ее семья вернулась в город, а твой дед выкупил ферму у родственников за очень хорошую цену. После двух столетий жизни на нашей земле те почувствовали себя опозоренными и с радостью покинули местность. К моему возвращению из путешествия была заготовлена красивая легенда: якобы в Италии я женился на молодой графине, а она родила тебя и умерла от послеродовой горячки: в те времена подобный исход вовсе не считался необычным. Таким образом, после возвращения ты появился вместе со мной. В правдивости истории никто не усомнился, зато все мне сочувствовали. Еще бы! Молодой вдовец, да еще и с ребенком на руках! Бабушка с дедушкой помогали тебя растить; круг посвященных в тайну ограничивался моими родителями, семьей твоей матери, венчавшим нас священником и няней, которая о тебе заботилась. Ни один из этих людей не проронил ни слова. Твою мать я больше никогда не видел, за что до сих пор себя виню. Но я едва ее знал, а ты стал плодом необузданного юношеского вожделения и скоротечного летнего флирта. Единственный человек на свете, кого я по-настоящему любил и люблю, – это ты. Отцовское чувство проснулось мгновенно; ни разу в жизни я не пожалел о твоем появлении на свет. Вскоре возникло и понимание ответственности. По-моему, это хорошо, так как родители умерли довольно рано, и мне волей-неволей пришлось учиться всему, чему ты не пожелал научиться до сих пор. А у меня выбора не было: предстояло воспитывать сына и управлять поместьем, чтобы в должный час передать ему хозяйство в должном виде.

Пауль фон Бинген говорил с трудом: признание давалось ему нелегко. Николас не мог понять одного: что заставило отца раскрыть тайну именно сейчас. Он попытался проанализировать все, что только что услышал, и просчитать возможные последствия. Самым болезненным ударом оказалось известие, что мать, о которой всегда говорили, что она умерла в родах, на самом деле не умерла. А вот тот факт, что она была не итальянской аристократкой, а девушкой с фермы или городской родственницей крестьянина-арендатора, вовсе не волновал. Скорее всего, жизнь ее продолжалась и по сей день, особенно если учесть, что он родился, когда ей исполнилось всего шестнадцать лет.

– Хочешь сказать, что все это время мама была жива? Но почему ты вдруг решил об этом сообщить?

– Потому что пришла пора. У меня не было иного выбора, кроме как рассказать правду. Жива ли она до сих пор, не знаю, хотя полагаю, что пребывает в добром здравии: пятьдесят девять лет – не так уж много. Ей было приказано никогда нас не беспокоить, и она сдержала обещание, потому что была приличной девушкой. Понятия не имею, куда уехала семья, но думаю, что это можно выяснить. Очень жаль, что пришлось обо всем тебе рассказать; никогда не предполагал, что буду вынужден открыть тайну.

Заметая следы, Пауль фон Бинген даже придумал версию о том, что семья жены обвинила его в смерти дочери и не пожелала видеть ни его самого, ни ребенка. Этим он объяснил отсутствие родственников со стороны матери. Впрочем, Николас никогда не чувствовал себя сиротой. Отсутствие материнской заботы восполнялось любовью и вниманием бабушки и дедушки, а главное, бесконечной преданностью отца, который в сыне души не чаял. Пауль больше не женился, и сейчас Николас спрашивал себя почему: ведь он не оплакивал смерть любимой супруги. Должно быть, первый опыт оказался настолько тяжким и болезненным, что навсегда отбил охоту к прочным отношениям. Впрочем, это не помешало отцу пережить несколько бурных романов, ни один из которых так и не привел к венцу. Он всегда говорил, что его семья – это сын, и больше ему никто не нужен.

– Вспоминаю давние разговоры о том, что в скором времени она снова вышла замуж, – задумчиво проговорил Пауль. – Кажется, об этом знал адвокат моего отца, который оформлял развод. Я порадовался за нее, а рассуждения пропустил мимо ушей. У меня был ты, а все остальные обстоятельства потеряли значение. Если это действительно так, то, несомненно, у нее родились и другие дети: она была здоровой, чувственной девушкой. Но мне вполне хватало тебя. – Отец и сын долго смотрели друг на друга в полном молчании.

Новость поразила Николаса тем сильнее, что он всегда считал отца безупречно честным человеком. И вот внезапно выяснилось, что тот обманывал его с первых дней и всю жизнь. Больно было думать, что где-то есть мать, которая, скорее всего, продала его за круглую сумму. О деньгах отец не упомянул, однако особого труда не составляло догадаться, что согласие на развод и отказ от ребенка были получены не просто так.

– Как ее звали? – наконец спросил Николас внезапно охрипшим голосом и вдруг захотел узнать, как выглядела мать. В доме никогда не было ни одной фотографии, ни одного портрета: отец всегда говорил, что изображения напомнили бы о «трагической утрате». Сын уважал его чувства и соблюдал обет молчания.

– Хедвиг Шмидт. – Николас кивнул: имя прочно отпечаталось в сознании. Отец глубоко вздохнул и продолжил рассказ.

– Говорю тебе все это потому, что два дня назад ко мне приехал человек, которого я не видел много лет. В молодости мы были приятелями, а потом он уехал в Индонезию, и связь прервалась. Сейчас стал генералом вермахта, решил оказать мне услугу и навестить. Не знаю, откуда поступили сведения, но только ему стало известно и о женитьбе, и разводе, и о тебе. Сейчас люди начали говорить лишнее, хотя прежде никогда этого не делали. Дурной берлинский ветер носит сплетни по всей Германии.

Пауль пронзительно взглянул на сына.

– Так вот, Генрих фон Мессинг сказал, что твоя мать – наполовину еврейка. Я об этом, естественно, не подозревал, а даже если бы и знал, то не обратил бы внимания. Брак был неуместен хотя бы из-за обстоятельств ее происхождения: как тебе уже известно, семья состояла в родстве с одним из наших арендаторов. По словам Генриха, мать Хедвиг имела еврейские корни, следовательно, она наполовину еврейка, ты – на четверть, а твои дети – на одну восьмую часть. Мессинг подчеркнул, что в наши дни опасно иметь даже каплю еврейской крови, и такое положение продолжается уже несколько лет, со времени принятия Нюрнбергских законов.

В 1935 году евреи были объявлены отдельной нацией и лишены гражданства. С тех пор было принято еще сто двадцать постановлений, ущемляющих их права. Принадлежность к «неарийской расе», пусть даже минимальная, стала считаться преступлением. Пауль фон Бинген даже представить не мог, что судьба евреев в Германии способна каким-то образом затронуть его семью, и вот внезапно оказалось, что страшная участь непосредственно касается любимого сына и внуков. Жестокий, невыносимо болезненный удар!

В глазах блеснули слезы, однако Пауль не встал с кресла и даже не отвернулся. Он видел, что Николас сражен известием.

– Генрих приехал специально, чтобы предупредить меня о грозящей опасности. Рассказал, что кто-то завел на тебя дело и выяснил всю родословную. Положение катастрофическое и для тебя самого, и для твоих мальчиков: тлеющие угли способны вспыхнуть в любой момент. Тебя и детей могут схватить, лишить всего имущества и выслать в какое-нибудь страшное место. Генрих уверен, что ради безопасности вам необходимо немедленно покинуть Германию. Если же останетесь в стране, то рано или поздно – причем скорее всего рано – досье послужит поводом для отправки в лагерь в качестве «нежелательных лиц». Да, теперь евреи виноваты во всех несчастьях, и даже четверть еврейской крови способна погубить тебя и детей. Всех «нежелательных» сгоняют в Дахау, недалеко от Мюнхена; уберечься от страшной участи не удается никому.

Слезы уже открыто текли по бледным щекам.

– Генрих предупредил, что дальше будет только хуже. Я спросил, нельзя ли замолвить за тебя словечко, нельзя ли получить послабление – ведь ты «нежелательный» лишь на четверть, но он без тени сомнения ответил, что опасность грозит любому, среди чьих предков обнаружится хотя бы один-единственный еврей. – Говоря это, отец кашлянул, пытаясь подавить рыдание, застрявшее в горле, словно кость. А выглядел он так, словно сердце с минуты на минуту разорвется.

– Мой дорогой, тебе и твоим детям придется уехать из Германии. Как можно скорее. Немедленно. Прежде чем с вами случится что-нибудь ужасное. Генрих несколько раз повторил, что нельзя терять время.

В комнате повисло безысходное молчание. Слезы без стеснения капали на стол. Николас сидел неподвижно и смотрел на отца, пытаясь осознать все, что только что услышал.

– Ты действительно считаешь, что мне необходимо бежать? Но это же просто нелепо! Я не еврей. Даже если мать и принадлежала к этому народу, ты истинный немец. И я немец. Даже не подозревал ни о чем подобном. А дети тем более. Их мать – католичка, родственница епископа.

– Все это так, но только не для них. Не для правительства Гитлера. Им не важно, какую религию ты исповедуешь. Одной капли неправильной крови достаточно, чтобы перечеркнуть человеческую жизнь, – горько возразил Пауль. – Дело не в вере, а в национальности. Отныне ты не считаешься чистокровным арийцем.

– Абсурд. – Николас вскочил с кресла и нервно прошелся по комнате. – Ничего не имею против евреев, но не готов внезапно стать одним из них. – Он чувствовал себя окончательно раздавленным.

– А вот Третий рейх считает иначе, – настойчиво повторил отец. – Не допущу, чтобы палачи явились сюда, схватили тебя и отправили в лагерь. Мессинг предупредил, что такое произойдет наверняка, потому что власти нужны демонстративные жертвы. Им дела нет до того, кто ты такой и как живешь, – люди еврейского происхождения должны уехать или принять свою судьбу. Трудно сказать, каким станет следующий шаг нацистов. Сейчас они заключают евреев в трудовые лагеря и называют «криминальным элементом», чтобы иметь основание запереть их вместе с гомосексуалистами, цыганами и прочими неугодными правительству Гитлера. Еврейским учителям не дают работать, у бизнесменов отнимают предприятия, людям даже не позволяют ходить в парки и бассейны. К чему может привести подобная политика? Пока еще не поздно получить паспорт и разрешение на выезд, надо воспользоваться возможностью и уехать подальше отсюда. – Пауль не сомневался в том, что тянуть смертельно опасно, и сейчас уже почти приказывал сыну спасаться бегством.

– Насколько же ситуация способна осложниться? – скептически уточнил Николас. – Мы с тобой респектабельные граждане, папа. Тебе принадлежит одно из крупнейших поместий Германии, а наша семья едва ли не старейшая в стране. – Возражения звучали отчаянно, а потому неубедительно. Николас изо всех сил пытался отстоять право на жизнь в том единственном месте, которое считал своим домом.

Пауль фон Бинген горько покачал головой.

– В их понимании мать, оказавшаяся наполовину еврейкой, перечеркивает все остальные факты твоей биографии. Благородство и знатность нашей семьи их абсолютно не интересует. По происхождению ты еврей, даже если категорически с этим не согласен. Германии евреи больше не нужны – это прямо заявил генерал вермахта. Поверь, приехав сюда, чтобы предупредить нас, он страшно рисковал. Твое дело уже попало на стол к одному из берлинских чиновников. Они систематично и кропотливо выискивают неугодных: проверяют все старые семейства, рыщут в городских реестрах, изучают записи о браках и рождениях детей. Мессинг сказал, что надо действовать быстро: в нашем распоряжении не больше нескольких недель.

– И что же мне делать? – Николас уже почти кричал, хотя и понимал, что винить можно только безжалостную судьбу. – Бежать?

Пауль поднял на сына полные боли глаза и кивнул.

– Да. Генрих сказал, что, как правило, люди уезжают в Америку, но для этого необходимы материальная поддержка и работа, а найти ее нелегко. Я составил список знакомых американцев, но не знаю, захотят ли они помочь. Собираюсь написать в Англию, директору твоей школы; возможно, он найдет способ оказать содействие. Нужно использовать все связи – лишь бы вы смогли вырваться на свободу. Однако тебе придется работать.

– Но что же я буду делать, папа? Стану шофером? Понятия не имею, что значит работать. – Говоря это, Николас чувствовал себя крайне неловко, однако оба понимали, что так оно и есть. Образ жизни и обстоятельства вовсе не требовали от него продуктивной деятельности, не рождали стремления к труду. Он даже не научился тому немногому, чему должен был бы научиться – умению по-хозяйски распоряжаться собственной землей.

– Возможно, тебе удастся устроиться в банк, – с надеждой произнес Пауль. – С собой разрешено взять только ограниченную сумму: правительство препятствует вывозу денег из страны. Дам тебе столько, сколько позволят. – Он тяжело вздохнул. – Учти, что придется заботиться о мальчиках.

– Жизнь не готовила меня к жестокому повороту судьбы, – в отчаянии проговорил Николас. – Никогда не приходилось делать ничего иного, кроме как ездить верхом, гонять на машине, говорить любезности на званых обедах и танцевать на балах. Какое из этих умений пригодится в поисках работы?

– Придется что-то придумать, причем очень быстро. Терять время ни в коем случае нельзя. Например, можно преподавать немецкий язык. Ты хорошо говоришь по-английски, вот почему я хочу написать директору школы. Не исключено, что он подыщет тебе работу учителя в Англии или в Соединенных Штатах. Респектабельная профессия прокормит и тебя, и детей.

– А что я скажу сыновьям? – Николас окончательно растерялся: ситуация казалась дикой, нелепой, устрашающей. В пятнадцать лет Тобиас вряд ли сможет что-то понять, а Лукас в свои шесть и подавно. Да он и сам ничего не понимал. – Что мы должны покинуть Германию, потому что считаемся здесь преступниками? Мальчики даже не знают, кто такой еврей. А мне придется объяснить им, что из-за того, что Германией теперь правит сумасшедший, мы вынуждены покинуть родной дом и отправиться в чужую страну, где ничего не имеем и никого не знаем. Но ведь это же самое настоящее безумие!

– Да, безумие, – печально согласился Пауль фон Бинген. – Когда ситуация нормализуется, что рано или поздно обязательно произойдет, вы сможете вернуться, но сейчас выход один: спасаться бегством. Генрих объяснил это очень доходчиво, и я ему верю. Иного выбора не существует. Напишу письма всем, кого знаю, а ты постарайся вспомнить, не сможет ли кто-нибудь помочь деньгами или работой.

Николас снова опустился в кресло и долго молчал, а когда заговорил, удивил отца ответом.

– Люди, с которыми я учился в Англии, занимаются теми же делами, что и мы: охотятся, ездят верхом, управляют поместьями. Никто из них не работает. А я хочу попытаться разыскать свою мать и встретиться хотя бы однажды. Даже если она не захочет меня знать, увидеть ее будет интересно. – Внезапно это стало очень важно, хотя он и не мог ответить почему: мать, которая бросила, едва родив, странным образом притягивала. Раз она жива, значит, необходимо ее увидеть, посмотреть в глаза.

– Понимаю и постараюсь помочь, – спокойно и уверенно ответил Пауль, хотя известие его явно не порадовало. Сорок три года Хедвиг Шмидт отсутствовала в его жизни, и возвращать ее из прошлого не хотелось. Однако в первую очередь предстояло заняться делами более важными, чем удовлетворение любопытства Николаса в отношении матери. – Нельзя тянуть время. Нужно как можно быстрее отправить вас в безопасное место. – Ни отец, ни сын понятия не имели, как это сделать, однако сознавали, что необходимо что-то придумать. От этого зависело благополучие, если не сама жизнь. Мысль об отправке в трудовой лагерь привела Николаса в ужас, а Пауль не мог представить ничего страшнее, хотя Генрих Мессинг намекнул, что это может оказаться лишь первым шагом, а дальше будет еще хуже. Он не хотел бы, чтобы это произошло. Пауль представил, что бы случилось, если бы давний друг не приехал, и вздрогнул: Николаса и детей застали бы врасплох и схватили…

– Давай поговорим попозже, – обреченно попросил Николас. – Хочу подышать свежим воздухом.

– Куда ты собрался? – встревоженно спросил Пауль, опасаясь за сына.

– В Альтенберг, к Алексу, – ответил Николас. В минуты горя и радости он первым делом мчался к другу.

– И что же, обо всем расскажешь?

– Пока не знаю. Просто хочу немного побыть там, у него. Когда соберусь уезжать, расскажу обязательно. К тому же нужно подумать, кому следует написать и вообще с чего начать. В Штатах я никого не знаю. – С таким же успехом это могла бы быть другая планета, а представить себя учителем в английской школе Николас не мог. Да и вообще не мог представить, что уедет из Германии. Куда? Зачем?

– У меня есть кое-какие знакомые, – спокойно ответил Пауль. – Напишу каждому из них, попрошу помочь тебе найти работу и по возможности поддержать материально.

– Могу работать конюхом или учителем танцев, – с печальной улыбкой произнес Николас, однако он почти не шутил. Кроме этого он вряд ли что-то умел. Впрочем, и за лошадьми ухаживал только в детстве, однако знал, что справится.

– Постараюсь найти занятие понадежнее, – пообещал отец, хотя пока не знал, каким образом сумеет это сделать. Ради спасения сына и внуков он был готов на любые жертвы.

Через несколько минут Николас уже ехал в своем «бугатти», глубоко погрузившись в размышления. За рулем прекрасной спортивной машины он думал о том, что привычная жизнь закончилась на долгие годы, если не навсегда. А Пауль пытался смириться со скорой потерей семьи и разлукой с самыми близкими, дорогими людьми. Мелькнула мысль поехать вместе с ними, но как же бросить поместье? Нет, он должен остаться на своей земле, со своими арендаторами, чтобы вести хозяйство и хранить наследие предков, которое с детства привык свято уважать. Да и немолод он уже, чтобы мотаться по свету. Не хватало Николасу нянчиться со стариком, достаточно и детей. Пауль знал, что должен остаться дома, но сын вместе с мальчиками обязан бежать, причем немедленно.

Николас приехал в Альтенберг, оставил машину и прошел на конный двор, где друг уже работал с Плуто. Алекс методично заставлял питомца повторять различные аллюры, в долю секунды изменять направление, стоять на задних ногах, выполняя коронный трюк липицианов под названием «леваде». Трудно было не заметить, что за несколько недель учитель и ученик добились великолепных результатов: долгие часы занятий не прошли даром. Плуто обладал врожденным артистизмом, так что в Вене, несомненно, его ждал успех, хотя Алекс все еще находил, к чему придраться. Сейчас, увидев, что друг по обычаю уселся на ограде, он помахал ему в знак приветствия.

– Ну и как прошел разговор с отцом? – осведомился он через плечо. – Было очень страшно?

Николас пожал плечами. Лгать не хотелось, но еще больше не хотелось говорить правду. Пока он и сам не успел пережить всего, что услышал: новость оказалась слишком безобразной, слишком пугающей. Вместе с сыновьями ему предстояло бежать в неизвестном направлении, без цели, без средств к существованию. Рассказ отца до сих пор казался кошмаром, и хотелось одного: проснуться и узнать, что все это неправда, сон или дурная шутка. Однако он понимал, что не проснется. Алекс тем временем заставил коня совершать легкие прыжки – прием под названием «курбет». Николас уже много лет с интересом наблюдал, как старательно друг работал над этой фигурой, так же как и над другими знаменитыми, почти балетными движениями – «каприолем» и «крупадой», в которых сильные животные словно невесомо парили в воздухе. Сам Алекс называл эти фокусы «полетами над землей». Арабских лошадей он тренировал столь же искусно и терпеливо, как липицианов, обучая их и выездке, и работе в упряжи. Невольно Николас погрузился в увлекательный процесс и, забыв о собственной трагедии, несколько часов подряд наблюдал за уроком. Только сумерки заставили мастера прекратить работу, и подоспевший грум увел великолепного Плуто в конюшню. Прежде чем расстаться с конем, Алекс несколько минут что-то тихо ему говорил, словно благодарил за талант, старание и преданность. Сегодня конь трудился с особенным вдохновением. Николас спрыгнул с ограды, подошел к другу и увидел, что тот доволен результатом.

– Ума не приложу, как тебе удается все это делать, – восхищенно проговорил он. – Смотрю уже в тысячный раз и не устаю удивляться, особенно когда лошадь начинает летать. Клянусь, ты владеешь тайной магией.

– Ничего подобного, – скромно улыбнулся Алекс. – У липицианов это в крови, они хотят прыгать. А мне остается лишь подбодрить и уговорить попробовать. Как только они чувствуют, что все получается, страх сразу пропадает и занятия превращаются в удовольствие. – Он взглянул на друга и заметил несвойственную его характеру неуверенность, а возможно, даже тревогу. – Отец здоров? – Внезапно подумалось, что даже такой жизнелюбивый человек, как Пауль фон Бинген, может заболеть. Уж очень несчастным и потерянным выглядел сегодня Николас.

– Да, прекрасно себя чувствует, – ответил тот, направляясь в конюшню рядом с хозяином. Алекс посмотрел внимательно: обычно свободный и раскованный, сейчас друг выглядел напряженным, а в глазах застыла боль. Перемена показалась настолько разительной, что не заметить было невозможно.

– Ты вовсе не обязан ничего мне говорить, – осторожно заметил фон Хеммерле. – И ровным счетом ничего не должен. Но я точно знаю, что ты лжешь. Если смогу чем-нибудь помочь, только дай знать.

Николас покачал головой. От доброты, сочувствия друга на глаза навернулись непрошеные слезы. Он повернулся и прямо посмотрел на человека, давно ставшего не только другом, но и братом. Алекс преданно утешал его после смерти жены и дочки, неизменно оказывался рядом и в радости, и в печали. Они вместе праздновали и плакали, делились мыслями и переживаниями как самые настоящие братья.

– Моя мать до сих пор жива… все это время отец лгал мне и о ее смерти, и том, кем она была. А совсем недавно выяснилось, что она наполовину еврейка. Этого отец не знал, но на днях к нему приехал давний друг – высокопоставленный офицер вермахта – и предупредил, что если я вместе с сыновьями не уеду из Германии немедленно, то нас арестуют и отправят в концентрационный лагерь. Отныне и я сам, и мои дети стали евреями, а следовательно, людьми «нежелательными». Мне необходимы работа и финансовая поддержка в Америке, Англии или какой-то другой стране, куда удастся уехать. Понятия не имею, что делать и на какие деньги растить детей на чужбине. Работать могу только конюхом, грумом или шофером – ничего иного делать просто не умею. – Голос сорвался от сдержанных рыданий. Алекс остановился, повернулся к другу и замер.

– Ты серьезно? Это не шутка, не розыгрыш? – наконец с трудом проговорил он. История казалась невероятной, особенно слова о том, что мать Николаса жива, а сам он – еврей, пусть даже частично.

– Неужели я похож на шутника? Что же, черт возьми, мне теперь делать?

– Искать спонсора и работу, причем чертовски быстро, – мрачно ответил Алекс. Оба знали, что происходит в Германии со времени принятия инициированных Гитлером Нюрнбергских законов, вот только не могли представить, что травля затронет одного из них. Ужасная новость полностью объясняла убитый вид Николаса.

– И какую же, позволь спросить, работу прикажешь искать? – с горечью уточнил он. – Ты, по крайней мере, умеешь тренировать лошадей, а я не способен даже на это. Могу только ездить после того, как кто-нибудь их обучит.

– А ты уверен, что невозможно откупиться или убедить нужных людей изменить мнение? – Алекс до сих пор не верил в безысходность ситуации – собственно, как и сам Николас, – и все же правда оставалась правдой.

– Отец уверяет, что вариантов не существует. Его друг, генерал вермахта, велел уезжать немедленно, в нашем распоряжении не больше нескольких недель. Понятия не имею, что делать. С какой стати кто-то согласится дать мне денег или примет на работу, на которую я неспособен?

– Что-нибудь придумаем, – пытаясь успокоить, заверил Алекс. Однако даже больше, чем необходимость найти для друга финансовую поддержку и работу, его тревожило сознание потери близкого человека – товарища в детских играх и соучастника в проказах, почти брата. Николас уедет из Германии скорее всего навсегда и уж точно надолго – до тех пор пока страна не придет в себя. Кто предскажет, сколько времени для этого понадобится? – А мальчики уже знают?

– Я и сам узнал только сегодня утром, – пожал плечами Николас. – Не собираюсь ничего им говорить до тех пор, пока не пойму, что делать дальше. Что, если так и не смогу ничего найти и всех нас арестуют?

– Если подобное случится, вы выдержите. Но допустить этого ни в коем случае нельзя. – Алекс не мог представить, что все трое окажутся в заключении. Слишком жестоко. Что, если кто-нибудь из них не выживет? Нет, надо непременно найти способ избавления! Он попытался вообразить, что было бы, если бы эмигрировать пришлось им с Марианной. Разум отказывался принимать страшную возможность, но в одном сомневаться не приходилось: он бы смертельно волновался за судьбу дочери – так же, как Николас волнуется за судьбу сыновей. Вспомнилось страшное время болезни и смерти его жены и дочери: кошмар повторялся.

– Постараемся что-нибудь придумать, – не очень убедительно пообещал Алекс, глядя, как друг садится в машину. Николас ответил полным отчаяния взглядом. Разве могли они предположить, что в прекрасной, горячо любимой стране случится что-нибудь подобное? Жизнь выглядела устойчивой, спокойной и безопасной на многие поколения вперед, а сейчас Николас вместе с детьми стоял на краю пропасти, и спасением могло стать только поспешное бегство. Невозможно было даже представить нечто подобное, не говоря уже о том, чтобы совершить чудо и найти решение неразрешимой проблемы.

– Не знаю, что делать, – повторил Николас. – Что, если выхода просто не существует?

– Существует, – спокойно заверил Алекс. – Должен существовать, раз вопреки всем законам разума подобная ситуация все-таки возникла, тем более в цивилизованной, просвещенной Германии. Кого волнует, что твоя мать наполовину еврейка?

– Хочу с ней встретиться, – смущенно признался Николас. – Если бы не жестокость событий, страшно обиделся бы на отца за то, что все эти годы он скрывал правду, но сейчас уже винить не могу. Бедняга умирает от страха за нас, сердце его разбито неминуемой разлукой. И все же чувствую, что должен увидеть мать, узнать, какая она. Даже если окажется, что между нами нет ничего общего, она все равно остается моей матерью – той, о ком я с детства постоянно думал.

Алекс кивнул. Он мог понять стремление восполнить пробел в биографии, хотя считал, что в первую очередь необходимо решить проблему куда более насущную.

– Действительно ли это важно? – спросил он.

– Для меня – да, – серьезно ответил Николас. – Но прежде все-таки необходимо найти поддержку в Штатах или Британии, чтобы содержать мальчиков.

– Обязательно об этом подумаю, – пообещал Алекс.

Через открытое окно Николас крепко пожал другу руку.

– Спасибо, – поблагодарил он, – за все… за то, что все эти годы был рядом. – Алекс молча кивнул: подступившие слезы мешали говорить. Да и как объяснить словами, что значили в его жизни Николас с сыновьями? С этой минуты он возненавидел нацистов еще яростнее. Страна, должно быть, сошла с ума, если позволяет маленькому чудовищу выгонять респектабельных граждан вместе с детьми из старинных фамильных поместий и высылать в какие-то страшные лагеря. Семейство фон Бинген представляло собой гордость и сущность Германии, ее вечную ценность. Обращаться с такими людьми, как с нарушителями закона – жестокое преступление против страны, которую он с гордостью называл родиной. Больно было думать о том, что скоро Николас исчезнет – скорее всего надолго, если не навсегда. Поднимаясь на крыльцо, Алекс ладонями вытирал глаза: он плакал о друге, о его сыновьях, о его отце, чье сердце разобьется в разлуке, о самом себе и о Германии, которую прежде нежно любил, а сейчас возненавидел за тупую самоуверенность. Нависший подобно дамоклову мечу кошмар грозил неизмеримыми потерями и служил устрашающим признаком времени. Мирная благополучная жизнь разбилась вдребезги, и восстановить ее уже не удастся.

Глава 3

С того момента, как Пауль объяснил сыну, почему ему придется уехать, дни потянулись бесконечной унылой вереницей, исполненной сомнений и страха. Николас все еще с трудом верил в реальность событий, Пауль сидел в кабинете и строчил письмо за письмом, обращаясь к едва знакомым людям с просьбами помочь сыну и внукам.

Шестилетний Лукас еще не чувствовал возраставшего напряжения и не понимал настроений взрослых. Тобиас, однако, очень быстро ощутил перемену и прямо спросил отца, что произошло. Объясняя сыну, почему им придется покинуть родной дом и родную страну, Николас фон Бинген пережил тяжкое, болезненное испытание прежде всего потому, что до сих пор не смог примириться с бесчеловечностью и нелепостью собственного положения.

Тобиас разрыдался и категорически заявил, что никуда не поедет, а едва придя в себя, сел на велосипед и помчался к Марианне. Когда он появился, она как раз выходила из конюшни. Грипп уже прошел, но оставил после себя изнуряющий кашель, а потому шея ее была замотана красным шарфом. Едва заметив Тобиаса, Марианна поняла, что он плакал, и испугалась, не случилось ли чего-нибудь плохого. Отец не сказал дочери ни слова: не хотел нагнетать атмосферу ужаса. К тому же ждал конкретных известий о времени отъезда и стране, готовой принять беглецов. Всех терзал страх: вдруг никто так и не согласится помочь? Тогда Николас вместе с сыновьями попадет в концентрационный лагерь. Дни свободы были сочтены, а время стремительно ускоряло свой бег. Чтобы спастись, следовало срочно найти приемлемый вариант.

– Мы уезжаем! – крикнул Тобиас, спрыгнул с велосипеда и побежал навстречу.

– Куда? – испуганно спросила Марианна. В глазах друга стояли слезы, а выражение лица не обещало ничего хорошего.

– Пока не знаем, но уже скоро. Наверное, в Америку или в Англию. Папа и дедушка над этим работают. Оказалось, что папина мама наполовину еврейка и жива до сих пор. Она с дедушкой развелась и куда-то уехала, – пояснил Тобиас тоном заговорщика. – И вот теперь мы вынуждены уехать, потому что нас считают евреями.

– Глупости. – Марианна внимательно посмотрела на друга: он дрожал с головы до ног то ли от страха и возмущения, то ли от холодного ветра, который нахально трепал волосы. – Вы не евреи. Кто сказал, что нужно уезжать, и с какой стати?

– Рейх считает евреями всех, в чьих жилах течет хотя бы капля крови этого народа. Папа ни разу не видел свою мать, но из-за нее он тоже еврей. Она уехала сразу после его рождения, а его отдала дедушке. Папа только что это рассказал. А я никуда не поеду. Останусь здесь, потому что здесь наш дом. – Тобиас безудержно разрыдался. Марианна обняла его и тоже заплакала. – Папа сказал, что, если останемся здесь, нас арестуют и куда-то отправят. В какой-то лагерь. Этого я тоже не хочу.

– А Лукас знает? – с тревогой спросила Марианна. Она считала обоих своими братьями. Знала, что Тобиас в нее влюблен, но не обращала внимания, так как считала его ребенком. Он был моложе всего на два года, но между семнадцатью и пятнадцатью едва ли не пропасть.

– Брат еще слишком мал, и мы не можем ему сказать, – Тобиас повторил слова отца. – Папа должен найти работу и финансовую поддержку.

– Какую работу? – Известие потрясло, как и все остальное, что только что поведал Тобиас.

– Не знаю. – Мальчик явно смутился.

– Что он умеет делать? – удивленно уточнила Марианна и повела друга в дом, чтобы укрыться от холодно ветра.

– Не знаю, – повторил Тобиас. Они вошли в огромный, продуваемый сквозняками холл, где со старинных портретов смотрели чопорные предки. Марианна заглянула в кухню, попросила горячего шоколада и поднялась наверх, в пустующий кабинет отца. В уютной комнате с уставленными книжными шкафами стенами в ожидании хозяина горел камин. Она очень любила здесь сидеть, особенно поздней осенью и зимой, когда в больших залах становилось прохладно, а в небольшом кабинете всегда можно было согреться. А главное, здесь был папа. Марианна обожала разговаривать с ним обо всем на свете, да и Тобиасу эти долгие беседы очень нравились.

– Все это кажется каким-то сумасшествием. – Девушка отказывалась доверять и самой истории, и ее жестоким последствиям. – Ты уверен, что уезжать необходимо? На каком основании вас могут арестовать? Твой папа не вор и вообще не совершил ничего плохого.

– Конечно. Но они считают его евреем, и этого достаточно! – в отчаянии воскликнул Тобиас.

– И что же, теперь евреев отправляют в специальные лагеря? – Марианну охватил леденящий ужас.

– Давний дедушкин друг, генерал, приехал специально, чтобы его предупредить. Это он посоветовал нам уехать, чтобы спастись.

Марианна побледнела, руки у нее задрожали. В комнату вошла Марта с подносом, где стояли две чашки горячего шоколада, сразу заметила, что молодые люди расстроены, и поспешила тихо удалиться: наверняка снова о чем-то поспорили, как это нередко случалось. Ничего, скоро договорятся. Ссорились они с самого детства, и Марианна всегда побеждала, потому что была старше. Тобиас до сих пор во многом оставался ребенком, а она за последний год заметно повзрослела и похорошела: стала такой же красивой, какой была ее мама, если не лучше. Ну а характером пошла в отца.

– Бессмысленная, безумная история, – решительно заявила Марианна, пригубив горячий густой напиток. Верить не хотелось, и все же ужас в глазах друга убедительно доказывал, что он сказал правду – конечно, если все правильно понял и не преувеличил опасность. О, если бы так!

– А мой папа в курсе? – уточнила она.

– Не знаю. Отец ничего об этом не сказал, – ответил Тобиас, и в эту минуту, словно материализовавшись, в комнату вошел Алекс фон Хеммерле. Марта предупредила, что дети сидят в кабинете, а через минуту появилась с чаем для господина. Он наполнил чашку и серьезно взглянул на обоих.

– Итак, что же здесь происходит? – Пока он не понимал, ссорятся ли они или Тобиас узнал новость и поделился с Марианной. Николас не хотел расстраивать детей до тех пор, пока не определится со страной эмиграции, однако, как сам он признался, до сих пор не узнал ничего конкретного.

– Мы уезжаем, – мрачно заявил Тобиас и повторил ту самую историю, которую только что поведал Марианне. Алекс кивнул, и сразу стало ясно, что ничего нового он не услышал.

– Николас рассказал мне об этом несколько дней назад, – спокойно пояснил он. Тон отца развеял последнюю надежду, и теперь уже Марианна не смогла сдержать слез.

– Но как же такое может случиться, папа? – с трудом выговорила она. – Почему они высылают евреев в трудовые лагеря? К тому же фон Бингены вовсе не евреи.

– Оказалось, что Николас и его сыновья несут в себе каплю еврейской крови, а для рейха этого вполне достаточно. В последние пять лет людей этой национальности медленно, но неуклонно выдавливают из нашего общества. Судя по всему, нынешние правители хотят изолировать их – по возможности, в лагерях – или выгнать из страны. Тобиас прав, им необходимо уехать, причем как можно скорее. Сейчас его отец и дедушка серьезно этим занимаются. – Он и сам отправил несколько писем, но ответов пока не получил. – Мне очень, очень жаль. Уверен, что они обязательно найдут выход. Тяжело переживать неизвестность.

– А мы сможем их навещать? – тихо спросила Марианна. Известие оказалось самым страшным с тех пор, как пять лет назад умерли мама и маленькая сестренка Тобиаса и Лукаса. Она очень любила обеих, страшно горевала, узнав о смерти, и до сих пор тяжело переживала потерю.

– Все зависит от того, где они окажутся, – честно ответил Алекс. – Но обязательно постараемся. – Дети обменялись красноречивыми взглядами, не скрывая чувств по поводу предстоящей разлуки. Тобиас с ужасом думал об утрате – расставании не только с близкими друзьями, но и с родным домом. К тому же отец сказал, что дедушке придется остаться дома, потому что нельзя бросать родовое гнездо на произвол судьбы, когда вокруг творится беззаконие, пусть даже поместье находится вдалеке от крупных городов. Трудно предвидеть, что может случиться завтра.

Разговор продолжался долго. Марта снова принесла горячий шоколад, чай и свежеиспеченные бисквиты. Марианна вдруг осознала, что скорее всего Тобиасу и его родным так жить больше не придется. Слава богу, что им с отцом ничего не грозит! Через некоторое время Алекс предложил отвезти мальчика домой, однако тот ответил, что прекрасно доедет на велосипеде. Посидел еще несколько минут, а потом попрощался и поцеловал Марианну в щеку, отчего вновь предстал в ее глазах младшим братишкой, а вовсе не взрослым мужчиной, каким так хотел казаться.

– Просто ужасно, папа, – горестно заключила она, все еще не в силах поверить в реальность происходящего, напрасно пытаясь справиться с неожиданным ударом.

– Ужасно. Понятия не имею, что они будут делать. Нелегко за несколько недель найти работу и устроить новую жизнь. Для всего этого нужно время, которого нет.

– А что, если их все-таки арестуют и отправят в лагерь? – спросила Марианна, едва дыша от страха.

– В таком случае придется проявить выдержку и преодолеть лишения. – Алекс постарался говорить просто и спокойно, чтобы убедить дочь в благополучном исходе, хотя и сам мало верил своим словам. Спасение заключалось в немедленном бегстве из страны, однако пока Николасу ехать было некуда.

Об этом они говорили и за обедом, причем Марианне показалось, что, услышав о еврейских корнях Николаса и его сыновей, Марта как-то недобро усмехнулась и поспешила скрыться в кухне.

Беспокойство не оставляло Марианну всю ночь; забылась она лишь под утро, да и то беспокойным, полным тревоги сном. Алекс не спал вообще, а на рассвете, еще в полутьме, внезапно сел в постели: в голову пришла блестящая идея. Он вскочил, быстро оделся, бегом спустился по лестнице, снял с вешалки пальто, схватил со стола ключи от машины. Вывел из гаража «Испано-Суизу» и поехал в соседнее поместье, к фон Бингенам. Постучал в дверь большим медным молотком, и спустя мгновение дверь открыла экономка. Алекс попросил пригласить Николаса, но в ответ услышал, что господин еще спит. Впрочем, немного подумав, экономка согласилась выяснить, сможет ли он спуститься. Через несколько минут Николас появился в накинутом на пижаму шелковом халате и шлепанцах. Вид шагающего по холлу Алекса удивил: друг выглядел так, слово готовился сообщить важную новость.

– Появился план, который вполне может сработать, – возбужденно заговорил фон Хеммерле. Ему очень не хотелось, чтобы Николас уезжал, однако в данных обстоятельствах иного выхода не существовало: угроза концентрационного лагеря не оставляла выбора.

– Но почему же так рано? – удрученно спросил Николас, завязывая пояс на халате. Он не ложился до двух часов ночи; все пытался что-нибудь придумать, однако ни одной стоящей мысли в голову так и не пришло.

– Дам тебе двух липицианов и несколько аравийцев, – заявил Алекс без всякого вступления. – Дело за малым: остается только связаться с цирком и попросить принять тебя в труппу. С восемью лошадьми, среди которых два липициана, отказа точно не будет.

Николас недоверчиво посмотрел на друга и расхохотался. Смеялся он так долго, что на глазах выступили слезы и даже пришлось сесть. С трудом успокоившись, позвонил и распорядился принести кофе.

– Ты сумасшедший, но я тебя люблю. Поверь, поступить в цирк не удастся даже с твоими великолепными лошадьми. Я не умею с ними обращаться. Опытный мастер выездки ты, а не я. Да и лошадей твоих принять не смогу; липицианов уж точно. И ни один цирк никогда меня не примет, потому что я понятия не имею, что и как там делать.

– Научу всему, что необходимо знать и уметь, тем более что липицианы уже отлично исполняют свои трюки. Тебе останется только отдавать команды, все остальное они сделают сами. Положись на них. А сам можешь галопом носиться по арене верхом на одном из арабских скакунов. Поверь, Николас, ты один из лучших наездников, которых мне довелось знать. Ради собственного благополучия и безопасности детей не грех и постараться! – Алекс искренне надеялся на успех.

– Нет, поступить в цирк невозможно! – в ужасе воскликнул Николас. – Что я там буду делать?

Отступать Алекс не собирался.

– Что будешь делать? Всего лишь спасать себя и детей от катастрофы, которая ожидает вас здесь. Ситуация в стране не изменится к лучшему, дальше будет только хуже, тем более что генерал предупредил о заведенном на тебя деле. Так между чем и чем собираешься выбирать?

Николас долго молчал, погрузившись в глубокое раздумье, а затем коротко кивнул и взглянул на друга. Алекс был прав в каждом слове.

– Но я не могу просто так взять восемь лошадей, а тем более двух липицианов. Перед отъездом обязательно заплачу.

– Нет, денег я не возьму, ведь ты мне почти брат. Если цирк согласится тебя принять, то лошади станут подарком к началу новой жизни.

– Слишком дорогой подарок, – твердо возразил Николас и снова задумался. – Но как же найти цирк, тем более в Америке?

– Читал, что существует успешная труппа под названием «Братья Ринглинг». Кажется, они объединились с каким-то другим шапито в новую компанию и стали называться «Цирк братьев Ринглинг», а базируются во Флориде. Можно позвонить в Берлин, в американское посольство, и навести справки.

– В американском посольстве решат, что мы ненормальные, – улыбнулся Николас. В душе затеплилась надежда, хотя предложение все еще казалась фантастическим. Вряд ли цирк согласится принять на работу случайного человека, не готового к выступлению на арене, – пусть даже и с собственными лошадьми. Это было бы слишком просто. Однако этим же утром друзья все-таки позвонили в американское посольство и получили адрес труппы под названием «Цирк братьев Ринглинг, Барнума и Бейли» в городе Сарасота, штат Флорида, где артисты проводили зимние месяцы, прежде чем отправиться в очередное гастрольное турне. Ответившая на звонок сотрудница посольства сообщила всю необходимую информацию, а Николас ничего объяснять не стал. Побоялся, что его сочтут сумасшедшим.

Друзья тут же сели и сочинили подробное письмо с просьбой принять на работу, подробным описанием всех лошадей и перечнем документов, необходимых от принимающей стороны для разрешения на выезд из Германии. Отвезли письмо на почту, вернулись и рассказали Паулю обо всем, что сделали. Он счел идею интересной, но тоже предупредил, что если что-нибудь получится, то обязательно заплатит за животных, потому что Николас заберет из конюшни друга лучших лошадей. Алекс, в свою очередь, сказал, что у него есть старый железнодорожный контейнер, который прекрасно подойдет для перевозки ценного груза. Кажется в конце концов ему удалось убедить друга в успехе предприятия. Николас немного успокоился и даже захотел прокатиться верхом, однако Алекс не позволил, заявив, что их ждет работа.

– Что еще за работа? Решил снова проинспектировать лес? – Николас был не прочь составить компанию: поездка развлечет и поможет хотя бы на время забыть о проблемах.

– Тебе предстоит научиться работать с лошадьми, – строго объявил Алекс. – А как только усвоишь все, что должен знать, займемся мальчиками. – Николас понял, что время шуток закончилось, и даже не рассмеялся. Они поехали в Шлосс-Альтенберг и остаток дня провели в серьезной учебе: Алекс показывал, как следует тренировать липицианов и как управлять ими посредством кратких команд. А потом заставил друга сесть верхом на Плуто и вместе с конем совершить все движения и трюки. Но и на этом урок не закончился: после Плуто пришла очередь Нины – белоснежной кобылы липицианской породы, – а затем арабского жеребца.

– Твои лошади намного умнее меня, – сделал вывод Николас. – Я постоянно забываю, что надо делать, а они никогда. – Животные были блестяще подготовлены и безупречно воспитаны.

– Не волнуйся, они подскажут каждый шаг. Иногда мне тоже кажется, что они умнее людей.

Вплоть до вечера Алекс с бесконечным терпением и любовью передавал другу накопленные годами знания и опыт, а потом заставил снова и снова повторять сложные команды. Строгость и требовательность наставника сочетались в нем с поразительным мастерством опытного тренера и наездника.

Неделя прошла в упорных, а порою и изнурительных занятиях. Поначалу Алекс безжалостно дрессировал Николаса, а потом подключил и сыновей. Тем временем начали приходить ответы на запросы Пауля – увы, все, как один, отрицательные. Никто не имел возможности предоставить его сыну работу, а тем более оказать материальную поддержку. Единственной надеждой оставался цирк, а пока ждали известий, Алекс продолжал упорно обучать фон Бингенов новой профессии. Несколько раз Пауль приезжал на конный двор, чтобы посмотреть, как идут дела, а Марианна каждый день заходила по дороге из школы. Успехи казались ей убедительными. Правда, Тобиас пока немного смущался, зато Лукас в своей детской естественности и непосредственности выглядел просто неотразимым. Мальчик уже ловко ездил верхом на липицианах без седла, и теперь Алекс учил его перепрыгивать с одной лошади на другую, причем и Плуто, и Нина охотно позволяли ему это делать. В случае успеха именно этой паре предстояло отправиться за океан. Нине исполнилось десять лет; она отличалась умом, покладистым характером и надежностью в работе. Уже были отобраны и шесть лучших арабских лошадей. Алекс уверял, что готов с ними расстаться без ущерба для конюшни. Однако Николас знал, что Плуто был обещан Испанской школе верховой езды, а найти ему замену непросто. К тому же Алекс упорно отказывался принять деньги.

Ровно через две недели после отправки запроса из Америки пришло письмо. Трясущимися руками Николас распечатал конверт и на глазах у отца и друга прочитал ответ. Молчание продолжалось так долго, что Алекс всерьез испугался отказа. Генерал приезжал почти три недели назад, и угроза трудового лагеря или чего-то более страшного возрастала с каждым днем. «Братья Ринглинг» действительно оставались последней надеждой. Наконец Николас опустил листок и потрясенно прошептал:

– Бог мой, они нас берут. Готовы предоставить все необходимое и даже выдать солидный аванс. Можно ехать.

По щекам его потекли слезы. Алекс издал боевой клич и крепко обнял друга. Пауль тоже заплакал. Новость принесла и радость избавления, и горечь утраты. Да, появилась надежда на спасение, но в то же время предстояло навсегда покинуть Германию, причем как можно скорее. Времени оставалось в обрез.

Пауль быстро совладал с нервами, поздравил сына с победой и заявил, что немедленно закажет билеты на пароход. Удалился, чтобы сделать несколько важных телефонных звонков, а через полчаса вернулся и сообщил, что забронировал две кабины первого класса на роскошном океанском лайнере «Бремен», который должен отправиться в Нью-Йорк через четыре дня. Капитан готов принять контейнер с лошадьми в грузовой отсек, но хозяевам придется самим ухаживать за животными. Скорее всего этому роскошному путешествию предстояло стать последним на много-много лет вперед, а возможно, и навсегда. Трудно сказать, когда им удастся вернуться на родину и удастся ли вообще. Радость то и дело сменялась печалью, а возбуждение граничило с отчаянием. А когда Николас объявил мальчикам о скором отъезде, все снова заплакали.

Последние четыре дня перед разлукой семьи провели вместе. Алекс не терял ни минуты и безжалостно тренировал будущих артистов. Старания мастера не прошли даром: накануне отъезда фон Бингены представляли собой вполне профессиональную цирковую команду. Пауль, Алекс и Марианна собирались проводить путешественников до парохода. Предстояло поездом доехать до порта Борнховена – через Нюрнберг и Ганновер, а там погрузить лошадей и подняться на борт самим. В последний вечер в Шлосс-Альтенберг состоялся прощальный ужин. Прекрасная еда сопровождалась множеством эмоциональных тостов, минутами грустного молчания и бесконечным потоком слез. Только Лукас пребывал в состоянии радостного ожидания и возбуждения – в свои шесть лет он еще не понимал, что вряд ли когда-нибудь вернется домой.

Документы были готовы, Пауль заплатил эмиграционный налог, а благодаря генералу рейх выдал разрешение на выезд. Власти с нескрываемым удовлетворением выпускали из Германии неугодных граждан. Для них в стране становилось тремя евреями меньше, что вполне соответствовало государственному плану: или заставить людей эмигрировать, или лишить всех прав и превратить в преступников. Гитлер целенаправленно «очищал Германию от евреев», а Николас и его дети неожиданно попали в жестокий капкан.

Все шестеро молча смотрели, как грузили в поезд контейнер с лошадьми, а потом так же молча поднялись в вагон и заняли свои места. Говорить было не о чем, все высказали вчера: надежды и мечты, сожаления и опасения, тревоги и боль разлуки. Пассажиры смотрели в окно, Марианна с Тобиасом крепко держались за руки и с трудом сдерживали слезы. Когда поезд остановился на вокзале Борнховена, у Николаса застрял в горле комок, а Алекс пошел вместе с ним проверить, как контейнер перегрузят на корабль: оба страшно боялись, что контейнер сорвется с крана. Но вот контейнер аккуратно опустился на палубу, и в этот момент Николас с особой ясностью понял, что сделал для него Алекс, придумав невероятный план спасения и подарив лошадей. Новая жизнь, свобода и безопасность – вот чем он обязан другу. Хотелось верить, что когда-нибудь удастся достойно отблагодарить его, но разве это возможно? Алекс избавил от страшной судьбы и подарил будущее. Николас прошептал слова признательности, они обнялись, и каждый мысленно спросил себя, не в последний ли раз.

Глава 4

Когда лошадей благополучно погрузили на корабль, дружная компания снова собралась вместе. Пассажиры и провожающие не спеша поднимались на палубу, чтобы прогуляться и посмотреть каюты, однако Николасу не хотелось уходить с пристани. Он проводил на родной земле последние минуты, а взойти по трапу означало навсегда потерять все, что знал и любил. Особенно тревожила мысль об одиночестве отца. Он повернулся и заговорил очень тихо, чтобы не услышали окружающие:

– Может быть, все-таки приедешь в Америку, папа? Пожалуйста! Так не хочется оставлять тебя здесь! Будешь работать в цирке вместе с нами. Уверен, что тебе тоже окажут финансовую поддержку. – Пауль вполне мог отправиться на следующем пароходе: ему опасность не грозила, так что можно было спокойно собраться. Однако отец горестно покачал головой и взглянул полными боли глазами.

– Пойми, сынок, не могу. Не имею права бросить поместье, ведь нужно сохранить наследие предков для тебя и твоих детей. На Третий рейх надеяться нельзя. Похоже, что власти поставили целью разрушить страну до основания. Хочется сберечь хотя бы малую ее часть, чтобы при первой же возможности передать вам. – Чувство ответственности, долг перед предками и потомками удерживали Пауля на родине, однако сердце отправлялось в далекий путь вместе с Николасом, Тобиасом и Лукасом. После их отъезда в Германии не оставалось ничего родного, кроме самой земли. Отныне Пауль превращался в хранителя собственности – иного смысла жизнь не имела. Прощание с сыном и внуками причиняло невыносимые страдания. Хорошо, что год назад они с Николасом приняли меры, чтобы освободить Тобиаса от вступления в гитлерюгенд – молодежную фашистскую организацию. Знакомый доктор выдал письменное заключение о том, что юноша страдает астмой и не в состоянии посещать многолюдные собрания. Пауль решительно отказывался иметь хотя бы что-то общее с фашистским государством и уж тем более ни за что бы не согласился отдать Гитлеру собственных внуков. Ну а теперь он ненавидел нацистов еще яростнее за то, что те выгнали с родной земли сына и внуков.

– Буду очень скучать, папа, – тихо проговорил Николас. Вместо ответа Пауль опустил глаза: говорить он не мог. Разве найдутся на свете слова, способные выразить страдания покинутого отца?

Несколько минут они стояли в молчании, пока не подошел Алекс.

– Хочу проверить лошадей, – озабоченно пояснил он. В контейнере находились восемь животных: Плуто, Нина и шесть арабских скакунов – два жеребца и четыре кобылы. Рачительный хозяин считал необходимым удостовериться, что все они благополучно перенесли железнодорожное путешествие и погрузку на корабль. Следовало собственными глазами убедиться, что все здоровы и относительно спокойны, хотя перемены не могли пройти безболезненно. Алекс самым подробным образом проинструктировал Николаса и мальчиков, снабдил своих питомцев яркой упряжью, чтобы те выглядели еще красивее, а вот деньги так и не взял. Николас понимал, что никогда в жизни не сможет совершить поступок столь же щедрый и благородный; ответить он мог только вечной любовью и преданностью – чувствами, которые питал к другу с детства. Прощание доставило мучительную боль обоим.

Один лишь Лукас пребывал в радостном расположении духа. Живому, любознательному мальчику не терпелось исследовать каждый уголок огромного лайнера, однако Николас велел подождать до отправления. Они с Алексом прошли к лошадям: животные немного нервничали, но в целом чувствовали себя хорошо. Алекс заверил, что скоро они успокоятся, привыкнут к новой обстановке и прекрасно перенесут долгое морское путешествие.

Пока отцы занимались лошадьми, Лукас беседовал с дедом, а Тобиас о чем-то тихо разговаривал с Марианной. Девушка то и дело прикладывала к глазам кружевной платочек и печально смотрела на друга.

– Мне будет очень тебя не хватать, – призналась она дрожащим голосом. С раннего детства Тобиас заменял ей младшего брата. – Пиши каждый день и рассказывай о цирке. Хочу знать все, каждую мелочь. – Она пыталась отвлечься от мрачных мыслей. Юноша серьезно кивнул и обещал писать очень часто. Вообще-то он терпеть не мог бумажную работу, но для Марианны был готов на любые жертвы.

– Будешь навещать дедушку? – с тоской спросил Тобиас и посмотрел туда, где Лукас о чем-то оживленно рассказывал Паулю и даже сумел его рассмешить, что в последнее время было почти невозможно.

– Обязательно. Постараюсь ездить к нему каждый день, – заверила Марианна.

Они посмотрели каюту Николаса и соседнюю, предназначенную для мальчиков. Обе комнаты выглядели очень элегантно – последняя роскошь, которую беженцы могли себе позволить в течение долгого времени – до возвращения в Германию. Официально разрешалось взять с собой десять имперских марок, да еще немного наличных Пауль незаметно сунул сыну в руку, а потом, уже в каюте, тот спрятал деньги под одеждой. Это все, на что можно было рассчитывать до получения от руководства цирка аванса, а потом, после оформления на работу, гонораров за выступления. Как жить втроем на зарплату, Николас не представлял, однако знал, что придется научиться. «Бугатти» он оставил Алексу и велел пользоваться машиной по собственному усмотрению. С собой же взял несколько чемоданов, два из которых были заполнены вечерними костюмами для выступлений – главным образом фраками и цилиндрами.

Беседу прервал гудок, возвестивший, что провожающим пора покинуть корабль. Громкий звук поверг всех в панику: Тобиас вцепился в Марианну, словно боялся утонуть, и оба заплакали. Николас бросился обнимать сначала отца, а потом Алекса. На минуту оба замерли, закрыв глаза, как братья перед вечной разлукой. Напоследок Николас поцеловал Марианну, а она склонилась и поцеловала в щеку Лукаса.

– Будь умным мальчиком и не женись на толстой тетеньке из цирка прежде, чем вернешься ко мне, – пожелала она на прощание. Лукас расхохотался и пообещал вести себя хорошо. Пауль уже в который раз обнял внуков и с тоской посмотрел на сына, словно стремясь навсегда запечатлеть в памяти его черты. Отъезжающие проводили остающихся на берегу к трапу, и все снова судорожно обнялись – теперь уже точно в последний раз. Пауль, Алекс и Марианна спустились на пристань. Николас не знал, почему плывут в Америку другие пассажиры – ради удовольствия или в эмиграцию, – но его собственный отъезд оказался невыносимо болезненным. Все, кроме Лукаса, заливались слезами, и только он по-детски радовался новой обстановке и мечтал о морском путешествии. Да и грядущая работа в цирке представлялась ему увлекательным приключением.

Николас отошел от трапа и облокотился на перила, не спуская глаз со стоявших на пристани близких людей. Тобиас застыл рядом, а Лукас расхаживал по палубе, разговаривал с моряками и пассажирами, но то и дело возвращался к отцу, как щенок возвращается к хозяину. Мужчины обменивались взглядами, Марианна заливалась слезами и отчаянно махала Тобиасу, а он то и дело сдавленно всхлипывал. Грудь Пауля неровно вздымалась от сдержанных рыданий.

Но вот трап убрали, буксиры медленно потащили огромный корабль от пристани, а протяжный гудок возвестил об отправлении. Николас принялся махать, пытаясь продлить связь с теми, кого так не хотелось покидать. Рядом всхлипнул Тобиас, он крепко обнял сына. Подошел Лукас, встал с другой стороны и тоже начал махать.

Все трое не опускали рук до тех пор, пока пристань не скрылась из виду, а Пауль, Алекс и Марианна стояли неподвижно и смотрели вслед удаляющемуся кораблю. Но вот лайнер растворился в дымке, и они медленно повернулись, чтобы отправиться в обратный путь домой. Пароход «Бремен» увез тех, кого они любили. В вагоне поезда все трое молчали, и только Марианна время от времени тихонько сморкалась, нарушая тишину. Потом, измученная переживаниями, она склонила голову на плечо отца и уснула, сжимая в руке платок. В этот день пролились реки слез.

Николас решил снова проведать лошадей и позвал с собой Лукаса, однако мальчику не терпелось изучить судно. Тобиас сидел в каюте с распухшими красными глазами, слишком несчастный и опустошенный, чтобы чем-нибудь заняться.

– Мы обязательно вернемся, – пообещал отец. Юноша вежливо кивнул, хотя и не поверил. Германия превратила их в лишних людей, изгоев, не достойных жить в собственном доме, и выгнала, как грязных преступников. В паспорте у каждого стоял штамп «депортирован», хотя уехали они по собственной инициативе. Но еще оскорбительнее выглядела красная буква «J», означавшая слово «Jew» – «еврей». Отныне они лишились гражданства Германии и превратились в политических беженцев.

Вернувшись, Николас обнаружил каюту пустой. Тобиас ушел к себе, а Лукас отправился исследовать элегантный бассейн. На корабле были также курительная комната, салон и роскошный бальный зал. Лукас заявил, что хочет посмотреть вольер с собаками. Николас разрешил, а сам медленно пошел по палубе. Во время посадки он заметил несколько хорошеньких женщин, однако сейчас они его не интересовали: мысли сосредоточились на утраченном мире. Элегантный корабль стал последним осколком прошлого. Лукас ничего не понимал, Тобиас переживал разлуку с Марианной, и только он в полной мере ощущал глубину пропасти. Перспектива работы в цирке в чужой стране казалась болезненной, далекой от реальности причудой. Сейчас не хотелось даже думать о будущем; мысли и чувства остались на родине, дома – с отцом и другом. Таким несчастным и разбитым Николас фон Бинген чувствовал себя лишь однажды, в трагические дни смерти жены и дочери. Он простоял на палубе до тех пор, пока холод не заставил вернуться в каюту. Лег на кровать и попытался уснуть, однако сон не приходил. Обреченно встал, оделся и снова пошел к лошадям. Взял одну из щеток, которыми щедро снабдил Алекс, и принялся чистить Плуто. Жеребец ответил на заботу благодарным взглядом.

– Хороший мальчик. – Николас ласково погладил любимца по белоснежной гриве и вернулся к работе. Всех лошадей крепко привязали, чтобы они не поранились в случае качки, так что несколько дней им предстояло провести в неподвижности. Хотелось верить, что море останется спокойным и все животные благополучно перенесут путешествие. Жаль было бы потерять кого-нибудь, даже не добравшись до Америки. Алекс настоял, чтобы друг взял заряженный пистолет – на крайний случай, если вдруг придется избавить раненую лошадь от мучений. Нет, только не это! Больше всего Николас тревожился за липицианов – самый драгоценный груз и билет в новую жизнь.

Он провел с лошадьми немало времени, а когда вернулся на палубу, то обнаружил, что сыновья играют в шаффлоборд и увлеченно беседуют с двумя девочками. Тобиас уже выглядел не таким удрученным, как прежде, а Лукас с восторгом размахивал огромной для его роста битой и изо всех сил пытался произвести впечатление на барышень. Судя по их смеху, ему это неплохо удавалось. По возрасту девочки были ближе к нему, чем к старшему брату. Впрочем, вскоре они убежали, а Лукас тут же потерял интерес к игре и подошел к сидящему в шезлонге отцу, чтобы рассказать о своих приключениях. Он уже успел облазить весь корабль – точнее, зону первого класса, так как нижние палубы оказались закрытыми.

– А мы будем купаться в бассейне, папа? – с надеждой спросил Лукас, и Николас кивнул. Общение с детьми отвлекало от мрачных мыслей; хотелось, чтобы морское путешествие запомнилось им как счастливое время – возможно, последнее перед вступлением в неизвестность.

Мальчики пошли в кино, а Николас остался на палубе, продолжая прогуливаться и не забывая регулярно навещать лошадей. Когда же наступило время чая, он вошел в салон, где пассажирам первого класса предлагался богатый буфет. Еда на корабле заслуженно славилась разнообразием и высоким качеством, однако аппетита не было. Единственное, чего хотелось, – это горячего чая. Правда, за ним последовала изрядная порция крепкого солодового виски.

– Насколько могу судить, вы везете контейнер с арабскими лошадьми, – с интересом заметил один из пассажиров. Представился он как американец из штата Кентукки и рассказал, что сам владеет конюшней, а в Германию ездил, чтобы купить несколько гунтеров и двух скаковых лошадей: они отправятся на другом пароходе в сопровождении специально нанятых тренеров. Звали нового знакомого Богарт Томпсон.

– Куда вы их везете? – поинтересовался мистер Томпсон с протяжным южным акцентом, который фон Бинген с трудом понимал. Он привык к строгим британским интонациям, а не к американскому произволу.

– Во Флориду, – лаконично ответил Николас, и собеседник почтительно кивнул. Перевозка за океан восьми лошадей арабской породы свидетельствовала об огромном богатстве.

– Ехать вместе с ними – мудрое решение, – похвалил новый знакомый. – Можно самому наблюдать, как животные чувствуют себя во время путешествия. Был бы рад когда-нибудь взглянуть, – предложил он вежливо. Николас кивнул и с удовольствием пригубил виски. Напиток приятно согревал и дарил успокоение после трудного, наполненного бурными переживаниями дня.

– Разумеется, – любезно согласился он и небрежно добавил, не уверенный, что собеседник знает, о чем речь: – Вот только аравийцев там всего шесть, а еще двое – липицианы.

– О боже! – ошеломленно воскликнул американец. – Вот кого я хотел бы увидеть! Вы везете их, чтобы показывать?

Николас криво усмехнулся и кивнул. Он вез их, чтобы «показывать» в цирке. Известие наверняка шокировало бы Томпсона своей вульгарностью.

– С удовольствием предоставлю вам возможность взглянуть, – пообещал Николас, и, весьма довольный, американец ушел, чтобы разыскать жену, которую оставил в роскошном корабельном бутике.

После кино Тобиас и Лукас нашли отца в каюте. Все трое отправились купаться в бассейне, а потом, прежде чем переодеться к обеду, Николасу вместе со старшим сыном пришлось чистить стойла. Подобной работой он занимался только в детстве и юности, однако сейчас она вовсе не показалась ни трудной, ни отвратительной. Напротив, близкое общение с лошадьми наполнило теплым чувством сопричастности. Особенно ласково вел себя Плуто: белоснежный красавец тыкался мордой всякий раз, когда хозяин проходил мимо, словно хотел поздороваться. Нина выглядела крайне расстроенной. Аравийцы тоже нервничали, но в целом чувствовали себя неплохо. Главное, что все лошади нормально ели и пили.

Закончив работу и ликвидировав навоз согласно корабельной инструкции, Николас и Тобиас вернулись в каюты, чтобы принять ванну и переодеться. Этикет требовал явиться к обеду в парадном костюме. Не касалось это только Лукаса, которому предстояло обедать в каюте под присмотром стюарда. Мальчик был еще слишком мал для торжественного выхода, да и сидеть вместе со взрослыми ему было бы скучно, тем более что стюард пообещал снова отвести его в собачий загон. По словам Лукаса, на корабле собралось множество собак. Сами они везли только лошадей.

Николаса и Тобиаса пригласили за капитанский стол. Гости заняли свои места и представились. Среди соседей оказалась гламурного вида пара из Берлина: супруг принадлежал к известной банковской семье и собирался навестить родственников в Нью-Йорке. Довольно известная немецкая актриса рассматривала Николаса с нескрываемым интересом, однако он предпочел не заметить откровенного призыва, тем более что дама была лет на двадцать старше его и слишком много пила. Дальше сидели супруги из Италии, британский писатель, чье имя Николас слышал, но книг не читал, и прелестная француженка по имени Моник: первым делом она упомянула о своем вдовстве. Муж ее был немцем и владел замком в Тироле. Дальше сидели две пары из Германии – судя по всему, очень богатые, но при этом совсем не интересные.

После обеда все поднялись на верхнюю палубу в один из баров, чтобы продолжить вечер с кофе, крепкими напитками и сигарами. Заиграл оркестр, и начались танцы. Тобиас сразу попросил разрешения уйти, и отец не стал его удерживать. Сам же он пригласил на танец Моник и продолжал танцевать даже после того, как капитан и некоторые из гостей ушли. В баре оставалось множество пассажиров, царило приподнятое, оживленное настроение. Несмотря на тяжкие переживания, Николас с удовольствием беседовал с очаровательной французской вдовой, которая не только была хороша собой, но и прекрасно танцевала. Его не оставляло странное ощущение: все происходящее казалось нереальным, а сам он словно повис между двух миров. На несколько мгновений удавалось погрузиться в царившую на корабле атмосферу роскоши и притвориться, что ничего не случилось. Однако правда давила болезненным грузом, и забыться удавалось только с помощью виски. Молодая француженка почувствовала его душевный разлад, однако прямых вопросов задавать не стала.

– Едете в Америку, чтобы навестить друзей? – деликатно осведомилась она, и Николас кивнул. Он вовсе не собирался объяснять, что вместе с сыновьями намерен поступить на работу в цирк, а родину покинул ради спасения жизни. – И я тоже, – продолжила Моник, вздохнув. – В Германии стало так скучно: только митинги, марши и речи. Муж умер полгода назад, вот я и решила навестить сестру. Она живет в Бостоне вместе с супругом, очень довольна. Поженились они в прошлом году и сейчас ожидают первого ребенка.

Еще Моник рассказала, что ее замок расположен неподалеку от Мюнхена, а детей у нее нет. Судя по количеству драгоценностей, супруг оставил после себя щедрое наследство. Во время танца она упомянула, что он был на сорок лет старше, а самой ей Николас не дал бы больше тридцати.

Моник была восхитительна. Они станцевали несколько вальсов и фокстротов, но особенно сильное впечатление она произвела в танго. Пара выглядела потрясающе, и многие даже перестали танцевать, чтобы посмотреть. Потом Николас и Моник долго смеялись. Не оставалось сомнений, что она находила его весьма привлекательным. Он был о ней того же мнения, однако не имел ни склонности, ни возможности затевать корабельный роман. Жизнь разбилась вдребезги, и делить осколки с посторонним человеком было бы непорядочно, хотя Моник и давала понять, что готова на большее. Они долго беседовали, а в два часа ночи он проводил ее до каюты и на прощание услышал, что вечер прошел чудесно.

– Мне наше общение тоже очень понравилось, – с улыбкой ответил Николас. Он не ожидал, что тяжелый день закончится настолько приятно, но Моник вернула радость жизни. К тому же он всегда любил танцевать и танцевал прекрасно.

– Я познакомилась с вашим младшим сыном. Он просто чудо!

– Большое спасибо, мальчишка действительно хорош, – искренне согласился Николас. – Полагаю, он уже успел подружиться со всеми, включая матросов. Времени зря не теряет и с удовольствием участвует в светской жизни.

– Как и я, – с чувством добавила Моник и взглянула с особенным выражением. – Мне очень понравилось с вами танцевать, тем более что вот уже несколько месяцев не танцевала совсем.

– У вас превосходно получается, – искренне похвалил Николас. Ей бы хотелось, чтобы галантный кавалер потребовал большего, однако в глазах его застыла глубокая печаль; было ясно, что путешествие радости не доставляет. Господин держался в высшей степени благородно, однако спрятать боль ему все равно не удавалось. Казалось, он потерял очень дорогого человека. На самом же деле в тот день Николас фон Бинген лишился родины и навсегда попрощался с отцом и лучшим другом. Моник предполагала, что он расстался с женщиной, но утрата была намного значительнее: на далеком берегу Европы осталась вся его жизнь.

– Спасибо за комплимент, – кокетливо ответила француженка. – Может быть, удастся продолжить успешное партнерство? Кажется, завтра нам обещают казино, а послезавтра предстоит маскарад. – На каждый вечер было запланировано особое развлечение, и она приготовила множество туалетов. Николас уже успел оценить изысканность и наряда, и фигуры. Для кого-то Моник оказалась бы желанной добычей, но только не для него, особенно в эту минуту. Ему хватало и здравого смысла, и хороших манер, чтобы трезво оценить обстановку и сохранить нейтралитет. Отныне эта сторона жизни закрыта: ему нечего предложить женщине, ни о стабильности, ни о приятной жизни говорить не приходится. Все это в прошлом. Николас пытался противостоять приступу меланхолии, хотя все еще остро переживал события ушедшего дня. Больше того, он до сих пор пребывал в состоянии шока, и Моник это видела.

– Буду счастлив проводить вас в казино, – любезно произнес фон Бинген, хотя и не собирался пускаться в азартные игры с теми мизерными деньгами, которыми располагал. Отец оплатил поездку в первом классе, а наличные следовало строго экономить, чтобы впоследствии потратить на обустройство детей. Беззаботное, полное удовольствий существование внезапно кануло в прошлое. Николас мгновенно повзрослел и начал понимать, что случайная игра даже на несколько сотен марок отныне не для него, в то время как для молодой вдовы подобный проигрыш определенно ничего не значил. Разница в жизненных обстоятельствах категорически исключала даже легкий флирт. Став чужим в собственной стране, потеряв привычный с детства мир, он больше не принадлежал к кругу богатых и беззаботных. Моник не могла проникнуть в суть трагедии, однако сам он ясно понимал пропасть между собой прежним и нынешним странным существом, больше похожим на привидение. А еще через неделю он превратится в циркового наездника. Сюрреалистический поворот судьбы приводил в ужас, сознание отказывалось принимать новое состояние.

– Спокойной ночи. Увидимся завтра, – произнесла Моник, обольстительно улыбнулась и скрылась за дверью. В глубокой задумчивости Николас направился к себе. Истинного вожделения он не испытывал, однако если бы что-то подобное случилось, прикоснуться к ней он бы не смог. Их разделяла непреодолимая пропасть.

Прежде чем вернуться в свою каюту, Николас зашел к мальчикам. Оба крепко спали, а Лукас по обыкновению прижимал к груди любимого плюшевого медвежонка, с которым никогда не расставался. И на нем была любимая голубая пижама. Лицо Тобиаса во сне выглядело спокойным, даже умиротворенным – лицо чистого мальчика. Николас вернулся к себе, сел в глубокое кресло и зажег сигару. Предстояло обдумать все, что произошло. Налил рюмку коньяка и долго сидел в темноте, при свете луны, глядя на яркий огонек сигары и пытаясь предугадать будущее.

Глава 5

Вечер в казино в обществе Моник прошел так же приятно, как и предыдущий. Когда игра закончилась, они много и с удовольствием танцевали. Николас всегда любил риск в разумных пределах, но сегодня только дважды сыграл в рулетку, да и то на небольшие суммы. И проиграл. Моник выиграла пятьсот марок, а он проявил осторожность и больше рисковать не стал.

Мальчикам на корабле очень нравилось, погода стояла прекрасная, лошади чувствовали себя хорошо. Но на третий вечер, в середине пути, во время маскарада, разыгрался самый настоящий ноябрьский шторм. Корабль метался по волнам, словно щепка. Извинившись перед Моник, совершенно не подверженной морской болезни, Николас отправился проверить сыновей и лошадей. Мальчики, к счастью, от качки не пострадали и отлично проводили время в своей каюте, а вот несчастные животные обезумели от страха, и несколько часов подряд Николас напрасно пытался их успокоить. Да и что он мог сделать? Только оставаться рядом, гладить, похлопывать и ласково уговаривать. Ощутимой пользы уговоры не приносили, но уйти и оставить лошадей на произвол судьбы Николас не мог: так много они значили в его судьбе и судьбе его детей. Глубокой ночью, когда шторм разбушевался с невиданной жестокостью, случилось самое страшное: Плуто печально взглянул на хозяина и лег – зловещий знак. Николас отлично понимал, что произойдет, если прекрасный жеребец перестанет держаться на ногах, однако остановить любимца не мог. Знал он и то, что если конь не поднимется через несколько часов – самое большее, в течение дня, – то умрет. Появиться во Флориде с одной лошадью липицианской породы, а тем более без обещанного жеребца, было невозможно. Нина, конечно, очаровывала неподражаемой грацией, но главным в паре оставался, несомненно, Плуто: он привлекал всеобщее внимание безупречной чистотой породы, красотой, силой и статью.

Николас оставался рядом всю ночь, но к утру положение не улучшилось. Шторм усиливался. Чтобы справиться с нарастающей паникой, он вернулся в каюту, переоделся и пошел в столовую на завтрак. Мальчики почувствовали себя неважно и остались у себя. О болезни Плуто отец не сказал им ни слова; если конь откажется встать, еще настанет время для ужасной новости. И все же он продолжал надеяться, что, когда шторм окончится, красавец все-таки найдет силы подняться.

В столовой Николас встретил Богарта Томпсона. К завтраку собралось всего несколько пассажиров. Большинство страдали от морской болезни и не смогли выйти из кают. Американец сказал, что его жена чувствует себя очень плохо. Сам он, однако, оказался крепким орешком, а Николас никогда не боялся никакой, даже самой жестокой качки. Он признался, что один конь занемог, и попросил совета.

– К сожалению, сделать ничего нельзя, – озабоченно ответил Томпсон. – Остается только ждать, не поднимется ли бедняга сам. Как правило, если жеребец лег, то это смертный приговор. Сколько часов он уже лежит? – Николас ответил, и Томпсон понимающе кивнул. – В прошлом году то же самое случилось с моей кобылой. Я надеялся, что она все-таки встанет на ноги и выживет, но напрасно. Через два дня пришлось застрелить. Да она и сама бы через пару часов скончалась. Если этот чертов шторм скоро стихнет, шанс на спасение есть, но если и дальше будет так же швырять, боюсь, все кончится плохо. Скорее всего, у него морская болезнь. – От подобного комментария настроение испортилось окончательно. – Если хотите, после завтрака на него взгляну, – предложил американец.

Они вышли из столовой, и Николас повел нового знакомого на нижнюю палубу. Аравийцы выглядели испуганными, однако крепко держались на ногах. Нина, безусловно, отчаянно страдала, но тоже пока стояла. Плуто оставался в той же позе, что и раньше – лежа на полу на прежнем месте. Он горестно взглянул на хозяина и безнадежно опустил великолепную голову.

– Господи, что за красота! – изумленно воскликнул Богарт. – Какого он роста?

– Чуть больше шестнадцати ладоней. Для липициана немало.

– В жизни не видел ничего прекраснее, – восхищенно выдохнул американец. – Просто невероятно. – Даже в столь плачевном состоянии Плуто производил неизгладимое впечатление. – Вы просто обязаны его спасти.

– Да, но каким образом? – испуганно спросил Николас. Казалось, жеребец тает на глазах. Неужели придется сообщить Алексу, что лучший, самый любимый из его питомцев даже не доехал до Нью-Йорка?

– Увы, сделать ничего нельзя. Остается только надеяться и молиться, что конь все-таки найдет силы пережить испытание. Он молод. Если захочет, выдержит.

Богарт Томпсон постоял еще немного, а потом ушел к себе, чтобы проведать страдавшую от качки жену. Николас провел с лошадьми весь день. Стюарды обещали присмотреть за мальчиками; к тому же Тобиас и сам мог прекрасно развлечь Лукаса. Через некоторое время шторм немного утих, однако Плуто слабел на глазах, не шевелился и почти не реагировал на разговоры и поглаживания.

К вечеру Николас впал в отчаяние. Уже не оставалось сомнений, что жеребец не справится с болезнью и жить ему осталось несколько часов, не больше. Лежа он не мог ни есть, ни пить. Николас достаточно знал лошадей, чтобы понять: конец близок. В какой-то момент он даже подумал, что пришла пора взять пистолет и прекратить страдания несчастного животного, однако решиться все-таки не смог. Он продолжал безвольно сидеть рядом, бормоча бессвязные слова, гладя безвольно поникшую голову и заливаясь слезами. Сердце разрывалось от нестерпимой боли.

И вот, наконец, он лег рядом с Плуто – голова к голове – крепко его обнял и принялся умолять остаться в живых.

– Знаю, что тебе мои слова покажутся глупыми. Ты заслуживаешь лучшей доли, чем работа в цирке, но мне ты необходим ради сыновей. Без тебя мы во Флориде не нужны, и мне нечем будет кормить Тобиаса и Лукаса. Если не приедешь в цирк вместе с нами, будет очень плохо. Клянусь вечно о тебе заботиться, ведь я обязан тебе всей жизнью. От тебя зависит благополучие моих мальчиков. Умоляю, только не умирай… пожалуйста… ты нужен нам больше всего на свете… сделаю для тебя все, что смогу. Обещаю. – Слезы текли по лицу и капали на пол.

Шторм неожиданно стих. Качка полностью прекратилась. Словно тоже это заметив, Плуто слегка приподнял голову, внимательно посмотрел на хозяина и едва заметно кивнул. Потом устрашающе вздрогнул, заржал и с огромным усилием поднялся на слабых, дрожащих ногах. Николас смотрел зачарованно, не веря собственным глазам. Плуто встал! Теперь он сможет есть и пить, а значит, не умрет! Великолепный липициан поверил новому хозяину, принял решение и совершил подвиг.

Николас обнял коня, прижался щекой к голове и зарыдал в голос. Ни разу в жизни он не испытывал благодарности столь глубокой. Смерть главного героя по пути во Флориду нанесла бы самый жестокий удар из всех, что посылала судьба. И вот Плуто возвращается! Николас предложил воды; конь благодарно взглянул и начал жадно пить. Потом повернулся и посмотрел на остальных. Нина радостно заржала в своем стойле, приветствуя друга. Николас провел в контейнере еще час, чтобы убедиться, что Плуто не ляжет снова. К счастью, он с аппетитом ел и выглядел заметно лучше.

Фон Бинген сразу отправился разыскивать Богарта, но на палубе не нашел и постучал в дверь каюты. Томпсон открыл, удивился и сказал, что ухаживал за женой.

– Как он? – мрачно спросил американец, не сомневаясь, что попутчик пришел, чтобы сообщить о гибели липициана. Надежды на спасение не оставалось: жеребец лежал слишком долго.

– Встал, – с широкой улыбкой ответил Николас, и Томпсон остолбенел от изумления.

– Не могу поверить. Когда я его видел, он доживал последние часы. – Николас согласно кивнул. – Как вам удалось его поднять?

– Разговаривал. Умолял встать, и в конце концов он согласился. – Радость и облегчение захлестывали и кружили голову.

– Значит, вы лучше меня. В прошлом году мне так и не удалось поднять свою кобылу, что бы я ни делал. Трижды приглашал ветеринара, и все-таки ничего не помогло. Правда, должен признаться, что не умолял ее подняться. – Он рассмеялся. – Что ж, поздравляю. Молодец! – Он похлопал Николаса по плечу. – После обеда выпьем за его здоровье, отпразднуем победу.

– Спасибо. Просто хотел, чтобы вы знали. – Николас надеялся встретить за обедом Моник. С тех пор как Плуто лег, он думал только о его здоровье и ни разу ее не видел. Она же продолжала проявлять настойчивый интерес и даже прислала в каюту бутылку шампанского с запиской, в которой признавалась, что соскучилась. Очаровательная француженка очень старалась и в более подходящее время давно бы преуспела. Но сейчас события разворачивались таким образом, что было попросту не до нее.

В свою каюту Николас вошел сияющим. Плуто вернулся к жизни, а значит, спас хозяина и двух его сыновей. На горизонте забрезжила надежда.

Глава 6

До последнего дня морского путешествия Николас не спускал глаз с Плуто и других лошадей: все чувствовали себя прекрасно, а липициан выглядел даже сильнее, чем прежде, твердо держался на ногах, с аппетитом ел и пил. После болезни он особенно привязался к новому хозяину и всякий раз, когда Николас входил в контейнер, встречал его приветственным ржанием. Казалось, что теперь он понимает собственное значение и знает, чего от него ждут. Сам же Николас чувствовал, что приобрел верного друга.

Дневные часы он проводил с сыновьями: играл в шаффлборд, купался, стрелял по тарелочкам вместе с Тобиасом и с ним же гулял по палубе. С тех пор как Плуто поднялся, вечера проходили в обществе Моник. Прекрасная пара танцевала едва ли не до рассвета, неизменно восхищая всех присутствующих, и вообще замечательно проводила время. Танго в исполнении Николаса и Моник превратилось в достопримечательность парохода; они сногсшибательно смотрелись вместе. Француженка обладала врожденной артистичностью, обожала внимание публики, а рядом с красивым элегантным мужчиной чувствовала себя особенно уверенно. И вот наконец в последнюю ночь, проводив даму до каюты, он ее поцеловал. Пара лишних бокалов шампанского за здоровье Плуто помешала противостоять очарованию Моник и романтическому свету полной луны – тяжелой и поразительно яркой в темном ноябрьском небе. На следующий день пароход прибывал в Нью-Йорк.

– Когда собираетесь вернуться в Германию? – шепотом спросила Моник после второго поцелуя. Ей очень хотелось встретиться снова и продолжить морские радости.

– Не собираюсь, – спокойно ответил Николас, и она взглянула с удивлением.

– А я думала, что вы едете ненадолго, чтобы где-то показать лошадей.

– Останусь в Америке, – лаконично пояснил фон Бинген, не желая распространяться о том, что намерен показывать лошадей в цирке. Грядущая жизнь его смущала: цирковых артистов он всегда считал по меньшей мере странными, и вот теперь предстояло стать одним из них. Вряд ли когда-нибудь удастся привыкнуть к новому положению.

– Существует ли особая причина, по которой вам придется остаться? – со страхом и подозрением уточнила Моник. Она знала, что в последние годы люди начали покидать Германию ради спасения собственной жизни, однако элегантный светский господин не имел с ними ничего общего.

– Да, – признался Николас и оперся спиной на перила. Лгать не хотелось. Конечно, лучше было бы ничего не объяснять, но ведь она добивалась ответа.

– Вы еврей? – спросила Моник с особым любопытством. Трудно было поверить, что это возможно: имя, титул и внешность говорили о знатности, богатстве и – главное – благородном происхождении.

– И да, и нет, – честно ответил Николас. – До недавнего времени, в обычной, нормальной жизни, я им не был. А в гитлеровской Германии, кажется, внезапно стал. Дело в том, что своей матери я никогда не знал. Родители развелись сразу после моего рождения, а несколько недель назад мы с отцом узнали, что она была наполовину еврейкой. По законам нацистов и я сам, и мои сыновья – тоже евреи и подлежим отправке в трудовой лагерь. Спасение только в эмиграции, поэтому мы плывем в Америку.

Слова поразили Моник, причем он не мог понять, какое из известий ее шокировало: то, что он едва избежал страшной участи, или то, что его мать была еврейкой.

– Какой ужас, – наконец прошептала она с откровенным сочувствием. – И какой абсурд. Что же будете делать? – Моник выглядела встревоженной и расстроенной, что подтверждало ее доброту. Николас невесело рассмеялся.

– Выбор небогат. Никакой профессии у меня нет, ничего делать толком не умею. Возможно, смог бы работать учителем танцев, шофером или конюхом. Не могу сказать, что занятия эти очень привлекательны, а на раздумья оставалось лишь несколько недель. Друг дал лошадей – тех самых, которые едут в Америку вместе с нами. Две из них липицианской породы и отлично выучены для представлений. Собираюсь работать в цирке в качестве наездника. – Он удрученно покачал головой. – Младший сын в восторге. Не могу сказать, что разделяю его радость, но благодарен хотя бы за то, что смог вывезти детей из Германии и найти работу. Так что, дорогая, ночи напролет вы танцевали с цирковым артистом. Боюсь, узнав об этом, ваши друзья были бы шокированы – как, впрочем, и мои тоже.

Высказав все, что тяготило душу, Николас почувствовал себя одновременно и хуже, и лучше. Хуже потому, что нелепость ситуации составляла сущность реальности, а лучше потому, что нелепость вызывала не слезы, а смех. Не найдя достойной реакции, Моник растерянно засмеялась.

– Вы серьезно? – Показалось, что он шутит, разыгрывает. Но нет, тяжелый взгляд доказывал иное. Более странной истории не приходилось слышать ни разу в жизни. Обычно из Германии уезжали доктора и юристы – настоящие евреи, – но только не такие образцовые аристократы, как Николас.

– Абсолютно серьезно. Из Нью-Йорка повезу сыновей и лошадей в штат Флорида, где нас нанял самый известный в мире цирк. Эти добрые люди помогли вырваться из Германии и предложили работу, за что я им безмерно признателен. Боюсь, вы появились в моей жизни с небольшим опозданием. Еще месяц назад я бы ухаживал за вами самым изысканным и благородным образом, а после возвращения на родину наносил бы вам визиты. А теперь вот перезимую во Флориде в обществе клоунов, акробатов и прочих экстравагантных личностей, а оставшиеся девять или десять месяцев года буду вместе с ними колесить по всей Америке. Зато смогу посылать почтовые карточки с видами самых разных уголков Соединенных Штатов.

И горькие слова, и то выражение, с каким Николас их произнес, показались невыносимыми. Он до сих пор не смирился с жестоким ударом судьбы.

– Даже представить не могу, что все это правда, – искренне призналась Моник.

– И я тоже. И все-таки цирк в Америке лучше, чем концентрационный лагерь на границе с Чехией и смерть детей от голода и болезней. У нас не было выбора.

– Вы очень мужественный и смелый человек, – тихо произнесла Моник, потрясенная тем, что только что услышала.

– Нет. Я тот человек, которого выгнал из дома и из родной страны сумасшедший, одержимый навязчивой идеей очистить титульную нацию и захватить мир. Евреи не вписываются в его планы, мешают достижению гармонии. И вот по иронии судьбы я вдруг оказался одним из них. Унижение почти невыносимое: буквально за одну ночь скатился с верхней ступеньки лестницы в грязную яму.

– Вам кажется, что Гитлер действительно настолько страшен? – Судя по рассказу, так оно и было, и все же верилось с трудом. До сих пор политика фюрера ее не касалась, если не считать отъезда любимой модистки и известного в Мюнхене доктора, которому она доверяла. А в остальном Моник особого ущерба не ощущала, тем более что доктор все равно собирался закрыть практику и уйти на покой.

– Значительно страшнее, чем все мы в состоянии представить, – ответил Николас с горькой усмешкой. – Теперь, когда стало ясно, чем он занялся в первую очередь, следует ожидать ужасных перемен. Мои дети и я – вполне показательный пример. А если бы отец давным-давно не развелся с матерью, то считался бы преступником только потому, что женат на еврейке. В наши дни брак христианина с иудейкой и наоборот противоречит закону. К счастью, брак распался. Он не смог бы пережить лишений: потери наследия предков, утраты гражданских прав, унижения человеческого достоинства. Насильственное расставание с родиной стало бы для него мучительной трагедией.

– А ваш отец собирается приехать в Штаты? – с искренним любопытством спросила Моник. Признание превратило красивого, но отстраненного, слегка высокомерного мужчину в реального, глубоко страдающего человека. Николас покачал головой.

– Нет, он останется дома, чтобы оберегать нашу землю. Это единственное, что ему дорого в жизни, – конечно, не считая сына и внуков. Отец предан долгу, чести и традициям и будет управлять поместьем вплоть до моего возвращения. Одному богу известно, когда это произойдет. Скорее всего, только после того, как Гитлер уйдет в отставку или кому-нибудь удастся его свергнуть или пристрелить. Кстати, неплохая идея! – Здесь, на борту парохода, по пути в Америку, он не боялся открыто произнести подобные слова. – Но даже после возвращения на родину вступить в наследство можно будет только тогда, когда закон о евреях будет отменен. А сейчас ни я, ни мои дети не имеем права владеть недвижимостью.

– Как вы думаете, может начаться война? – с заметным испугом спросила Моник.

– Не знаю. Говорят, что нет, но мне кажется, что множество признаков свидетельствует об обратном. Митинги больше похожи на призывы к оружию. Боюсь, Гитлер не остановится до тех пор, пока не завоюет всю Европу. Жадность его неутолима, Австрия – это только начало. – Сомнений уже не оставалось.

– Да, он очень амбициозен, – согласилась Моник. – И сейчас повсюду военные. Когда я в последний раз была в Мюнхене, они маршировали повсюду и почти все – СС, элитные войска.

– Я тоже это заметил, – кивнул Николас. Нам удалось уберечь Тобиаса от вступления в гитлерюгенд, потому что в детстве он болел астмой, а доктор наш оказался человеком понимающим. Мне совсем не хотелось, чтобы мальчик расхаживал в униформе и как попугай твердил их лозунги. Зато теперь ему предстоит выступать в цирке вместе с клоунами. Чертовски удачный выбор!

– Уверена, что вам позволят вернуться, причем очень скоро, – попыталась утешить Моник, однако Николас идею не принял.

– А вот я почему-то совсем не уверен. К тому же, дорогая, боюсь, что тот человек, который приедет из Флориды, вас уже не заинтересует.

– Не говорите глупостей, – строго отчитала Моник и заговорщицки зашептала: – Когда я встретила своего мужа, была простой маникюршей. Он на мне женился и изменил мою жизнь. Конечно, это был не цирк, но и в высшем свете, подобно вам, я не родилась, а попала туда исключительно благодаря Клаусу. Если кто-то позволял себе об этом упомянуть, он очень переживал. Даже нанял специального преподавателя, чтобы научить меня правильно держаться и говорить. – Признание поразило необыкновенной искренностью и прямотой. Пожалуй, только танец слегка выдавал истинное происхождение Моник: для благородной дамы она двигалась чуть-чуть откровеннее и раскованнее, чем следовало, а танго исполняла так, как не позволила бы себе ни одна леди. Но подобные мелочи значения не имели, особенно теперь. Она была хорошей, милой женщиной, и Николасу нравилось с ней разговаривать.

– Если вас вдруг тоже вышвырнут из Германии, – заметил он с мрачной иронией, пытаясь пошутить над собственной болью, потому что знал, ни один из идиотов Третьего рейха не в состоянии соперничать с ним в аристократизме, – мы сможем организовать танцевальный номер, например в цирке. Но только это вряд ли произойдет, поскольку вы не еврейка.

– Не еврейка, – подтвердила Моник. – Так же, как и вы.

– Нацисты считают иначе, и в какой-то мере справедливо. Я – часть той нации, которую они намерены уничтожить, потому что считают грязной и преступной.

– Мы когда-нибудь увидимся снова? – печально спросила Моник. Прежде чем ответить, Николас долго молчал.

– Скорее всего, нет, – наконец спокойно произнес он. – Не вижу возможности. Вы прекрасно проведете время с сестрой и ее новорожденным ребенком, а потом вернетесь в Германию, к той привычной жизни, которую создал для вас муж. А я останусь в Америке, на арене цирка, вместе с клоунами.

– Не говорите так, – дрогнувшим от неподдельной жалости голосом остановила Моник.

– Почему же? Это правда. Лучше привыкнуть к ней как можно скорее. Такой жизни вы не захотите. – Возражать она не стала, потому что так оно и было на самом деле. – Мы можем писать друг другу, но о чем-то большем пока говорить трудно.

Моник поняла, что все это время Николас держался отстраненно и даже ни разу не поцеловал по-настоящему вовсе не потому, что она ему не нравилась, а по причине, о которой рассказал пару секунд назад. Если не считать танцев, он сознательно стремился соблюдать дистанцию, и теперь стало ясно почему. По отношению к ней он вел себя как истинный джентльмен. Проявляя благородство и доброту, старался оградить ее от сумбура, в котором неожиданно оказался сам, и от неведомой жизни в чужой стране. Он даже не хотел, чтобы Моник видела эту жизнь, и радовался, что уже через месяц она вернется в Германию, к ставшему привычным безмятежному благополучию, которого сам он уже никогда не узнает. Факт тем более знаменательный, что он родился в обстановке богатства и знатности, а она нет.

Николасу нравилась Моник, а бесстрашное признание заставило взглянуть на нее новыми глазами. И ей тоже была симпатична его благородная прямота. Он не пытался скрыть жестокий удар судьбы и собственную горечь и от этого стал еще более привлекательным, чем прежде. Из красивого экстравагантного аристократа превратился в живого, страдающего человека, чей рассказ рождал в душе глубокое сочувствие. Сейчас Моник поняла, что обрела друга. Николас снова ее поцеловал, но без тени страсти. Да, француженка покоряла очарованием, однако судьбы их текли в разных направлениях. Цирковой наездник не ощущал собственного неотразимого аристократизма. Все, что угодно, только не это. Он поцеловал Моник в щеку, на сей раз вполне целомудренно, повернулся и пошел в свою каюту. Одно он знал точно: новая жизнь начнется с нуля и ничем не напомнит прежнюю. А какой именно она окажется, покажет время.

Той ночью Николас долго лежал без сна. Устав от мыслей, накинул на пижаму пальто, вышел на палубу и облокотился на перила. Занималась заря. Солнце медленно поднималось, и в первых его лучах корабль заходил в Нью-Йоркскую гавань. Пассажиры спали; лишь он один увидел статую Свободы. Подоспели юркие буксиры, и к семи часам, в ярком утреннем свете, пароход «Бремен» причалил к пристани. Хотел того Николас фон Бинген или нет, но началась новая жизнь.

Глава 7

Перед выгрузкой Николас крепко привязал лошадей, Тобиас помог вычистить стойла, а Лукас напоил каждую по очереди и наполнил овсом мешки. За время долгого плавания все трое превратились в умелых конюхов. Под присмотром хозяина портовый кран бережно перенес контейнер с палубы на грузовой дебаркадер.

С пирса на реке Гудзон лошадей предстояло перевезти на железнодорожную станцию, откуда начинался путь в Сарасоту. Прежде чем сесть в такси, Николас улучил минутку, чтобы попрощаться с Моник. Одетая в роскошную шубу и экстравагантную шляпу с вуалью, в белых лайковых перчатках на изящных руках, француженка наблюдала за разгрузкой своих многочисленных чемоданов.

– Выглядите поистине великолепно, – с улыбкой заметил Николас. – Благодарю за чудесные вечера. Давным-давно не танцевал так много и с огромным удовольствием. – В эту минуту он осознал, что благодаря новой знакомой получил благодатную передышку от удручающей реальности, последнюю возможность насладиться красивой жизнью, которую оставлял навсегда, и обществом очаровательной женщины.

– Берегите себя, – ответила она, всей душой желая, чтобы обстоятельства сложились по-иному. – Пишите хотя бы изредка.

– Обязательно буду писать, – пообещал Николас, хотя и сам слабо верил своим словам. Что интересного сможет он рассказать, когда она вернется из Бостона в привычный безопасный мир, в доставшийся от мужа тирольский замок? Странным образом она унаследовала ту жизнь, в которой он родился и которую безвозвратно потерял. Они напоминали два корабля, разминувшиеся в ночном море. Николас нежно поцеловал Моник через вуаль, снова улыбнулся и ушел; она стояла на пристани и смотрела, как он сел в машину, где его ждали сыновья. Лукас высунулся из окна, чтобы в последний раз взглянуть на пароход. Контейнер с лошадьми уже стоял на грузовике с низкой платформой вместо кузова и ждал отправки. В пересадочной суете Николас не забыл попрощаться с Богартом Томпсоном и поблагодарить за поддержку во время болезни Плуто. В ответ коннозаводчик из Кентукки крепко пожал руку и пожелал удачи.

По дороге на Пенсильванский вокзал Лукас с восторгом смотрел по сторонам и без умолку болтал, а Тобиас меланхолично молчал. Николас то и дело оглядывался, чтобы убедиться в безопасности лошадей и багажа, которые следовали в отдельной машине. Никогда еще ему не приходилось обо всем заботиться самому: прежде многочисленные слуги и подчиненные быстро и незаметно решали все возникающие вопросы. Сейчас Николас по достоинству оценил их преданность и расторопность, а заодно понял, как трудно заранее предвидеть многочисленные детали переезда и особенно перевозки лошадей. На вокзале он зашел в офис почтовой компании «Вестерн Юнион», чтобы отправить телеграммы отцу и Алексу и сообщить, что они благополучно прибыли в Нью-Йорк. Лукасу очень хотелось посмотреть город, особенно самые знаменитые небоскребы – Крайслер-билдинг и Эмпайр-Стейт-Билдинг, однако отец сказал, что на экскурсии времени нет.

Погрузка контейнера с лошадьми в поезд потребовала героических усилий. Но вот подвиг Геракла успешно завершился, и спустя полчаса все трое сидели в купе в окружении чемоданов. Наконец поезд тронулся. Несмотря на то что Нью-Йорк посмотреть не успели, Николас вздохнул с облегчением и подумал о Моник: о ее дороге в Бостон, к сестре, о легкой, приятной жизни. Она могла вернуться в Германию в любой момент по собственному желанию, а он и его сыновья стали изгнанниками. Судьба обошлась с ними жестоко, но отныне в мире царили жестокие порядки. Думал Николас и о матери. Хорошо было бы повидаться с ней перед отъездом, но времени не хватило. Внезапно в душе вспыхнула обида за то, что она его бросила, но, с другой стороны, был ли выбор у шестнадцатилетней девочки? Желание разыскать мать не пропало, но когда теперь удастся его исполнить, да и удастся ли вообще? Если Гитлер укрепится во власти, Николас фон Бинген до конца своих дней останется эмигрантом.

– Мы больше не вернемся домой? – тихо спросил Тобиас спустя пару часов, когда Лукас уже крепко спал, убаюканный мерным стуком колес.

– Не знаю, – честно ответил Николас. Лгать и вселять напрасную надежду не хотелось. – Все зависит от того, куда дальше пойдет Германия. Пока надо обустраиваться на новом месте. – Выбора все равно не оставалось.

– В цирке? Навсегда? – с ужасом уточнил Тобиас.

– На некоторое время.

– Мне очень не хватает дедушки, – с тоской признался мальчик, и Николас понимающе кивнул. Он тоже скучал по отцу. А еще по Алексу, большому удобному дому и привычной жизни.

– И мне тоже. А ему наверняка очень не хватает нас.

Колеса безучастно отстукивали километры; поезд уносил их на юг чужой страны, в штат Флорида.

В садовый дом телеграмма пришла поздно вечером. После отъезда сына и внуков Пауль решил остаться на прежнем месте: в огромном замке без них было бы слишком пусто и одиноко. А здесь можно было сказать себе, что они скоро вернутся, ведь замок их ждет.

Он с радостью прочитал, что дети благополучно добрались до Нью-Йорка и вместе с лошадьми продолжают путь во Флориду. Николас подписал телеграмму тремя именами, и эта, казалось бы, мелочь тронула до слез. Пять дней без сына и внуков показались тоскливой вечностью. Неужели придется провести без них остаток жизни? За ночь Пауль постарел на десять лет.

В поместье Шлосс-Альтенберг Алекс тоже получил телеграмму и сразу показал Марианне, которая сидела в библиотеке вместе с отцом. Они чувствовали себя почти такими же одинокими, как Пауль. Отъезд Николаса и его сыновей стал жестоким ударом. Алекс с облегчением узнал, что лошади перенесли дорогу без потерь; разумеется, Николас ни словом не обмолвился о тяжелой болезни Плуто. Не хотелось понапрасну волновать друга, тем более что липициан окреп и чувствовал себя прекрасно. Пока их будущему ничто не угрожало.

Во время остановок Николас не ленился проведывать лошадей и обязательно поил их свежей водой. Мальчики с удовольствием пообедали в вагоне-ресторане, а потом проводник постелил им постели. Ехать предстояло всю ночь: в Сарасоту поезд прибывал утром. Лукасу очень понравилась синяя лампочка над головой, да и все путешествие показалось ему необычайно увлекательным приключением. Тобиас после обеда немного повеселел и с интересом смотрел в окно, а вот сам Николас до изнеможения устал от постоянного стресса и беспокойства то о сыновьях, то о лошадях. Внезапно на его плечи свалилось столько забот! Прежде он не представлял, что управлять собственной жизнью сложно и хлопотно, и сейчас процесс не доставлял ни малейшего удовольствия. Очень хотелось наконец-то добраться до пункта назначения, остановиться и прекратить утомительную суету. Казалось, во Флориду они ехали с края земли, и путь еще не был пройден окончательно. К счастью, в ближайшие три месяца никаких турне не предвиделось, потому что зиму цирк проводил в Сарасоте, а гастролировать начинал только в марте и в течение девяти месяцев кочевал из города в город. За это время они успеют привыкнуть к новой жизни, а редкие выступления в Сарасоте помогут войти в курс дела. Что очень важно, и он сам, и мальчики получат возможность усовершенствовать свое мастерство. Жаль, конечно, что рядом не будет Алекса, так что придется довольствоваться его прежними уроками.

После бессонной ночи на пароходе и дневной суеты Николас крепко уснул под мерный стук колес, а когда проснулся, за окнами ярко светило солнце. За час до прибытия он разбудил сыновей, чтобы те успели одеться и позавтракать – снова в вагоне-ресторане. Лукас заказал почти все перечисленные в меню блюда, причем пытался говорить по-немецки, однако отец переводить не стал, а велел перейти на английский, что оказалось нелегко. Тобиас уже успел выучить язык настолько, что объяснялся довольно успешно, хотя слов ему порою не хватало. Впрочем, собеседники проявляли похвальное терпение. Николас позволил Лукасу заказать на всю семью, и тот справился, почти ничего не перепутав. Вот только оладьи назвал пирогами, чем немало озадачил официанта. Мальчики немного говорили по-французски; этому языку они научились у няни в раннем детстве и с тех пор его помнили. Английский же на первых порах можно было считать вполне сносным.

Когда поезд остановился на вокзале города Сарасота, все трое чувствовали себя так, словно путешествовали несколько месяцев, а не шесть дней на пароходе и двадцать часов на поезде. Присланные из цирка рабочие справились с выгрузкой лошадей, а двое носильщиков подхватили чемоданы. Николас остановился в растерянности, однако к нему тут же подошел человек в ярко-синем костюме, лавандовой рубашке с красным галстуком и сдвинутой на затылок фетровой шляпе. В руке, словно волшебную палочку, он держал дымящуюся сигару.

– Мистер фон Бинген? – окликнул незнакомец, и мальчики уставились на него с молчаливым недоумением: ничего подобного они еще не видели. Николас подтвердил, что он – это он, и сияющий американец широко улыбнулся. Его принадлежность к цирку сомнений не вызывала, а на вокзал он явился для того, чтобы встретить новых артистов.

– Добро пожаловать во Флориду и в самое грандиозное шоу на свете! – величественно провозгласил он, размахивая сигарой перед носом Лукаса. Парнишка сморщился и отвернулся от едкого дыма, а отец крепко пожал протянутую руку.

– Большое спасибо за то, что приехали нас встретить, – искренне поблагодарил Николас.

– Рад помочь, – ответил американец. – Меня зовут Джо Херлихай. – Он долго тряс ладонь, как будто проверял, крепко ли она держится, а потом деловито приказал рабочим поставить контейнер на платформу грузовика с ярким логотипом цирка. Точно такой же логотип красовался на двери автофургона, за рулем которого приехал он сам. Фантастический мир постепенно начинал приобретать реальные очертания.

– Как животные перенесли путешествие?

– На редкость хорошо, – ответил Николас с отлично поставленным образцовым британским произношением, потому что учил язык в Англии, в закрытой школе. Человек с сигарой изъяснялся с характерным для южных штатов тягучим акцентом, понять который оказалось нелегко.

– Ваши сыновья говорят по-английски? – поинтересовался Джо и с симпатией взглянул через плечо на заднее сиденье.

– Немного. Пока еще учатся. Мы плыли на немецком пароходе, так что говорить по-настоящему им до сих пор не приходилось, – объяснил Николас.

– Здесь они выучат язык не скоро, – ухмыльнулся Джо. – У нас в цирке тридцать две национальности, всего тысяча триста артистов и рабочих. Целая деревня. Впрочем, даже не деревня, а маленький город. – Говорил он с нескрываемой гордостью. – Я здесь уже двенадцать лет. Занимаюсь подбором персонала в Штатах, а мистер Норт нанимает людей в Европе. Ну а еще меня посылают встречать вновь прибывших артистов, как сегодня. У нас много немцев, чехов, поляков и венгров – все они тоже говорят по-немецки, так что сразу почувствуете себя как дома. – Николас подумал, что, для того, чтобы освоиться в обществе новых коллег и привыкнуть к новым условиям, одного лишь общего языка недостаточно. Впрочем, мальчики обрадуются возможности говорить по-немецки, а Лукас будет просто счастлив и сразу найдет множество друзей. Тобиас, однако, наверняка захочет укрепиться в английском, да и самому Николасу не помешает подучиться, чтобы лучше понимать американцев. – Работают также французы, итальянцы и испанцы, – продолжал объяснять Джо. – Есть группа японских акробатов и семья гимнастов-жонглеров из Китая. Они говорят по-английски, хотя и плохо. Но все аттракционы с хищниками приехали к нам из Германии. Должно быть, в вашей стране львы и тигры пользуются особой популярностью. – Николас улыбнулся. Если и так, сам он ни о чем подобном никогда не слышал и ни разу не встречал ни отважных укротителей диких животных, ни бесстрашных акробатов и жонглеров.

Дети увлеченно смотрели по сторонам. Сарасота оказалась симпатичным маленьким городком, а Джо прилежно показывал достойные внимания места. Ехать до зимней базы цирка пришлось недолго: вскоре машина остановилась на просторной площади, похожей на ярмарочную, где бурно кипела жизнь. Середину пространства занимал гигантский шатер-шапито, где проходили местные представления. Вокруг располагались зверинцы, разнообразные павильоны, тренировочные манежи, мастерские, железнодорожная сортировочная станция и несколько обширных стоянок, занятых сотнями автофургонов. Такие же фургоны проезжали мимо ворот огромного здания, напоминающего венецианское палаццо.

– В этом дворце живет семья Ринглинг, – пояснил Джо. Николас уже знал, что этим людям принадлежит цирк; год назад, после смерти дяди, президентом корпорации стал Джон Ринглинг Норт. Бизнес целиком и полностью находился в руках одного клана, и руководили им шестеро братьев, составлявшие совет директоров. Много лет назад, еще в 1907 году, они купили цирк «Барнум и Бейли» и таким способом вдохнули в предприятие новые силы. Объединив два могущественных успешных цирка, они создали великолепную труппу, включающую тысячу триста сотрудников, более восьмисот животных, сто пятьдесят два фургона и поезд с пятьюдесятью девятью вагонами. Куда бы ни взглянул Николас, повсюду расхаживали люди в причудливых одеждах: девушки и девочки в балетных пачках, мужчины в обтягивающих гимнастических костюмах. Лукас с особенным интересом смотрел на группу клоунов: они шли куда-то, оживленно беседуя, а следом бежали собаки различных размеров и пород, наряженные в забавные костюмы.

– Лошадей у нас много – больше, чем других животных, однако ваши липицианы станут единственными представителями этой породы во всей стране, – пояснил Джо. Николас внимательно огляделся и увидел, что на площади расположилось не меньше десяти-двенадцати различных цирковых шатров – такое количество трудно было представить.

– Вот это да! Целый город! – тихо присвистнул Тобиас. Отец испытывал точно такое же чувство. Казалось, потеряться здесь ничего не стоит. Лукас возбужденно подпрыгивал на месте: ему не терпелось познакомиться с клоунами.

– Не спеши, скоро узнаешь всех, – успокоил Джо. – К тому же у нас здесь множество детей, так что найдешь с кем подружиться. Во время гастролей все наши дети учатся вместе, а в Сарасоте каждый выбирает для себя городскую школу по вкусу: если бы все пошли в одну, нагрузка оказалась бы чрезмерной. Вам, мальчики, тоже предстоит начать занятия. – Внезапно выяснилось, что цирк – это самое настоящее сообщество, с нормальными семьями и обычными человеческими заботами, а не скопление странных персонажей.

– В этом году мы рано вернулись на зимовку. – Джо охотно продолжал свой рассказ. – Актерская забастовка застопорила работу почти до июля, поэтому гастроли закончились раньше, чем предполагалось, хотя мы и дали несколько дополнительных представлений на Среднем Западе. – Для Николаса и его сыновей отклонение от обычного графика оказалось огромной удачей, ведь к моменту их приезда цирк находился в стационаре. – Думаю, что и весной тронемся в путь позже обычного, так что в вашем распоряжении вполне достаточно времени, чтобы устроиться на новом месте и тщательно отрепетировать номер перед началом представлений. Обычно тур начинается в феврале-марте, а в этом году первое выступление состоится только в начале апреля в Нью-Йорке.

Джо достал из кармана бумагу, выяснил номер их жилого автоприцепа и по карте определил местоположение на огромной стоянке. Он подрулил ближе, и выяснилось, что трейлер очень длинный, хотя и не слишком широкий. Внутри он напоминал дешевый гостиничный номер, но в то же время располагал всем необходимым.

У Николаса перехватило дыхание. Это их новый дом, а ему еще никогда не доводилось видеть ничего подобного: жилище состояло из двух крошечных спален и миниатюрной кухни. Гараж для его «дюзенберга» и то выглядел просторнее, однако разочарование следовало тщательно скрывать. Мальчики тут же исследовали комнаты. Лукас казался вполне довольным и спешил познакомиться с детьми, которые как раз проходили мимо: они вернулись из школ на нескольких автобусах. Тобиас рухнул на единственный диван с видом полного изнеможения и потрясения. Все вокруг блестело чистотой и новизной, однако никто из них не предполагал, что люди живут в подобных условиях. Впрочем, Николас тут же напомнил себе, что в концентрационном лагере было бы значительно хуже. А если бы их выдворили из собственного поместья как евреев, куда бы они пошли?

– Для лошадей мы поставили шатер неподалеку отсюда, – сообщил Джо. – Во Флориде тепло, так что не замерзнут. А во время переездов у них будет собственный прицеп. Ваш контейнер можно оставлять здесь или перевозить на поезде.

Николас кивнул. Новая обстановка, а главное, крошечный трейлер – роскошь по местным понятиям – окончательно ошеломили. Обе спальни были размером с кровать. Новое место обитания разительно отличалось от всего, к чему они привыкли в жизни. Тобиас с трудом сдерживал рыдания, потому что знал: если старший брат расплачется, Лукас ужасно расстроится. Николас тревожился об обоих и ради сыновей старался делать вид, что вполне доволен. Он попросил Джо проводить к лошадям, чтобы обустроить их быт, и позвал с собой мальчиков, зная, что работа поможет отвлечься.

– Мистер Нортон хочет побеседовать с вами сегодня в четыре. Я провожу к нему. А завтра в десять утра у вас репетиция, на которой он собирается присутствовать, – предупредил Джо Херлихай и великодушно добавил: – Ваш номер очень для нас важен. Директор непременно смотрит все новые аттракционы и особенно любит лошадей, так что в успехе не сомневаюсь. Мистер Нортон – опытный коннозаводчик и особенно интересуется липицианами.

– Надеюсь, наше представление ему понравится, – неопределенно ответил Николас. Пока что он не мог понять, как ориентироваться в бесконечном лабиринте автоприцепов, шатров, рабочих, артистов и прочих непонятных фигур, переполняющих этот суетливый муравейник. В жизни не доводилось видеть столько людей в одном месте. Впрочем, мальчикам оживление явно нравилось. Тобиас засмотрелся на стайку девушек в блестящих балетных костюмах – симпатичных, с прекрасными фигурами. Что ж, может быть, зрелище немного его воодушевит. Николас неожиданно заскучал по Моник: ей этот мир хотя бы знаком. Он же чувствовал себя так, словно неожиданно попал на чужую планету, где все выглядело иначе. Даже тропический пейзаж разительно отличался от привычного, и было очень тепло.

Джо показал, где находится общая столовая. При желании там можно было покупать еду. Конечно, ничто не мешало готовить самим, в своем трейлере, вот только никто из них не знал, как это делается. Николас не стоял у плиты ни разу в жизни, а теперь предстояло срочно освоить хотя бы азы кулинарии, чтобы кормить сыновей. Ходить в переполненную столовую три раза в день очень утомительно. Уже сейчас стало ясно, что здесь не будет хватать главного условия спокойной жизни: уединения. Множество людей ютились в невероятной тесноте, практически на головах друг у друга. Трейлеры стояли на расстоянии вытянутой руки. Рассчитывать на тишину здесь вряд имело смысл, а о неприкосновенности семейной жизни не стоило даже мечтать.

Как только Джо распрощался, все трое пошли в конюшню, где лошади уже стояли в стойлах, надежно привязанные. Все они сразу повернулись и посмотрели на хозяев, а Плуто энергично закивал в знак приветствия. Николас радостно улыбнулся: наконец что-то знакомое, родное. Он быстро подошел к любимцу и принялся гладить, то ли успокаивая его, то ли пытаясь найти успокоение в теплом прикосновении. В эту минуту общение с лошадьми казалось остро необходимым: животные напоминали об утраченной родине, потерянном друге, прекрасном мире, так быстро и безвозвратно исчезнувшем за океаном, в стране, куда не было возврата. Восемь лошадей и двое сыновей – это все, что осталось в жизни.

Все трое решили задержаться в конюшне и почистить лошадей. Николас надел на Плуто упряжь, которую кто-то принес из контейнера и аккуратно повесил на гвоздик в стойле. В конюшне была устроена отдельная кладовка, где уже были заботливо сложены мешки с кормом.

Николас сел верхом на липициана, и в то же мгновение жизнь снова обрела смысл. Что бы ни произошло, куда бы ни забросила судьба, у него было главное: дети и подаренные Алексом лошади. Ради него Плуто вернулся к жизни и стал единственным другом в незнакомом, пугающем мире. Николас наклонился и шепнул коню на ухо:

– Спасибо, друг.

Белоснежный липициан пронесет их сквозь все невзгоды. Он уже проявил свою преданность в тот момент, когда решился снова встать на ноги – за это Николас испытывал бесконечную благодарность и вовсе не стеснялся сентиментальности, которая кому-то могла показаться нелепой.

Глава 8

Несмотря на внешнее спокойствие, перед встречей с Джоном Ринглингом Нортом – «мистером Джоном», как называл его Джо – Николас отчаянно нервничал. Он понятия не имел, чего можно ожидать и от этого человека, и от жизни в цирке. Ощущение инопланетной нереальности происходящего не покидало ни на миг: вокруг сновали сотни артистов и рабочих, кто-то громко разговаривал, кто-то спешил на репетицию в причудливо ярком костюме. Издалека доносилось зловещее рычание хищников, а по пути в конюшню пришлось уступить дорогу веренице чинно вышагивающих слонов. Окружающий мир поражал необычностью и новизной.

Без десяти четыре Джо Херлихай зашел за Николасом, чтобы проводить к президенту, и с нескрываемым восторгом взглянул на великолепных белых лошадей.

– Ваши липицианы просто невероятны, – восхищенно проговорил он. Плуто поднял голову и громко заржал, как будто поблагодарил за комплимент. – Они умеют выступать самостоятельно? – Вопрос означал, способны ли лошади выступать без наездника, подчиняясь лишь командам хозяина.

– Да, но и верхом тоже езжу, – ответил Николас. Нина подчинялась охотнее, так как была старше и спокойнее. Но Плуто всегда выступал ярче.

– О, это, должно быть, потрясающее зрелище. Старший сын участвует в программе?

Николас кивнул. Перед отъездом Алекс отдельно занимался с Тобиасом. Артистизма мальчику, конечно, не хватало, но с раннего детства он прекрасно держался в седле и даже научил Лукаса нескольким трюкам, чтобы тот мог принять участие в представлении.

– Аравийцы также натренированы на голосовые команды. – Николас улыбнулся Джо, который явился в костюме еще более кричащем, чем утром: сером с серебряным отливом. Поскольку он обладал солидной фигурой, блеска оказалось немало, да и ярко-голубой галстук в сочетании с розовой рубашкой заметно добавляли колорита. Однако в цирковом окружении, среди причудливо одетых людей, абсурдное сочетание цветов выглядело вполне нормальным. Сам же Николас на встречу с Джоном Ринглингом Нортом надел безупречно элегантный костюм, сшитый лучшим берлинским портным. Он понятия не имел, чего следует ожидать от президента и владельца столь крупного предприятия, да и зачем вообще тому понадобилась эта встреча.

Прежде чем уйти, он наказал мальчикам после работы нигде не задерживаться, а сразу возвращаться домой, и поручил старшему сыну присматривать за младшим. Лукас весь день пребывал в крайнем возбуждении и твердил, что мечтает познакомиться со всеми клоунами. Самому Николасу жизнь среди клоунов казалась странной, болезненной фантазией; не верилось, что отныне они стали частью ни на что не похожего, сюрреалистичного мира. Но Лукаса, разумеется, все вокруг приводило в восторг, а Тобиас заметно растерялся и с момента приезда почти все время молчал. Очевидно, долгое путешествие и невообразимая обстановка не лучшим образом повлияли на его эмоциональное состояние.

Джо повез Николаса в своем фургоне с логотипом цирка, а уже через несколько минут остановился возле внушительного здания и повел подопечного в офис, где сидели два секретаря – таких же серьезных и респектабельных, как в любой юридической конторе или банке. Пару мгновений спустя появился и сам Джон Ринглинг Норт, одетый в строгий темный костюм в тонкую полоску – почти такой же, как у Николаса, только хуже сшитый, – белую рубашку с синим галстуком и до блеска начищенные ботинки. Волнистые черные волосы были стильно подстрижены. С широкой улыбкой президент пожал новому артисту руку, дружески поприветствовал и пригласил в кабинет. Наконец-то Николас ощутил себя в привычном мире. Джон Ринглинг Норт держался серьезно, а говорил четко и грамотно, как положено интеллигентному человеку. Он сел за большой стол и жестом пригласил Николаса занять место напротив. Джо куда-то незаметно испарился.

– Добро пожаловать во Флориду и в «Цирк братьев Ринглинг», – радушно произнес президент. – Надеюсь, путешествие прошло удачно и лошади не пострадали.

– Все отлично, – заверил фон Бинген, стараясь не думать об ужасной морской болезни, едва не погубившей Плуто. К счастью, все страхи остались в прошлом: липициан чувствовал себя как нельзя лучше. – Хочу вас поблагодарить, – торопливо добавил он. – Весьма признателен за поддержку, оказанную мне и моим сыновьям. Вы в прямом смысле спасли нам жизнь. Оставаться в Германии сейчас небезопасно, во всяком случае, нам. На мою семью удар обрушился неожиданно; нас предупредили, что нужно как можно скорее уезжать. Вы помогли нам это сделать.

– Обстановку я понял из вашего письма, – осторожно ответил Джон Норт. – Хотя, признаюсь, был несколько озадачен. Люди с такими фамилиями, как ваша – начинающимися с приставки «фон», – как правило, не подвергаются преследованиям на национальной и религиозной почве. Что же происходит в Германии? Неужели существуют политические коллизии, о которых мне неизвестно? Вы открыто противостояли нынешнему правительству? – Он знал, что подобные прецеденты случались и всякий раз приводили к предсказуемо катастрофическим результатам.

– Несколько недель назад я узнал, что моя мать, которой я не помню, была наполовину еврейкой. Это обстоятельство изменило нашу жизнь внезапно и безжалостно. Мы оказались в страшной опасности. Друг моего отца, генерал вермахта, предупредил, что единственный путь к спасению – срочная эмиграция. Высокопоставленный военный оказал нам неоценимую услугу и предрек, что дальше будет еще хуже, хотя для евреев и сейчас уже обстановка невыносимая. – Он успел ощутить это на собственной шкуре. – С моим происхождением, о котором я, впрочем, никогда не подозревал, даже сыновья оказались в смертельной опасности. Невозможно предсказать, куда заведут ненависть и предрассудки. Не исключено, что власти захотели бы на нашем примере доказать, что в гитлеровской Германии не получат снисхождения даже аристократы, на поверку оказавшиеся евреями.

Услышав откровенный рассказ, Джон Ринглинг Норт расстроился, но не удивился. Он уже слышал подобные истории и даже принимал на работу других артистов, вынужденных бежать из Германии. После 1935 года уехать казалось разумнее и безопаснее, чем остаться на родине и рисковать не только благополучием, но и самой жизнью.

– Вы и ваши лошади – ценное приобретение для цирка. Липицианов нет и никогда не было не только у нас, но и во всей стране, хотя мне доводилось их видеть. Прекрасные лошади порадуют зрителей. Выпустим их в первом отделении вместе с другими животными, а акробаты и жонглеры выйдут после антракта. Обычно представление открывают тигры и львы. Ваш номер последует непосредственно за ними. – Николас еще не знал, что это большая честь. – Встает вопрос о вашем сценическом имени. Мы путешествуем по всей стране – как по большим городам, так и по самым маленьким. Американцы нелегко воспринимают иностранные имена, так что лучше взять псевдоним, который зрители легко запомнят. Хотел бы предложить сокращенный вариант: Ник Бинг. На афише будет смотреться великолепно. Кстати, а титула у вас нет? – приставка «фон» намекала на его наличие. Вопрос Николаса смутил, а предложение сменить имя испугало. Но с другой стороны, короткое сочетание Ник Бинг звучало очень по-американски и воспринималось куда легче, чем тяжеловесное Николас фон Бинген.

– У моего отца есть титул, однако он им не пользуется, поскольку придерживается современных взглядов и не считает нужным подчеркивать собственный аристократизм. Но в действительности он граф.

– Что ж, вполне подойдет, – задумчиво произнес Норт. – Граф Ник Бинг. Граф, – повторил он. – Может быть, предпочитаете стать герцогом?

– Думаю, не стоит, – скромно отказался Николас. – Чересчур претенциозно. А титул и в самом деле крайне необходим? – Дерзкий обман привел в замешательство: сам он числился виконтом, но практически никогда об этом не вспоминал.

– Во-первых, громкое имя добавляет театральности, а во-вторых, американцы тяготеют к аристократии. Что ж, давайте остановимся на графе. Граф Ник Бинг. Думаю, сработает. А как зовут ваших липицианов? – Норт отвечал за финансовую сторону деятельности цирка, однако пристально следил за всеми важными исполнителями; знал, кто они, откуда, чем занимаются и о чем думают. Вникал в каждую деталь жизни цирка, часто присутствовал на представлениях, а во время гастролей путешествовал в собственном пульмановском вагоне с крышей в виде серебряного купола. Пост президента занял год назад и работал чрезвычайно успешно. Утром он планировал посетить репетицию Николаса на главной арене и собственным глазами убедиться в качестве номера.

– Плуто Петра и Нина, – ответил Николас и пояснил: – Традиции коневодства предписывают давать жеребцам имена отца и матери, в то время как кобылы носят только одно имя, свидетельствующее о родословной. Так проще. Но если придерживаться строгих правил, то следует перечислить шесть жеребцов-производителей, вплоть до восемнадцатого века. Заводчики липицианов чрезвычайно гордятся чистотой породы и торжественно провозглашают все благородные имена.

– Они, разумеется, правы, – с уважением произнес Норт. – Не думаю, однако, что стоит превращать вашего жеребца в персонаж мультфильма. Дело в том, что Плуто – это имя собаки из сериала Диснея. Придется подобрать что-нибудь более солидное. Пора начать рекламную кампанию и как можно скорее рассказать о прекрасных липицианах. Несколько фотографий и ваших интервью перед началом гастролей принесут ощутимую пользу. Отправимся в путь не раньше, чем через пять месяцев, но я люблю планировать заранее. Подумайте, что сможете рассказать. Кстати, а как насчет аравийцев?

– Все они носят арабские имена, также в полном соответствии с родословной.

– Что ж, это подойдет, – одобрил Норт и перешел к обсуждению жалованья. Предложенная сумма показалась Николасу вполне приемлемой, хотя и не сногсшибательной. Но ничего особенного он не ожидал; достаточно того, что на эти деньги можно будет прожить вместе с детьми, тем более что цирк обеспечивал бесплатным жильем в трейлере, питанием в общей столовой, а при необходимости даже предоставлял медицинскую помощь. О роскоши, конечно, придется забыть, но мальчики получат достойное существование. А главное, теперь у него есть работа, что само по себе невероятно!

– Большое спасибо, – с искренним чувством поблагодарил Николас. Он был признателен за все, но особенно за безопасность, пусть даже и в необычных условиях. Еще недавно он представить не мог, что окажется в цирке, но выяснилось, что порою судьба способна совершать головокружительные виражи. Братья Ринглинг стали лишь завершающим звеном в непредсказуемой цепочке событий. Он покинул родину, против воли отказался от привычного образа жизни, потерял отца и родной дом, безвинно превратился в преступника и обнаружил, что мать, которую он оплакивал всю жизнь, вовсе не умерла, а бросила его сразу после рождения. Здесь было о чем подумать.

– С нетерпением жду завтрашней репетиции, – заключил Джон Ринглинг Норт, провожая нового сотрудника. – Контракт уже готов, и сразу после репетиции мы вам его представим.

Николас ясно понимал, что утром предстоит серьезное испытание; если программа президенту не понравится, никакого контракта не будет. Он решил взять с собой Тобиаса и представить все трюки, которым обучил липицианов Алекс. Но захочет ли Плуто продемонстрировать свое мастерство в незнакомой обстановке? Вечером надо будет серьезно с ним поговорить. Николас нервничал не на шутку. Что, если после просмотра президент не захочет его нанять? Последствия страшно представить. Путь в Германию закрыт, так что остается единственный выход: продемонстрировать выдающееся мастерство и заслужить контракт.

Выйдя на улицу, Николас обнаружил Джо возле фургона: тот стоял, небрежно прислонившись к двери, и курил сигару. Светло-серая фетровая шляпа, как всегда, залихватски съехала на затылок. Заметив подопечного, он приветливо улыбнулся.

– И как же прошла беседа?

– Надеюсь, неплохо. Завтра мистер Норт собирается присутствовать на нашей репетиции. И уже изменил мне имя. – Николас мрачно усмехнулся: ничего подобного он не ожидал, да и вообще не представлял, что может случиться в следующую минуту. – Отныне меня зовут Ник Бинг.

– Замечательно. Звучит слегка по-британски и гармонирует с вашим акцентом. – Оба засмеялись.

– Надеюсь, наша работа президенту понравится, – нервно заметил Николас, садясь в фургон. Джо был примерно одного с ним возраста, определенно понимал сомнения и неуверенность и старался помочь.

– Не волнуйтесь. Уверен, что понравится, – попытался успокоить он.

– Мистер Нортон велел изменить имена липицианов, – продолжил Николас. – Заводчик меня за это убьет, но выбора, кажется, нет. Так ведь? – Он вопросительно взглянул на спутника, и тот сочувственно кивнул: бедняга оказался в совершенно новом, чужом мире. Большинство вновь нанятых артистов, кроме самых молодых, уже обладали цирковым опытом.

– Видите ли, в нашем деле все должно быть преувеличенно драматично и откровенно: больше, лучше, ярче или, наоборот, меньше и экзотичнее. Я предполагал, что мистер Джон захочет изменить имя Плуто. – С этими словами Джо включил мотор.

– Постараюсь что-нибудь придумать, – вздохнул Николас. Сообщать об изменении Алексу он не собирался, потому что знал: друг воспримет новшество как оскорбление. Алекс фон Хеммерле понятия не имел, что здесь, в совершенно ином мире, действуют совершенно иные законы, далекие от тех, к которым они привыкли с детства.

Джо повез подопечного домой, и по дороге они снова увидели группу девушек в ярких костюмах. Джо узнал воздушных гимнасток, а для Николаса они остались всего лишь хорошенькими незнакомками в коротких юбочках. Конечно, он обратил на них внимание, хотя мимолетное и абстрактное: ни одна не принадлежала к тому типу, который мог бы его привлечь. Он привык к женщинам своего мира, а эти девочки выглядели слишком юными, слишком иностранными и к тому же хихикали, как школьницы. А вот Джо так засмотрелся, что едва не сбил молодого человека, который прямо на дороге отрабатывал равновесие на ходулях. Да и вообще пешеходов здесь было очень много – самых разных, от карликов до великанов. Внимание Николаса привлекла удивительная пара: невероятно толстая женщина – по словам Джо, известная артистка – и сплошь покрытый татуировками мужчина неторопливо шли по тротуару и что-то очень серьезно обсуждали. Экзотический, безумный мир.

Возле своего трейлера Николас увидел Лукаса: сын весело беседовал с лилипутом и человеком в ярком клоунском гриме, одетом в короткие штаны, белые чулки, балетные туфли и берет. Когда отец подошел, мальчик радостно познакомил его с новыми друзьями:

– Папа, это Пьер. Он клоун. А это Томас. Он тоже клоун, но сегодня у него нет репетиции. – Складывалось впечатление, что Лукас обитает здесь давным-давно, уже вполне освоился и чувствует себя как дома. На самом же деле сын вряд ли знал, что означает слово «репетиция».

Николас поздоровался с молодым французом за руку, и тот широко улыбнулся. Они с Лукасом только что вели какой-то забавный диалог, и лилипут весело смеялся. Все трое выглядели чрезвычайно довольными. Странно было думать, что отныне все эти люди станут соседями, коллегами и друзьями, а мальчики вырастут среди уродцев, акробатов и клоунов. Едва приехав, Лукас начал просить показать ему леди с бородой. Джо особенно подчеркнул, что в цирке не бывает «уродцев», а есть только «номера», «артисты» и «исполнители».

– Они сказали, что я тоже смогу работать клоуном, – гордо заявил Лукас, – и ездить вместе с ними в маленькой машинке. А еще Томас обещал отвести меня к слонам. – Утром они уже видели, как дрессировщик вел куда-то свою группу, причем слонята преданно следовали за мамами.

– Очень интересно, – с усталой улыбкой согласился Николас. С самого утра приходилось пропускать через себя новые впечатления, а контракт до сих пор так и оставался неподписанным. Будущее зависело от успеха завтрашней репетиции и от настроения Джона Ринглинга Норта. – Утром у нас с Тобиасом важная репетиция в присутствии президента цирка. Он специально придет, чтобы на нас посмотреть. Кстати, а где Тобиас? – Старшего сына нигде не было видно.

– Он дома. – Лукас показал в сторону трейлера. В этот момент из соседнего жилища вышла девочка с золотыми кудряшками и голубыми глазами. В пышном розовом платьице она походила на куклу и выглядела ровесницей Лукаса. Посмотрела с нескрываемым любопытством, улыбнулась и храбро спросила:

– Ты говоришь по-английски?

Лукас кивнул. Назвать его язык английским было бы преувеличением, но это не помешало мальчику подружиться с лилипутом и клоуном. Француз знал несколько слов по-немецки, и это обстоятельство способствовало взаимопониманию. Сейчас оба попрощались и обещали вскоре навестить нового приятеля. Судя по всему, Лукас им понравился.

– Откуда ты? – с живым интересом спросила золотоволосая кукла.

– Из Германии, – ответил мальчик, и она с пониманием кивнула. В цирке работало немало немцев, и со многими она была хорошо знакома.

– А я из Чехии, но с двух лет живу здесь. Говорить умею по-чешски, по-английски и по-немецки, – обыденно сообщила новая знакомая и с легкостью перешла на родной язык Лукаса. Тот заметно обрадовался возможности общаться свободно, не подбирая нужные слова.

– Меня зовут Рози. Моя мама танцует на проволоке, иногда даже без сетки. Она сшила мне это платье, – похвасталась девочка по-немецки с забавным акцентом, но правильно и понятно. – А папа работает на трапеции и умеет делать тройное сальто. Иногда выступает на проволоке вместе с мамой. Ему не нравится, когда она отказывается от сетки, но тогда зрители аплодируют громче. А что делает твой папа? – Рози застенчиво взглянула на Николаса, и он улыбнулся в ответ. Очаровательная малышка росла в типичной цирковой семье, иной жизни не знала и причудливую обстановку воспринимала как вполне естественную. Лукасу же все казалось новым и потрясающе увлекательным, особенно после шести лет, проведенных в тихой баварской провинции.

– Мой папа ездит на лошадях, а брат ему помогает. Мы здесь первый день.

– Знаю. Мама не велела к вам ходить, пока не устроитесь. А сестра сказала, что твой брат красивый. Она видела его утром.

Лукас счел информацию заслуживающей внимания, а Николас подумал, что отныне сыновей ждет множество новых знакомств и новых отношений.

– Моему брату пятнадцать лет, а мне шесть, – объявил Лукас.

– И мне тоже шесть, – ответила Рози. Она улыбнулась, ничуть не стесняясь отсутствия двух верхних зубов. Лукас и Николас подумали, что эта милая особенность нисколько ее не портит, а даже наоборот – делает еще красивее. К розовому платью девочка надела розовые балетные туфельки. Другой обуви здесь не требовалось – разве только для поездки в школу.

Николас оставил детей продолжать беседу, а сам вошел в трейлер, чтобы напомнить старшему сыну о завтрашней важной репетиции и предупредить, что президент цирка собирается лично оценить их номер. Тобиас слушал радио; на лице его застыло выражение ужаса.

– Что-то случилось? – с тревогой спросил Николас. Мальчик выглядел так, словно только что увидел призрак.

– Два дня назад по всей Германии прошли погромы. Налетчики сожгли синагоги, магазины и жилые дома, а людей схватили и увезли. Говорят, что освобождают Германию от криминальных элементов, но кажется, что на самом деле страдают ни в чем не повинные евреи. В новостях сказали, что в Германии и Австрии в тюрьмы брошены тридцать тысяч мужчин и несколько тысяч женщин. Операция получила название «хрустальная ночь», а случилась она за день до того, как мы сошли на берег здесь, в Америке. Что было бы с нами, если бы мы не успели уехать, папа? – спросил Тобиас, с трудом двигая онемевшими губами. Судьба несчастных привела его в ужас. На корабле не было ни радио, ни газет. Николас что-то услышал краем уха, но подумал, что речь идет об очередном всплеске насилия после фашистского митинга. Он представить не мог, что преследование евреев приняло столь массовый характер и окончательно вышло из-под контроля. Не зря генерал фон Мессинг советовал уезжать как можно скорее. Он знал, что дальше будет еще страшнее, и спешил предупредить. «Хрустальная ночь» не была случайной расправой, а готовилась заранее.

– Хорошо, что не пришлось испытывать судьбу. Возможно, нас не тронули бы, но кто знает? Страна находится в удручающем состоянии, а Гитлер крайне опасен. – Николас благодарил небеса за избавление сыновей и отца. Останься они на родине, Пауля могли бы наказать за сочувствие, а его самого, да и Тобиаса с Лукасом тоже скорее всего арестовали бы и отправили в тюрьму или лагерь. Теперь же, после отъезда, никому из них опасность не грозила. Судя по всему, в Германии ненависть вызывали не только сами евреи, но и люди, связанные с ними узами брака или родства и даже просто общим бизнесом. Любой еврей или человек, который его скрывал, подвергался террору. «Хрустальная ночь» потрясла мир своей невиданной жестокостью.

Сейчас Николас особенно ясно понял, что, последовав совету отца и уехав в Америку, поступил правильно. Теперь же предстояло заслужить контракт и получить постоянную работу. До тех пор пока Норт не одобрит номер, уверенности в будущем нет и быть не может. Он постарался переключить внимание сына на завтрашнее выступление и тем самым отвлечь от страшных новостей из Германии. Подробно рассказал, какие именно трюки намерен продемонстрировать. Плуто предстояло показать все свои способности, а открывать и закрывать выступление должен был Тобиас верхом на лучшем из арабских скакунов. Сам же Николас собирался стоять в центре ринга во фраке и цилиндре и отдавать команды. Тобиасу тоже следовало надеть фрак.

Когда после бессонной ночи в непривычной обстановке отец и старший из сыновей отправились в конюшню, оба выглядели весьма элегантно. Лукас, разумеется, пошел с ними, чтобы помочь отвести лошадей на арену. Поскольку рук все равно не хватало, Николас пригласил двух рабочих. Трое взрослых и Тобиас взяли по две лошади: Николас вел липицианов, а рабочие и Тобиас держали под уздцы по два аравийца. Лукас гордо вышагивал рядом с братом и рассказывал о девочке, которой тот показался очень красивым.

– Неужели? – скептически отозвался Тобиас. В отличие от безудержно общительного Лукаса в первый день он еще не успел завести обширного круга знакомств просто потому, что был более сдержанным по натуре и не стеснялся лишь одной девушки: Марианны фон Хеммерле. Вечером он написал ей письмо и рассказал о корабле, о первых впечатлениях от цирка, о том, как скучает по ней, по дедушке, по Алексу, по дому. О том, как в Америке все странно устроено.

– Как зовут эту девочку? – уточнил Тобиас. Во фраке и цилиндре он выглядел чрезвычайно импозантно и старше своих лет. А Николас в окружении двух липицианов и вообще казался неотразимым. Все проходившие мимо женщины не могли отвести глаз, однако сам он от волнения не замечал ничего вокруг: предстоящее выступление перед важным господином определяло не только дальнейшую работу, но и жизнь.

– Имени я не знаю. – Лукас пожал плечами. – Мне о ней рассказала сестра. Сестру зовут Рози, ей шесть лет. Она приехала из Чехии, но по-немецки говорит очень хорошо, почти как мы. Готов поспорить, что сестра тоже. – По мнению Лукаса, знание языка следовало считать большим плюсом – он очень надеялся порадовать и развеселить брата. Но Тобиас тоже нервничал перед выступлением, а заметное напряжение отца лишь усиливало волнение.

В главном шатре рабочие помогли привязать лошадей. На арене заканчивал репетицию воздушный гимнаст; сначала Лукас подумал, что это и есть отец Рози, но потом услышал испанскую речь и понял, что ошибся. Впрочем, выступление от этого хуже не стало.

На арене появилась следующая группа: эти люди говорили по-польски. Девушка поднялась на проволоку и начала отрабатывать сложнейшие акробатические трюки, а мужчина в инвалидном кресле наблюдал, комментировал и давал указания. Николас увидел воздушное существо с лицом ангела и телом феи. Вот гимнастка легко подпрыгнула и уверенно, даже не покачнувшись, вернулась на туго натянутую проволоку. Он смотрел, словно зачарованный, а она даже не подняла глаз, сосредоточенно выполняя номер и прислушиваясь к командам человека в кресле. Легкая, воздушная, волшебница казалась почти ребенком, но в то же время обладала женственной грацией. Скорее всего, ей еще не исполнилось и двадцати. Николас переключил внимание на лошадей и тихо обратился к Плуто:

– Ты ведь понимаешь, что должен выступить очень хорошо, правда? Если пропустишь хотя бы одно движение или сделаешь неаккуратно, контракта мы не получим. Все зависит только от тебя. Сегодняшнее утро так же важно, как тот вечер на корабле, когда ты нашел силы встать на ноги. – Конь кивнул, показывая, что все понял, и Николас обратился к Нине с просьбой вспомнить все, чему учил Алекс, и продемонстрировать наилучшим образом. По торжественному случаю липицианы выглядели не менее элегантно, чем наездники: их украшали яркие сбруи и нарядные седла без стремян. Аравийцы уже начали нетерпеливо переминаться с ноги на ногу, но когда Тобиас принялся на каждом по очереди объезжать арену, не проявили ни страха, ни растерянности. Да и сам мальчик выглядел спокойным и уверенным. Подобно отцу, внимательно наблюдал за девушкой на проволоке и человеком в инвалидном кресле, однако, едва начав разогревать лошадей, сразу о них забыл. Николас сел в седло и тоже несколько раз провел Плуто по периметру арены. Красавец липициан с готовностью реагировал на каждое движение руки, на каждое негромко сказанное слово; он соскучился по работе, ждал своего выхода и хотел порадовать хозяина.

Потом Николас немного разогрел Нину, а когда спешился, его сменил в седле Тобиас. На разминку ушло около часа, и к десяти все лошади были готовы к выступлению. Джон Ринглинг Норт появился ровно в назначенное время, подошел к Николасу и крепко пожал руку. Николас понятия не имел, что удостоился невероятной чести: прежде президент не приветствовал так ни одного артиста. После этого хозяин выбрал на трибуне самое выгодное место и растворился в полутьме.

Лукас поставил на граммофон пластинку с музыкой Моцарта. Представление началось с элегантного проезда Николаса верхом на Плуто. Движение становилось быстрее и быстрее, а закончилось эффектным трюком: белоснежный липициан поднялся на задние ноги и замер на бесконечно долгое мгновение. Никогда еще он не исполнял этот конный номер с таким изяществом. За левадой последовал курбет: каскад коротких легких прыжков. Николас снова пустил жеребца галопом, и в этот момент Тобиас вывел на арену Нину. Пара двигалась с неподражаемой синхронностью, идеально точно повторяя отточенные движения. Николас и Тобиас одновременно спешились и покинули арену, оставив лошадей стоять в центре. Настала минута высшего мастерства. Николас подавал команды, а липицианы с непогрешимой точностью исполняли каждое пожелание хозяина. Они не подвели. После получаса безупречного выступления Николас снова сел верхом; сначала повел коня в сложнейшем каприоле, заставив подбрасывать задние ноги, а потом внезапно перешел в крупаду: Плуто пролетел по воздуху, поджав все четыре ноги и словно утратив вес, после чего грациозно и в то же время уверенно приземлился.

Все, кому довелось увидеть чудо – рабочие и несколько акробатов, – ахнули от изумления и восхищения. Плуто соединил в себе совершенство и изысканное благородство, а Николас выглядел самым элегантным наездником на всем белом свете. Плуто с достоинством поклонился, всадник торжественно приподнял цилиндр в сторону Джона Ринглинга Норта. Оба покинули арену, и только после этого Николас спешился. Представление потребовало невероятных усилий, и все же он понимал, что они сделали все, что могли, и выступили гениально. Оба липициана показали себя во всей красе.

Николас стоял, тяжело дыша от еще не прошедшего возбуждения, и благодарно гладил верного друга. Президент спустился с трибуны и поспешно подошел. Одет он был, как заправский кавалерист – в брюки для верховой езды и сапоги – а в руках держал плетку с серебряным набалдашником. Лицо сияло ослепительной улыбкой.

– В жизни не видел ничего прекраснее! – радостно воскликнул он. – Великолепные, прекрасно обученные лошади! Даже лучше тех, которые выступают в Вене, в Испанской школе верховой езды. Добро пожаловать в цирк «Братья Ринглинг», мистер Бинг! – Президент улыбнулся еще шире, а руку пожал крепче, чем в прошлый раз. Повернулся и с восхищением посмотрел на Плуто, который почти не покрылся испариной: великолепный конь был молод и силен. – Он действительно умеет летать? – На миг задумался и воскликнул. – Да, так и есть! Имя ему – Пегас, крылатый конь из легенд Древней Греции. И Афина, – добавил он, взглянув на Нину. – Ваш номер великолепен, Ник. Безупречен. Вы достойны выступать в «Величайшем шоу на Земле». – Он достал из кармана конверт. – Это контракт. Я уже подписал. Поставьте свою подпись и отдайте бумагу секретарю. Займете в представлении почетное место, сразу после тигров, в первом же весеннем выступлении. Ваш дебют состоится в «Мэдисон-сквер-гарден».

С теплой улыбкой он повернулся к Тобиасу.

– Отличная работа, парень. Ты выглядел потрясающе.

Юноша просиял от счастья.

Едва Норт ушел, на глазах Николаса выступили слезы. Наконец-то они в безопасности! Теперь есть и дом, и работа. А еще на свет появились Пегас и Афина. Он повернулся к Плуто и тихо произнес данное Нортоном имя. Конь заржал, словно рассмеялся, однако возражать не стал.

– Спасибо, – прошептал Николас, нежно поглаживая героя по темной гриве. – Спасибо, Пегас, за помощь. Не бойся, я тебя никогда не подведу. И прости за новое имя. – Пегас вскинул голову и снова заржал, на сей раз одобрительно. Хозяин повернулся, чтобы вывести любимца с манежа, и неожиданно увидел фею, недавно танцевавшую на проволоке. Девушка стояла возле колонны и внимательно наблюдала. Огромные ярко-синие глаза, пышные светлые волосы придавали ей волшебный, неземной облик. Взгляды на миг встретились, но она не улыбнулась, а внезапно исчезла, словно улетела или растворилась в воздухе – светлое видение, благожелательный дух.

– Симпатичная девушка, – небрежно заметил он, обращаясь к одному из рабочих, помогавших отвести лошадей обратно в конюшню, и пытаясь скрыть невольное смущение.

– Она же Маркович. – Рабочий пожал плечами, как будто одним словом объяснил все, однако Николас ничего не понял. Он не знал ни цирковых преданий, ни имен артистов – кроме тех, с которыми успел познакомиться Лукас. – Семья приехала из Польши, все до одного сумасшедшие. Проволока под куполом и без страховки. Именно так отец убил ее мать, а сам покалечился и оказался в инвалидном кресле. Сегодня она репетировала на небольшой высоте, а выступать будет вон там. – Он ткнул пальцем в потолок. – Зрители любят опасность. По-моему, подвергать девочку смертельному риску – преступление, а отцу все равно. Для него главное – угодить толпе. А на то, что дело может закончиться инвалидным креслом или могилой, ему наплевать. Вместе с ней работают четверо братьев, а тетя тоже стала инвалидом. Я их номер смотреть не могу без содрогания. – Рабочий покачал головой.

– Как ее зовут? – спросил Николас, заинтригованный рассказом.

– Кристиана. Кристиана Маркович. Выступает в финале, последним номером перед парадом-алле. Зрители не уходят до самого конца представления, потому что ждут, разобьется она или нет. – Комментарий показался Николасу мрачноватым.

– Выглядит совсем девочкой. – Он не дал бы гимнастке больше пятнадцати лет.

– На самом деле она старше, чем кажется. Ей уже двадцать один. В цирке с рождения. Здесь это одна из самых старых цирковых семей. Есть еще один аттракцион воздушных гимнастов. Чехи, работают у нас четыре года и конкурируют с поляками. Но они почти всегда работают с сеткой, и потому Марковичи считают их трусами и халтурщиками. – Рабочий мрачно усмехнулся.

Мало-помалу Николас начал вникать в отношения между людьми, рядом с которыми ему предстояло жить, почувствовал ревность, интриги и опасности, но образ сказочной воздушной гимнастки, тренировавшейся под руководством отца, не оставлял его ни на минуту. Она сразила взглядом необыкновенных глаз и исчезла. Удастся ли встретиться снова? Хватит ли мужества, чтобы посмотреть ее выступление? Мысль о том, что волшебная красавица может сорваться и разбиться, приводила в ужас, но еще страшнее казалось то обстоятельство, что родной отец сознательно толкает дочь на смертельный риск.

Рабочие поставили лошадей в стойла и ушли. Николас и Тобиас накормили и напоили всех своих питомцев, а Лукас, как всегда, помог отцу и брату. Он с удовольствием наблюдал за выступлением и особенно обрадовался, когда новые друзья отвели его к слонам и даже разрешили посидеть на спине у самого смирного. Младшему из сыновей новая жизнь сулила чудеса и необыкновенные впечатления. Закончив дела и возвращаясь в трейлер – все еще во фраке и цилиндре, – Николас внезапно почувствовал себя частью странного сообщества, в котором оказался по воле судьбы. Проходившие мимо люди приветливо улыбались. Лукас помахал знакомому лилипуту – тот стоял в отдалении с группой приятелей. Нет, это место вовсе не было плохим, просто выглядело новым, незнакомым, а порою очень странным. На ступеньке трейлера сидела Рози, ожидая возвращения нового друга.

– Где ты был? – поинтересовалась она, на сей раз по-английски.

– Папа и брат работали, – объяснил мальчик по-немецки, и Рози понимающе кивнула. Николас заметил, что пришла она не одна, а со старшей девочкой – явно сестрой. Восхищенным взглядом та вогнала Тобиаса в краску. Что и говорить, во фраке и цилиндре юноша выглядел совершенно неотразимым.

– Это моя сестра Катя, – представила Рози, перейдя на немецкий. Тобиас пытался изобразить безразличие, однако все равно не мог скрыть смущения: юная красавица заворожила. В простом голубом платье, стройная, с пышными темными волосами и длинными ногами, она напоминала молодую балерину. Тобиас обратился к ней по-немецки, и хорошенькое личико вспыхнуло радостью: цирковой мир объединял десятки различных национальностей.

Николас пригласил девочек присоединиться к ним за ланчем. Те отправились за разрешением к родителям, а вскоре вернулись и сказали, что их отпустили. По дороге в общую столовую обе держались очень скромно и вежливо, на хорошем немецком языке отвечали на вопросы Николаса. Катя оказалась ровесницей Тобиаса – ей тоже исполнилось пятнадцать, а в цирке братьев Ринглинг семья работала только четыре года, поэтому по-английски она говорила хуже, чем младшая сестра, которая начала лопотать на этом языке с двух лет. Прежде они выступали в Чехословакии и Германии, пока агенты их не заметили и не пригласили в Америку. Катя призналась, что здесь намного лучше, чем в старых европейских цирках, а Рози и вообще не знала другой жизни.

– В Америке к нам очень хорошо относятся, – рассудительно заключила девушка. Она успела очаровать Тобиаса красотой и милой, скромной, но в то же время открытой манерой общения. Рассказала, что отец тренирует ее на трапеции, и Николас сразу вспомнил слова рабочего о том, что эта семья конкурирует с семьей Маркович. Мама девочек тоже выступала на проволоке, но, в отличие от польской гимнастки, не отказывалась от страховочной сетки. Николас понял, что предстоит еще многое узнать о сложной жизни и опасной работе цирковых артистов, об их запутанных, а порою и откровенно враждебных отношениях.

Глава 9

– Сегодня пришло письмо от Тобиаса, – печально сообщила отцу Марианна через три недели после того, как они проводили фон Бингенов в Америку. Алекс взглянул на дочь с удивлением. Не только Германия, но и вся Европа до сих пор не оправились от ужаса жестоких разрушений «хрустальной ночи» и исчезновений множества людей. События доказали, насколько прав был Пауль, когда торопил сына с отъездом. К счастью, Николас и мальчики благополучно прибыли во Флориду, так что теперь им ничто не угрожало.

– Уже? – уточнил Алекс. – Должно быть, написал сразу, как только приехал. Я получил телеграмму из Нью-Йорка: Николас сообщил, что лошади благополучно перенесли морское путешествие, но больше пока ничего не знаю. Как они?

– Письмо грустное. Тобиас написал в день приезда; Флорида показалась ему очень странной.

– Что ж, цирковая жизнь им действительно не знакома, но, по крайней мере, там они в полной безопасности. Немецкий цирк ему тоже показался бы странным.

– Наверное. Говорит, что жить предстоит в трейлере, который меньше нашего прицепа для лошадей. Будет очень тесно. – Марианна жалела друга, и Алекс вполне разделял ее чувства. Да, конечно, будет непросто, но все же значительно приятнее, чем в концентрационном лагере. После потрясшей весь мир «хрустальной ночи» сомневаться в правильности принятого решения не приходилось.

На следующий день Алекс поехал навестить отца Николаса. Вот уже две недели Пауль болел. Расставшись с сыном и внуками, он сразу постарел лет на двадцать. Отчаянно угнетала безысходность одиночества, ведь надежда на встречу таяла с каждым днем. Тучи над Германией с каждым днем все заметнее сгущались. Пауль страдал от мучительного кашля. Алекс встревожился и предложил немедленно вызвать доктора, однако тот наотрез отказался и заявил, что чувствует себя вполне прилично. На самом деле, конечно, это было не так, но настаивать Алекс не решился.

– Марианна получила письмо от Тобиаса, – сказал он, надеясь, что известие хоть немного порадует старика, однако тот погрустнел еще больше: упоминание лишь обострило тоску.

– У них все в порядке? – спросил Пауль, и Алекс кивнул. Не хотелось рассказывать о том, что близкие тоже грустят – во всяком случае, грустил Тобиас, когда писал письмо.

– Кажется, дела идут отлично. Письмо отправлено в день приезда во Флориду, так что устроиться они еще не успели; все кажется новым и необычным. Постепенно освоятся и привыкнут. – Пауль коротко кивнул и поблагодарил Алекса за визит. Теперь каждое посещение большого дома повергало его в уныние: без сына и внуков замок опустел и превратился в холодное, призрачное место. Началось одинокое, безрадостное существование.

Алекс тоже тяжело переживал потерю друга. Марианна писала Тобиасу едва ли не каждый день, старалась рассказывать о каждой новости, пусть даже незначительной. Вот только о жуткой «хрустальной ночи» решила не сообщать. Террор развернулся так стремительно и жестоко; тысячи людей пострадали, были брошены в тюрьмы или попросту исчезли без следа. Она радовалась, что живет в деревне, вдали от кошмара больших городов. Не упомянула Марианна и о том, что в этом году отец решил не устраивать традиционный рождественский бал. До праздника оставался всего месяц, однако Алекс решил, что в тяжелое для страны время, когда люди подвергаются гонениям и даже прямому физическому насилию, танцевать и веселиться было бы неправильно. Да и какое веселье без Николаса и мальчиков? Марианна согласилась: она понимала и разделяла настроение отца. Неожиданный отъезд фон Бингенов стал огромной потерей для всех. Зима выдалась холодной и темной, а вместо обычного предвкушения счастливого Рождества в душе прочно обосновалась печаль.

Она написала Тобиасу о том, что ездила с отцом на охоту, но даже любимое развлечение не принесло радости. К тому же лиса убежала, и неудача показалась дурным предзнаменованием. А еще рассказала, что маленький липициан прекрасно растет, с удовольствием бегает и пока еще остается угольно-черным. Скоро родится еще один жеребенок. Выразила надежду, что Плуто, Нина и остальные лошади чувствуют себя хорошо. Рассказала о своих занятиях, которые теперь казались скучными, но умолчала о том, что папа постоянно грустит и сама она тоже, потому что жизнь без Тобиаса и его младшего брата стала совсем пустой, ведь с самого рождения они виделись почти каждый день. А теперь, в одиночестве, дни тянутся невыносимо долго.

Письмо от Тобиаса Марианна получила накануне очень важного для Америки праздника – Дня благодарения. К этому времени Николас и мальчики прожили во Флориде уже почти две недели. Николас получил расписание репетиций на одном из манежей огромного шатра и начал регулярные тренировки, как правило, вместе с Тобиасом. Иногда, правда, отправлялся на занятия только в обществе Плуто и Нины – теперь уже Пегаса и Афины: он постепенно привыкал к новым именам. Каждый день работы приносил новые знания и обогащал незаменимым опытом. Тобиас тоже неуклонно совершенствовался. Он занимался с аравийцами – более покладистыми, но не настолько талантливыми, как липицианы.

Кристиану Маркович Николас больше не встречал. Очевидно, девушка репетировала в другое время, и после выступления перед мистером Нортоном он о ней больше не думал. Благодаря общительности Лукаса удалось встретиться с множеством новых людей – выходцев из Восточной Европы, Германии и Франции. Пьер познакомил Лукаса с коллегами-клоунами; время от времени мальчик приглашал друзей в свой трейлер, и Николас с удовольствием проводил с ними свободное время. В конце концов исполнилась и главная мечта Лукаса: он увидел бородатую леди и пришел в восторг. С Рози они стали неразлучными приятелями и не упускали возможности вместе пошалить. Играли в стеклянные шарики, в классики, в прятки между трейлерами – обычные игры детей в любом уголке Земли. Часто бегали смотреть слонов и очень любили на них кататься. Огромное впечатление произвел на обоих уникальный акробат – человек-змея. Клоун Пьер даже начал учить Лукаса ходить на ходулях: принес ему пару пониже, и по вечерам мальчик начал тренироваться, чтобы участвовать в номере клоунов. Николас старался воздерживаться от комментариев. Отныне они жили в этом мире, и все же перспектива увидеть сына клоуном не слишком радовала. Но ничего не поделаешь; здесь каждый когда-то стал цирковым артистом. Оставалось одно: принять судьбу, хотя трудно было представить, что это навсегда.

Однажды, возвращаясь с репетиции, мама Рози и Кати зашла за девочками, и Николасу удалось с ней познакомиться. Одета она была в трико и балетную пачку, что здесь считалось костюмом вполне обыденным.

– Спасибо за доброе отношение к моим дочерям, – поблагодарила Галина с теплой улыбкой. Прелестная женщина отличалась свойственной гимнасткам грацией, а двигалась с воздушной легкостью.

– Они милы и прекрасно воспитаны, – ответил Николас, и не покривил душой. Девочки очаровали не только сыновей, но и его самого.

Беседа продолжалась несколько минут. Трудно было не заметить, что, несмотря на заметный акцент, по-немецки Галина объяснялась абсолютно свободно, как будто в юности успела получить хорошее образование. Николас не постеснялся уточнить, и в ответ услышал, что новая знакомая родилась в Праге, а пока родители гастролировали с цирком, училась в закрытой немецкой школе. В семью вернулась только в четырнадцать лет и, несмотря на протесты отца и матери, решила готовиться к выступлению на проволоке. Сами родители работали на трапеции, а не проволоке, как Марковичи. Муж Галины, Сергей, также принадлежал к знаменитой семье воздушных гимнастов. Николас начал понимать, что в цирковом мире существовала особая иерархия и выделялась своего рода потомственная аристократия – в зависимости от специальности, национальности и «древности» циркового рода. Муж Галины родился и вырос в Чехословакии, как и она сама. Пять братьев работали у мистера Норта вместе с ним, а родители уже ушли на пенсию и остались на родине. Родители, брат и сестра самой Галины тоже жили в Чехословакии и работали гимнастами в немецком цирке.

Галина взглянула на Николаса с интересом и понимающе улыбнулась. Она провела в Германии достаточно времени, чтобы понять, что разговаривает с настоящим аристократом, человеком благородного происхождения, волей судьбы попавшим в цирк из иного мира и в то же время обладавшим уверенным профессионализмом в работе с лошадьми. Среди артистов уже ходили разговоры о великолепных липицианах и их неподражаемом хозяине, который к тому же носил графский титул. Тем более трогательными казались его скромность и вежливость.

– Не имеет смысла выяснять, из какого цирка вы к нам приехали, – заметила Галина с легким смущением. – Думаю, правильнее будет спросить, что заставило вас устроиться на работу в цирк?

– Политические проблемы дома, – просто ответил Николас, и дальнейших вопросов не последовало. Лукас уже успел рассказать, что мама и сестра, которой сейчас было бы девять лет, умерли, и Галина глубоко сочувствовала Николасу и его сыновьям. Странное они выбрали место. Невольно возник вопрос: надолго ли задержатся? Может быть, немецкий граф потерял все свое состояние, а кроме как тренировать лошадей и ездить верхом, ничего больше не умеет? Она не могла знать, что предположение почти соответствует истине, но в одном не сомневалась: собеседник принадлежит к высшим слоям общества, но не проявляет ни намека на высокомерие; держится просто, вежливо и обходительно, а к девочкам неизменно внимателен и добр.

– Пришла узнать, не захотите ли вы провести вместе с нами День благодарения, – объяснила Галина цель своего появления. – Здесь это большое семейное торжество. Обычно мы готовим индейку, клецки и традиционные чешские блюда. Это наша версия американского праздника. – Она засмеялась. – Надеемся, что вы с мальчиками не откажетесь прийти.

– С удовольствием разделим трапезу, – галантно принял приглашение Николас. – Можно что-нибудь принести? Готовить я не умею, но готов взять на себя десерт. – Он знал, что в городе можно купить популярные в День благодарения пироги – тыквенный и яблочный.

– Нет, спасибо. За праздничный стол у нас отвечают мои золовки; сама я тоже неважный повар. Но обязательно приходите: это ваш первый праздник в Америке, не надо проводить его в одиночестве. К тому же моя Катя без ума от вашего Тобиаса. – Это Николас уже и сам понял, не заметить было просто невозможно. А главное, Тобиас стремительно проникся ответным чувством. Похоже, что любовь сразила обоих. – Он хороший мальчик, – тут же добавила Галина, и Николас благодарно кивнул. – Ну а Лукас – маленькое чудовище, все мы его обожаем. – Они рассмеялись. Лукас успел подружиться со всеми вокруг, а познакомился, наверное, с каждым из тысячи трехсот обитателей цирка. Повсюду он встречал приятелей, знал, откуда они приехали и чем занимаются, а по-английски уже разговаривал почти свободно. – Просит братьев моего мужа научить его жонглировать.

– Интересная мысль, – рассмеялся Николас. – Полагаю, делать это он будет на ходулях. Занимается на них чуть ли не с первого дня. – В этот самый момент на улице показался Лукас на ходулях. Пьер шагал рядом и учил поддерживать равновесие, а с другой стороны весело бежала Рози – такая же нарядная и прелестная, как всегда. Следом на велосипеде-тандеме ехали Тобиас и Катя. Очевидно, раздобыть подобную машину в цирке особого труда не составляло.

– Ну вот, стоило помянуть дьявола, и он тут как тут, – улыбнулся Николас, когда живописная группа приблизилась к трейлеру.

– У нас неприятности? – осведомился Лукас, взглянув на отца без тени раскаяния или опасения. Выслушивать нотации он уже привык: дома его постоянно отчитывали за самовольные отлучки. Николас хотел точно знать, где пропадает сын, так же как Галина неизменно требовала отчета от своих девочек. Обе семьи придерживались строгих европейских традиций воспитания, в то время как многие американские родители предоставляли детям практически полную свободу.

– Сегодня, ради разнообразия, неприятностей не ожидается, – успокоил Николас. – Мама Кати и Рози любезно пригласила нас на День благодарения. – Вся компания тут же издала торжествующий клич. – Полагаю, идея получила единодушное одобрение, – с улыбкой заметил он, взглянув на Галину.

– Что ж, в таком случае ждем вас завтра, – ответила та, жестом приказав дочкам идти домой. – Соберемся в четыре, а за праздничный стол сядем в шесть.

Николас снова поблагодарил, а когда Галина вслед за девочками направилась к своему трейлеру, пошел в ближайший магазин и купил две бутылки приличного вина. Появляться в гостях с пустыми руками не хотелось. Вечером, во время обеда за маленьким столом, едва вмещавшим всех троих, он обсуждал с сыновьями новых друзей.

– Галина часто ссорится с мужем, – поведал Тобиас, расправляясь с курицей, приготовленной отцом в крошечной духовке. Азам поварского мастерства Николас учился так же, как и всему остальному. Впервые в жизни ему пришлось самому стирать и застилать постель. Он даже занял у соседей пылесос, чтобы навести порядок в новом жилище. – Сергей против ее выступлений на проволоке. Он хочет, чтобы жена работала на трапеции вместе с ним и его братьями, а Галина не соглашается. Считает, что их номер слишком простой и скучный, даже когда они делают тройное сальто. Это очень сложный и опасный элемент, но, к счастью, они всегда пользуются страховочной сеткой. Я сам видел, – добавил он невозмутимо, словно речь шла о самом будничном деле, а не о вершинах акробатического искусства. Еще месяц назад он понятия не имел, что такое тройное сальто, а сейчас авторитетно рассуждал и со знанием дела объяснял отцу. – Это три кувырка подряд, причем в воздухе, на трапеции. Муж сердится и кричит, чтобы Галина отправлялась к Марковичам: те такие же сумасшедшие, как она, и потому работают без сетки.

– Об этом мне уже говорили, – спокойно заметил Николас. Он уже знал кое-какие местные сплетни и фамилии самых известных артистов. Недавно довелось побеседовать с дрессировщиком хищников, очень интересным человеком, который тоже родился в Германии, но много лет прожил в Африке. Цирковое сообщество представляло собой чрезвычайно пеструю компанию: здесь собрались люди из самых разных социальных слоев, порою с фантастическим прошлым. Некоторые обладали весьма серьезным уровнем образования. Так, выяснилось, что руководитель другого конного аттракциона окончил юридический факультет университета, но карьере адвоката предпочел выступления на цирковой арене. В то же время многие артисты выглядели так, словно явились из самых дремучих уголков на планете. В цирке нашлось место самым разным людям – даже тем, которые поначалу казались Николасу странными. Впрочем, ощущение необычности уже начало притупляться. Приглашение Галины провести День благодарения в большой семье искренне тронуло: хотелось познакомиться и с Сергеем, и с его братьями: без Алекса и отца отсутствие настоящей мужской компании ощущалось очень остро.

Галина, Сергей, четверо братьев и их жены оказались дружелюбными, приветливыми людьми. Всего в семье подрастало восемь детей: две девочки и шесть мальчиков, каждого из которых ждала судьба воздушного акробата. Подростки уже начали выступать вместе с родителями. Сергей сразу внушил симпатию: он обладал живым чувством юмора, а одну из принесенных гостем бутылок сразу спрятал, сказав, что незачем понапрасну тратить добро на его братьев. Вторую бутылку, как и несколько других, осушили за обедом. За столом царила теплая атмосфера семейного уюта и взаимной любви, так что свой первый День благодарения во Флориде Николас и мальчики провели замечательно.

Как только пиршество подошло к концу, Тобиас и Катя вышли на улицу и в вечерней темноте присели на скамейку, чтобы поговорить о важном. Катя призналась, что мечтает однажды уехать из цирка, жить нормальной жизнью в своем доме и иметь семью. Тобиас ничуть не удивился, однако девочка вздохнула и сказала, что, узнав о желании дочери, родители очень расстроятся: они обожают цирк и о другой судьбе не мечтают. Кате же хочется большего.

– А чего желаешь ты? – спросила она, серьезно глядя на друга. Тобиас задумался.

– Сам не знаю. Не знаю ничего, кроме одного: очень хочу однажды вернуться в Германию. – От этих слов вновь нахлынула тоска по дому, дедушке, Марианне и школьным друзьям.

– А я останусь здесь, – твердо заявила Катя. – В Америке, но не во Флориде. Мы ездили в Нью-Йорк, и город мне очень понравился. Сезон обычно открывается в «Мэдисон-сквер-гарден», и это бывает прекрасно! – Голубые глаза вспыхнули восторгом. – Возвращаться в Прагу не хочется, там скучно. Мама скучает по родине, а я ни капельки. Здесь намного лучше. – Тобиас пока не знал, так это или нет, он жил в Америке совсем недолго и судить не мог. Но в одном он не сомневался: Катя очень ему нравилась. Они поговорили еще немного, и он ее поцеловал. Головы закружились, однако ни Тобиас, ни Катя не признались, что для каждого этот поцелуй – первый в жизни. Второй получился уже увереннее. Оказалось, что целоваться надо уметь, и оба твердо решили научиться. Они все еще совершенствовали мастерство, когда из-за трейлера неожиданно появился Лукас, увидел, что происходит, и потрясенно замер, а придя в себя, захихикал и убежал, чтобы поскорее поделиться новостью с Рози.

– Как глупо! – презрительно воскликнула та. – Если папа узнает, то страшно разозлится. Кате запрещено целоваться с мальчиками. Папа постоянно твердит, что не потерпит, чтобы она вела себя, как «цирковая потаскушка». Правда, я не знаю, что это значит.

– По-моему, они очень друг другу нравятся. Не надо никому говорить, – задумчиво заметил Лукас. Рози согласилась и заставила приятеля поклясться на мизинцах, как ее научили в школе. Зимой цирковые дети ездили на автобусе в городскую школу, а во время гастролей занимались с педагогами, которых специально нанимало руководство цирка. Эти уроки Рози нравились больше, потому что учителя меньше задавали на дом. Правда, время от времени мама устраивала дополнительную проверку знаний. Ей хотелось дать дочке приличное образование, хотя сама Рози считала учебу делом скучным.

В этот вечер фон Бингены вернулись домой сытыми и довольными. Николас выпил несколько бокалов вина, впервые за долгое время расслабился и отдохнул душой. Успел сыграть с Сергеем партию в шахматы и выиграл, дружески побеседовал с его братьями. С гостями взрослые говорили по-немецки, а между собой по-чешски, в то время как все дети общались по-английски. Семейный праздник удался на славу, и Николас был искренне тронут вниманием. Одиночество отступило, ведь появились новые друзья. Сергей выразил желание посмотреть, как он работает с лошадьми. Основной интерес вызывал, конечно, Пегас: о крупадах в исполнении великолепного липициана уже ходили легенды. Говорили даже, что конь умеет летать. Новое имя стремительно приобретало известность.

– Хорошие люди, – заключил Николас, когда все трое вернулись в свой трейлер. Скромное жилище уже не казалось таким унылым, как прежде, ведь рядом жили друзья. Тобиас лишь посмотрел на отца странным восторженным взглядом и молча кивнул. Лукас захихикал. Он не сказал брату, что видел, как они с Катей целуются. Сам же Тобиас не замечал ничего вокруг. Словно в забытьи, почистил зубы, надел пижаму и лег в постель. Он безоглядно влюбился. А Лукас, по заведенному обычаю, пошел к отцу, чтобы поцеловать его на сон грядущий. Николас сидел на кровати и писал письмо Паулю – рассказывал о своем первом Дне благодарения. Ничего подобного до сих пор с ним не случалось. Праздник прошел в компании шестерых мужчин, выступавших на трапеции под куполом цирка, и их жен – тоже воздушных гимнасток. Трудно было подобрать слова, чтобы описать впечатления, но этот вечер изменил жизнь.

– Спокойной ночи, папа, – пожелал Лукас и чмокнул отца в щеку. – Может быть, я стану не клоуном, а акробатом на трапеции. – Он зевнул и, полусонный, пошел к себе, словно других вариантов в его будущем не существовало вовсе. Николас посмотрел вслед младшему сыну, подумал о том, как стремительно изменяется все вокруг, вздохнул и спросил себя, что же еще их ждет. Если бы можно было предвидеть будущее! Но пока обстоятельства складывались удачно: достаточно и того, что удалось укрыться от надвигавшейся на Европу бури.

Глава 10

Каждый год, на Рождество, цирк выступал в Сарасоте, чтобы порадовать местных жителей, а заодно отточить новые номера. Разумеется, руководство пригласило Николаса участвовать в представлении и на рекламу не поскупилось. «Граф с летающими лошадьми Пегасом и Афиной» – кричали яркие афиши. Фотограф сделал несколько чрезвычайно удачных снимков: Пегас парил в воздухе, исполняя крупаду, а Николас во фраке и котелке гордо восседал верхом. Когда же эффектный номер появился на манеже, зрители пришли в неописуемый восторг. В заключительном параде-алле Ник Бинг выехал верхом на Пегасе, а Тобиас появился на Афине. Оба победно махали шляпами ликующей толпе. Новый герой покорил и женщин, и мужчин. Дам привлекла элегантная красота артиста, а джентльменов восхитило его мастерство в обращении с липицианами. Аттракцион прошел с оглушительным успехом, к огромной радости Джона Ринглинга Норта. Президент цирка наблюдал за выступлением из первого ряда и назвал номер безупречным. За кулисами триумфатора горячо поздравили коллеги.

Отработав, Ник Бинг отдыхал в ожидании финального шествия, когда конферансье объявил, что в заключительном номере программы выступит семья Маркович. Николас вышел из-за кулис и остановился на краю манежа, чтобы понаблюдать за Кристианой. Ему доводилось видеть, как под руководством отца гимнастка тренируется на низко натянутой проволоке, однако работу под куполом цирка он застал впервые. В напряженной тишине девушка грациозно поднялась по канату и остановилась на крошечной платформе под самой крышей. Оркестр заиграл прекрасную мелодию из «Лебединого озера» Чайковского, однако музыку Николас почти не слышал: внимание целиком сосредоточилось на миниатюрной фигурке, легко переступившей с платформы на проволоку.

Взгляд инстинктивно скользнул вниз. На манеже оставались рабочие, в инвалидном кресле сидел отец, а непосредственно под проволокой стояли братья – очевидно, чтобы попытаться поймать сестру в случае неудачи. Но страховочной сетки видно не было. Заметив это, Николас перестал дышать, снова поднял взгляд и, забыв обо всем на свете, больше не отвлекался. Невесомая фея гипнотизировала спокойной плавностью движений; она словно плыла по воздуху без опоры, шагая ровно, легко и в то же время уверенно. На огромной высоте проволока терялась в пространстве, и девушка парила с улыбкой, наслаждаясь одной ей ведомым ощущением полета.

Внезапно проволока дрогнула. Толпа в ужасе ахнула, однако гимнастка без труда восстановила равновесие. Как будто насмехаясь над зрителями, повернулась, сделала несколько шагов в обратную сторону, потом повернулась еще раз и продолжила опасный путь. У Николаса закружилась голова: напряжение показалось невыносимым. Не составляло труда понять, почему именно этот номер считался звездным и завершал представление. Кристиана заслужила успех и славу. Бесконечное выступление продолжалось, нервы зрителей едва выдерживали испытание. И вот, когда Николас уже изнемогал от страха, гимнастка закончила воздушное путешествие, грациозно прыгнула и приземлилась на противоположной платформе – такой маленькой, что там с трудом помещались ее крошечные ножки. Публика разразилась бурными аплодисментами. Артистка поймала канат, с гибкостью ящерицы скользнула вниз, на пол, и элегантно поклонилась. В порыве восторга и благодарности зрители вскочили с мест. Юное создание только что рисковало не только здоровьем, но и самой жизнью, а они видели лишь эффектное, захватывающее развлечение. Николас не сразу понял, что дрожит: трудно было представить зрелище страшнее.

Кристиана убежала за кулисы, братья последовали за ней, подобно королевской свите, отец уехал на коляске. Когда-то он сам выступал под куполом цирка и не уступал дочери ни в мастерстве, ни в самообладании, ни в дерзости. А жена его поражала публику грацией и легкостью – до тех пор пока не сорвалась и не разбилась насмерть. Николас не мог представить, ради чего стоит так рисковать. Ему уже доводилось видеть выступление Галины: ее номер восхищал, но не вызывал столь бурных, противоречивых чувств. Секрет магии Кристианы заключался в невероятном сочетании легкости, ловкости, нечеловеческого чувства равновесия и способности вселять в сердца людей смертельный ужас. Она выглядела слишком молодой и прекрасной, чтобы погибнуть, но и мать ее была немногим старше, когда рассталась с жизнью: дочка была еще маленькой. Николас слышал, что девочку воспитали отец и тетка.

Все еще дрожа, он сел верхом на Пегаса, чтобы принять участие в заключительном торжественном параде: Кристиана заслуженно завершила триумфальное представление. Праздничное шествие под бурные аплодисменты публики и бравурную музыку развеяло мрачные мысли: по манежу шествовали все артисты – и люди, и животные. Самые яркие звезды восседали на слонах; Кристиана, конечно, ехала первой. Клоуны бегали и кувыркались, создавая веселую суету. Все прошло великолепно, и все же во время смертельного номера сердце Николаса едва не остановилось. Сейчас, во время парада, Пегас гордо замер возле Кристианы, которая танцевала на спине самого большого слона. Она посмотрела на всадника, взгляды встретились. Николас отсалютовал шляпой, а гимнастка в ответ улыбнулась. Легкая, как воздух, в это мгновение она выступала только для него, но медлить было нельзя: Николас перевел Пегаса в легкий галоп и проехал вперед. Очарование прекрасной феи не поддавалось определению; трудно было сказать, что привлекало больше: шокирующий риск, которому она подвергала свою жизнь, или редкая красота, но после каждой встречи образ ее долго не давал покоя. Больше всего хотелось понять, почему отец позволяет дочери делать то, что свело в могилу ее мать и превратило в инвалида его самого. Галина была права, когда назвала этого человека сумасшедшим.

Представление торжественно завершилось. Николас и Тобиас отвели лошадей в конюшню, почистили, накормили, напоили, и только после этого медленно пошли домой. Голова кружилась от звуков, запахов, возбуждения и волнения. В ушах все еще звучала чересчур громкая, излишне бодрая музыка.

– Сегодня я посмотрел номер Кристианы Маркович, – небрежно заметил Николас. Их собственное выступление прошло на высшем уровне. Пегас стал звездой, и наездник прославился вместе с ним. – Это же полное безумие! – Даже сейчас, от одного лишь воспоминания, на душе становилось нехорошо. Малейшей неточности хватило бы, чтобы сорваться и разбиться. Номер Галины выглядел занимательным, в то время как Кристиана заигрывала со смертью. Колоссальная разница бросалась в глаза.

– Все говорят, что они ненормальные. – Тобиас равнодушно пожал плечами.

– Отец-то уж точно, раз из вечера в вечер позволяет дочери испытывать судьбу. Если бы ты решился на что-нибудь подобное, я бы тебя убил. – Николас никак не мог найти оправдание жестокому риску.

– Именно этим Марковичи и занимаются, – усмехнулся Тобиас. За шесть недель и сам цирк, и все, что в нем происходило, превратились для него в обыденность. А теперь влюбленность окрасила мир в радужные тона. Роман с Катей расцветал. Обе семьи об этом знали и считали отношения детей милыми – до тех пор пока те не вышли за рамки дозволенного. Галина пристально следила за дочкой и внушала ей строгие правила. Николас, в свою очередь, предупредил сына, чтобы тот держал себя в руках и не заходил слишком далеко. Тобиас обещал вести себя благоразумно. Чувства оставались невинными, и родители надеялись, что так будет и дальше.

Ночью, лежа в постели, Николас продолжал думать о Кристиане и ее фантастическом номере. Перед глазами стояла парящая в вышине точеная фигурка: вот она повернулась, потом еще раз и снова двинулась над притихшей от ужаса толпой. Потом, в кошмарном сне, он увидел, как она падает, бросился куда-то, пытаясь спасти, но не успел, и в полной тишине девушка провалилась в черную дыру, успев печально на него посмотреть. Николас проснулся в холодном поту и все еще думал о ней, когда снова засыпал. Утром страхи отступили, однако воспоминания о ночном кошмаре сохранились. Чрезмерная опасность казалась невыносимой. Днем он рассказал о своих переживаниях Галине, и в ответ та театрально закатила глаза.

– Вся их семья ищет смерти, – осуждающе пояснила она. – Во всем виноват отец. Этот ненормальный старик считает, что единственное, что существует на свете, – это проволока, натянутая под куполом цирка. Конечно, девочка просто обязана работать со страховкой, но тогда публика не станет реагировать так неистово. Ну а мне рисковать жизнью нельзя: у меня дети, – заключила она просто. Николас знал, что Галина тоже время от времени забывала о благоразумии и выступала без сетки, хотя сейчас уже все реже и реже. И всякий раз после опасного номера Сергей сердился и неделями не разговаривал с женой. Руководство цирка не побуждало Галину нарушать правила безопасности: для этого в труппе существовала Кристиана. К тому же в семье Марковичей подрастала вторая дочка – Мина, которую отец тоже нещадно муштровал. Сейчас ей было только тринадцать лет – слишком мало, чтобы подниматься под купол – однако через несколько лет девочку ожидала участь старшей сестры.

Через два дня после рождественского представления Николас, Тобиас и Лукас в тесном семейном кругу отметили сочельник. Купили маленькую елочку, поставили в гостиной и нарядили. Снаружи повесили гирлянду из лампочек. Разноцветные огоньки напоминали о празднике, но трейлер все равно выглядел убого. Николас печально вздохнул: он ненавидел эту конуру и не хотел жить хуже своих лошадей. Но в цирке все ютились в тесных прицепах и ни о чем другом не мечтали.

В сочельник на елке зажгли свечи. Сразу вспомнилась Германия; к глазам подступили слезы. Николас сидел с детьми за праздничным столом и старался не думать об отце, Алексе и череде проведенных дома счастливых рождественских праздников. Во Флориде они жили всего два месяца, но казалось, что прошла вечность. Сыновья чувствовали себя прекрасно и быстро приспосабливались к новым условиям, а вот Николас то и дело спрашивал себя, удастся ли когда-нибудь вернуться к нормальной жизни среди людей, вместе с которыми вырос, в доме, где семья обитала на протяжении нескольких веков. В Америке все вокруг казалось новым и совершенно чуждым – за исключением детей и лошадей. Цирк представлял собой причудливый, ни на что не похожий мир. Сможет ли он привыкнуть настолько, чтобы почувствовать себя своим? Даст ли судьба шанс вновь увидеть родину или придется навсегда остаться изгнанником?

Вечер прошел очень тихо: все трое сидели, глядя на мерцающие огоньки, и каждый думал о своем. Когда мальчики ушли готовиться ко сну, Николас осторожно задул свечи: он очень боялся пожара, но не смог отказать детям и самому себе в удовольствии провести вечер так, как было принято на родине. Он тоже лег, но долго не мог заснуть: думал об отце, об Алексе, о том, как они жили и как провели рождественский сочельник. Особенную тревогу вызывал отец. Николас часто ему писал, но помочь, к сожалению, ничем не мог. Утешало лишь то, что Алекс не забывал старика, навещал едва ли не каждый день, а в письмах уверял, что у того все в порядке. Оставалось лишь надеяться, что друг не кривит душой, пытаясь успокоить.

С Рождества до Нового года в цирке царила атмосфера праздника. Все приглашали друг друга в гости, устраивали застолья. Многие ездили в город, чтобы погулять, посидеть в ресторане. Накануне Нового года руководство цирка устроило торжество в главном шатре, где присутствовали все артисты и рабочие. Николас с сыновьями, разумеется, тоже приняли участие в общем веселье. На вечеринке можно было познакомиться с новыми людьми и встретиться с теми немногими, с кем уже успели подружиться. Вокруг звучало множество языков. Николас удивился обилию немцев, итальянцев и французов.

Наступление Нового года завершало рождественские каникулы. Скоро мальчикам предстояло вернуться к учебе. В школу Тобиас и Лукас ездили вместе с другими детьми; к счастью, оба уже в достаточной степени освоили английский язык и чувствовали себя уверенно. В апреле предстояло отправиться на гастроли. Николас радовался грядущему путешествию по огромной стране, мечтал открыть для себя Америку, город за городом, от восточного побережья до западного. Дети тоже с нетерпением ждали перемен.

Новогодний вечер провели с Галиной, Сергеем и всей их большой семьей, а домой вернулись вскоре после полуночи. Мальчикам даже разрешили попробовать шампанское: Тобиас сделал несколько глотков, а Лукасу досталась лишь капля. Они с Рози играли в шашки и, не закончив партию, незаметно заснули, так что Николасу пришлось нести сына на руках. Год проводили с новыми друзьями, в тепле и уюте. Особенно приятно было говорить по-немецки и соблюдать общие традиции.

На следующий день, занимаясь лошадьми, Николас увидел на улице Лукаса и Рози: дети направлялись в главный шатер. Он велел сыну вернуться домой к ланчу, и тот пообещал не опаздывать. Но едва Николас закончил чистить Пегаса и перешел к Афине, в конюшню прибежала испуганная Рози.

– С Лукасом беда! – сквозь слезы закричала она по-немецки. Николас окаменел от ужаса. Трудно было представить, что натворил неугомонный мальчишка. Подошел слишком близко к слону, и тот его растоптал? Сунул руку в клетку с тигром? Попал под грузовик? В цирке могло произойти все, что угодно, особенно с таким любознательным и живым ребенком, как Лукас.

– Что случилось? Где он? – с трудом ворочая языком, проговорил Николас; щетка со стуком упала на пол.

– Там, на манеже… хотел пройти по низкой проволоке и упал. Наверное, сильно ударился головой. Лежит с закрытыми глазами, не отвечает и не шевелится. – Николас не стал выяснять детали, а бегом бросился к шатру, расположенному в самом центре городка. Непонятно, что заставило мальчика залезть на проволоку, натянутую для тренировок воздушных гимнастов. В шатре возле одного из снарядов собралось несколько человек. Николас подбежал, опасаясь худшего. Он уже потерял жену и дочку, так неужели суждено пережить еще один страшный удар, причем в чужой стране, где и без того несладко? Лукаса он заметил сразу: сын лежал беспомощный и жалкий – в коротких штанишках и клетчатой рубашке – но глаза его были открыты, и он разговаривал. Подойдя ближе, Николас увидел, с кем именно говорит малыш. Рядом с ним опустилась на колени Кристиана в белом трико и балетных туфлях. Лукас слабо улыбался, а она держала на его голове мокрую тряпку и велела лежать неподвижно.

Николас сразу обратился к девушке, решив, что та видела, как мальчик залез на проволоку, но приняла поступок за невинную игру.

– Что случилось? – резко спросил он.

– Не знаю, – тихо ответила Кристиана по-английски, но с заметным польским акцентом. – Я вошла уже после того, как он упал. Ничего страшного, глаза нормальные. На голове шишка, но видит он хорошо. Можно вызвать доктора, но, по-моему, обойдется и так. И шея тоже не повреждена. – Она знала, чего надо опасаться, и уже все проверила; говорила тихо, спокойно, но в то же время уверенно и со знанием дела. А с ребенком обращалась очень нежно.

Николас кивнул и снова посмотрел на Лукаса.

– Зачем ты туда полез? Ничего глупее и опаснее не придумаешь! Запросто мог сломать шею. – От волнения голос звучал сердито, но на самом деле страх переполнял душу и не оставлял места для гнева. Низкая проволока была натянута всего лишь в пяти футах над землей. Сущие пустяки по сравнению с высокой, но для ребенка и этого вполне хватило бы, чтобы серьезно пораниться. К счастью, ничего страшного, кажется, не произошло. Благодарно взглянув на Кристиану, Николас взял сына на руки. Лукас тут же закрыл глаза и сказал, что его тошнит.

– Скорее всего, это небольшое сотрясение мозга, – предположила девушка. – Немного полежит в постели, и все пройдет. – Она улыбнулась. – Первое время со мной такое часто случалось.

– Поэтому вы стали такой бесстрашной и безрассудной, что работаете без сетки? – серьезно осведомился Николас. Он до сих пор с ужасом вспоминал головокружительный номер под куполом цирка. А сейчас вдруг ясно понял, что никогда еще не встречал таких сияющих голубых глаз, способных проникнуть в душу и развеять привычный сумрак. Взгляд притягивал, завораживал, гипнотизировал.

– Так принято в нашей семье, – спокойно ответила Кристиана. Вопрос ничуть ее не смутил, хотя жутковатая традиция убила мать и сделала инвалидом отца. – Может быть, мне лучше пойти вместе с вами и немного побыть с мальчиком? – спросила она.

Сам не зная почему, Николас кивнул; девушка быстро вышла из шатра вслед за ним и, не отставая ни на шаг, поспешила к трейлеру.

– Если хотите, позову доктора, – снова предложила она, хотя по дороге Лукас уже бойко разговаривал и, несмотря на шишку, быстро приходил в себя. – Но мне кажется, необходимости нет.

Николас с сыном на руках вошел в дом первым и пригласил Кристиану.

– Напугал до смерти, – проворчал он, бережно опустил Лукаса на кровать и вышел из спальни, чтобы намочить еще одну тряпку, но Кристиана уже держала ее наготове и передала, как только он появился в гостиной. Николас положил холодный компресс на лоб сына, велел не снимать и вернулся в комнату, чтобы поблагодарить Кристиану за помощь.

– И как только Лукасу пришло в голову залезть на снаряд? – огорченно спросил он.

– Нельзя было оставлять проволоку натянутой. Я после тренировки обязательно снимаю. Наверное, люди не понимают, что даже эта высота опасна, – ответила Кристиана, пристально глядя в глаза. Сейчас, стоя рядом, он особенно остро ощутил, насколько она миниатюрна – почти как ребенок. И в то же время во взгляде сквозила зрелая, женственная нежность, а в каждом слове и жесте читались бесстрашие, искренность и спокойная мудрость.

– Зачем вы это делаете? – Николас не удержался от вопроса, на который мучительно искал ответ. – Как будто намеренно играете со смертью. Пока смотрел ваш номер на рождественском представлении, едва не умер от страха. Простите, если показался грубым, но ненавижу бесцельный и безрассудный риск.

– Раньше мне и самой едва не становилось плохо, – просто ответила Кристиана. – Но сейчас уже ничего подобного не происходит. Совсем не боюсь высоты, и потому у меня все и всегда получается. Падают только от страха, а если страха нет, то никогда не сорвешься.

Теория показалась чересчур прямолинейной, самонадеянной и глупо-оптимистичной.

– А если случайно оступитесь?

– Я никогда не оступаюсь, – спокойно возразила Кристиана. Она и вправду не знала сомнений; по крайней мере, высота совсем ее не пугала. И все же что-то заставило упасть родителей – вряд ли причина катастроф заключалась в малодушии: и отец, и мать обладали солидным опытом.

– Все может случиться. Разве не существует иного способа потрясти толпу? – Вопрос прозвучал жестко.

– До такой степени – нет. Зрители хотят испытать сильные эмоции и ради этого приходят. – Николас понимал, что в какой-то степени так оно и есть: по реакции зала на смертельный номер он уже понял, что опасность электризует людей.

– У вас прекрасные лошади. – Кристиана решительно сменила тему. – Особенно хороши белые. Похожи на танцоров, а номер напоминает балет.

– Так и есть. Их совместное выступление даже называется балетом, – с улыбкой подтвердил Николас. – А вы ездите верхом?

– Приходится. Но, если честно, лошади меня пугают, – смущенно призналась Кристиана.

– Верится с трудом. Выступаете на проволоке без страховки и в то же время боитесь сесть в седло?

– Животные непредсказуемы. Никогда не знаешь, что им придет в голову в следующую секунду. А на проволоке я одна и отвечаю только за себя.

– На хорошую лошадь всегда можно положиться, – возразил Николас. – Когда-нибудь обязательно познакомлю вас со своими питомцами.

Кристиана кивнула, кажется, идея понравилась. Они еще немного поговорили и пошли проверить Лукаса. Мальчик лежал на кровати, играл в солдатиков и выглядел вполне здоровым.

– Спасибо за помощь, – поблагодарил он со смущенной улыбкой.

– Больше никогда не залезай на проволоку, – строго приказала Кристиана, не допуская возражений. В серьезном взгляде читалась железная воля. Миниатюрная гимнастка с огромной силой духа умела владеть собой.

От входной двери донесся голосок Рози: малышка разыскивала Лукаса. Николас крикнул, чтобы она шла в спальню. Рози появилась встревоженной, но, увидев приятеля, расплылась в улыбке.

– Думала, что ты умер, – вздохнула она.

– А я не умер, – гордо произнес Лукас. – Просто минутку отдохнул.

– Долго отдыхал, – возразила Рози. – Я звала, звала, а ты все не отвечал.

– Это потому что ударился головой. Теперь уже лучше. Она помогла. – Лукас снова посмотрела на Кристиану, и девушка улыбнулась.

– Когда я тебя увидела, ты уже очнулся, только еще плохо соображал. – Она пришла на тренировку и обнаружила мальчика на полу, почти без сознания. Рози в это время уже побежала за Николасом.

– Теперь будете играть только у меня на глазах, – решительно заявил он. – Жалею, что отпустил одних. Но разве можно было предположить, что кому-то из вас взбредет в голову залезть на проволоку?

– Мне мама тоже запретила подниматься на снаряды, – призналась Рози. В это время Кристиана встала, чтобы уйти, ведь опасность окончательно миновала. Николас проводил ее до двери.

– Не хотите когда-нибудь посмотреть лошадей? – предложил он. – Сможете проехать верхом на Пегасе. Не бойтесь, я буду держать поводья.

– Если он встанет на дыбы, то не хочу, – смущенно ответила девушка.

– Это он делает только по моему приказу, – успокоил Николас. – А я ни за что не позволю вас напугать. Он очень послушный. А Афина и вообще скромница – сами убедитесь, если попробуете.

– Может быть, когда-нибудь приду, – неопределенно пообещала Кристиана.

– Когда угодно, всегда буду рад, – заверил Николас, и она вышла на освещенное зимним солнцем крыльцо. День выдался теплым. – Еще раз спасибо за то, что подоспели вовремя и помогли Лукасу. Парню повезло, что вы оказались рядом и знали, что делать. – Кристиана не позволила ему встать раньше времени. Если бы это произошло, мальчик мог бы снова упасть, удариться и потерять сознание.

– Рада, что все обошлось. – Поначалу Кристиана испугалась, что ребенок сломал шею, ведь именно так погибла мать. Она улыбнулась на прощание и ушла. Николас с минуту постоял, глядя вслед стройной фигурке, обтянутой гимнастическим трико, а потом вернулся в дом.

– Такая красивая, – проговорил Лукас, едва завидев отца. – Она мне очень нравится.

– И мне тоже, – признался Николас.

– Почему все говорят, что она сумасшедшая? Наоборот, добрая и хорошая.

– Потому что выступает очень высоко и без сетки, – пояснила всезнающая Рози. – А это очень глупо и опасно. Моя мама говорит, что ее заставляет отец, а он тоже сумасшедший. И наверное, очень злой.

Николас вышел из спальни, размышляя, действительно ли Кристиана рискует по настоянию отца или по собственному убеждению. Во всяком случае, недовольства она не выражала и ни малейшей тревоги не испытывала. Выступление под куполом цирка было для нее всего лишь работой, профессией – точно такой же, как все остальные. И большинство артистов относились к своему делу точно так же, каким бы странным оно ни казалось непосвященным. В отличие от Николаса почти все принадлежали к цирковым династиям, другой жизни не знали и не представляли.

Он снова вышел на залитую зимним солнцем улицу и сел на стул, оставленный кем-то возле соседнего трейлера. Здесь жили четыре акробата из Гонконга, нередко изрядно шумевшие по ночам. Но сейчас стояла полная тишина. Николас зажег сигарету и снова задумался о Кристиане; о том, какая она красивая, хрупкая и в то же время отважная. Представил, как когда-нибудь она придет посмотреть лошадей, и тут же себя одернул: девушке двадцать один год, а ему скоро сорок четыре, так что об ухаживании нельзя даже мечтать. Но очарование казалось непреодолимым: голубые глаза притягивали и завораживали. Николас резко встал, заставил себя выбросить из головы глупые мысли и вернулся в трейлер. Не хватало еще влюбиться в девочку из цирка! К тому же для нее он все равно безнадежно стар.

Однако, несмотря на благие намерения, образ Кристианы не стирался, а продолжал преследовать. То и дело вспоминалось выражение лица в те минуты, когда она стояла на коленях возле Лукаса или говорила, что не боится высоты. Нежность облика в хрупкой девушке удивительным образом сочеталась с силой. Николас пытался выбросить из головы опасные мысли, но так и не смог, а к концу дня понял, что окончательно очарован и не в состоянии думать ни о чем другом, кроме волшебных голубых глаз.

Вечером, все так же погруженный в размышления, он пошел в конюшню, чтобы накормить лошадей. Закончил работу, обернулся и увидел Кристиану: она стояла возле двери и смотрела своим покоряющим взглядом.

– Весь день о вас думаю, – признался Николас, не зная, что сказать. – Похоже, вы меня заколдовали. – Он улыбнулся, чувствуя себя рядом с ней мальчишкой, а не зрелым мужчиной. Разница в возрасте таинственным образом испарилась.

– И я тоже о вас думала, – медленно проговорила в ответ Кристиана. – А потом решила прийти посмотреть лошадей.

Николас кивнул, жестом подозвал ближе, а когда она подошла, бережно и легко, как перышко, поднял и посадил на спину Афины. Взял поводья и вывел кобылу из стойла.

– Она, наверное даже не чувствует вашего веса, настолько вы легки, – с улыбкой заметил Николас.

Кристиана посмотрела серьезно, даже торжественно.

– Зато я очень сильная, – важно возразила она, и он рассмеялся.

– В этом сомневаться не приходится. Настолько сильная, что весь день занимаете мои мысли. – Кристиана вовсе не выглядела испуганной, хотя и призналась, что боится лошадей. Николас повернулся и посмотрел внимательно. Сидя верхом на прекрасной Афине и бесстрашно глядя сверху вниз, она казалась феей, прилетевшей из волшебной сказки. Оба молчали. Слова сейчас ничего не значили. Она пришла, чтобы посмотреть на него, а не на лошадей, и он это понимал.

– Что будем делать? – спросил Николас после долгого молчания, твердо уверенный, что наконец-то нашел ту, о которой втайне мечтал всю жизнь. Что случится дальше, решать предстояло ей.

Кристиана наклонилась, положила руки ему на плечи, и он поцеловал нежно, осторожно. Она ответила на поцелуй, а когда губы разомкнулись, улыбнулась с таким выражением, как будто пришла ради этого счастливого мгновения. Он поцеловал снова, а потом взял за талию и опустил с лошади. Теперь она стояла напротив и, подняв голову, смотрела ему в глаза. Сейчас Николас с кристальной ясностью понял, что приехал не в далекую чужую страну, а к себе домой. Явился из другой жизни, из другого мира, пересек океан для того, чтобы найти свою любовь. Вопросов о том, как быть дальше, не существовало; а главное, Кристиана испытывала те же чувства.

– Я ждала тебя, а ты так долго не приходил, – сказала она просто.

– Задержали кое-какие дела, – ответил Николас, не убирая рук, и честно предупредил: – Вот только с проволокой под куполом у нас возникнут проблемы.

– Посмотрим, – неопределенно отозвалась она, ничего не обещая.

– Я приехал сюда не для того, чтобы увидеть, как ты разобьешься. – Он уже успел однажды овдоветь и твердо знал, что не имеет права любить женщину, из вечера в вечер рискующую жизнью. Повторение горького опыта невозможно. – Ты нужна мне живой.

– Ты тоже мне нужен… может быть, со временем высота потеряет свое значение.

– Неужели делаешь это, чтобы пощекотать себе нервы? – Николас удивился. На любительницу неоправданных острых ощущений она совсем не походила; напротив, казалась серьезной, спокойной и не по годам мудрой.

– Нет. Делаю потому, что так заведено в нашей семье. Выбора нет, сейчас я единственная, кто может поддержать традицию. Сестра еще слишком мала и боится высоты, а братья, напротив, слишком большие и тяжелые. – Николас уже и сам успел заметить, что отец выглядел значительно легче сыновей.

– Но ведь твои родители жестоко пострадали. Не допущу, чтобы ты стала следующей. – Он склонился и снова поцеловал ее. Казалось, дорогам их суждено было пересечься; судьба заранее, много лет назад, определила неизбежность встречи. Поцелуи кружили голову, легкие прикосновения к бархатной коже лишали способности думать. – Давай обсудим это потом. – В эту минуту хотелось просто оставаться рядом, не размыкая объятий. Она выглядела такой маленькой и хрупкой, что страшно было раздавить.

– Никогда не смогу стать твоей, – тихо, печально произнесла Кристиана, удивив внезапным признанием.

– Почему же? – огорченно уточнил Николас. Она опустила глаза, но не отстранилась: очень не хотелось покидать кольцо теплых сильных рук.

– Потому что я всего лишь девушка из цирка, а ты в прошлой жизни был важным человеком. Это сразу видно. И рано или поздно обязательно вернешься на родину. Не знаю, что заставило тебя сюда приехать, но точно знаю, что уедешь. Цирк – не твое место. А я здесь родилась и выросла.

– Совсем не уверен, что когда-нибудь смогу вернуться, – искренне возразил Николас. – Но если это вдруг случится, обязательно заберу тебя с собой. Ты не просто девушка из цирка. Ты особенная и ни на кого не похожа. – Спокойное достоинство, благородство и грация лишали значения не только ее происхождение, но и само место их встречи. Такой спутницей можно было бы гордиться повсюду.

– Рядом с тобой всегда буду ощущать себя недостойной, потому что знаю, кто я такая и откуда. – Кристиана горько покачала головой. Она верно понимала суть проблемы, но сам Николас подобных опасений не испытывал. Рядом с самой прекрасной и волнующей женщиной на свете утраченный мир поблек. Она чудесным образом ворвалась в опустевшую жизнь, наполнив ее яркими красками и новым смыслом.

– Когда-нибудь тебе станет стыдно за меня. – Кристиана говорила уверенно, словно сумела заглянуть в будущее, но Николас изменился и точно знал, что ничего подобного не произойдет.

– Никогда и ни за что, – твердо возразил он. – Тебе нечего стыдиться, и мне тоже. Рядом с тобой я стану самым счастливым человеком на земле.

– Ты аристократ, а я цирковая акробатка.

– Тише, – решительно перебил он. – Никогда больше так не говори. – Он заставил ее замолчать новым поцелуем – страстным и требовательным. Пегас повернулся, внимательно посмотрел на обоих и одобрительно кивнул. Теперь Николасу предстояло доказать справедливость своих слов. Неважно, кем была Кристиана, где произошла встреча. С первого взгляда стало ясно, что они предназначены друг для друга, а перед лицом судьбы люди не властны.

Глава 11

С появлением Кристианы жизнь Николаса преобразилась. Поначалу они держали роман в тайне, считая, что так будет разумнее. Вечерами подолгу гуляли в тех районах города, где их никто не знал. Николасу хотелось быть рядом, разговаривать, ближе узнавать любимую. Выяснилось, что, несмотря на разницу в возрасте и в биографиях, взгляды на жизнь, людей и даже цирк во многом совпадали. В двадцать один год Кристиана мудро рассуждала обо всем на свете и в то же время заставляла Николаса чувствовать себя значительно моложе сорока трех с лишним лет. Простая арифметика подсказывала, что, когда оба отпразднуют очередной день рождения, он окажется ровно в два раза старше ее, но это обстоятельство никого не волновало.

– Как бы отнесся к нашим отношениям твой отец? – спросил Николас однажды, когда они присели на лавочку, чтобы отдохнуть после целого часа ходьбы. Приятно было почувствовать себя вдали от тесного циркового мирка. Было решено пока ничего не говорить ни ее родным, ни его сыновьям. Хотелось поближе узнать друг друга и в то же время защитить хрупкое чувство от лишнего внимания.

– Думаю, забеспокоился бы, что ты меня увезешь. Больше работать под куполом некому. Сестра еще слишком мала, ей только что исполнилось тринадцать, а на протяжении вот уже сорока лет Марковичи постоянно выступают на высоте. Так что, пока Мина не вырастет, надежда только на меня. К тому же она боится. – Сама Кристиана страха не знала, и от этого ее номер выглядел фантастическим.

– Если сорвешься, все равно никого не останется. Твоя мама погибла, а отец покалечился. Как же он может толкать тебя на страшный риск?

– Таково наше наследие, традиция. Мой дедушка владел лучшим в Варшаве цирком, но потом проигрался в карты и был вынужден его продать. В Америку родители приехали двадцать лет назад, когда я была совсем маленькой. Цирк – это вся наша жизнь. Но не твоя, Ник. Когда-нибудь ты непременно уедешь. Когда отец узнает о нас, он испугается именно этого.

– А разница в возрасте его не смутит? – Самого Николаса больше всего волновало, что скажут люди: не осудят ли его, зрелого мужчину, за связь с молоденькой девушкой, не объявят ли соблазнителем. Несмотря на пылкие чувства, до сих пор их отношения оставались целомудренными. Николас не хотел торопить события, не хотел ставить Кристиану в зависимое положение – для этого он слишком ее любил. Даже к покойной жене отношение было иным, значительно менее романтичным и возвышенным. А сейчас ему казалось, что начинается новая, лучшая жизнь.

– Ничуть. На возраст отец внимания не обратит, – успокоила Кристиана. – Сам он на двадцать восемь лет старше мамы, она была его второй женой. – Сейчас Марковичу было семьдесят, а Питеру, старшему сыну от первого брака, исполнилось сорок – всего на три года меньше, чем Николасу. – Его заботит лишь одно: чтобы я не бросила цирк.

– А что, если однажды тебе захочется изменить жизнь?

– Другой жизни я не знаю, – просто ответила Кристиана. Николасу отчаянно хотелось разделить с ней лучшее будущее, но предложить он ничего не мог, а она была счастлива настоящим и ни разу не задумывалась о возможности перемен. Цирк оставался для нее таким же священным наследием, каким сам он считал старинное поместье в Баварии. Цирк подарил судьбу, а в ответ требовал самоотверженной преданности.

Они встали и медленно пошли обратно, наслаждаясь уединением вдали от привычной суеты клоунов, жонглеров, гимнастов, слонов и просто постоянно снующих вокруг людей. Приближалось время весенних гастролей; артисты деловито готовились к отъезду, отрабатывая номера и совершенствуя костюмы. Несмотря на все несчастья и неурядицы, Николас никогда еще не испытывал подобного умиротворения. Кристиана обладала душевным спокойствием и сумела внести в его существование гармонию и тихую силу. Отныне он воспринимал действительность под иным углом: вместо потерь видел жизнь рядом с любимой и благодарил судьбу за благословение.

Перед отъездом из Сарасоты цирк дал несколько представлений. Всякий раз, наблюдая за работой Кристианы, Николас приходил в ужас. Теперь страх приобрел форму физического недуга и действовал разрушительно. До той минуты, когда любимая благополучно спускалась с небес на землю, он терял возможность думать, двигаться и даже дышать. Становилось ясно, что продолжаться жестокое истязание не должно, тем более что пару раз Кристиана едва не потеряла равновесие. Вечером, наедине, Николас не сдержался и откровенно высказал все, что думал.

– Неужели не понимаешь, что делаешь? Каждый раз смертельно рискуешь! Везение не может продолжаться вечно! – Выглядел он отчаянно несчастным и с трудом сдерживал слезы. Проволока под куполом цирка превратилась в постоянный и единственный повод для споров.

– Может. Моя бабушка не сорвалась. Дожила до глубокой старости и умерла в своей постели.

– Бабушка – исключение из правила. Знаю, что не должен вмешиваться в твою работу, но хочу, чтобы ты сохранила свою жизнь для меня.

– Даю честное слово, – торжественно пообещала Кристиана, однако Николасу легче не стало. Всякий раз, когда она легко, словно ящерица, скользила по канату к крошечной платформе под куполом, он цепенел от ужаса.

В конце января газеты сообщили, что, выступая в Рейхстаге, Гитлер открыто угрожал евреям. Николас не удивился, однако безумная речь шокировала весь мир. Фюрер заявил, что Европа не увидит мира до тех пор, пока «не избавится от еврейского вопроса». Сомнений в кровавых намерениях нацистов не осталось. Судя по всему, генерал, который приехал к Паулю фон Бингену, чтобы предупредить о надвигающейся угрозе, знал, о чем говорит.

Спустя несколько недель Джон Ринглинг Норт попросил Николаса и Кристиану вместе зайти к нему в кабинет. Они решили, что президент узнал об их чувствах и собирается выразить неудовольствие. В то же время в контрактах обоих не существовало ни единой строчки, запрещающей близкие отношения: в цирке постоянно случались романы, а время от времени заключались браки и рождались дети. И все же Николас опасался упреков, а потому не мог справиться с нервозностью. Да и Кристиана чувствовала себя школьницей, которую вызвали к директору. Однако мистер Норт встретил своих артистов широкой улыбкой. Не понимая, что у него на уме, те старались не смотреть друг на друга.

– Хочу обсудить с вами одну идею, – начал президент. – Вот уже несколько лет Кристиана остается нашей главной звездой. – Он пристально посмотрел на девушку и перевел взгляд на ее спутника. – Ты, Ник, скоро тоже покоришь небосклон. Сомнений нет уже сейчас, а ведь гастроли еще не начались. – Действительно, на каждом представлении липицианы вызывали бурный восторг зала, а их хозяин и наездник доводил дам до безумия. Красавец аристократ из Европы появлялся на белом коне, словно сказочный принц. Даже придирчивые и ревнивые коллеги не могли не признать, что выглядит он потрясающе.

– Предлагаю вам объединить номера, – продолжил мистер Норт и снова широко улыбнулся. – Нет-нет, Ник, не бойся, тебе не придется забираться на проволоку. А вот Кристиана вполне может прокатиться на одном из твоих липицианов. Если бы вам удалось объединиться в рамках твоего номера, публика пришла бы в восторг. Прекрасный рыцарь и волшебная фея. – Он посмотрел на Кристиану. – Ты умеешь держаться в седле?

– Совсем немного, – ответила та, испытывая одновременно растерянность и облегчение: выговора, которого она опасалась, к счастью, не последовало.

– Могу научить, – с готовностью предложил Николас. Идея ему понравилась. – Можно, например, станцевать верхом вальс. Для этого мне потребуется немного поработать с лошадьми, а на первое время можно придумать что-нибудь несложное. По-моему, будет замечательно. – Он пришел в восторг. Эмоциональное обсуждение продолжалось еще несколько минут, после чего взволнованные артисты словно в полусне вышли из кабинета. Событие казалось судьбоносным: теперь уже ничто не помешает проводить вместе дни напролет, начиная с репетиций и заканчивая вечерними представлениями. До начала гастролей оставалось шесть недель – ровно столько Норт отпустил на подготовку номера.

– Уф, а я-то испугалась, что у нас начались неприятности. – Кристиана по-девчоночьи захихикала и от этого сразу стала еще моложе.

– Неприятности начнутся в том случае, если не сумеем придумать что-нибудь стоящее. Положись на меня, сегодня же начну сочинять сюжет.

Чтобы создать номер, доступный липицианам и не слишком сложный для Кристианы, Николасу потребовалось шесть дней напряженных размышлений. Спустя неделю после разговора с Нортоном начались репетиции: времени для подготовки к дебюту в «Мэдисон-сквер-гарден» оставалось вполне достаточно. Пока еще все получалось медленно и неуклюже, но все равно было понятно, что после регулярных репетиций, в сопровождении оркестра, элегантный и романтичный номер покорит зрителей. Николас работал с увлечением и мечтал показать свое творение взыскательной нью-йоркской публике: в успехе он не сомневался.

Усердные репетиции проходили каждый день. В итоге к началу апреля, когда труппа отправилась в турне по Америке, на Афине Кристиана выглядела уже не феей, а ангелом. Поначалу она нервничала, однако отличное чувство равновесия пришлось весьма кстати: часть номера всадница стояла на спине лошади, а потом ехала верхом рядом с Николасом, в то время как липицианы с безупречной синхронностью кружили по манежу. Училась Кристиана быстро, легко и азартно, так что уже скоро почувствовала себя достаточно уверенно и с каждым днем заметно совершенствовалась, на глазах превращаясь в настоящего мастера. Ошибки, конечно, случались, но очень редко и такие незначительные, что публика их не замечала. Николас полюбил совместные выступления. Джон Ринглинг Норт не ошибся: участие изящной, словно сотканной из воздуха наездницы придавало и без того эффектному номеру особую изысканность. Хотелось поскорее продемонстрировать свое искусство зрителям. Вечером накануне гастролей Николас провожал Кристиану к ее трейлеру. По дороге они взволнованно обсуждали предстоящую поездку и неожиданно столкнулись лицом к лицу с семейством Маркович – отцом, братьями и младшей сестрой Кристианы. Те тоже возвращались с репетиции. Николас вежливо поздоровался, перекинулся с мужчинами несколькими фразами и пошел к себе: как и другим артистам, ему предстояло собираться в дорогу.

Следующим утром в цирковом городке царила радостная суета. Всем не терпелось поскорее отправиться в путешествие, а Лукас заявил, что это самый интересный день в его жизни. Хищников погрузили в поезд вместе со слонами и другими животными. Николас накормил и напоил своих лошадей и отвел их в отдельный фургон. Переезд был отлично организован: для ухода за животными в поезде ехали рабочие. Большинство артистов также предпочитали путешествовать поездом, но некоторые – в том числе Марковичи и Николас – решили ехать в своих трейлерах. Крупный реквизит погрузили заблаговременно. Огромный цирк тронулся с места на долгих восемь или девять месяцев. Предстояло объехать всю страну, останавливаясь в маленьких городках и время от времени заезжая в большие. Как правило, давали только одно представление, изредка два. Исключение составлял лишь Нью-Йорк, где начинались гастроли. В «Большом яблоке» предстояло задержаться на целых четыре недели. Все артисты особенно любили выступать в «Мэдисон-сквер-гарден»: условия там были замечательными.

Николас слышал, что турне всегда утомляет, однако мальчиков трудности не пугали. Особенно они радовались возможности провести целый месяц в Нью-Йорке. Тобиас попросил разрешения ехать вместе с семьей Кати, а Рози собралась провести первый день в обществе Лукаса. Обмен был признан справедливым.

Перед выездом Николас пошел проститься с Кристианой, ведь следующая встреча могла состояться только через несколько часов, а возможно, даже на следующий день. Она стояла возле трейлера в белом сарафане и балетных туфлях, слишком старых для выступлений на проволоке. Поцелуй оказался торопливым: братья и сестра уже готовились выезжать, в то время как отец и тетя отправились на поезде.

– По-моему, они уже догадываются, – прошептала Кристиана, когда Николас поцеловал еще раз. Влюбленные уже обсуждали, не лучше ли рассказать родным о своих отношениях, но решили, что непременно последует бурная реакция. Присутствие в жизни девушки постороннего человека, искренне обеспокоенного ее безопасностью, представляло серьезную угрозу для семьи. Идея Джона Норта о совместном выступлении Марковичам совсем не понравилась; они считали, что от этого пострадает успех собственного номера Кристианы. Воздушной гимнастке не пристало скакать на лошади. Однако в цирке все решал президент, его слово было законом для всех, так что братьям оставалось только смириться и подчиниться. Сами же Николас и Кристиана с восторгом использовали законный повод проводить время вместе, с радостью работали над новой программой и старались не замечать недовольства и возражений. Номер получился вдохновенным и артистичным.

– До скорой встречи, – пробормотал Николас на прощание, поцеловал в последний раз и торопливо ушел. Не пряча счастливой улыбки, Кристиана вернулась в трейлер, и фургон тронулся.

Прошло несколько часов пути, прежде чем старший из братьев, Питер, завел разговор о Николасе.

– Что между вами происходит? – спросил он, жуя яблоко. Рядом с ним на диване спала Мина, а трое других братьев сменяли друг друга за рулем. Жены их поехали на поезде, чтобы ухаживать за тетушкой и свекром.

– Ничего. Почему ты спрашиваешь? – Кристиана никогда еще не врала брату, но и говорить правду не хотела, просто не была готова. Чувство принадлежало только двоим, и никому больше; она чувствовала ответственность за Ника, стремилась защитить и его, и себя. – Просто работаем над номером, который поручил нам мистер Норт.

– А еще? – с улыбкой уточнил брат. Понимающе взглянул и подбодрил: – Не бойся, мне можно рассказать все. – Он всегда разговаривал с ней, как с ребенком, словно она была не старше тринадцатилетней сестры.

– Рассказывать особенно нечего, – пожала плечами Кристиана. – Мистер Бинг – приятный человек. Мы – друзья. Мне нравятся его сыновья.

– Да уж, по возрасту мальчики явно ближе. Этот человек годится тебе в отцы. Надеюсь, ты это понимаешь?

– Между нами ничего нет, – холодно повторила Кристиана. Выслушивать нотации она очень не любила, да и вообще к старшему брату относилась с долей настороженности. Питер во многом напоминал отца и разделял его старомодные взгляды на семейные обычаи. А главное, всегда завидовал ее успеху. Пытался и сам выступать под куполом, однако легкостью и изяществом природа его обделила, а потому публика предпочла любоваться воздушными и в то же время отточенными движениями Кристианы. Она была красивее, да и на проволоке чувствовала себя значительно увереннее. Питер не раз падал даже с небольшой высоты. Ни одна из невесток непосредственного участия в номере не принимала: все они исполняли служебные функции и тоже завидовали, особенно жена Питера. Безоговорочного доверия к обоим Кристиана не испытывала.

– Не вздумай что-нибудь вообразить только потому, что этот франт красиво смотрится верхом. Надолго он здесь не задержится и сразу тебя забудет. Известное дело: какой-нибудь проигравшийся аристократ нанялся в цирк вместе с лошадьми в надежде заработать и расплатиться с долгами. Как только получит нужную сумму, сразу бесследно испарится, так что не позволяй себя дурить.

Кристиана тоже не верила, что Николас останется в труппе, но по другой причине. Он заслуживал лучшей жизни и совсем не годился для спартанских условий передвижного цирка, хотя обладал несомненным мастерством. Когда-то он рассказал ей, как жил в Германии и почему покинул родину, однако она все равно не могла представить, что немецкий граф останется в Америке после того, как его страна вернется к нормальной жизни. Когда-нибудь это обязательно произойдет: навязанное Гитлером безумие не может продолжаться вечно.

А если даже не удастся вернуться в Германию, Ник осуществит свою мечту и займется разведением липицианов на собственном ранчо. Пока у него на это не хватает денег, но со временем финансовое положение обязательно улучшится, а Пегас еще молод и сможет стать прекрасным производителем. У жеребца впереди долгая жизнь: не меньше четверти века. Через двадцать пять лет Николасу как раз придет срок уйти на пенсию. Ей самой отведено куда меньше времени, как бы успешно ни складывалась карьера: в лучшем случае лет десять-двенадцать, не больше. А потом настанет очередь Мины. Во всяком случае, они с Ником могут мечтать о будущем. Ничего другого у них пока нет.

– Он тебе что-нибудь говорил? – настойчиво спросил Питер. Доел яблоко, выбросил огрызок в окно и требовательно посмотрел на сестру.

– С какой стати он должен что-то говорить? Мы всего лишь вместе работаем, и мне еще предстоит многому научиться. – Питер кивнул, хотя и усомнился, так ли это на самом деле. Трудно было не заметить, как Бинг смотрел на Кристиану, особенно когда она работала на проволоке. Чувства сквозили во взгляде. Хорошо, что она до сих пор не обратила внимания: невинная девочка еще не понимала мужчин. Это обстоятельство радовало отца и братьев. В цирке было немало доступных женщин, и Питер не стерпел бы, окажись сестра одной из них. Впрочем, сам он втайне от жены отнюдь не пренебрегал услугами красоток. Для Кристианы вольное поведение братьев не составляло тайны, но для нее они существовали по иным законам. Она никогда не позволяла себе комментировать слухи и сплетни об их похождениях, однако именно по этой причине сама цирковыми мужчинами не интересовалась: почти все они гуляли на стороне и обманывали жен.

– По-моему, он должен учиться еще больше, чем ты, – презрительно возразил Питер. – Понятия не имеет, что такое цирк.

– Мистер Бинг – приличный человек, – холодно ответила Кристиана. – Заботливый отец. Уверена, что очень хорошо относился к жене.

О брате она такого сказать не могла: Питер часто напивался допьяна и поднимал на супругу руку. Такое поведение считалось в цирке обычным и даже нормальным. Женщины, в свою очередь, мстили мужьям, изменяя с кем угодно. Кристиана не принимала ни заведенного стиля жизни, ни отсутствия морали. Она занималась своим делом, много тренировалась, заботилась об отце, тете и младшей сестре. Ничего иного ей не требовалось – во всяком случае, до появления Ника. Но сейчас, рядом с ним, хотелось большего. Он нисколько не походил на братьев: воспитанный, добрый, внимательный. Жизнь с таким человеком казалась недостижимым идеалом; трудно было даже представить, что ей выпадет невероятная удача. В этом отношении Питер, конечно, был прав: Кристиана и сама считала, что, как только Ник встанет на ноги и накопит денег, а Германия придет в себя, он обязательно уедет на родину без нее. Она не сможет вписаться в его настоящую жизнь. Что ж, хотя она навсегда останется девочкой из цирка, встречу с Ником будет вспоминать с неизменной благодарностью. А сейчас надо просто проживать любовь день за днем и радоваться подарку судьбы.

– Смотри, не поддавайся глупым фантазиям, – сурово предупредил брат и пошел в кабину, чтобы сесть за руль. Кристиана легла на диван рядом с сестрой и, не переставая мечтать о своем принце, незаметно уснула.

Николас тем временем ехал, развлекаясь разговорами с Рози и Лукасом. Вереница жилых трейлеров, фургонов и грузовиков растянулась, на сколько хватало глаз. Как правило, водители сменяли друг друга, но Тобиас был еще слишком молод, так что Николасу приходилось справляться одному. Во время ночной стоянки он проверил лошадей, убедился, что у них достаточно еды и воды, и вернулся к сыновьям. Мысли о Кристиане не выходили из головы, очень хотелось навестить любимую, но еще в Сарасоте она попросила этого не делать. И вдруг поздним вечером появилась возле трейлера собственной персоной!

– Как тебе удалось вырваться? – Николас обрадовался и удивился. Мальчики уже уснули, а он вышел на улицу, чтобы в тишине и прохладе выкурить последнюю сигарету. – Неужели сбежала?

Кристиана кивнула, как озорная девчонка. Он рассмеялся, крепко обнял и поцеловал ее.

– Все спят. Братья выпили лишнего, так что теперь не проснутся до утра. – Дурная привычка нередко подчиняла артистов цирка своим правилам, а прошедший день выдался особенно утомительным и скучным.

– Если бы можно было куда-нибудь сбежать вдвоем, – с тоской произнес Николас, когда они уселись рядышком на ступеньках. В небе мерцали серебряные звезды, откуда-то издалека доносился тихий смех, но цирк уже спал. Наступила ночь.

– И куда же ты мечтаешь сбежать? – тихо спросила Кристиана, глядя блестящими в свете луны глазами. – Обратно в Германию?

Николас на миг задумался.

– Сам не знаю. Германия совсем не такая, как прежде. Туда путь закрыт. – У него больше не было ни родины, ни дома, но была любимая женщина, и сейчас ее присутствие казалось огромным богатством и счастьем. Он прижал Кристиану еще крепче и улыбнулся.

– А куда бы пошла ты, если бы сбежала?

Кристиана посмотрела так доверчиво, что дрогнуло сердце.

– К тебе, – ответила она просто, ни на миг не задумавшись. Он поцеловал ее в висок и закрыл глаза, мечтая о том, чтобы мир изменился и он смог дать ей все то, чем обладал раньше. А сейчас у него не было ничего, кроме любви.

Они долго сидели молча, пока Кристиана не пошевелилась.

– Пожалуй, пойду. Вдруг кто-нибудь из братьев проснется и заметит, что меня нет?

Николасу до боли хотелось, чтобы она осталась рядом, но в трейлере спали мальчики, и привести ее было некуда.

Они поцеловались на прощание, и Кристиана растворилась в темноте так же бесшумно, как появилась. Казалось, он вызвал любимую своими мыслями; она материализовалась из воздуха и исчезла, словно мечта.

Братья громко храпели, развалившись кто где. Кристиана тихонько пробралась в свою спальню, надела ночную сорочку и, продолжая думать о Николасе, юркнула в постель.

Рано утром цирк продолжил путь. В Нью-Йорк приехали почти в полночь, и рабочие сразу принялись выгружать животных, разбирать оборудование и наводить порядок. Великое переселение требовало огромных усилий, так что дел хватало всем. Артисты в обустройстве не участвовали, зато для обслуживающего персонала наступило горячее время.

Надо было выкатить и расставить по местам клетки с хищниками, надежно укрепить проволоку, трапеции, шесты и канаты. Работа продолжалась всю ночь и первую половину дня; участвовали даже некоторые из клоунов. Первые два дня после переезда были отведены на репетиции, поскольку акробаты и гимнасты жаловались на отсутствие тренировок. Костюмершам предстояло разобрать и привести в порядок множество сценических нарядов. Дел накопилось множество. Николасу и Тобиасу прежде всего следовало разогреть лошадей перед репетицией. Едва заметив хозяина, Пегас начал танцевать на месте: молодой жеребец успел устать от долгого неподвижного стояния.

Взбодрив обоих липицианов, Николас решил повидать Кристиану. Верхом на одном из аравийских скакунов приехал на главную арену и обнаружил ее в одиночестве, на низко натянутой тренировочной проволоке. Кристиана встретила его радостной улыбкой.

– Сможешь позаниматься вместе со мной? – спросил Николас, когда гимнастка легко спрыгнула на землю.

– Конечно. Я уже закончила разминку. – Тренировочный манеж для лошадей был уже собран, а время репетиции Николас назначил и записал заранее.

– Иди сюда. – Он протянул руки, легко ее поднял, посадил перед собой, обнял и пустил коня легким галопом. К счастью, Кристиана уже начала привыкать к седлу. Они вернулись в конюшню, вывели Пегаса и Афину и отправились в тренировочный манеж. Несколько минут Николас повторял с питомцами голосовые команды, а Кристиана с интересом наблюдала. За последние месяцы мастерство его заметно выросло, хотя сам он понимал, что все еще не может сравниться с Алексом. Закончив первый этап занятий, Николас помог Кристиане сесть на Афину, и они поехали рядом на липицианах, элемент за элементом отрабатывая впечатляющий балет. Девушка выглядела в седле значительно увереннее, чем чувствовала; Николас тактично исправлял ошибки и давал советы. И вот наконец она поднялась, встала на спину лошади и совершила несколько победных кругов по манежу. Николас присоединился к ней на Пегасе – так, как это предстояло сделать в финале программы.

– Как выглядит со стороны? – спросила Кристиана с сияющими глазами. Сама она испытала восторг полета – почти такой же, как во время выступления на проволоке. – Ощущение невероятное!

– Ты восхитительна! – искренне признался Николас и, зная, что их никто не видит, склонился и подтвердил оценку поцелуем. Да, на великолепных лошадях они действительно выглядели по-королевски. После репетиции Николас проводил партнершу к ее трейлеру.

– До встречи, – попрощался он и пошел домой, где его ждали сыновья. Нью-Йорк произвел на мальчиков грандиозное впечатление, оба мечтали на следующий же день отправиться в город. Лукас настаивал на посещении Эмпайр-Стейт-Билдинг, о котором мечтал с первого дня жизни в Америке. Месяц выступлений в «Мэдисон-сквер-гарден» обещал стать захватывающе интересным. Кристиана радовалась ничуть не меньше детей, хотя приехала сюда не в первый раз. Но теперь ей предстояло выступать вместе со своим прекрасным принцем, и она чувствовала себя принцессой, за которой он приехал на белом коне. Оба надеялись, что новый номер ошеломит зрителей Нью-Йорка.

Глава 12

Дебют в Нью-Йорке прошел безупречно. Кристиана потрясла Николаса своим артистизмом. Она добавила номеру новые яркие краски, и публика отблагодарила артистов громом оваций. Мастерство росло день ото дня, так что каждое последующее выступление превосходило предыдущее. Казалось, пределов совершенству не существует. К тому же жизнь в Нью-Йорке отличалась приятным разнообразием. Несколько раз Кристиана отправлялась на прогулку в город вместе с Николасом и мальчиками. Лукас трижды водил всех в Эмпайр-Стейт-Билдинг, на знаменитую смотровую площадку, а время от времени влюбленным даже удавалось выбраться на обед вдвоем.

Те из артистов, кто приехал в Америку из стран Восточной Европы, переживали за своих родственников, так как в марте Гитлер захватил Чехословакию. Особенно тревожилась и горевала семья Галины. Взволнованные разговоры и сожаления продолжались без конца.

В мае цирк закончил гастроли в Нью-Йорке и отправился в Бостон.

Тобиасу и особенно Лукасу не хотелось расставаться с прекрасным городом. После Бостона предстоял путь на юг, в штат Коннектикут, а оттуда в Балтимор, Вашингтон и Филадельфию – по два-три дня в каждом городе. После нескольких недель жизни в одном городе, да еще таком увлекательном, как Нью-Йорк, расписание казалось слишком напряженным. Особенно страдали рабочие, которым приходилось то и дело загружать и разгружать громоздкое оборудование. Конечно, к подобному режиму все они успели привыкнуть, и все же работы было невпроворот.

После Филадельфии цирк продолжил колесить по Америке. Теперь путь лежал в штаты Пенсильвания, Нью-Джерси, Огайо, Кентукки, Мичиган и Висконсин – то есть практически по всей карте. В августе повернули на запад, потом на неделю отправились на север, в Канаду, а оттуда в конце месяца поехали в Вашингтон и Орегон.

Именно в Орегоне, в городе Юджин, 1 сентября 1939 года стало известно, что Германия напала на Польшу, а 3 сентября в городке Рединг, штат Калифорния, цирк с ужасом узнал, что Англия, Франция, Австралия и Новая Зеландия объявили войну Германии. Мир опрокинулся. В Европе началась война.

Несмотря на страшные новости и тревогу за отца, Николас радовался приезду в Калифорнию, ведь попасть сюда он мечтал едва ли не с первого дня жизни в Америке. Два дня прошли в великолепном Сан-Франциско, где все с восторгом прогуливались по набережной Эмбаркадеро и любовались огромными кораблями, восхищались недавно построенным мостом Золотые Ворота и другим, расположенным в восточной части гавани. Отовсюду открывались прекрасные виды на город. Из Сан-Франциско путь лежал в Лос-Анджелес, Сан-Диего и, наконец, в Санта-Барбару, где все артисты получили два заслуженных выходных дня, а Николас и Кристиана обрели долгожданную возможность побыть вместе.

Николас понятия не имел, как Кристиане удастся вырваться из дома, но она сказала отцу, братьям и тете, что проведет вечер и ночь в Лос-Анджелесе вместе с тремя украинскими гимнастками. Друзья девушек жили в долине Сан-Фернандо, и те действительно пригласили Кристиану с собой. Она же попросила прикрыть ее на всякий случай. Украинки с готовностью согласились помочь и даже догадались о причине просьбы, хотя и не знали, с кем именно хочет провести время их скромная приятельница.

Николас, в свою очередь, попросил Галину присмотреть за Тобиасом и Лукасом, а сам решил взять напрокат машину. Клоун Пьер заверил, что готов предоставить вполне подходящий транспорт. Однако, едва завидев автомобиль, Николас расхохотался. Перед ним стояло то самое желтое такси с крупной яркой надписью «Величайшее шоу на свете», которое клоуны использовали в своих интермедиях. Кристиана прибежала в белом платье, модных туфельках, с небольшой дорожной сумкой в руках и тоже рассмеялась при виде машины, в которой предстояло совершить долгожданную романтическую прогулку. С улыбкой она уселась рядом с Николасом. Заднее сиденье в такси отсутствовало – его убрали, чтобы в салон поместилось как можно больше клоунов. В центре манежа они вываливались оттуда, как горох из банки, и смешили публику. Самому Николасу особенно забавным казался контраст с его «бугатти» и с отцовским «дюзенбергом». Не переставая смеяться, он поцеловал Кристиану и осторожно тронулся с места. Им действительно удалось удрать. Николас много слышал о долине Санта-Инес, жители которой занимались разведением лошадей, и очень хотел съездить туда вместе с Кристианой. Дорога из Санта-Барбары заняла два часа, но время пролетело незаметно, так как восхитительные пейзажи не позволяли скучать.

– Что ж, зато ни у кого не возникнет сомнений насчет того, откуда мы явились, – заметил Николас, останавливаясь на ланч возле ресторана. Перекусив, отправились дальше. В долине внимание привлек небольшой отель, похожий на швейцарское шале. Николас снял комнату, и они поднялись наверх. День выдался чудесный: солнце сияло особенно приветливо, погода радовала калифорнийским теплом. А главное, посреди уютной комнаты стояла огромная кровать. Едва закрыв дверь, Николас обнял любимую и замер от счастья. Он так долго ждал этого мига!

– Поверить не могу, что мы наконец-то вместе, – пробормотал он, вдыхая аромат волос, и поцеловал в шею. До сих пор им ни разу не удалось уединиться: за Кристианой постоянно следили родственники, и вырваться из-под опеки было невозможно. Встречи неизменно оказывались короткими, а оттого еще более ценными и желанными. И вот теперь в их распоряжении целые две ночи и почти два дня – роскошный подарок, пользоваться которым следовало бережно, не теряя понапрасну ни единой драгоценной минуты.

От избытка чувств Кристиана не находила слов. Николас медленно ее раздел и бережно уложил в просторную постель. Лег рядом и на миг отвернулся, чтобы снять остатки одежды. Он не хотел пугать любимую, зная о ее девственности, но она призывно протянула руки в счастливом ожидании брачной ночи. Об этом мгновении оба мечтали полгода, и Николасу хотелось сделать встречу безупречной и незабываемой. Он овладел ею с бесконечной нежностью и в то же время со всей страстью долгого ожидания.

А потом Кристиана блаженно лежала в его объятиях, смотрела огромными, чуть затуманенными голубыми глазами и улыбалась.

– Я твоя, – едва слышно прошептала она.

– А я твой… люблю тебя. – Николасу хотелось добиться обещания оставить выступления под куполом. Больше всего на свете он боялся потерять любимую, но понимал, что пока не имеет права ни просить, ни тем более требовать столь решительного поступка. Что ж, возможно, когда-нибудь удастся убедить Кристиану изменить образ жизни и тем самым уберечь от опасности.

Страсть разгорелась с новой силой – теперь уже смелее, откровеннее, горячее. Николас открывал любимой тайны и чудеса близости, а сам восхищенно постигал красоту ее юного тела.

Они провели в постели почти весь день и только на закате вместе приняли душ и оделись. Ничуть не смущаясь, Кристиана стояла перед Николасом обнаженной, а он не уставал изумляться совершенству ее форм. Каждый дюйм хрупкой фигурки выглядел отточенным, а весь облик напоминал изящную статуэтку, вылепленную искусным мастером и магически притягивающую взгляд. Заставить себя одеться оказалось нелегко, но пришло время выйти из комнаты и посмотреть вокруг. Они немного прогулялись по улицам городка, а потом сели в машину и по узкому серпантину поехали в горы. Остановились возле отвесной скалы, вышли и долго стояли неподвижно, глядя на раскинувшуюся внизу долину и на узкую полоску света на западе. В этот момент Николас понял, что должен когда-нибудь вернуться сюда вместе с Кристианой.

Она сунула ладошку в его большую сильную руку и доверчиво склонила голову на плечо. После нескольких минут молчания Николас заговорил медленно, словно убеждая самого себя.

– Хочу построить здесь ранчо, чтобы выращивать липицианов. – Он повернулся и посмотрел серьезно. – Пока не знаю, как мы с тобой это сделаем, но уверен, что сделаем вместе. – Слова прозвучали почти как предложение руки и сердца, и Кристиана взглянула с сомнением.

– Я никогда не смогу оставить цирк, и тебе об этом известно. – Она всегда говорила откровенно.

– Когда-нибудь оставим вместе. Мечтаю о лучшей жизни для мальчиков, для тебя, для наших будущих детей. Представить не могу, что ты и дальше будешь выступать на проволоке. Пока еще рано что-то предпринимать, но как только придет время, мы сразу поймем. Надеюсь, все обязательно получится. Хочу, чтобы ты была рядом, и уверен, что нашел свое место на земле; узнал его с первого взгляда. – Николас чувствовал, что только в этой прекрасной долине сможет смириться с утратой родины; представлял, как будет жить здесь вместе с любимой, но в то же время знал, что из цирка уйдет только тогда, когда Кристиана согласится уйти вместе с ним. Глядя с горы на живописные просторы, он понимал, что наконец-то вернулся домой. Солнце незаметно скатилось за мягкие холмы. Николас поцеловал Кристиану, словно желая скрепить данное самому себе обещание, и повел к машине, чтобы вернуться в отель.

На ужин они отправились в итальянский ресторан; за столом много разговаривали и смеялись. Кристиана рассказала, как росла в цирке, и призналась, что в детстве мечтала стать клоуном, что показалось Николасу необыкновенно забавным.

– Из тебя получился бы замечательный клоун. – Он усмехнулся. – Боюсь, Лукас думает о том же. А Тобиас говорит, что обязательно станет ветеринаром и будет лечить лошадей. Неплохая идея. На ранчо нам без ветеринара никак не обойтись. – Он говорил так, как будто и ранчо, и липицианы существовали в реальности. Кристиана посмотрела с тревогой.

– Ты ведь не шутишь, правда?

– Совсем нет. – Она и сама понимала, что он говорит серьезно.

– А что, если я не смогу уйти вместе с тобой? – спросила она шепотом, от которого дрогнуло сердце.

– Что ж, тогда придется похитить. Понимаешь, я точно знаю, что мы с тобой рождены друг для друга и для той жизни, о которой я мечтаю. – Николас говорил со спокойной уверенностью, и все же она не представляла, как сможет покинуть привычный мир, кроме которого ничего больше не знала.

– Я не была нигде, кроме цирка, и не умею ничего иного, кроме как ходить по туго натянутой проволоке. – Кристиана смотрела широко распахнутыми глазами, в которых застыл неподдельный страх. Николас протянул руку через стол и сжал маленькую ладошку.

– Хочу всегда быть с тобой. Не могу дать тебе ту жизнь, которую оставил в Германии, но надеюсь, что когда-нибудь, когда придет время, смогу подарить счастье здесь – и тебе, и нашим детям. – О детях он упоминал уже во второй раз, и Кристиана не удержалась от улыбки.

– Я тоже этого хочу, – призналась она тихо. – Вот только не знаю, получится ли. – Было ясно, что главным препятствием к счастью станет семья. Родные сделают все возможное и невозможное, чтобы помешать ей уйти с любимым человеком. Впрочем, Николас и сам это понимал.

– Найдем способ. Вместе. Я всегда здесь, с тобой.

Кристиана кивнула, а он поднес к губам ее тонкие пальцы и поцеловал.

– Не волнуйся. Все будет хорошо.

– Надеюсь, что это правда. – Ей тоже очень хотелось быть вместе, однако она не представляла себя без цирка, а он с легкостью представлял, и в этом заключалась главная трудность.

– Не сомневайся, чистая правда, – уверенно подтвердил Николас. Они вышли из ресторана, вернулись в отель и снова долго любили друг друга. Заснули только под утро. Кристиана проснулась поздно. Открыла глаза и увидела улыбку Николаса. Он долго смотрел, как спокойно и крепко она спит.

День прошел в поездках по окрестностям и разговорах о воображаемом ранчо: где оно появится и каким будет. Они перешли вброд небольшую речку, долго лежали под раскидистым деревом и даже успели вздремнуть. Купили сэндвичи и устроили славный пикник, а потом снова поехали к скале и оттуда, с вершины, долго смотрели на закат. Ужин в этот вечер заказали в номер: не хотелось терять ни минуты наедине. Заговорили о том, что будут делать, когда вернутся в цирк, и Кристиана сказала, что если братья узнают о поездке, то непременно убьют. Понимая опасность положения, Николас старался вести себя осторожно, чтобы избежать беременности.

– Хочу познакомить тебя со своими родными, – призналась Кристиана. – Может быть, придешь к нам на обед вместе с сыновьями?

– Сделаю все, что скажешь, – заверил он. Поцеловал и посмотрел серьезно. – Если я тебе нужен, то знай: твой навсегда.

– Очень нужен, – прошептала Кристиана, веря каждому слову. Она лежала на кровати в своей безупречной первозданной красоте и напоминала фею, неожиданно залетевшую в его растрепанную жизнь.

– Давай снова вместе уедем, как только появится возможность, – предложил Николас. Два дня стали для них счастливыми, но оба знали, что, вернувшись в цирк, снова придется таиться и скрываться. Очень не хотелось давать повод для сплетен и досужих домыслов.

Они снова любили друг друга, а когда встали, начали готовиться к отъезду. Небольшая уютная комната подарила обоим удивительные мгновения счастья. Здесь они провели медовый месяц – не важно, что продолжался он всего два дня – без колец и прочих атрибутов свадьбы, но с самыми настоящими чувствами. Покидая гостиницу, оба не сомневались, что отныне связаны крепкими узами и вместе сумеют преодолеть любые трудности. Никому и ничему не удастся их разлучить: они навсегда принадлежат друг другу.

На обратном пути снова заговорили о знакомстве с ее семьей. Кристиане хотелось, чтобы отец, тетушка и братья узнали и приняли ее избранника, тогда ей не пришлось бы вести двойную жизнь.

– А как они относятся к твоему выступлению со мной? – поинтересовался Николас. – Он знал, что поначалу родственники были крайне недовольны вторжением постороннего, но номер оказался настолько хорош, что мнение могло измениться.

– По-прежнему считают, что мое единственное призвание – проволока. Думают, что лошади опасны, и боятся, что получу травму. – Она улыбнулась, понимая всю несообразность подобного суждения, а Николас горько рассмеялся.

– Значит, по их мнению, проволока под куполом цирка, да еще без страховки – это безопасно. О Господи! – вздохнул он. Кристиана покачала головой и наклонилась, чтобы поцеловать его.

– Буду очень по тебе скучать, – грустно призналась она. Было так чудесно два утра подряд просыпаться в объятиях любимого.

– Может быть, все-таки удастся встречаться? Пусть и не каждую ночь, но хотя бы иногда. С мальчиками что-нибудь обязательно придумаю. А в выходные можно будет снова исчезнуть. – Оба знали, что это будет непросто, но были готовы преодолеть любые трудности.

Увидев Санта-Барбару, они погрустнели. Два чудесных дня пролетели так стремительно! Кристиана посмотрела на любимого с особой, взрослой улыбкой: уезжала она девчонкой, а вернулась настоящей женщиной, вместе со своим мужчиной.

Она попросила высадить ее подальше от трейлера, чтобы вернуться домой в одиночестве. Очень не хотелось, чтобы братья заметили ее вместе с Николасом. А ему еще предстояло отдать машину хозяину, клоуну Пьеру.

– Боюсь, нашей карете суждено превратиться в тыкву, – усмехнулся Николас, останавливаясь вдалеке от стоянки трейлеров. Кристиана решила зайти к украинским гимнасткам, чтобы согласовать истории.

– Честно говоря, тыква так и не успела превратиться в карету, – со смехом возразила она. Для романтического путешествия машина, конечно, выглядела крайне нелепо, но зато отлично справилась со своей задачей.

– Когда-то я ездил на роскошном автомобиле, – не скрывая сожаления, признался Николас. – Кто бы мог представить, что в свадебное путешествие с самой прекрасной на свете женщиной придется отправиться на клоунском драндулете?

Кристиана молча поцеловала его на прощание, взяла сумку и неохотно вышла из ярко-желтого такси с безвкусной надписью «Величайшее шоу на свете».

– Скоро увидимся, – попрощалась она негромко. Вечером предстояло совместное выступление. – Спасибо за все, я чудесно провела время.

– И я тоже. – Николас улыбнулся. – Надеюсь, в первый, но не в последний раз. До вечера. – И напоследок добавил: – Передай украинкам привет и благодарность.

– Ни за что, – решительно отказалась Кристиана. Меньше всего на свете хотелось рассказывать приятельницам, на кого она их променяла, хотя тех явно мучило любопытство. Разница в возрасте позволяла сбить сплетников со следа, по крайней мере, на первых порах. А главное, они тщательно соблюдали конспирацию, так что даже родственники ни о чем не догадывались. Вот и сейчас Кристиана пошла к украинским гимнасткам, чтобы узнать, вернулись ли они.

Оказалось, что девушки тоже только что приехали из Лос-Анджелеса и готовились к репетиции.

– Ну и как, хорошо провела время? – поинтересовалась одна из приятельниц и хитро подмигнула.

Кристиана сделала вид, что не заметила намека.

– Да, прекрасно, – ответила она, поблагодарила за содействие и ушла. План сработал отлично: едва выйдя из трейлера, она едва не столкнулась со старшим братом. Не заподозрив ничего сомнительного, Питер спросил, довольна ли сестра прогулкой в обществе подруг. Ему и в голову не пришло, что скромница возвращается из романтического путешествия.

– Было весело, – с невозмутимой улыбкой ответила Кристиана.

– Не понимаю, как ты терпишь этих девиц, – продолжал Питер, понизив голос, чтобы украинки не услышали через открытые окна. – Они такие шумные. Много пили? – Он знал, что, как и большинство русских, в свободное от работы время гимнастки не пренебрегали дешевой водкой. Но сам он тоже изрядно злоупотреблял алкоголем, так что не имел права осуждать слабости других.

– Конечно же, нет, – с притворной кротостью ответила Кристиана. Брат явно не заметил никаких перемен, иначе наверняка обвинил бы в тайном свидании. Однако сама она чувствовала себя так, словно изменилась до неузнаваемости. Казалось, все вокруг должны видеть, как она счастлива. Однако Питер не сказал ни слова.

– Ездили с ребятами в Лас-Вегас? – в свою очередь, поинтересовалась Кристиана, потому что накануне выходных слышала, как братья обсуждают ближайшие планы.

– Нет. Я был не в настроении, так что остались здесь.

– Очень жаль.

– Ничего, съездим через несколько дней. Проиграться никогда не поздно.

Казино в Лас-Вегасе работали круглосуточно. Цирк выезжал на гастроли ежегодно, и многие артисты успели пристраститься к азартным играм. В этот раз возраст впервые позволил бы Кристиане испытать судьбу, однако открывшаяся возможность ее не привлекала. Кутежи, пустая трата денег и легкие победы над женщинами служили главными развлечениями братьев, однако сама она не разделяла их интересов.

Кристиана попрощалась с Питером и направилась к своему трейлеру. Дома оказались тетя и сестра. Тетушка громогласно рассуждала о последних новостях из Европы: дела там обстояли просто ужасно. Мина, однако, не произнесла ни слова в ответ, она давным-давно привыкла к бесконечным разглагольствованиям, дурным вестям и предсказаниям катастроф. Кристиана коротко поздоровалась и сразу прошла в душ. Репетиции в этот день не намечалось, так что явиться в цирк следовало только к выступлению вместе с Ником и его липицианами. Она не могла дождаться встречи.

– Не понимаю, с какой стати ты возишься с этими лошадьми! – крикнула тетушка вдогонку. – Никому они не интересны! – Недовольство разделяли все члены семьи, хотя и не осмеливались открыто оспаривать распоряжение Джона Норта.

– Некоторым очень даже нравится, – парировала Кристиана, раздеваясь. Стоя в одном белье, она особенно ясно осознала, что всего несколько часов назад лежала в жарких объятиях любимого. Ах, как жаль, что счастливые мгновения пролетели так быстро! Оставалось лишь надеяться, что беременности удалось избежать. Ник заверил, что вел себя осторожно, хотя она и не очень понимала, как именно. Некоторым знакомым девушкам приходилось делать аборты, и Кристиана знала, что это не только очень больно, но и крайне опасно. Два года назад одна молодая артистка пошла к подпольному акушеру в Нью-Джерси, где они тогда выступали, а через три дня умерла от осложнения. Тетя предупреждала, что такое случается, если заниматься сексом с кем-то, кроме законного супруга. Вся эта история привела Кристиану в ужас, однако с Ником все выглядело иначе: два дня пролетели в безоблачном счастье.

В тот вечер она перекусила дома, с семьей, и начала готовиться к вечернему представлению. Приготовила новое белоснежное трико и пачку с серебряными блестками, слегка припудрила волосы серебристой пудрой, чтобы они мерцали в свете прожектора. Уложила локоны в затейливую прическу и выбрала самые красивые атласные балетки. Сегодня, на первом совместном выступлении после романтического путешествия в Санта-Инес, хотелось выглядеть безупречно.

Николас тоже тщательно готовился к встрече. Достал из шкафа лучший фрак, белую пикейную рубашку, сшитую в Париже, и любимый цилиндр. Белый жилет с бриллиантовыми пуговицами явился из чемодана впервые со времени морского путешествия. Прежде чем одеться, особенно тщательно побрился, побрызгался дорогим одеколоном и до блеска начистил ботинки – впрочем, последний ритуал он тщательно исполнял перед каждым выступлением. В конюшню явился во всем великолепии и застал старшего сына на месте: тот уже успел размять всех лошадей. Катя, как всегда, оказалась рядом; она следовала за своим кумиром повсюду, и парню это явно нравилось. Тобиас выглядел таким же влюбленным, как в первые дни знакомства. Лукас не упускал случая поддразнить парочку. Сам он проводил с Рози ничуть не меньше времени, но эта дружба оставалась по-детски невинной, в то время как Тобиас и Катя, которым только что исполнилось по шестнадцать лет, казались настоящей взрослой парой. Катя тоже оделась к выступлению, так как собиралась работать на трапеции вместе с отцом и братом. Николас дружески поздоровался с обоими, проверил лошадей и нашел всех в превосходной форме. Пегас чувствовал себя замечательно и едва стоял на месте, словно с нетерпением ждал начала представления.

– Куда ты ездил? – с любопытством поинтересовался Тобиас. За все время жизни в Америке отец еще ни разу не оставлял детей одних. Впрочем, против самостоятельности Тобиас не возражал, поскольку получил возможность еще больше общаться с Катей и ее семьей, что вполне его устраивало.

– В долину Санта-Инес, – невозмутимо ответил Николас. – Прекрасное место, идеально подходит для разведения лошадей. Мечтаю когда-нибудь построить там ранчо. – Тобиас понимающе кивнул. – Когда появится возможность, – уточнил Николас, поднялся в седло и постарался успокоить возбужденного Пегаса. Конь явно ощущал перемену: подобно Кристиане, Николас чувствовал себя другим человеком, ведь в объятиях любимой он обрел новую жизнь.

Вскоре настало время отправиться в главный шатер. Николас и Тобиас вели под уздцы лошадей, а Катя шла на безопасном расстоянии: она уже знала, что аравийцы способны лягнуть. В отличие от липицианов, которые отличались спокойствием, они нередко проявляли агрессивность. В цирке началась непосредственная подготовка к выступлению. Кристиана уже ждала выхода, и Николас помог ей подняться в седло. Она взлетела легко, словно на крыльях, и точно попала ногами в стремена, а уже через несколько минут обоих высветил луч прожектора. Выступление прошло с невероятным успехом. Все присутствующие согласились, что ничего более совершенного невозможно представить. Публика бурно аплодировала. В тот вечер каждое тщательно отработанное движение прошло безукоризненно, Пегас и Афина слушались беспрекословно и идеально выполняли команды. В финале Кристиана и Николас пронеслись по манежу, держась за руки. В тот вечер они выглядели поистине по-королевски. В волосах Кристианы даже сверкала небольшая диадема из горного хрусталя, повторяя сияние бриллиантовых пуговиц Николаса. Более элегантной пары в цирке еще не бывало.

Закончив выступление, Николас с помощью старшего сына привязал лошадей на улице, не спеша выкурил сигарету, а услышав музыку, под которую Кристиана исполняла свой номер, вернулся на манеж и успел как раз вовремя. Она грациозно скользнула верх по канату, легко поднялась на площадку и пошла по проволоке. Николас стоял в стороне от яркого луча прожектора, подальше от отца и братьев, которые пристально следили за своей героиней, и едва дышал от страха. Кристиана парила в вышине легко, изящно и в то же время уверенно. С ослепительной улыбкой она повернулась, изменив направление, потом еще раз и вдруг опасно оступилась. Толпа громко ахнула. Николас едва не бросился, чтобы попытаться поймать, но Кристиана мгновенно восстановила равновесие, спокойно пошла дальше и легким прыжком вернулась на площадку. От волнения у Николаса ослабли колени. Страшно было подумать, что вот так, из вечера в вечер, теперь придется всю жизнь умирать от ужаса. Рано или поздно мучение должно прекратиться, но только не сейчас. Он понимал, что пока не в состоянии что-нибудь сделать, и все же не сомневался, что в назначенный судьбой час навсегда снимет любимую с поработившей ее жестокой проволоки – чего бы это ни стоило.

В следующий миг Кристиана скользнула вниз по канату, под громовые аплодисменты публики с улыбкой раскланялась и в сопровождении братьев покинула арену. Николас тоже ушел за кулисы, но найти ее не смог. Его терзало сознание жестокости толпы: зрители восторженно реагировали на то, что гимнастка могла упасть в любой момент, но удержалась. Их возбуждал смертельный риск номера, и он же доводил Николаса до отчаяния.

В следующий раз он увидел Кристиану уже в финале, на слоне. Стоя на спине огромного животного, она была похожа на серебристого эльфа. Сам Николас сидел верхом на Пегасе. Он приблизился и протянул руку. Кристиана слегка склонилась, оперлась на ладонь и послала в зал воздушный поцелуй. Зрители ответили бурной овацией. Николас задержался рядом дольше, чем обычно, а потом ускакал вперед вместе с Тобиасом, который ехал на Афине. Липицианы являли собой великолепное зрелище. Спустя несколько минут представление закончилось. Николас улучил минутку и воспользовался возможностью поговорить с Кристианой наедине.

– Ты едва не упала, – не в силах скрыть отчаяние, упрекнул он. – Все видели, как оступилась.

– Немного отвлеклась, – виновато ответила Кристиана. – Но потом почти сразу поймала равновесие.

– А если бы не поймала? – сурово уточнил Николас, глядя прямо в глаза.

– Тогда бы умерла, – призналась Кристиана, понимая его боль.

– Нет, я бы умер, – тихо возразил Николас. – Не забывай об этом.

Она кивнула. Быстро, чтобы никто не заметил, он поднес к губам ее руку, поцеловал и прошептал: – Люблю тебя.

– И я тебя люблю, – прошептала Кристиана в ответ и убежала.

Глава 13

Из Санта-Барбары цирк переехал в Солванг – построенный по образцу голландских деревень милый маленький городок с ветряными мельницами, а оттуда, к радости артистов, направился в Лас-Вегас. Там задержались всего на сутки, а представления давали и днем, и вечером, но любители азартных игр все-таки успели заглянуть в казино до и после работы.

Предстоял заключительный этап гастролей. Турне продолжалось семь месяцев – немногим меньше, чем в прошлые годы. Теперь путь лежал сначала на юг, а потом на восток, домой. Больше суток цирк на одном месте не проводил, так что рабочим приходилось трудиться ночь напролет, чтобы собрать и погрузить громоздкий сложный реквизит, а уже через несколько часов предстояло снова его разгрузить и смонтировать.

На юге останавливались в каждом штате, а последнее выступление состоялось в родной Флориде, в городе Тампа.

Весь сентябрь мир неотрывно следил за событиями войны, объявленной Германии Британией, Францией, Австралией и Новой Зеландией. В цирке каждый тревожился за оставшихся в Старом Свете родственников, ведь среди артистов преобладали выходцы из Германии и различных стран Восточной Европы.

Несмотря на шокирующие известия, гастрольное турне продолжалось своим чередом и 30 октября закончилось в Тампе. Все находились в подавленном состоянии. Николас уже несколько недель не получал известий ни от Алекса, ни от отца, а те немногие письма, которые пришли после начала войны, несли на себе печать германской цензуры. Но все же почта работала, поскольку Соединенные Штаты Америки в войне не участвовали.

Больше всего Николаса волновало здоровье отца, хотя в своих письмах он старался скрывать тревогу. В ответных посланиях Пауля сквозили старость, одиночество, неуверенность и страх. Теперь, когда Германия воевала со всей Европой, положение ухудшалось день ото дня. Очень хотелось получить весточку от Алекса: друг всегда сообщал намного больше новостей, чем отец. Пауль, как правило, ограничивался общими рассуждениями и уверял, что как только ситуация нормализуется, сын и внуки смогут вернуться на родину. К сожалению, с каждым днем надежда на скорое окончание войны таяла. Николасу уже стало ясно, что в прежнее русло жизнь вернется не скоро, а если Гитлер останется у власти, то, скорее всего, это не случится никогда. Тревожила и судьба матери: удалось ли ей спастись от жестокой участи, постигшей евреев? Может быть, она тоже смогла эмигрировать? Хотя Николас ее не знал, все равно искренне хотел верить в избавление.

В городке Саванна, штат Джорджия, в очаровательном маленьком отеле Николасу и Кристиане удалось провести еще одну романтическую ночь. Украинские гимнастки снова прикрыли беглянку. Николас рассказал любимой о тревоге за отца, и Кристиана старалась поддержать его сочувствием и заботой. Марковичи тоже беспокоились об оставшихся в Польше родственниках. Хотя большая часть семьи работала в американском цирке, в Варшаве несколько человек подвергались смертельной опасности.

Во время последнего представления в Тампе Кристиана все еще оставалась в плену тайного свидания и снова едва не сорвалась. Когда она оступилась, у Николаса остановилось сердце, он едва не вскрикнул. А вот толпа не сдерживалась, и по залу пролетел испуганный возглас. После выступления в очередной раз произошло бурное объяснение, и снова Николас умолял прекратить неоправданный риск и не пренебрегать страховкой.

– Не проси о том, что невозможно, – с горечью отрезала Кристиана. – У меня попросту нет выбора. Если откажусь от своего номера, всей семье придется бросить цирк. Ни отец, ни братья этого не допустят, они зависят от меня и моей работы так же, как твоя семья зависит от работы с лошадьми. – Она смотрела полными грусти глазами: так не хотелось причинять ему боль, но вариантов не существовало. В их семье никто и никогда не работал с сеткой. Марковичи славились бесстрашием и презрением к опасности.

– Не допустят? – горячо воскликнул Николас. – Им ничего не стоит поставить под удар твое здоровье и даже жизнь! – Во время каждого разговора он начинал сердиться, и Кристиана дала себе слово больше никогда не обсуждать опасную тему. Он не понимал и не мог понять отношения в ее семье, потому что не принадлежал к цирковой династии, да и вообще работал в цирке меньше года.

– Значит, не откажешься от номера? – угрюмо подытожил Николас.

– Не откажусь. Так что лучше прекрати эти бесконечные споры.

– Прекращу только в том случае, если ты проявишь хоть каплю здравого смысла. Судя по всему, твои родственники начисто его лишены. – Он всерьез расстроился; постоянный риск вселял ужас и за Кристиану, и за самого себя. Решение так и не было найдено, и на следующий день, вернувшись в Сарасоту, они простились довольно холодно. Никто не хотел идти на уступки, каждый был уверен в своей абсолютной правоте. Однако напряжение постепенно развеялось, поскольку подошло время зимнего затишья. Переезды и регулярные выступления прекратились, и острота проблемы сгладилась сама собой, на некоторое время утратив актуальность. На первое место вышли военные новости, среди которых не нашлось ни одной хорошей. Николас постоянно слушал радио, боясь пропустить известия о событиях в Европе. Как и все разумные люди, он начал осознавать, что Гитлер стремится к мировому господству и не остановится, пока не достигнет безумной цели.

Во время разговоров он часто замолкал, задумывался о судьбе Пауля и Алекса, пытался представить, как им живется в жестоких условиях войны. Все чаще появлялось чувство вины, ведь он оказался за океаном и не мог поддержать отца и друга в тяжких испытаниях.

– Уверена, что они все понимают, – попыталась успокоить Кристиана, когда Николас поделился своими переживаниями. – Ты же не мог остаться.

– Не знаю, почему они обязаны что-то понимать, – честно признался Николас. – Я и сам до сих пор не вижу логики. Полный абсурд, я должен быть там, вместе с ними. – Но он оказался здесь, в спокойной благополучной Америке, а самые близкие люди остались в горящей Европе, где каждый день приносил новые испытания. Он ничем не мог помочь ни им, ни другим страдальцам. Кристиана видела одиночество, застывшее в глазах любимого, понимала терзавшее его ощущение беспомощности. Хотелось утешить, облегчить боль потери. Сочувствие укрепляло душевную связь, с каждым днем отношения становились искреннее и ближе.

Тобиас и Лукас тоже радовались возвращению в Сарасоту. Урок географии длительностью в семь месяцев успел немного утомить. Лукас продолжал дружить с клоунами. За год он превратился в настоящего циркового ребенка и успел забыть прошлую жизнь. Мальчику исполнилось семь лет, все вокруг – и дети, и взрослые – стали его приятелями. Не существовало человека, которого он не успел полюбить и который не успел полюбить его. Тобиас вел себя куда более сдержанно, тем более что нежное и уважительное чувство к Кате диктовало особые условия. Они проводили вместе почти все время: разговаривали, учили уроки, целовались, когда позволяли обстоятельства. Что ни говори, а обоим было по шестнадцать лет, и они учились в одной школе.

Дождливым ноябрьским днем насквозь промокшая Кристиана появилась в трейлере Бингов и пригласила всех троих на обед к себе домой. От нечего делать братья вот уже неделю подряд ворчали по поводу ее дружбы с Ником, называя его франтом и снобом. Она устала от ехидных замечаний и хотела доказать, что на самом деле он совсем другой: простой, скромный и очень добрый человек. В тот вечер золовки готовили традиционный польский стол: колбаски, клецки, тушеные овощи и прочие любимые блюда. Кристиана надеялась, что все трое не откажутся прийти.

– А я-то как раз собрался пойти с мальчиками в столовую, – с улыбкой признался Николас. Понимая, что сыновья нуждаются в полноценном питании, он старался как можно чаще пользоваться общей кухней, но порою все-таки довольствовался собственной жалкой стряпней. И то и другое быстро надоедало. К счастью, Галина и Сергей часто приглашали к себе и кормили чудесно приготовленными чешскими блюдами. – С радостью придем. – Он от души поблагодарил Кристиану, а она попросила не опаздывать: обед начинался в семь.

В эти дни цирк взволнованно обсуждал захват немцами польской столицы. Варшава пала примерно месяц назад. Николас не сомневался, что семья Кристианы тоже тяжело переживает горе своей родины, и ждал разговора на эту больную тему. В последнее время среди артистов начались враждебные стычки. Чувства затмевали разум, страх за оставшихся в оккупации родственников все чаще перерастал в открытую агрессию. На днях польские гимнасты напали на группу немецких дрессировщиков. В открытый конфликт с немцами вступили также английские наездники. В результате Джон Ринглинг Норт поспешил выпустить воззвание, в котором предупреждал всех сотрудников цирка о необходимости соблюдать сдержанность – независимо от национальных чувств и политических симпатий.

Прошел слух, что Ник Бинг был вынужден покинуть Германию из-за еврейских корней, а потому антинемецкая коалиция оставила его и мальчиков в покое. Если бы не эта сплетня, им бы тоже грозил самосуд, но пока опасность не ощущалась. Николас, со своей стороны, избегал разговоров о политике со всеми, кроме Кристианы, а также Галины и Сергея, которые стали его близкими друзьями. Он имел веские основания ненавидеть Гитлера, однако предпочитал не высказывать своего отношения вслух – так казалось разумнее и спокойнее. Один из аттракционов с хищниками принадлежал двум немцам, не скрывавшим симпатий к фюреру. Николас старался поменьше с ними общаться и не высказываться в их присутствии по поводу происходящих в мире событий. Неприятностей ему хватило дома, так что наживать новые не хотелось. Он до дрожи волновался за отца, Алекса и Марианну. Письма теперь шли долго, так что новости приходилось узнавать главным образом из информационных роликов в кинотеатрах, куда он старался ходить как можно чаще, и из газет. Жаль только, что пресса маленьких городков интересовалась главным образом местными новостями и едва упоминала о войне. Америка не принимала участия в боевых действиях, а потому в сельских штатах проблемы далекой Европы мало кого интересовали.

Семья Маркович занимала четыре трейлера. По указанию Кристианы Николас с мальчиками пришел в трейлер ее отца. Перед этим он предусмотрительно купил несколько букетов цветов – для тетушки, невесток и самой Кристианы – а также бутылку водки для мужчин. Появиться в гостях с пустыми руками он считал неприличным. Первый букет преподнес тетушке, подобно отцу, прикованной к инвалидному креслу. Та расплылась в улыбке.

– Благодарю за приглашение к обеду, мисс Маркович. – Он знал, что сестра отца никогда не была замужем. Совсем юной, в восемнадцать лет, она сорвалась с проволоки и покалечилась, а сейчас ей было уже далеко за пятьдесят. Шандор Маркович всегда заботился о сестре – и тогда, когда был здоров, и сейчас, после того как сам потерял возможность двигаться. Тетушка вела хозяйство большой семьи: шила костюмы, распоряжалась деньгами, присматривала за детьми. Племяннице она заменила мать. Кристиана называла ее сварливой и придирчивой, но в то же время любила куда больше, чем братьев и их жен. Те нередко обращались с девушкой несправедливо, и Николас подозревал, что они попросту завидуют ее таланту и успеху. Невестки в семейном номере не участвовали, но не могли смириться с молодостью Кристианы, ее красотой, грацией и мастерством. А если бы вдруг узнали об отношениях с элегантным наездником, то заклевали бы окончательно. Они считали, что сказочный принц слишком хорош для их Золушки. Особенно раздражал завистниц совместный успех Николаса и Кристианы: бурные овации публики они воспринимали крайне болезненно и пытались найти любой самый пустячный повод, чтобы уязвить золовку.

Запах колбасок и других блюд восточноевропейской кухни сразу напомнил Николасу о домах арендаторов в фамильном поместье. Он любил простую еду и в детстве всегда радовался, когда его приглашали к столу. Изысканные блюда в доме отца – гуси, утки, оленина, фазаны – нравились ему меньше. Пауль был заядлым охотником и часто добывал дичь, но Николас всегда предпочитал колбаски. Вот и у Лукаса при виде накрытого стола сразу загорелись глаза: угощение напоминало немецкую крестьянскую еду и выглядело очень аппетитно. Николас тоже обрадовался простому обеду и возможности ближе познакомиться с родными Кристианы. В цирковом мире эти люди считались аристократами, так что за празднично накрытым столом состоялась знаковая встреча двух благородных семейств.

Братьев порадовала водка: Николас постарался купить лучшую марку из всех, доступных в окрестных магазинах.

Как и следовало ожидать, в мужской компании разговор зашел о войне, и один из братьев прямо спросил, почему Бинг уехал из Германии. Видимо, слухи до него не дошли, а Кристиана не сочла нужным что-то объяснить. Сейчас она вместе с невестками осталась на кухне, чтобы закончить приготовления. Тетушка оживленно обсуждала с Лукасом намерение стать клоуном; она считала, что карьера гимнаста на трапеции более почетна, однако мальчик твердо стоял на своем. Тобиас вежливо слушал разговор и отвечал на вопросы. Он признался, что хочет стать ветеринаром и лечить лошадей, однако тетушке это занятие казалось невероятно скучным.

– Почему вы год назад уехали из Германии и перебрались сюда? – поинтересовался младший из братьев.

– Потому что выяснил, что моя мать, которую я не знаю, наполовину еврейка, – просто ответил Николас, глядя ему в глаза. Он знал, что Марковичи – этнические поляки, и понятия не имел, что они думают по этому поводу, однако скрывать правду не собирался. – Нацисты начали преследовать евреев и понуждать их к эмиграции. Это было незадолго до «хрустальной ночи». Нам пришлось срочно покинуть родину, чтобы не попасть в концентрационный лагерь или в тюрьму.

– Вы не похожи на еврея, – заметил старший брат, разливая водку из принесенной гостем бутылки. Марковичи залпом осушили стаканы, а Николас с трудом проглотил свою порцию и едва удержался, чтобы не поморщиться: пил он редко, и сейчас огненное зелье обожгло горло.

– Во мне лишь четверть еврейской крови, – пояснил он. – Отец – католик, а мать наполовину еврейка.

– К тому же поговаривают, что вы граф, – саркастически продолжил Питер и налил по новой. В комнату вкатился отец, с удовольствием опрокинул стакан и в упор посмотрел на Николаса.

– Должно быть, эта жизнь кажется вам странной, – не без ехидства предположил он.

– Цирк спас жизнь мне и моим сыновьям, за что все мы искренне благодарны. Лошадей, с которыми выступаем, подарил друг. Единственное, что я умел делать на родине, – это ездить верхом и тренировать лошадей. А за последний год многому научился. – Простота и честность ответа обескуражила воинственно настроенных мужчин. Граф не пытался важничать, вел себя скромно и говорил правду.

– Не переживайте, – неожиданно рассмеялся один из братьев, разгоряченный вторым стаканом водки, и взглянул почти с симпатией. – Мы тоже не умеем делать ничего, кроме как кувыркаться на трапеции и наблюдать за выступлениями сестры на проволоке. Этого вполне достаточно для жизни, как и того, чем занимаетесь вы. – Он немного помолчал, а потом великодушно добавил: – Хорошо работаете. Особенно мне нравятся белые. Как вам удалось научить их так стоять?

– У них это в крови. – Николас улыбнулся. – Они родились с удивительными способностями. В Вене существует специальная школа, где лошадей липицианской породы учат всем премудростям. Ну а для меня их подготовил друг. Мечтаю когда-нибудь заняться разведением липицианов.

– Должно быть, эти красавцы стоят кучу денег, – покачал головой Маркович. Николас кивнул. И тут другой брат задал самый важный вопрос – тот самый, о котором все думали и которым все чаще терзали Кристиану. – Планируете здесь остаться?

– Планирую и надеюсь, – ответил Николас. – Чтобы растить детей, необходима работа. А к тому времени, как с Гитлером покончат, Германия окажется разрушенной до основания. Цирк – наша единственная надежда. – Он не принимал в расчет замок и земли на родине, которые мог унаследовать после того, как Гитлер потеряет власть или проиграет войну. Пока Николас не имел доступа к семейному состоянию, жил на зарплату, как все остальные артисты, и знал, что, скорее всего, так будет продолжаться еще очень-очень долго. Поэтому старался экономить деньги и ограничивал себя в расходах. – А как обстоят дела у вас? В Польше остались родственники?

– Только несколько кузенов. Большинство наших давно здесь. К тому же мы не евреи, – сухо ответил Питер. – Но у некоторых из жонглеров в Польше остались члены семьи. Они пытаются перевезти их в Америку, но пока безрезультатно. Вам крупно повезло, что удалось выбраться.

– Знаю, – согласился Николас. В Польше, России и Чехословакии проходили погромы, евреев хватали, бросали в концентрационные лагеря или убивали – во всяком случае, так сообщали по радио. – Там сейчас ужасно. Мы признательны Америке за спасение.

– А мы уже настоящие американцы, – гордо заявил Питер. – И наши жены тоже, и отец, и Кристиана. Живем здесь двадцать лет. Последней отказалась от польского гражданства тетушка. Здесь лучше. Америка к нам очень добра, – благодарно добавил он. Николас должен был согласиться, поскольку новая страна относилась доброжелательно и к нему тоже. Но он все еще чувствовал себя немцем и надеялся рано или поздно вернуться на родину, хотя после всего случившегося рассчитывать на перемены к лучшему вряд ли стоило. Сейчас он не ощущал привязанности ни к прежней стране, ни к нынешней. Америка пока не стала для него настолько близкой, чтобы можно было отказаться от родины, как бы жестоко она с ним ни обошлась. Его предал Гитлер, но не Германия, а американцем он не стал и сомневался, что когда-нибудь станет. И все же искренне восхищался Марковичами за то, что те сумели полюбить страну, в которой прожили уже два десятка лет.

– Почему вы позволяете Кристиане работать без страховки? – негромко спросил Николас, как только закончился разговор о войне. Этот вопрос мучил его с того самого дня, когда он впервые увидел под куполом легкую, хрупкую, беззащитную фигурку. Наступило молчание. Несколько мгновений никто не отвечал, а потом заговорил отец. Он внимательно наблюдал за гостем с той самой минуты, как тот вместе с мальчиками вошел в трейлер, и с удивлением обнаружил, что проникается к нему симпатией. Немецкий граф оказался простым, хорошим человеком, да и детей своих воспитал вежливыми и скромными – что тоже немаловажно.

– Этого хочет публика, и мы не вправе отказать. Зрителям не нужна девочка, семенящая в пяти футах от земли с балансиром в руках и канарейкой на голове. Зрители уважают бесстрашие. Моя дочка – смелая, сильная гимнастка, и такой же была жена. Без риска ничего не добьешься. Люди этого не понимают, но ценят мастерство. Там, наверху, непросто, но у Кристианы особый дар. Она гораздо талантливее всех нас: меня, матери и тетки. О сестре пока говорить рано: когда начнет заниматься всерьез, будет видно. А может быть, так и не сумеет преодолеть страх. Кристиана обладает врожденным чувством равновесия – мало кому оно дается. Работать наверху – особый дар, этому нельзя научиться. Точно так же, как с вашими лошадьми. Вы только что сказали, что они предназначены природой для того, чтобы выполнять свои трюки. Вот и Кристиана должна использовать свой дар.

– А если сорвется? – спросил Николас, пытаясь проникнуть в суть рассуждений, которые только что услышал, и понять, что движет этими людьми. Они напоминали гладиаторов, готовых изо дня в день бросаться в битву и смотреть в лицо смерти. Но ведь в этой семье мужчины не оставались наедине с судьбой, предоставив рисковать беззащитной девушке. Николас больше не мог терпеть несправедливость, он слишком любил Кристиану, чтобы позволить ей и дальше служить жертвенным ягненком.

– Не сорвется, – уверенно возразил отец. – Для этого она слишком талантлива и уверена в себе. Намного сильнее своей матери. Никогда не упадет. Каждое выступление доказывает, что Кристиана способна преодолевать трудности, переступать через страх, она делает это снова и снова и становится еще крепче, смелее, надежнее. – Николас знал, что в один ужасный день преодоление может закончиться трагически, но убедить Марковичей не мог. Перед ним собрались храбрые воины, привыкшие выигрывать свои битвы за счет тоненькой грациозной девочки. Он ненавидел их за это, но отстаивать свою позицию в первую же встречу не считал возможным. – Вы тоже можете упасть с лошади и сломать шею, однако вас это не останавливает. Вы знаете, что делаете, и она тоже знает. – В словах Шандора звучала непоколебимая уверенность, и Николас осознал, что не выиграет спор – во всяком случае, сегодня. – Посторонним трудно это понять.

– Возможно, все мы очень храбры и глупы, – философски заметил Николас, хотя отдавал себе отчет в том, что рискуют только они с Кристианой. С отцом и тетей судьба уже расквиталась, а вот братья оставались сторонними наблюдателями, которые окружали принцессу, когда та спускалась с небес на землю. Изо дня в день принцесса бесстрашно сражалась с драконами лишь потому, что все вокруг от нее этого ждали, а обмануть ожидания она не могла. Кристиана воспринимала свою участь как наследие и долг.

Младший из братьев начал разливать по третьей, на этот раз Николас отказался. Женщины принесли еду, и уже через минуту все расселись вокруг стола перед полными тарелками. Кристиана заняла единственное свободное место рядом с Николасом, даже не заподозрив, что братья предусмотрительно оставили стул для нее. Так они показали, что одобряют ее выбор. Человек, которого сестра привела в дом, не принадлежал к их кругу, однако заслуживал уважения своей честностью и ясным, простым выражением мыслей. Во время обеда отец долго разговаривал с гостем, а когда убрали тарелки, предложил партию в покер. Николас с радостью согласился, поскольку любил эту игру и играл хорошо. В итоге Марковичи его обыграли, но не без труда, а на прощание долго обнимали и хлопали по спине. Братья изрядно опьянели, однако Шандор и Николас оставались трезвыми и напоследок обменялись пристальными, многозначительными взглядами. Женщины давно легли спать, а Кристиана затеяла с мальчиками более простую карточную игру. Лукас победил и чувствовал себя героем.

– Спасибо за то, что согласились с нами пообедать, – дипломатично произнес Шандор, давая понять, что принимает выбор дочери.

– Вам спасибо за приглашение и чудесный вечер. – Николас улыбнулся человеку в инвалидном кресле, который смотрел на него с интересом и уважением.

– Вы честны, и мне это нравится. Не волнуйтесь за Кристиану, она не упадет, – повторил Шандор. Теперь он ясно видел, что немецкий граф неравнодушен к дочери. Вопрос заключался в том, до какой степени и надолго ли. Ему очень не хотелось, чтобы Кристиана осталась с разбитым сердцем, доверившись пришельцу из другого мира. Если граф вдруг решит вернуться в свою Германию, то ни за что не возьмет ее с собой, в свою прежнюю жизнь. Там ее не поймут и не примут.

– Надеюсь, что так, – тихо ответил Николас. Он знал, что, если случится страшное, потери не переживет. Впрочем, говорить об этом вслух было незачем: все сказали глаза. – Хочется верить, что вы правы.

– Смотрите только, чтобы она не упала с вашей лошади, – предупредил отец полушутя-полусерьезно.

– Если такое произойдет, застрелю лошадь собственными руками, – с чувством ответил Николас. Он был готов защищать Кристиану любым способом.

– Приходите к нам еще, – с улыбкой пригласил Шандор и протянул руку. Николас с готовностью пожал сильную ладонь.

– Спасибо, непременно. С удовольствием пригласил бы вас к себе, но, боюсь, угощать придется сосисками с общей кухни. Повар из меня никудышный, – добавил он с сожалением, и Маркович от души рассмеялся.

– Когда-нибудь пригласим вас в польский ресторан. Там отлично готовят – намного лучше, чем мои невестки. Во время зимнего перерыва мы нередко туда наведываемся. – Идея Николасу понравилась. Он окликнул сыновей и напомнил, что пора домой. Мальчики послушно надели куртки, и Кристиана проводила гостей в ночную прохладу. Дождь, который шел почти весь день, только что закончился, воздух еще хранил влажную свежесть, но в небе уже высыпали звезды.

– Ты им понравился, – произнесла Кристиана очень тихо, чтобы никто не услышал. Дети шли впереди, что-то бурно обсуждая, и не обращали внимания на разговоры взрослых.

– Скорее всего, твоим родственникам просто понравилось обыгрывать меня в покер. – Николас потерял десять долларов, что было для него суммой немалой, но в дипломатических целях был готов пожертвовать и большим. Он тоже считал, что вечер прошел удачно. Семья Кристианы ему понравилась, даже несмотря на легкомысленное отношение к опасности. Казалось, Марковичи привыкли надеяться на милость судьбы и не собирались ничего менять.

– Нет, они действительно прониклись к тебе симпатией – и отец, и тетушка, и братья, – возразила Кристиана. – Ты так замечательно держался и был к ним очень добр. – Она взглянула с благодарностью.

– Они тепло меня приняли, – ответил Николас. Гимнасты держались грубовато, но он сумел заметить их неоспоримые достоинства. К тому же они принадлежали иной культуре и жили по правилам и традициям цирка, которые он научился уважать – лишь бы от этих правил не пострадала любимая.

– Спокойной ночи и до завтра, – простился Николас. Очень хотелось ее поцеловать, но он не осмелился: могли увидеть и ее родные, и мальчики. Несмотря на то что отношения их продолжались уже много месяцев, хотелось оградить чувство от посторонних глаз. Знакомство с отцом и братьями стало ценным приобретением, которым следовало дорожить. Кажется, ему удалось доказать, что он честный человек и к жизни относится серьезно; возможно, со временем они научатся уважать их с Кристианой чувство. Ну а пока он сумел заслужить расположение семьи, что было важно и для него самого, и для Кристианы. Убедил, что он вовсе не заносчивый немецкий граф, каким они считали его прежде. Честно рассказал, почему приехал в американский цирк и сколько намерен здесь оставаться. Честно говоря, он и сам не знал своих планов. Во время войны все жили в неопределенном, призрачном мире. Но он дал понять, что смело, с достоинством принимает вызов судьбы и готов стоять до конца. На первое время вполне достаточно и этого.

– Люблю тебя, – прошептала Кристиана едва слышно.

– И я тебя люблю, – ответил он одними губами, догнал сыновей и вместе с ними пошел к своему трейлеру.

– Все Марковичи очень хорошие, – прокомментировал Тобиас, чрезвычайно довольный приятным вечером и вкусной едой.

– А я обыграл Кристиану в карты! – торжествующе провозгласил Лукас, и отец рассмеялся.

– Молодец, – похвалил он. – Надеюсь, выручил хоть немного денег, ведь ее братья едва меня не разорили. Крепкие парни, ничего не скажешь.

– Она мне очень нравится, папа, – признался Лукас и сладко зевнул.

– И мне тоже, – негромко согласился Николас. Тобиас молча улыбнулся: он уже давно разгадал секрет. – Ну а теперь быстрее ложитесь спать, – распорядился отец, не желая продолжать разговор. Пять минут спустя, почистив зубы и надев пижамы, мальчики лежали в кроватях. Николас вошел в спальню, чтобы по обычаю поцеловать сыновей на ночь, и едва смог поместиться в крошечной комнате. Вернулся в гостиную и долго сидел, размышляя о вечере и о семье, в которой Кристиана выросла.

Они действительно были крепкими парнями, но в цирке этим никого не удивишь: слабые здесь не задерживаются. Играли по собственным правилам и уважали установленную в их деле иерархию. В цирковом мире считались аристократией – так же, как и он в своем прежнем мире. Принцесса и граф, подумал Николас. Закрыл глаза и представил Кристиану. Мысленно он всегда видел ее стоящей на спине Афины во время торжественного финального парада. О проволоке под куполом старался не думать, для него любимая превратилась в фею, летящую рядом на белоснежном липициане. В мечтах они бесконечно кружили по манежу на лошадях неземной красоты, крепко держась за руки.

Глава 14

В конце ноября, когда в Америке праздновали День благодарения, в Европе положение осложнялось с каждым днем. В Польше евреев принуждали носить желтую звезду Давида на груди или на рукаве, чтобы ни у кого не возникало сомнения в их происхождении. А спустя пять дней в стране было организовано первое гетто.

В Германии сразу после объявления войны начала действовать карточная система, впрочем, достаточно мягкая. Гитлер опасался, что суровые меры дурно повлияют на дух нации, а потому избегал резких ограничений. Еды и одежды пока было достаточно, а если чего-то заметно не хватало, то это топлива. По распоряжению фюрера евреи получали меньшее количество продуктов, чем граждане арийской расы.

Сразу после начала войны в стране прошла мобилизация, и теперь люди в военной форме появились повсюду, даже в тихой баварской провинции, где жили Алекс с Марианной. Недостатка в еде не ощущалось, а вот обогреть дом полагающимся им количеством топлива никак не удавалось. В каминах постоянно горели заготовленные из собственного леса дрова, однако в огромном замке гуляли сквозняки, и Марианна постоянно мерзла. Ходить в школу она перестала и проводила все время дома, занимаясь хозяйством и скатывая бинты для госпиталей.

Всех конюхов и грумов забрали в армию, так что Алексу с дочерью приходилось самим ухаживать за лошадьми. К счастью, помогали подростки с ферм, еще не достигшие призывного возраста. Тяжелая физическая работа занимала практически весь день, но это не пугало. Тревогу вселяло совсем другое обстоятельство: господина фон Хеммерле предупредили, что лошадей могут конфисковать на нужды вермахта. В поместье приехали два офицера, внимательно осмотрели животных и заявили, что гражданским лицам такие прекрасные лошади не нужны, тем более что страна находится в состоянии войны.

Марта по-прежнему кормила обильно и вкусно. На полагающиеся господам карточки она покупала все необходимые продукты – пусть и не столь отличного качества и не в таком количестве, как прежде, но все же вполне годные к употреблению – и готовила от души. Правда, бесследно исчезли такие важные деликатесы, как кофе, апельсины, бананы и шоколад. Зато мяса, яиц и овощей вполне хватало. Продуктовые карточки действовали даже в ресторанах.

Алекс впервые в жизни обрадовался, что у него нет сыновей и не надо никого отправлять на фронт. Марианну, к счастью, можно было держать при себе. Радовался он и удачному избавлению Николаса и его сыновей. Алекс яростно ненавидел Гитлера вместе с установленной им системой и знал, что Пауль фон Бинген относится к власти точно так же, особенно после вынужденной разлуки с детьми. Внезапно открывшаяся тайна матери Николаса лишила его семьи: теперь он одиноко жил в своем особняке в постоянном ожидании писем из Америки.

Алекс навещал Пауля почти каждый день и не мог не заметить, как тот изменился за год, прошедший после вынужденного бегства сына и внуков. Крепкий, полный сил, жизнерадостный человек превратился в раздражительного, желчного, сварливого старика, порицающего все, что происходит вокруг. Если Алекс почему-то не приходил, он несколько дней подряд ни с кем не разговаривал. Не хотел никуда ходить и ездить, а главное – утратил интерес к хозяйству и управлению поместьем. Помощников у него не было, а если Николас и мальчики не могли унаследовать фамильную собственность, то она полностью теряла для Пауля смысл.

Алекс относился к событиям ничуть не лучше, но был значительно моложе и надеялся увидеть послевоенную жизнь в мире без Гитлера. Пауль, к несчастью, мог представить только полное разрушение родины и окончательно потерял надежду увидеть сына и внуков. Долгие дни и бесконечные ночи превратились для него в череду кошмаров, где Гитлер одну за другой пожирал малые страны Европы, беспомощные против безжалостной военной силы. Перед Рождеством Алекс заметил, что отец Николаса жестоко кашляет. За последний год Пауль несколько раз болел, заметно ослаб и постарел. Алекс пригласил его провести рождественский сочельник в Шлосс-Альтенберг, однако тот почувствовал себя совсем плохо и приехать не смог. Перед праздничным ужином фон Хеммерле сам отправился к соседу и с ужасом обнаружил Пауля в бреду. Попросил экономку срочно вызвать врача, и та заверила, что сделает все необходимое.

– Он очень болен, папа? – взволнованно спросила Марианна, и отец кивнул. На ужин Марта приготовила восхитительное блюдо: курицу с овощами в фирменном соусе. Празднично накрытый стол заставлял забыть об ограничениях, хотя все продукты Марта купила по карточкам.

Из-за своего привилегированного положения Алекс считался в округе неприкосновенным, но, с другой стороны, от него ожидали моральной и материальной поддержки Третьего рейха. Марианна похудела и побледнела: помощь отцу в конюшне ее изнуряла. Днем девочка выполняла тяжелую мужскую работу, а по ночам замерзала в нетопленном доме. Трудности военного времени остро ощущались даже в их тихом краю, Алекс не на шутку беспокоился за дочь и боялся оставлять ее в непредсказуемой стране. Сейчас он почти жалел, что она не уехала в Америку вместе с Николасом и его сыновьями. Там Марианна, по крайней мере, была бы в безопасности, тем более что участвовать в военных действиях Соединенные Штаты не собирались. Франклин Рузвельт открыто об этом заявил, предоставив союзникам защищать Европу без малейшей помощи со стороны могущественной державы. Складывалась пугающая ситуация, всю важность которой Алекс отлично понимал, но обсуждать с Марианной считал неуместным.

По сравнению с реальностью рассказы Тобиаса о жизни цирка выглядели фантастическим сном. Трудно было поверить, что он действительно скачет верхом по манежу вместе с отцом и путешествует по стране, в то время как Лукас дружит с клоунами, а в финале представления выезжает на слоне. Ничто в ее тихом, унылом существовании не напоминало бурную, яркую жизнь друга, особенно сейчас, когда Германия воевала с половиной мира, а каждый день приносил новые горести. Вдобавок зима словно разозлилась на немцев и старалась их заморозить, а Тобиас писал, что во Флориде очень тепло. Цирк вернулся в Сарасоту, где мальчики ходили в школу и прекрасно проводили время. Читая счастливые письма друга, Марианна ощущала себя постаревшей, но в ответ не могла написать ни слова правды о гнетущей обстановке на родине, потому что цензура ни за что не пропустила бы неосторожные откровения.

– Да, по-моему, дело серьезное, – честно ответил Алекс на вопрос о Пауле. Хуже всего было то, что отец Николаса утратил волю к жизни. Он ненавидел все, что происходило в стране, страдал от вынужденной разлуки с семьей и понимал, что война закончится не скоро, а для него, скорее всего, конца кровавому безумию вообще не будет. За последние месяцы Пауль заметно похудел, потому что в одиночестве потерял аппетит и почти ничего не ел. Алекс опасался, что старик слишком слаб телом и духом, чтобы пережить бесконечную мучительную зиму.

– Надеюсь, скоро ему станет лучше, – негромко ответила Марианна, а после ужина, когда отец снова собрался навестить старшего друга, попросила взять ее с собой. Поначалу Алекс заколебался, опасаясь, как бы дочка не простудилась и не заболела сама, но потом все-таки уступил. Отправились они верхом, чтобы не тратить драгоценный бензин.

Проехали мимо темного главного дома, где вот уже год как никто не жил, и привязали лошадей возле садового особняка. Экономка Урсула приходила на работу с одной из ферм, где прожила всю жизнь, а все остальное время Пауль проводил в одиночестве. В тот вечер Урсула задержалась, потому что приезжал доктор. Уехал он совсем недавно и обещал проведать пациента утром. Запас лекарств в его чемоданчике оказался весьма скудным, потому что почти все медикаменты теперь уходили в армию, а мирным гражданам оставались сущие крохи. Впрочем, от лекарств Пауль все равно отказался и заявил, что чувствует себя отлично.

В спальню Алекс вошел один, а дочку оставил на кухне вместе с Урсулой. Чтобы хоть как-то согреться, они пили горячую воду: в особняке было почти так же холодно, как в Шлосс-Альтенберг.

Больной открыл глаза, и состояние его расстроило Алекса: тусклый взгляд, лихорадочно горящие щеки. Пауль выглядел слабым и хотел одного – спать.

– Как вы себя чувствуете? – спросил Алекс. Подвинул к кровати стул, сел и бережно погладил исхудавшую руку. На сухой коже появились темные пятна, которых прежде никогда не было. До отъезда Николаса его отца трудно было назвать стариком, тогда он был молод и полон сил, а вот теперь внезапно сдал.

– Устал, – едва слышно прошептал Пауль и зашелся в изнуряющем кашле. Алекс дождался, пока приступ закончится, дал больному воды и заговорил снова.

– Вы должны поправиться ради сына. Он надеется, что вы сохраните поместье до его возвращения.

– К тому времени меня уже не будет в живых, – просто ответил Пауль, как будто уже смирился с мыслью об уходе.

– Ни в коем случае! – категорично возразил Алекс. – Этого Николас мне не простит. – Он ободряюще улыбнулся человеку, заменившему ему рано умершего отца. Фон Бинген-старший постоянно давал ценные советы по ведению хозяйства, учил всему, что знал сам, хотя собственного сына научить не смог. Алекс унаследовал поместье еще в юности, в то время как Николас всегда полагался на Пауля.

– Война продлится долго, – проговорил старик, справившись с кашлем и восстановив дыхание. – Британцы будут драться отчаянно. Надеюсь, что и французы тоже, да и все остальные. Люди не позволят чудовищу захватить Европу. Как знать? Может быть, и американцы когда-нибудь присоединятся к борьбе. Но скорого конца ждать не приходится. Гитлер не сдастся до тех пор, пока союзники не разобьют его окончательно. Хочется верить, что произойдет это прежде, чем он уничтожит всех нас и всю страну. Увы, я слишком стар, чтобы следить за грандиозной битвой, и очень устал.

Он посмотрел на Алекса с такой глубокой печалью, что у того едва не остановилось сердце. Человек умирал у него на глазах, а помочь он ничем не мог. Отец Николаса больше не хотел жить.

– Скучаю по сыну. Когда умру, расскажи ему, как я его любил. Поместье будет его ждать; хочу, чтобы, когда весь этот ужас закончится, и он, и мальчики обязательно вернулись. Все принадлежит ему. Чудовище рано или поздно сгинет, и тогда он сможет вступить в наследство.

– Останьтесь и сберегите поместье до его возвращения, – настойчиво произнес Алекс, пытаясь пробудить в старике стимул к жизни, но тот лишь слабо покачал головой и отвернулся. Через пару минут Алекс увидел, что больной спит, и тихо вышел из комнаты.

– Как господин себя чувствует? – спросила Урсула, когда он вернулся в кухню. Не оставалось ни малейших сомнений в том, что если бы Николас и мальчики были рядом, Пауль победил бы болезнь, но без них и без надежды на встречу ему не хотелось жить.

– Плохо, – честно ответил Алекс, и на глазах Марианны выступили слезы. Пауль фон Бинген стал для нее дедушкой – единственным, которого она знала. – Когда обещал прийти доктор?

– Сказал, что постарается в восемь.

– Я тоже подъеду, – лаконично заключил Алекс, а экономка заверила, что, несмотря на рождественский сочельник, проведет ночь в особняке. Несколько минут спустя они с Марианной поехали домой; по дороге сделали небольшой крюк и заглянули в сельскую церковь, где как раз началась ночная месса. Отец с дочерью вошли, когда все пели «Тихую ночь». Прихожан собралось немного – женщины, дети и старики. Все молодые мужчины попали под мобилизацию, и Марианна не раз с тревогой спрашивала, не заберут ли Алекса в армию, на что он уверенно отвечал, что сорок восемь лет – возраст не призывной.

После мессы они вернулись домой и по заведенному обычаю устроились в библиотеке, где в камине горел огонь и можно было согреться. Такого печального Рождества еще не бывало: они остались одни на свете.

Утром, после короткой беспокойной ночи, Алекс поспешил проведать Пауля и с горечью заметил, что тому стало хуже. Доктор только что закончил осматривать больного. Он диагностировал пневмонию и честно признался, что слабо верит в выздоровление. За жизнь надо было бороться, а Пауль не проявлял стремления стать на ноги. Почти все время он проводил в дремоте, а на следующий день впал в состояние, близкое к бессознательному. Алекс постоянно сидел рядом с больным, а Марианна каждый день приезжала составить отцу компанию, но через несколько часов возвращалась домой, чтобы ухаживать за лошадьми. Вечером, справившись с работой, появлялась снова, они вместе сидели в гостиной, а потом ужинали в кухне.

В новогоднюю ночь Пауль внезапно открыл глаза и сознательно посмотрел на Алекса, в душе затеплился огонек надежды.

– Ты все еще здесь? – удивленно спросил больной, когда Алекс с улыбкой склонился к нему в полумраке спальни. – Неужели нет более интересных дел?

– Нет и быть не может, – твердо ответил Алекс. – Сейчас главное, чтобы вы поправились. Марианна тоже здесь, в гостиной. Как вы себя чувствуете? – Было заметно, что температура остается высокой, однако сознание прояснилось.

– Гораздо лучше, – ответил Пауль ясным, энергичным голосом. Сел в кровати и даже выпил несколько глотков бульона. – Можно сказать, хорошо. От Николаса что-нибудь слышно? – Это единственное, что интересовало старика на протяжении последнего года. При встрече он всякий раз задавал один и тот же вопрос, хотя сын регулярно ему писал.

– Цирк все еще во Флориде, на зимней стоянке. Дела идут прекрасно. – Николас не счел нужным сообщить о своей любви: понимал, что чувство, которое он переживал, покажется Алексу чуждым и излишним, а потому даже не пытался ничего объяснить. Друг, несомненно, осудит, назовет сумасшедшим. Но ведь сам он не в состоянии понять ни мир цирка, ни людей, которые в нем обитают. – Пишут, что собирались зажечь на елке свечи – так же, как привыкли делать дома. – Николас не уточнил, что елка их не выше двух футов ростом, стоит в трейлере на столе, а свечи можно зажечь только на минуту, чтобы не начался пожар.

– Хорошо, что мальчики не забывают наши традиции, – удовлетворенно заметил Пауль, снова лег и закрыл глаза. Выглядел он усталым, и Алекс решил провести ночь возле постели, хотя больной выглядел крепче, чем прежде. Вскоре после полуночи, в первые минуты нового года, Пауль открыл глаза и улыбнулся. Алекс понял, что он увидел перед собой сына.

– Возвращайся скорее, ты здесь нужен, – прошептал он.

– Обязательно, – ответил Алекс за друга и добавил: – Ты мне тоже очень нужен, папа. – Он не мог смириться с мыслью о потере дорогого человека и знал, что известие разрушительно подействует на Николаса.

Пауль снова улыбнулся, кивнул и погрузился в глубокий сон. Алекс задремал прямо на стуле; проснулся на рассвете, посмотрел на старика и сразу понял, что произошло. Граф Пауль фон Бинген мирно скончался во сне. Отошел в мир иной. Алекс долго сидел неподвижно, смотрел в спокойное лицо и поглаживал холодную руку. По щекам его медленно текли слезы, но он их не замечал, а думал о том, что теперь предстоит самое страшное: сообщить Николасу о смерти отца.

Глава 15

Рождество Николас провел дома вместе с сыновьями. Каждому из них он подарил по купленному в Сарасоте свитеру и коробке шоколада, а Кристиане преподнес крохотный золотой медальон в форме сердца. Она тут же вырезала из цирковой программки маленькую фотографию Николаса, вставила внутрь и с восторгом надела медальон на шею, а в ответ подарила связанный собственными руками мягкий шерстяной шарф. Почти весь праздничный день они провели вместе, а вечером пошли на обед к Галине и Сергею. Несмотря на слухи о соперничестве, гимнастки замечательно ладили между собой, а Николас с детьми уже успели стать в этой семье своими.

– Чудесная девушка, – заметила Галина, когда Кристиана ушла, и посмотрела на Николаса по-матерински, так же, как смотрела на Тобиаса. – Вот только когда же вы наберетесь храбрости и признаете свою любовь? Сколько можно скрывать отношения? Разве вам не дано право на счастье? Хранить секрет вечно все равно не удастся, каждый, кто увидит вас вместе, сразу догадается, в чем дело.

– А когда догадалась ты? – смущенно поинтересовался Николас, спрашивая себя, чем выдал чувство. Галина отличалась острым умом и наблюдательностью, так что скрыть от нее что-нибудь важное было особенно трудно. А любовь к Кристиане сквозила в каждом взгляде, так что даже сыновья сделали правильный вывод и обрадовались. Они успели привязаться к милой, доброй девушке. Лукас прямо заявил, что хочет, чтобы папа женился на мисс Маркович, ведь тогда она сможет навсегда остаться в их доме. Тобиас согласился с братом.

– Несколько месяцев назад, – ответила Галина, и Николас рассмеялся.

– Что ж, значит, конспирации пришел конец. Я просто не знал, как отнесутся к новости родные Кристианы. Не хотелось осложнять ей жизнь: они очень ее оберегают.

– Но только не тогда, когда заставляют работать без сетки, – не скрывая осуждения, возразила Галина. Сама она по настоянию Сергея уже окончательно отказалась от выступлений без страховки, а Кристиана продолжала из вечера в вечер рисковать здоровьем и жизнью на потребу толпе. Николас ненавидел каждую секунду этой жестокой пытки и все же всякий раз стоял внизу и смотрел, не отводя глаз, словно загипнотизированный. Они не упускали ни единой возможности провести вместе ночь, но при этом старались сохранить секретность. Николас относился к любимой с глубоким уважением и тщательно оберегал ее репутацию. К счастью, до сих пор они ни разу не совершили ошибки в интимной жизни и сумели избежать беременности.

Слова Галины не прошли бесследно. Новогоднюю ночь они с Кристианой провели вместе с ней, Сергеем и детьми, а на следующий день, прежде чем отправиться в польский ресторан, куда его и мальчиков пригласил Шандор Маркович, Николас серьезно спросил любимую:

– Почему бы в ближайшее время не объявить твоим родственникам о наших отношениях? – Разговор состоялся в конюшне, когда Николас кормил и поил лошадей, а Кристиана пришла, чтобы составить ему компанию. Она привыкла к Афине и часто сама за ней ухаживала.

– Честно говоря, я тоже об этом подумала, – призналась она.

– Они огорчатся? – с тревогой уточнил Николас. Он сумел бы выдержать нападки рассерженных мужчин, но подвергать унижению Кристиану не хотел и не мог: с четырьмя братьями и отцом, следившим за каждым движением дочери, могли возникнуть серьезные проблемы.

– Ты им нравишься, – со смущенной улыбкой ответила Кристиана и ласково погладила Афину. – В любом случае что-то они уже и так подозревают.

– Им может не понравиться мой возраст.

– Они боятся, что ты уедешь, – просто ответила Кристиана. Об этом Шандор прямо спрашивал и самого Николаса. – Или помешаешь нашей работе. – Судя по всему, комментарии относительно выступлений без страховки даром не прошли; отец и братья уже заявили Кристиане о том, что немецкий граф слишком много на себя берет.

– Пока не собираюсь никуда уезжать, – со спокойной уверенностью ответил Николас. – Европу терзает война. Мне пришлось бежать из Германии, а дальше отступать некуда. Не знаю, удастся ли вообще туда вернуться даже после войны. Если порядки в стране не изменятся, то обратный путь будет закрыт навсегда. Так что вопрос об отъезде отпадает сам собой. А что касается вмешательства в работу, то да, если они в ближайшее время не освободят тебя от жестокого рабства, я снова позволю себе высказать собственное мнение. Не собираюсь успокаиваться и считаю, что поступаю правильно. Единственное, о чем прошу, – это чтобы родные позволили тебе натянуть страховочную сетку, и тогда можешь ходить по проволоке хоть до девяноста лет, мне не жалко. А до тех пор намерен вмешиваться в ваши дела при каждом удобном случае. – Николас всегда честно разговаривал и с самой Кристианой, и с ее родственниками, но в то же время обладал достаточным тактом, чтобы не твердить постоянно одно и то же. Он высказал свое мнение и отошел в сторону, проявив чувство меры и уважение. За это Кристиана испытывала особую благодарность.

– Что именно ты хотела бы им сказать? – с интересом спросил Николас.

– Что мы любим друг друга. Думаю, этого достаточно.

– А что, если они захотят узнать больше? – настаивал Николас.

– Разве бывает больше?

– Ну, например, спросят, намерен ли я на тебе жениться, – пояснил он. Отцы все время задают такие вопросы.

– Об этом ты не обязан им сообщать. – Кристиана покраснела и отвернулась, делая вид, что занимается Афиной. Николас с улыбкой зашел с другой стороны, чтобы заглянуть ей в глаза.

– Не пытайся убежать, – нежно произнес он, взяв ее за плечи и повернув лицом к себе. – И не прячься. Я люблю тебя. Хочу на тебе жениться, но тогда, когда смогу обеспечить хорошую жизнь. – Он впервые заговорил на эту тему, и Кристиана смущенно уткнулась носом ему в грудь. Конечно, мысли о браке приходили в голову и ей тоже, однако спросить прямо она не решалась.

– Жизнь и сейчас хороша, – произнесла она, собравшись с духом и снова подняв голову.

– Не совсем. Хочу дать тебе что-то большее, чем трейлер и сетку под проволокой – и то если удастся уговорить отца. Ты заслуживаешь другого счастья. Мечтаю купить ранчо в долине Санта-Инес. – Стремление зародилось в тот самый день, когда они впервые побывали там вместе. – Или что-нибудь другое в том же духе. Место, где можно разводить липицианов и жить в мире и согласии.

– Вот только что там буду делать я? – с лукавой улыбкой уточнила Кристиана. Они впервые решились на важный разговор о будущем, хотя некоторые мечты были давно известны.

– Заботиться обо мне, – широко улыбнулся Николас. – И воспитывать детей, если захочешь их родить. Решение за тобой. У меня есть мальчики, но я был бы рад нашим с тобой малышам. Ну а если нет, то рядом с тобой всегда буду счастлив. Все остальное решать тебе.

– А как же Германия? – ответ удивил. Подобно отцу и братьям, Кристиана считала, что, несмотря на горечь изгнания, рано или поздно Николас захочет вернуться в свой мир.

– Не знаю. Все зависит от положения, которое сложится там после войны. Трудно сказать, кто и что останется у меня на родине, как я буду себя чувствовать после вынужденного бегства. – Жестокий удар невозможно ни простить, ни забыть. – В Германии у меня отец, и это очень важно. Если он состарится и будет нуждаться в помощи, я обязательно вернусь. Если нет, то не знаю. Может быть, здесь нам будет лучше. После войны многое прояснится. Пока неизвестно, удастся ли предъявить права на собственность. Разве можно предсказать, во что превратится страна? Гитлеру доверять нельзя, а сейчас Германия в его руках. После войны мир может измениться. – Все это было чистой правдой, и Николас старался говорить откровенно. – Пока не могу просить тебя выйти за меня замуж. Мне нечего тебе предложить. Но настанут лучшие времена, и тогда, надеюсь, ты согласишься. – Он приподнял ее лицо ладонями и нежно поцеловал. Теперь Кристиана знала все, что должна была знать, все, о чем мог спросить отец. – Люблю тебя, – произнес он напоследок.

– Я тоже тебя люблю. И обязательно соглашусь выйти замуж. Мне все равно, что у тебя есть. – Николас и сам понимал, что благосостояние мало ее интересует.

– Что ж, будем считать, что все выяснили и обо всем договорились, – заключил он с широкой улыбкой. Счастливые, они зашли за Лукасом и Тобиасом, чтобы всем вместе отправиться в польский ресторан на семейное празднование Нового года. Шандор Маркович сразу заметил приподнятое настроение дочери и ее спутника, а после обеда решил ускорить ход событий.

– Кажется, эти двое хотели нам что-то сказать? – задал он наводящий вопрос. Они с Николасом уже перешли на «ты», что означало полное взаимопонимание.

Николас посмотрел, словно не понимая, к чему тот клонит:

– По какому именно поводу? – поддразнил он, и Кристиана захихикала.

– Мы любим друг друга, папа, – негромко призналась она.

– Об этом я знаю вот уже несколько месяцев. Слава богу, не слепой. Что-нибудь еще? Может быть, есть какие-то планы? – Шандор заметно забеспокоился и перевел взгляд на Николаса.

– Как только пойму, что в состоянии обеспечить твоей дочери хорошую жизнь, сразу явлюсь для серьезного разговора. Обещаю. Даю честное слово.

– И останешься в цирке? – настаивал Шандор. Он твердо удерживал позиции.

– До тех пор пока это будет нужно Кристиане – разумеется, в разумных пределах, – дипломатично ответил Николас. – Ради ее счастья готов на все. – Он уже объяснил ей, о чем мечтает и на что рассчитывает, и надеялся убедить вместе начать новую жизнь в реальном мире. – А в день свадьбы хочу получить от тебя щедрый подарок, – добавил он неожиданно.

– Разумеется. – Шандор величественно взмахнул рукой. – Какой же именно?

– Страховочную сетку для моей жены, – подчеркнуто внятно произнес Николас, глядя прямо в глаза будущему тестю. Маркович долго молчал, а потом медленно кивнул и протянул руку для пожатия.

– Ты ее получишь. Тоже даю честное слово. – Оба остались довольны разговором, заключенной сделкой и взаимными заверениями. Николас к тому же ясно осознал, что должен жениться как можно скорее – для безопасности Кристианы. Получив одобрение и согласие отца, отныне влюбленные могли нарушить долгую конспирацию и открыто появляться вместе. Николас заказал водку, и все, кроме Тобиаса и Лукаса, выпили за счастье влюбленных. За столом царило общее веселье. Ближе к полуночи Николас повел мальчиков домой, и Кристиана ушла с ними. Отец и братья остались в ресторане, а тетушка и золовки тоже отправились спать. Вечер прошел чудесно и освободил возлюбленных от необходимости прятаться и скрывать свои чувства. Николас радовался, что Галина посоветовала отказаться от ненужных хлопот и открыть тайну. Как всегда, она оказалась права. Шандора вполне устроило обещание жениться, когда позволят обстоятельства, и при этом остаться в цирке. Он не мог представить, что Кристиана когда-нибудь захочет покинуть семью и привычный мир, значит, не уедет и Николас. Со временем Ник Бинг станет грандиозным зятем. После нескольких рюмок Маркович начал хвастаться, что скоро его дочь превратится в графиню. Будущая графиня тем временем сидела рядом с графом на крыльце трейлера. Мальчики уже легли спать, а Николас с Кристианой все никак не могли наговориться. Новый год начался великолепно.

Спустя некоторое время возле трейлера появился велосипедист в форме почтальона компании «Вестерн Юнион». Остановился и достал из кожаной сумки конверт.

– Телеграмма Николасу фон Бингену. Это вы? – провозгласил он громким, официальным голосом. Николас испугался. Он уже успел отвыкнуть от своего настоящего имени. В цирке все называли его не иначе как Ник Бинг, а Николас фон Бинген существовал только на адресах, написанных рукой отца и Алекса.

– Да, я. – Николас настороженно принял конверт и аккуратно расписался в длинной ведомости. Почтальон уехал, под внимательным взглядом Кристианы он достал листок бумаги. В темноте трудно было различить строчки, и взгляд скользнул вниз, к подписи. Телеграмма пришла от Алекса.

«С глубоким прискорбием сообщаю, что твой отец умер в первые часы нового года. Во сне, от пневмонии. Спасти не удалось. Прости. С искренним соболезнованием и любовью. Алекс».

Николас прочитал короткий текст, но ничего не понял. Не произнеся ни слова, прочитал еще раз и еще, и только после этого смысл нескольких скупых строчек прояснился. Его словно пронзила молния. Со слезами на глазах он протянул листок Кристиане. Удар оказался слишком жестоким. Представить мир без отца было невозможно. Кроме мальчиков в его жизни существовал только отец… а еще мать, которую он никогда не знал и, скорее всего, по воле Гитлера, уже никогда не узнает.

Кристиана взяла телеграмму, прочитала и в то же мгновение бросилась утешать. Николас беззвучно плакал в ее объятиях. Они долго сидели на крыльце, и постепенно в сознание проникал истинный смысл случившегося: отца больше нет на свете. Кристиана оставалась рядом до рассвета и лишь с первыми лучами солнца, когда Николас уснул на диване в гостиной, тихо вышла, чтобы вернуться в свой трейлер. Никто не слышал, как она на цыпочках прокралась в спальню. Отец и братья изрядно выпили, всем грозило тяжкое похмелье.

Наутро мальчики встали и обнаружили отца в странном месте: прежде он никогда не проводил ночь на диване. Николас открыл глаза и посмотрел с тем же выражением, с каким когда-то объявил, что им придется покинуть Германию. Сразу стало ясно, что случилось что-то ужасное.

– В чем дело? – строго потребовал ответа Тобиас. Что, если им снова предстоит спасаться бегством? Лукас тоже испугался. Телеграмму Николас убрал в карман, чтобы сыновья ее не увидели. Пусть узнают о потере от него.

– Дедушка, – с трудом проговорил он. – Тяжело заболел. Воспаление легких. – Прежде чем произнести самые страшные слова, пришлось глубоко вздохнуть. Дети молча ждали. – Вчера он умер. Поздно вечером, когда вы уже спали, пришла телеграмма от Алекса. – Мальчики заплакали, и Николас обнял сразу обоих. Втроем они прорыдали все утро, потом собрались с силами и вышли на улицу. Долго-долго гуляли, а когда вернулись, возле трейлера их ждал Джо Херлихай с письмом соболезнования от Джона Ринглинга Норта и с собственными словами сочувствия. Николас был глубоко тронут. Джо постоял несколько минут и ушел, чтобы не мешать.

Все разговоры в этот день сосредоточились на дедушке. Кристиана рассказала о случившемся горе своим родным, но тревожить Николаса не захотела, а потому не пришла. Новость уже облетела цирк, во второй половине дня Галина и Сергей зашли, чтобы выразить соболезнование.

Невестки Шандора Марковича приготовили большую кастрюлю супа. Вечером Кристиана принесла ее, поставила в кухне на плиту и собралась уходить, но Николас попросил остаться, чтобы вместе пообедать. Его жестоко угнетала невозможность попасть на похороны, но в то же время не оставалось сомнений, что Алекс все сделает достойно: выберет лучшее место на семейном кладбище и закажет заупокойную мессу. Мучительно было сознавать свою полную беспомощность, невозможность оказаться там, куда влекло сердце. Николас точно знал, почему так внезапно умер отец: его убило их изгнание. Понимал он и то, что теперь уже никогда не вернется на родину. Не сказав никому ни слова, мысленно простился с Германией и поклялся остаться в Америке навсегда. Дверь в прошлое захлопнулась.

Глава 16

Как и надеялся Николас, Алекс организовал похороны Пауля фон Бингена на семейном кладбище, отстоял поминальную мессу в часовне поместья и заказал надгробный памятник. Они с Марианной тяжело переживали потерю.

Две недели спустя, когда Алекс чистил стойла, прибежал взволнованный запыхавшийся мальчик – один из тех, кто помогал ему в конюшне. Алекс повернулся, чтобы узнать, что произошло. После смерти Пауля он погрузился в мрачное состояние и с горечью догадывался, как чувствовал себя Николас, получив телеграмму. Уже на следующий день Алекс написал другу письмо с подробным рассказом о последних днях отца и выражением глубокого сочувствия. Он заверял, что потеря невосполнима для всех, что они с Марианной остро чувствуют отсутствие дорогого человека и скорбят.

– Они занимают замок фон Бингена! – закричал мальчик с порога. Алекс взглянул в полном недоумении.

– Кто? Каким образом? – Он ничего не понял.

– Военные. По-моему, руководит ими полковник, а может быть, даже генерал. Приехали на большой машине и устраиваются. – Алекс на миг похолодел от неожиданности и подступающего гнева.

– Говори точнее! – приказал он.

– Там много солдат с ящиками, большие машины и офицеры. Замок открыт, и кто-то мне сказал, что они его занимают. Теперь там устроят местный штаб и будут жить военные.

Без единого слова Алекс вышел из конюшни и через двор зашагал к дому. Марианна уехала на одну из ферм, чтобы навестить недавно родившую женщину и передать кое-какие продукты. Мысль о том, что нацисты захватили особняк Пауля, да еще сразу после смерти хозяина, казалась невыносимой. Алекс надел лучший костюм, старательно причесался, сел в мерседес и поехал в поместье фон Бингенов. Мальчик точно описал картину: легковые машины и грузовики во дворе, повсюду ящики, два десятка солдат и полковник, громко отдающий распоряжения. Алекс глубоко вздохнул, чтобы выглядеть спокойным, и направился прямиком к полковнику. Подошел и любезно улыбнулся.

– Добро пожаловать в наши края, – произнес он, протянув руку, и с болью заметил на машине два флага со свастикой.

– С кем имею честь? – ледяным тоном осведомился полковник.

– Граф Алекс фон Хеммерле. Поместье Шлосс-Альтенберг, в пяти километрах отсюда. – Он примерно указал направление. – Вижу, вы решили навестить графа фон Бингена. – Он постарался говорить нейтральным тоном, однако не смог скрыть сарказма.

– Граф фон Бинген мертв, – бесстрастно произнес полковник. – Скончался две недели назад. Замок реквизируется на нужды армии.

– Я имел в виду его сына, графа Николаса фон Бингена, – уточнил Алекс невинным тоном. – Полагаю, он унаследует и титул, и имущество отца.

– Должен с сожалением сообщить, – ровным голосом продолжил полковник, – что покойный граф был женат на еврейской женщине, а «граф Николас», как вам, несомненно, известно, бежал из Германии еще год назад как еврей. Евреи не имеют права на владение землей и вступление в наследство. Отныне замок принадлежит Третьему рейху. Я занимаю территорию от имени нашего фюрера, Адольфа Гитлера. Рука взметнулась в салюте, который мог бы без труда разрубить айсберг. Алекс не счел нужным салютовать в ответ: гражданским лицам не было предписано делать это в обязательном порядке, хотя некоторые, особенно рьяные патриоты считали за благо перестраховаться.

– Понятно, – с удивлением произнес он. – Простите, не знал. Этот пункт устава не разглашался. – Он успешно изобразил неведение, и полковник снисходительно кивнул.

– Возможно. Говорят, вы владеете прекрасной конюшней, – заметил он, глядя ему в глаза. – И замечательными лошадьми. – Итак, новый сосед отлично знал, с кем имеет дело. Следовало ждать скорого визита со всеми вытекающими последствиями. Забрать он мог все, что угодно, вплоть до самого замка. Армия обладала полной свободой действий.

– Благодарю за комплимент. Надеюсь, теперь, когда вы расположились так близко, нанесете мне визит. – Алекс церемонно поклонился и сдвинул каблуки так, как это делали немецкие аристократы, а не военные. Приветствие выглядело не менее уважительным, чем салют полковника, но значительно более элегантным. К тому же оно напоминало о благородстве господина фон Хеммерле, в чем и состояло его намерение.

– Спасибо, граф. Заеду в ближайшее время, – пообещал полковник и скрылся в дверях дома. За ним потянулась вереница офицеров и солдат. Алекс посмотрел вслед и едва не закричал от отчаяния. Ничего ужаснее видеть не приходилось. Но, что еще страшнее, теперь предстояло сообщить Николасу очередную кошмарную новость: рассказать, что его элегантный замок, где на протяжении шести веков жили благородные предки, захвачен Третьим рейхом и теперь там будут обитать офицеры и солдаты. Если Третий рейх когда-нибудь падет, собственность могут вернуть. Но одному Богу известно, когда это произойдет и что квартиранты сделают с домом. Дрожа, как осиновый лист на ветру, Алекс приехал к себе, поставил машину в гараж, вошел в дом и резко захлопнул дверь.

Из библиотеки, где грелась возле камина, Марианна услышала шум, затем шаги и по звуку поняла, что произошло что-то плохое. Вышла и едва не столкнулась с отцом. В глазах его застыла ярость.

– Что случилось, папа? – спросила она дрогнувшим голосом. Алекс заговорил очень тихо, теперь он никому не доверял. Повсюду появились люди, стремившиеся услужить рейху и готовые шпионить даже за теми, на кого работали всю жизнь.

– Военные только что заняли дом Николаса. Въезжают и располагаются. Больше без меня никуда не выходи. Слышишь? Повсюду солдаты, скоро станет еще хуже. Могут прийти сюда и даже поселиться у нас. Чтобы ноги их не было рядом с тобой! Не смей выходить из дома! – повторил он, дрожа от гнева и страха. Гнев относился к правительству, осквернившему все, что было дорого сердцу, включая лучшего друга и его дом.

– Разве они могут вот так просто прийти и поселиться у нас? – с изумлением спросила Марианна, когда они вернулись в библиотеку и Алекс плотно закрыл дверь.

– Ни с кем не разговаривай. Не высказывай свое мнение. Ничего не говори. Неизвестно, кому можно доверять, а кто предаст нас в собственном доме. – Наступило царство лжи, лицемерия и воровства. Страну поработили бандиты, готовые хватать все, что понравится. – По-моему, полковник нацелился на наших лошадей. – Но больше всего на свете Алекс боялся, что кто-то из этих мерзких людей нацелится на его дочь. Красавице Марианне исполнилось восемнадцать, и он подозревал, что варваров ничто не остановит.

Теперь уже Алекс ясно понимал, что необходимо сделать. Во-первых, написать Николасу и честно рассказать обо всем, что произошло. Во-вторых, написать в Англию, давнему другу лорду Бейли. Тридцать лет назад они вместе учились в закрытой школе и с тех пор сохранили самые добрые отношения. Николас тоже хорошо знал Чарльза. А сейчас Алекс не сомневался, что остро нуждается в его помощи. Марианне в Германии делать нечего.

Письмо к Николасу, вышедшее из-под его пера в тот вечер, далось таким же тяжким и горьким трудом, как телеграмма о смерти Пауля. В то же время Алекс понимал, что должен писать осторожно, чтобы не вызвать подозрения цензоров. Впрочем, оставалась надежда, что письмо в Америку особого интереса не вызовет. На всякий случай Алекс адресовал его не Николасу фон Бингену, как обычно, а Нику Бингу. Возможно, малообразованный цензор не заметит ничего подозрительного. Да и само событие он постарался описать в радостных тонах – иначе письмо вообще не выпустили бы из страны.

Сложная работа потребовала массу времени и сил. Алекс объяснял другу, что в их округе произошло замечательное событие: старый замок по соседству с его собственным обрел новых достойных хозяев. После отъезда одного из владельцев и смерти второго дом и поместье поступили во владение Третьего рейха и доблестной германской армии. Отныне там будут жить солдаты и офицеры; они не тратили время понапрасну, а уже успели въехать и расположиться в комнатах. Алекс представлял ужас, с которым Николас прочтет письмо, однако изменить ничего не мог. Все равно надо было говорить правду. И все-таки одну зашифрованную фразу он вставил: «Все это когда-нибудь может измениться и определенно изменится, если семья вернется, но пока вот такие радостные новости». На самом же деле ничего радостного не было и в помине.

Изложив еще кое-какие мелкие события, Алекс простился с другом и взялся за второе письмо – Чарльзу Бейли. Здесь следовало соблюдать не меньшую осторожность, к тому же сложность представляла пересылка. Конверт пришлось вложить в послание общему приятелю из Нью-Йорка и попросить того переслать его Чарльзу. Отправлять письма из Германии в Англию, когда страны находились в состоянии войны, было абсолютно бессмысленно – в этом Алекс не сомневался. Окружной путь через Соединенные Штаты казался значительно надежнее, и все-таки оставалось лишь молиться о том, чтобы в конце концов письмо попало в руки адресата. Алекс извинился перед старым приятелем за то, что просит о столь серьезном одолжении, и попросил помощи. Больше ему не к кому было обратиться. В тот же день он отвез оба письма на почту. Вернулся домой, сел у камина рядом с Марианной и постарался ее успокоить. Для обоих день выдался невероятно тяжелым и нервным, но легкой жизни ждать уже не приходилось. Алекс понимал, что дальше будет только хуже. Дочери он об этом не сказал, но мысленно пожелал, чтобы она как можно скорее покинула Германию. Теперь ее судьба полностью зависела от настроения Чарльза Бейли.

Глава 17

Николас получил письмо друга и без труда разгадал его истинный смысл, хотя Алекс и постарался замаскировать дурную новость под хорошую. Он ясно понял, что практически сразу после смерти отца Третий рейх захватил фамильное поместье. Поскольку сам Николас более не существовал как гражданин, а евреи в Германии потеряли право на собственность, то и замок, и земельные угодья отныне принадлежали нацистам. Никакого имущества в его распоряжении больше не было, равно как и денег, и наследства. Остались только имя и титул – больше ничего. Конечно, эта потеря не шла ни в какое сравнение со смертью отца, и все же первой реакцией стал шок. Понял он и зашифрованное послание Алекса о том, что, если Третий рейх проиграет войну и падет, поместье вернется к законному хозяину. Знать бы только, случится ли это, а если случится, то когда. Рассчитывать приходилось только на собственные силы и на цирк, который стал его жизнью – настоящей и будущей. Гитлер лишил его наследства и превратил в изгоя. На протяжении шести веков многие поколения предков возделывали землю, ухаживали за садом, отстраивали и украшали дом. И вот по приказу зарвавшегося безумца цепочка разорвалась: Николас не имел ни родины, ни собственного места на земле, за год с небольшим потерял все, а главное, отца. Трудно было поверить, но с прошлым его связывали только сыновья.

Вечером Николас рассказал о письме Кристиане, и она пришла в ужас.

– Неужели они способны на такое варварство? Захватить чужой дом! Но это же невозможно!

– Как видишь, возможно, – с горечью возразил Николас. – Теперь у меня совсем ничего нет, даже в Германии. Возвращаться незачем, и я не вернусь. Никогда. – Он произнес это с печальной уверенностью, и Кристиана окончательно расстроилась.

– Может быть, нацисты все-таки потерпят поражение, – попыталась утешить она, сама не веря в то, что говорит. Агрессия Гитлера распространилась на всю Европу и достойного отпора пока не встретила.

На следующий день Кристиана рассказала отцу и братьям о захвате нацистами фамильного поместья, и те искренне пожалели Николаса. Новость быстро облетела цирк, и многие артисты не находили себе места от тревоги, особенно те, кто имел еврейские корни и чьи родственники оставались в захваченных странах. Теперь уже никто не мог вернуться на родину, и от этого страх за близких терзал еще более жестоко.

В начале февраля Англия блокировала Германию, и Гитлер отдал приказ о начале подводной войны. Немецкие подлодки то и дело топили британские корабли. Письма от Алекса не приходили.

Письмо Алекса попало к Чарльзу Бейли спустя три недели, в первой половине февраля, и еще месяц потребовался, чтобы немедленный и искренний ответ тем же долгим путем – через Нью-Йорк – пришел в Шлосс-Альтенберг. Чарльз писал, что опечален смертью отца Николаса и в полной мере разделяет беспокойство по поводу происходящих в Германии событий. Он считал, что Марианну следует немедленно отправить в Англию, если подобный переезд еще вообще возможен. Накануне войны многих немецких детей, а также детей из Венгрии и Польши вывезли в Англию на специально организованных поездах. Как правило, эвакуировали выходцев из еврейских семей. Однако с началом войны найти убежище во вражеской стране и даже добраться туда стало очень трудно. К тому же Марианна уже вышла из детского возраста. В восемнадцать лет она уже считалась взрослой и могла покинуть Германию только по общим правилам.

И британская блокада, и атаки немецких подводных лодок превращали переправу через Ла-Манш в рискованное морское путешествие. И все же Алекс считал, что жить дома в окружении разнузданных солдат еще страшнее, и решил попытать счастья, хотя сердце ныло от одной лишь мысли о предстоящей разлуке с дочерью. Он надеялся отвезти Марианну во Францию и уже оттуда переправить в Англию или же, если получится, найти еще более надежный путь.

Чарльз и его жена Изабелла были счастливы принять девочку и приютить вплоть до окончания войны. У них было два сына, причем оба служили в Королевских военно-воздушных силах, и в своем удивительно добром письме Чарльз уверял, что супруга будет чрезвычайно рада компании, потому что жизнь в Хартфортшире стала невыносимо скучной, а своих мальчиков они видят очень редко. Приятель обещал, что в их доме Марианна будет в безопасности – настолько, насколько можно говорить о безопасности в Англии во время войны. Но в любом случае здесь ей будет значительно спокойнее, чем в Германии. В эти тревожные дни многие жители больших городов отправляли детей в деревню, порою даже к незнакомым людям, согласившимся их приютить. Они с Изабеллой тоже подумывают, не взять ли в свое обширное поместье нескольких беженцев. Чарльз был седьмым маркизом Хавершемом и членом палаты лордов, а с графом Алексом фон Хеммерле они когда-то учились в одном классе частной школы.

Письмо чрезвычайно обрадовало Алекса. Теперь оставалось лишь благополучно переправить Марианну в Англию, не вызвав при этом подозрений Третьего рейха. Поскольку страны находились в состоянии войны, просто купить билет и посадить дочку на поезд было невозможно, приходилось искать какой-то обходной маршрут. После долгих размышлений самым разумным вариантом был признан путь через нейтральную Бельгию, однако как именно организовать переезд, Алекс не представлял. Связей в правительстве и в армии у него не было. В вермахте и СС служили несколько аристократов, однако этих людей он считал кучкой дурно воспитанных хулиганов и доверить им судьбу дочери не мог. Никаких подпольных знакомств тоже не существовало, да он и не стал бы ими пользоваться. Марианне следовало покинуть Германию вполне легально, со всеми необходимыми документами. Об этом Алекс размышлял в тот самый момент, когда полковник приехал, чтобы посмотреть лошадей.

Он прошел по конюшне и в изумлении замер перед оставшимися у Алекса четырьмя липицианами – двумя жеребцами и двумя кобылами. Все они были так же прекрасны, как Плуто и Нина, но немного старше.

– Они обучены? – спросил полковник, благоговейно глядя на великолепных животных.

– Абсолютно, – ответил Алекс. – Выполняют голосовые команды. – Ему очень не хотелось показывать самое ценное, что у него было, но отказать всемогущему полковнику вермахта он не мог.

– А можно посмотреть? – скептически осведомился незваный гость, и один из мальчиков помог вывести всех четырех на открытый манеж, где Алекс тренировал своих питомцев. Чтобы произвести впечатление, а заодно дать понять полковнику, кто здесь главный, он дал лошадям полную свободу, а затем методично провел их через все упражнения Испанской школы верховой езды. Безупречное выступление закончилось левадой, за которой последовала строго симметричная крупада. Полковник застыл в немом восторге.

– Вы сами их тренировали? – спросил он, придя в себя, и Алекс скромно кивнул. Хотелось объяснить, что аристократы умеют воспитывать лошадей значительно лучше, чем военные, но он сдержался.

– Обычно отправляю их в Вену, в Испанскую школу верховой езды, а этих оставил для продолжения породы. – Он не счел нужным упомянуть о тех двух, которые год назад отплыли в Америку.

– И никогда не продаете? – уточнил полковник с горящими глазами. Он уже представил себя на одном из этих красавцев. Однако Алекс не собирался отдавать липицианов по доброй воле, хотя и понимал, что новому хозяину жизни ничего не стоит взять все, что захочется.

– Никогда. Значительную часть передаю в школу, а некоторых оставляю себе для разведения. Двух не так давно подарил по особому случаю. Эти животные не предназначены для коммерческих сделок.

Полковник смерил упрямого помещика злым, пронзительным взглядом.

– Вы, конечно, понимаете, что мне ничего не стоит забрать лошадей именем Третьего рейха, не так ли? – Алекс выдержал взгляд и не спешил с ответом. Он не боялся полковника, ничего, кроме презрения, тот не вызывал.

– Возможно, – наконец, медленно ответил он. – Не верю, однако, что офицер германской армии способен проявить столь отталкивающие манеры. Разумеется, если в числе подчиненных фюрера есть истинные джентльмены. – Говоря это, он смотрел противнику прямо в глаза, и тот не выдержал поединка: отвел взгляд и даже на шаг отступил. Ему отчаянно хотелось получить хотя бы одного липициана, однако благовидного предлога для конфискации не существовало. Армия в таких лошадях не нуждалась, а в почетной конной гвардии он не числился. Полковник служил в обычных войсках, даже не в отряде СС, считавшемся элитным корпусом. И все же жеребец липицианской породы придал бы ему величия и повысил статус. Алекс понял, какая мучительная борьба происходит в душе полковника, и внезапно его осенило. Идея, конечно, была дерзкой и опасной, но стоила риска.

– Я дарю своих лошадей тем людям, которые особенно для меня важны – в знак уважения и восхищения. Таким, например, как фюрер, – с серьезным видом пояснил он, и полковник кивнул. – Кстати, не хотите ли проехать верхом на одном из жеребцов? Они очень послушные, особенно тот, что покрупнее. – На самом деле меньший из двух отличался более покладистым нравом, однако большой выглядел более импозантно. К тому же полковнику он определенно понравился – очевидно, соответствовал его мании величия. Военный с готовностью согласился. Алекс помог подняться в седло, едва не лопаясь от восторга, тот поехал по манежу. Остальным лошадям Алекс приказал стоять смирно.

– Хорошо идет, правда? – словно между прочим спросил он, когда полковник несколько раз обогнул манеж по периметру, остановился и посмотрел на хозяина сверху вниз.

– Вы готовы подарить этого жеребца фюреру? – Предложение звучало впечатляюще, однако не сулило выгоды лично ему, а украсть драгоценный подарок у самого Гитлера не хватило бы духу. Оставалась возможность конфисковать животное на нужды армии, однако выглядеть в глазах аристократа конокрадом не хотелось. Чувство неловкости не ускользнуло от внимательного взгляда Алекса.

– Готов, – подтвердил он. – Фюреру или тому человеку, который заслуживает не меньшего уважения. – Взгляды снова встретились, и полковник понял, что от него чего-то ждут. Оставалось выяснить, чего именно и сможет ли он без особого труда оправдать ожидания. Почему бы не заключить взаимовыгодную сделку? Полковник не отличался образованием, но от природы был неглуп, так что многое понимал без слов.

– Разрешение на выезд и безопасный путь в Бельгию, в город Остенде, – лаконично произнес Алекс, и военный посмотрел с особым вниманием. Остенде служил морским портом, так что не составляло особого труда догадаться, что в действительности маршрут пролегает дальше.

– Для еврея? – Этого полковник сделать не мог, даже ради липициана. Предателем он не был и имел на этот счет строгое предписание от высшего начальства.

– Вовсе нет. Для дамы из высшего общества. Документы в полном порядке.

Полковник мгновенно понял, о ком речь.

– Для вашей дочери? – тихо уточнил он. Алекс похолодел от ужаса, но осознал, что выхода нет. Иного шанса вывезти Марианну из Германии больше не представится. Он коротко кивнул. Полковник молча сидел на коне, которого отчаянно хотел заполучить и даже мог бы конфисковать, если бы не боялся предстать перед спокойным, уверенным в себе аристократом вором и мошенником. Не составляло труда догадаться, как дорога этому человеку дочь, если в обмен на дорожные документы тот готов отдать бесценного жеребца. В Бельгии она, скорее всего, сядет на паром, чтобы пересечь канал и попасть в Англию.

– Это можно устроить, – наконец произнес полковник обыденным тоном. – Когда?

– Когда вам угодно, чем скорее, тем лучше. – Алекс раскрыл все карты, теперь на кону оказались их с Марианной судьбы. Он рискованно поднял ставку и надеялся, что не ошибся.

– Обдумаю ваше предложение, – заключил полковник и легко спешился. – Через день-другой вернусь. – Он быстро зашагал прочь, а Алекс стоял, напрасно пытаясь унять тревогу. Он понимал, что минуту назад сделал Марианну пешкой в опасной игре, исход которой предугадать невозможно. Полковник сел в машину и уехал, а он все не мог сдвинуться с места. Отныне вариантов не существовало, предстояло идти до самого конца. Жребий брошен.

Он взнуздал одного из гунтеров, укрепил седло на большом липициане и приказал мальчику отвести трех остальных в конюшню. Сел верхом на липициана и выехал с манежа, ведя гунтера в поводе.

– Куда вы? – недоуменно спросил помощник.

– Надо доставить подарок адресату, – ответил Алекс, направляясь по знакомой дороге. Гунтер без труда следовал за белым жеребцом. Подъехав к замку фон Бингенов, он привязал верховую лошадь к столбу, которым они с Николасом пользовались с детства, и спешился. Во дворе собрались солдаты. Алекс увидел машину полковника с флагами и, держа под уздцы липициана, подошел к молодому сержанту. Коротко поклонился и передал тому поводья.

– Полковнику с наилучшими пожеланиями, – церемонно произнес он. – Прошу напомнить, что он забыл у меня в конюшне своего жеребца. Считаю необходимым вернуть. – Сержант улыбнулся. Он знал, что такой лошади у полковника никогда не было и быть не могло. Да и сам он впервые видел подобное чудо. Великолепный конь держался спокойно и совсем не боялся множества незнакомых людей. – Его зовут Фаворит. Липициан чистейших кровей. Всего доброго, сержант. – Алекс снова поклонился, вышел со двора, отвязал гунтера, сел верхом и ускакал. Он понятия не имел, сработает ли план, но игра стоила свеч.

Ни вечером, ни утром известий от полковника не поступило. Марианне Алекс не сказал ни слова. Ради будущей безопасности дочери он рискнул и ее жизнью, и своей собственной. А во время ланча на джипе приехал капрал. Заявил, что привез графу фон Хеммерле срочное письмо, и одна из горничных проводила его наверх. Как только капрал ушел, Алекс дрожащими руками вскрыл конверт. Никакой записки не оказалось, только проездные документы на имя Марианны в бельгийский порт Остенде, подписанные лично полковником. Отправиться предстояло на следующий день. Рискованная ставка не подвела. Великолепный Фаворит купил Марианне свободу. Со слезами на глазах Алекс читал спасительные бумаги.

– В чем дело, папа? – заволновалась Марианна. – Что-то случилось?

– Нет, – спокойно ответил отец. Аккуратно сложил документы в конверт, убрал в карман и невозмутимо закончил ланч. И только встав из-за стола, пригласил дочь в библиотеку, плотно закрыл дверь и все подробно объяснил.

– Возможно, ты будешь недовольна, дорогая, но придется подчиниться моему решению. Оставаться здесь тебе очень опасно. Эти люди не имеют совести и способны на все. Необходимо немедленно уехать из Германии. Повсюду от нас солдаты, слишком близко. Они действуют по собственным правилам, а ты – молодая красивая девушка. Я договорился со своими давними английскими друзьями по фамилии Бейли. Они готовы приютить тебя в своем поместье. Полковник выдал все необходимые документы; они у меня в кармане. Выехать надо завтра. – Он сказал все и сразу. Марианна расплакалась, попыталась спорить, но он отказался слушать, так как хотел одного: как можно скорее отослать дочь подальше от своры распоясавшихся безумцев.

– О Господи! – вдруг воскликнула Марианна. – Ты отдал ему Фаворита, да? Утром мне сказали, что его нет на месте. Но ведь теперь у тебя остался только один племенной жеребец!

– Ничего. Главное, что уже завтра ты отправишься в Англию. Утром посажу на поезд. Доедешь до Остенде, там пересядешь на паром до Рамсгита, а оттуда поездом доберешься до графства Хартфортшир. Уже в Бельгии можно ничего не опасаться. Отдам тебе все наличные деньги. Чарльз позаботится об остальном, а потом я с ним сочтусь. Тебе необходимо уехать, дорогая. Выбора нет. Подумай о Николасе, Тобиасе и Лукасе, об их смелости. А ведь им пришлось бежать за океан, к совершенно незнакомым людям. В семье Бейли тебе будет хорошо и безопасно.

– Но я не могу оставить тебя здесь одного! – Марианна не представляла, как бросит отца.

– Ничего не поделаешь, придется. К тому же со мной ничего не случится. Я не еврей и не сделал ничего опасного, а значит, не нужен нацистам. Дождусь окончания этой ужасной войны, а потом ты вернешься домой, и заживем, как раньше. Но тебе необходимо уехать, прежде чем обстановка станет совсем невыносимой. Невозможно представить, что еще устроит Гитлер.

– А что, если кошмар продлится много лет? – спросила Марианна, вытирая слезы и стараясь казаться храброй.

– Надеюсь, этого не произойдет, скоро все закончится. Но осторожность еще никому и никогда не мешала.

– Кто же позаботится о тебе? – слезы потекли снова, и Алекс улыбнулся.

– Я сам о себе позабочусь. Не беспокойся. Я не пожилой человек, как Пауль, и вполне здоров. Просто буду жить и ждать твоего возвращения. – Марианне только что исполнилось девятнадцать, и отец не знал, когда увидит ее снова, однако ради благополучия дочери с готовностью лишал себя радости общения. – Собраться надо сегодня, сейчас. Много вещей не бери, потому что нести чемодан придется самой. Положи только самое необходимое. А если кто-то из слуг начнет задавать вопросы, ответь, что собираешься навестить друзей в Берлине и провести у них пару дней. – В столице царило оживление: офицеры и молодые женщины прекрасно проводили время на бесконечных вечеринках. Отец и дочь поговорили еще несколько минут. Потом Марианна поднялась к себе, чтобы сложить вещи, а Алекс сел в кресло и неподвижным взглядом уставился в камин. Он затеял смертельно опасную игру, но, кажется, победил и ни на миг не сомневался, что поступил правильно.

Глава 18

К семи утра Алекс привез дочь на станцию. В поезд садились преимущественно военные и несколько пожилых фермеров. Марианна оказалась единственной женщиной и на миг испугалась, но потом все-таки собралась с духом и в сопровождении отца, который нес в каждой руке по чемодану, прошла в купе. Алекс купил билет первого класса, и выглядела она взрослой, независимой и необыкновенно элегантной: темно-синее пальто, черная шляпка с небольшой вуалью, стильные черные туфли на высоких каблуках. Алекс посоветовал спрятать деньги под одеждой, а в сумочке оставить лишь небольшую сумму.

– Не волнуйся, все будет хорошо, – успокоил он, отдавая дочери паспорт и остальные документы. Марианна смотрела полными слез глазами. Она не представляла, когда снова увидит отца, и старалась запечатлеть в памяти дорогой образ.

– Буду очень скучать, – призналась она, прижимаясь к широкой теплой груди.

– И я тоже, – ответил Алекс, стараясь говорить бодро и выглядеть спокойнее, чем был на самом деле. – О твоем приезде Чарльз сообщит мне через нью-йоркского приятеля. Будь осторожна, ни с кем не разговаривай. – На границе Марианне предстояло пересесть в бельгийский поезд и на нем доехать до Остенде, откуда регулярно ходил паром в английский порт Рамсгит. Из Рамсгита в Хартфортшир можно было добраться на поезде. На станции следовало взять такси, потому что супруги Бейли не знали, когда именно приедет гостья, а сообщить было невозможно. Но Алекс не сомневался, что дочка достаточно самостоятельна и разумна, чтобы справиться с путешествием. Хотелось верить, что никто из военных девушку не побеспокоит. Все бумаги находились в порядке, Алекс сам внимательно проверил. А подпись высокопоставленного офицера гарантировала неприкосновенность.

– Будь умницей, – напутствовал Алекс, услышав паровозный гудок. Крепко обнял дочку на прощание, торопливо вышел из купе и спрыгнул на перрон. Марианна приоткрыла окно и помахала. Шляпка слегка сбилась набок, и выглядела она обворожительно. Алекс знал, что сохранит в памяти восхитительный образ дочери и донесет его до лучших времен, до того счастливого дня, когда сможет встретить ее и отвезти домой.

– Люблю тебя, папа! – прокричала Марианна, когда поезд тронулся. Алекс на шаг отступил от края платформы и с широкой улыбкой замахал в ответ, надеясь, что дочь не заметит слез.

– И я тебя люблю! – отозвался он, понимая, что его уже не слышно. Поезд набирал ход; высокая фигура на перроне превратилась в точку, а потом исчезла окончательно. Марианна закрыла окно, опустилась на диван и тихо заплакала. Ей все еще не верилось, что отец заставил ее уехать, отправил к незнакомым людям. Она даже не представляла, как выглядят эти Бейли, а теперь предстояло у них жить, и, возможно, не один год. Хотелось одного: вернуться домой, спрятаться под одеяло или убежать в конюшню. Она покидала все, что любила с детства, и уезжала в чужую страну, к чужим людям. Вспомнились Николас, Тобиас и Лукас, пришли на память слова отца об их смелости. Они уехали полтора года назад, а казалось, что прошло куда больше времени. Марианна решила, что, как только приедет в Англию, сразу напишет Тобиасу обо всем, что с ней случилось.

Алекс ушел со станции с низко опущенной головой, не вытирая катившихся по щекам слез. Сел в машину и медленно поехал домой, чувствуя себя одиноким стариком. Больше нечего было ждать, не о чем мечтать, не к кому возвращаться по вечерам домой. Дорога вела мимо замка Николаса: во дворе стояли, ходили, разговаривали военные. Из ворот выехал на Фаворите полковник, Алекс притормозил, чтобы посмотреть на коня. Полковник обернулся, и он поднял руку в знак приветствия. Тот отсалютовал в ответ, и Алекс поехал дальше, не переставая думать о дочери. Сделка получилась отличной – пожалуй, лучшей в жизни.

На границе с Бельгией Марианне пришлось сделать пересадку, причем с двумя чемоданами в руках. Чемоданы были тяжелыми, но она справилась. Немного растерялась, отыскивая нужную платформу, но спросила у служащего, и тот показал, куда именно надо идти. Она благополучно нашла свой поезд и устроилась в купе. Таможенный досмотр прошел быстро и без проблем, после чего поезд тронулся. В дороге Марианна дремала. Она целый день не ела, однако голода не ощущала, а вот мысли о расставании с отцом вызывали мучительную слабость. До сих пор стояло перед глазами его лицо в минуту прощания. Несколько раз она просыпалась от собственного крика, а в Остенде приехала совершенно измученной. До пристани пришлось добираться на такси, но она оказалась не одна: туда же ехали еще несколько пассажиров. Шел дождь, однако море оставалось спокойным, зеркально гладким. О проливе Ла-Манш ходили зловещие слухи, однако эта ночь выдалась тихой и лунной. Марианна стояла на палубе и смотрела, как растворяется в темноте бельгийский берег. Германия уже казалась недостижимо далекой. Пассажиров предупредили о возможности нападения немецких подводных лодок, хотя судно нейтральной страны подвергалось опасности в значительно меньшей степени. На всякий случай все надели спасательные жилеты.

Морское путешествие продолжалось недолго: небольшой паром прибыл в Рамсгит через час, около полуночи. Таможенный офицер поставил штамп в паспорте и пропустил, несмотря на германское гражданство. Девушка была очень юной, хорошенькой, поэтому он решил проявить снисходительность и не стал задерживать для дальнейшего выяснения обстоятельств. Возле пристани стояли два такси; на одном из них Марианна доехала до железнодорожной станции. До поезда оставался еще целый час, и впервые за весь день ей удалось перекусить. Она умирала от голода, ведь позавтракала в шесть часов утра. Заказала сэндвич и чашку чая, а когда вернулась на платформу, увидела подходивший поезд. Марианна вошла в полутемное купе, освещенное только маленькой синей лампочкой; напротив крепко спала женщина. Проводник помог положить чемоданы на верхнюю полку. Марианна села и посмотрела в черное окно, за которым проносились невидимые английские пейзажи. Это была уже третья страна за день. Усталость взяла свое, и незаметно пришел сон.

Кондуктор разбудил перед прибытием в Хартфортшир. Не причесываясь, Марианна надела шляпку. Она слишком измучилась, чтобы заботиться о внешности, и уже отчаянно скучала по отцу. В чемодане лежал пакет с несколькими его фотографиями и одной фотографией мамы. Найти такси не составило труда. Было восемь утра – ровно двадцать пять часов в дороге. Из Германии удалось выехать беспрепятственно: помогли бумаги, выданные полковником в обмен на липициана. Ее поездка стоила хорошей лошади.

Марианна попросила таксиста отвезти в Хавершем-Касл, и тот внимательно посмотрел на нее в зеркало. Он был немолод и водил машину уже много лет, а потому не стал задавать вопросов: пассажирка смотрела в окно и не была расположена к беседе. На лугах паслись коровы и овцы, среди полей мелькали разрозненные дома, и вот наконец показался огромный замок – раз в десять больше ее родного дома. Он выглядел так, словно служил пристанищем самым страшным привидениям, и Марианна с трудом удержалась, чтобы не расплакаться. Ворота оказались открытыми, видавшая виды машина въехала во двор и остановилась возле крыльца. Марианна расплатилась с водителем, поднялась по массивным каменным ступеням и постучала в дверь огромным медным молотком. Стоя между двумя чемоданами, она не знала, что последует дальше. Дворецкий в смокинге обнаружил ее в состоянии полной растерянности, помятую и изможденную, в едва державшейся на растрепанных светлых волосах шляпке.

Незнакомка посмотрела огромными испуганными глазами и шепотом прошептала свое имя:

– Марианна фон Хеммерле. Надеюсь, маркиза Хавершем меня ждет. – Английский язык и манеры девушки были безупречны, но выглядела она бедной сиротой. Дворецкий сжалился, взял чемоданы и повел посетительницу по главному холлу, представлявшему собой длинный темный коридор со старинными портретами на стенах. К счастью, за одной из тяжелых дверей оказалась небольшая уютная гостиная. Дворецкий оставил там Марианну, а сам спустился в сад, где уже работала маркиза. Впрочем, в земле она копалась с раннего утра до позднего вечера. Леди Хавершем была энергичной моложавой дамой с почти девичьим лицом и преждевременно поседевшими волосами цвета снега, которые она заплетала в длинную косу. Старый клетчатый жакет, желтые садовые галоши и толстый свитер дополняли причудливый образ. Дворецкий подошел и почтительно поклонился. Выглядел он значительно более респектабельно, чем маркиза.

– Мэм, вас спрашивает молодая леди. Мисс фон Хеммерле. Выглядит так, как будто очень устала с дороги, – добавил он сочувственно. – Приехала на такси, полагаю, со станции. С двумя чемоданами. Прикажете проводить наверх, в комнату? – Он давно привык к тому, что в Хавершеме то и дело появлялись самые разные люди. Супруги Бейли славились гостеприимством и давали приют своим друзьям, друзьям своих детей, друзьям друзей и просто малознакомым гостям.

– Ах, господи! – воскликнула маркиза, бросила садовые инструменты и в волнении побежала к дому. – Марианна… бедное дитя… где она, Уильямс?

– В приемной, мэм, вместе со своими чемоданами, – успел ответить дворецкий, прежде чем маркиза пролетела мимо и ворвалась в комнату, где с выражением ужаса на лице сидела Марианна. Увидев женщину с длинной белой косой, она мгновенно вскочила и смутно вспомнила, что встречалась с ней в раннем детстве. Тогда леди Хавершем была очень стройной, спортивной и очень хорошенькой в своеобразном небрежно-аристократическом духе. Прежде чем Марианна успела произнести хотя бы слово, маркиза крепко ее обняла, а потом отступила на шаг, осмотрела с ног до головы и бережно погладила по растрепанным волосам.

– Бедняжка! Дорога оказалась очень утомительной? – заботливо заворковала она. В эту минуту в комнату чинно вошли две большие охотничьи собаки и приветливо завиляли хвостами, а следом прибежал шустрый джек-рассел-терьер и принялся бодро облаивать хозяйку и гостью.

– Ах, Руперт, прекрати, пожалуйста! – попросила собачонку маркиза. – А ты, дорогая, немедленно отправляйся в утреннюю комнату, позавтракай и выпей крепкого чаю. – Уильямс, – обратилась она к дворецкому, – попросите повариху принести сытный завтрак и горячий чай. Прости, милочка, мы уже два месяца как на карточной системе, но миссис Норрис обязательно что-нибудь придумает. – Дворецкий немедленно исчез, а Изабелла повела гостью в утреннюю комнату, усадила на обитый синим бархатом диван, а сама устроилась в кресле напротив. Марианна с любопытством огляделась: вокруг царили приглушенные, мягкие тона. Одну из стен занимал огромный камин, а противоположную скрывали полки с книгами. Французское окно распахивалось в старинный сад, за которым блестело живописное озеро. Далее простирались обширные угодья замка. Девушке показалось, что все это не явь, а сказочный сон. Хозяйка чудесного мира склонилась и взяла ее за руку, пытаясь развеять смущение и напряжение. Марианне еще не доводилось встречать таких добрых глаз. Маркиза держалась на редкость тепло и доброжелательно, то и дело смеялась, шутила и добродушно отчитывала собак. А когда, наконец, на серебряном подносе прибыл долгожданный завтрак, гостья прониклась особой благодарностью. Повариха расщедрилась на большую тарелку овсяной каши, несколько свежеиспеченных пшеничных лепешек, чай и даже капельку джема из стратегического запаса.

– Большое спасибо за гостеприимство, – искренне поблагодарила Марианна. – Честное слово, мне очень неловко за свое неожиданное появление.

– Мы тебя ждали, – с теплой улыбкой возразила Изабелла Бейли. – Когда поешь, отведу в спальню: устроишься и отдохнешь. – Воспользовавшись моментом, одна из охотничьих собак стащила кусочек лепешки. Изабелла принялась забавно ее ругать, и Марианна рассмеялась. Удивительно, но хозяйка мрачного средневекового замка выглядела особой на редкость симпатичной, милой и дружелюбной. Такой приятной женщины Марианна никогда не встречала. Она была словно мать, которой девушка не знала, но о которой всегда мечтала. В ее присутствии страх и тоска сразу отступили. – А как дела у твоего отца? – с живым участием спросила маркиза. – Чарльз очень тревожился за вас обоих.

– У него все хорошо, – ответила Марианна, не переставая жевать. Собаки провожали каждый кусочек печальными взглядами, но больше им так ничего и не досталось. – Выменял разрешение на мой отъезд из Германии на коня липицианской породы. – Изабелла взглянула с удивлением.

– Что ж, судя по тому, что ты здесь, сделка была не напрасной, – заметила маркиза с улыбкой. – Чарльз будет очень доволен, ведь мы так о тебе беспокоились. В Германии сейчас делать нечего: варвар перевернул страну вверх дном и всех терроризирует. Ничего, скоро мы поставим его на место. Мои мальчики служат в Королевских военно-воздушных силах, – гордо добавила она. Марианна тем временем закончила завтрак и тут же застеснялась собственного аппетита: съела все до крошки. Собаки с презрением отвернулись и ушли. – Ну а теперь давай поднимемся, и я покажу твою комнату, немного отдохнуть с дороги не помешает, – предложила Изабелла таким тоном, словно Марианна приехала из Лондона на уик-энд. Однако она понимала, что, скорее всего, визит затянется, а потому приготовила лучшую из гостевых спален.

Маркиза повела девушку по широкой мраморной лестнице, по просторному коридору второго этажа и распахнула одну из многочисленных дверей. Взору предстала огромная кровать под розовым балдахином, с розовым в цветочек покрывалом, и красивые стулья, обитые розовым атласом. Комната явно предназначалась для принцессы или королевы. В порыве чувств Марианна обняла добрую хозяйку, поцеловала в щеку и горячо поблагодарила.

– Всегда мечтала о дочке, – призналась Изабелла и показала роскошную, отделанную белым мрамором комнату с огромной ванной. Пару минут спустя появилась молоденькая ирландская горничная в черном платье, белоснежном кружевном переднике и с кружевной наколкой на волосах. Она принялась готовить ванну. После бурных объятий, обещаний скорой встречи и пожеланий приятного отдыха хозяйка удалилась. Марианна медленно прошла по сказочной комнате, остановилась возле окна и посмотрела в сад. Ничего прекраснее видеть не приходилось, и все же, любуясь пейзажем и плавающими в озере лебедями, она отчаянно скучала по отцу, по холодному, насквозь продуваемому сквозняками, но такому родному дому. Английский замок поражал великолепием, но все равно оставался чужим. Маркиза Хавершем окружила заботой, и все здесь выглядело безупречным, несмотря на войну. Марианна смотрела на восхитительный сад, ради которого Изабелла не жалела сил, и по щекам ее текли слезы. Хотелось одного: поскорее вернуться домой, к отцу.

Глава 19

После ланча в компании Изабеллы – снова на серебряных подносах в утренней комнате – и короткой дневной встречи с Чарльзом, которого Марианна тоже вспомнила, состоялся церемонный обед в огромной столовой. Втроем они сидели за столом, где, по словам маркизы, могло поместиться сорок два человека. Вечером в своей спальне Марианна написала отцу письмо – как он велел, через посредника в Нью-Йорке. Рассказала, что дом великолепен, что хозяева приняли ее замечательно, и поблагодарила за то, что он отправил ее сюда. Куда именно, уточнять не стала, чтобы цензоры не усмотрели ничего подозрительного. А потом написала Тобиасу и сообщила правду, пожаловалась, что отец решил отослать ее из Германии и отправил к друзьям в Англию, так что она тоже оказалась в изгнании. Призналась, что очень скучает по отцу и по дому и мечтает вернуться на родину – несмотря на то что в Хартфортшире очень красиво и хозяева очень добрые. Чтобы не расстраивать друга, она ни словом не обмолвилась о том, что в его доме живут солдаты и офицеры, однако заметила, что теперь понимает, какое острое одиночество он ощущал в первые дни пребывания в Америке и как трудно было освоиться в цирке. Жизнь в доме маркизов Хавершем, конечно, совсем не походила на цирк, однако Марианна чувствовала себя так же, как Алиса, когда та провалилась в кроличью нору и попала в Страну чудес. Все вокруг казалось нереальным, кроме войны. Марианна поведала о нервном путешествии через всю Бельгию и пролив Ла-Манш, попросила писать как можно чаще и призналась, что ужасно скучает по дому, о чем умолчала в письме к отцу, чтобы не расстраивать его и не выглядеть неблагодарной. А от Тобиаса не скрыла, что еще никогда в жизни не чувствовала себя до такой степени лишней и ненужной. Сообщила Марианна и о том, что двое сыновей Бейли служат в авиации и родители ими очень гордятся, но она до сих пор ни одного не видела. Рассказала она даже о собаках и о том, что за документы на выезд из Германии отец отдал Фаворита. Старательно запечатала оба конверта, аккуратно вывела адреса и попросила дворецкого Уильямса отправить письма с утренней почтой. Тот обещал непременно исполнить.

Тобиас получил послание в Нью-Йорке, где цирк, как всегда, открыл турне по американским городам. Из Сарасоты всю почту пересылали в различные пункты гастрольного маршрута. Прочитав, что Марианна тоже уехала из Германии, юноша был потрясен. Днем, помогая отцу чистить лошадей к очередному представлению в «Мэдисон-сквер-гарден», он поделился невероятной новостью.

– Отправил в Англию? – изумленно переспросил Николас. Если Алекс решился расстаться с Марианной, значит, дела совсем плохи, иначе он ни за что не осмелился бы на столь отчаянный шаг. – Она написала, где остановилась? У кого-то из знакомых отца или у чужих людей? – Николасу не терпелось узнать подробности, он представлял, как, должно быть, тосковал по дочери Алекс. Теперь и он тоже заслуживал свой доли сочувствия.

– Живет в каком-то замке, – ответил Тобиас. – В семье по фамилии Бейли. У них два сына и много собак. – Парень изложил ту информацию, которая показалась ему важной, и Николас от души рассмеялся.

– Ах, господи! Это же Чарльз! – воскликнул он, сразу узнав, о ком идет речь. – Я учился с ним в одной школе, хотя он на несколько лет старше. Это замечательные люди, Марианне будет у них очень хорошо. Замок действительно огромный, лучшее место, чтобы переждать войну. Алекс, как всегда, знает, что надо делать в трудную минуту. Изабелла замучает девочку своей любовью и заботой. Чудесная женщина! – Николас подумал о том, как странно перевернулись их жизни, и грустно улыбнулся. Он вместе с сыновьями оказался в американском цирке, Марианна попала в Англию к школьному другу отца, а Алекс остался дома в полном одиночестве. Николас не на шутку заволновался, зная, как сильно тот будет скучать по дочери. Сам он, несмотря на причудливое существование, все-таки продолжал жить рядом со своими мальчиками. К тому же теперь у него была Кристиана. Никогда еще он не чувствовал себя таким счастливым, как теперь, когда семья любимой признала его своим и приняла в качестве жениха.

Неделю спустя Николас получил письмо от Алекса. В иносказательной форме друг изложил ту же историю. Он не упомянул об обмене Фаворита на безопасный выезд из Германии, но Николасу не стоило особого труда догадаться, что без подводных течений здесь не обошлось. Слава богу, операция прошла успешно. Алекс писал, что еще ждет подтверждения благополучного прибытия дочери на место, но надеется, что у нее все хорошо. По иронии судьбы Николас узнал значительно раньше друга о том, что Марианна добралась благополучно и встретила в замке теплый прием.

Вскоре после получения письма, в апреле, стало известно, что войска Гитлера заняли Норвегию и Данию. Британская авиация бомбила германские корабли у побережья Норвегии, а также совершала налеты на вражеские аэродромы. С каждым днем война захватывала все новые территории. Спустя месяц, когда цирк переехал в Пенсильванию, известия стали еще страшнее. Гитлер вторгся во Францию, Бельгию, Нидерланды и Люксембург. А еще через пять дней Голландия сдалась нацистам. Гитлер с жадностью пожирал Европу. А в Англии пост премьер-министра занял Уинстон Черчилль.

Иногда Николас обсуждал новости с Кристианой. Казалось, никто и ничто не в состоянии остановить натиск гитлеровских полчищ; трудно было поверить, что раздавленная Европа когда-нибудь сможет возродиться. Теперь, когда Алекс остался один в обезумевшей Германии, судьба друга вызывала не просто тревогу, но настоящий страх. Что ему оставалось делать, кроме как ухаживать за своими лошадьми? Сам Николас жил активной, полной событиями жизнью: репетиции, выступления, переезды, забота о сыновьях, роман с Кристианой не оставляли времени для грусти и ностальгии. Он до сих пор не рассказал Алексу о своей любви и испытывал острое чувство вины. Теперь, когда Марианна жила в Англии, ее переписка с Тобиасом заметно оживилась: связь между Соединенными Штатами и Британией оставалась регулярной. Письма Алекса к дочери шли значительно дольше, потому что по-прежнему дважды пересекали океан: Америка все еще не вступила в войну.

С Саймоном, младшим сыном Изабеллы и Чарльза, Марианна познакомилась в мае, через два месяца после приезда в Хавершем. Молодому человеку исполнилось двадцать два года, он летал на истребителе и уже успел влюбиться в медсестру канадской армии, с которой познакомился в Лондоне, на вечеринке своей эскадрильи. Изабелла рассказала, что мальчик без ума от подруги. К Марианне он отнесся очень любезно, хотя провел в доме родителей только одну ночь и поспешил вернуться на базу королевских ВВС Биггин-Хилл, неподалеку от Лондона.

Со старшим сыном, Эдмундом, который родился всего на год раньше брата, Марианна встретилась в июне, когда тот приехал в отпуск. Эдмунд тоже служил в авиации, летал на самолетах марки «Веллингтон» и выполнял особые задания. В частности, уже семь раз проводил воздушную разведку особо секретных объектов на территории Германии. Изабеллу эти полеты очень тревожили. Она все еще считала сыновей детьми, и однажды, когда Эдмунд пригласил Марианну вместе погулять по саду, они долго смеялись над ее забавными хлопотами. Внешне Эдмунд напоминал Чарльза, но унаследовал доброту и общительность Изабеллы. Он прямо спросил, не одиноко ли Марианне в чужой стране и в чужом доме. Она никогда не признавалась в этом маркизе, но действительно до сих пор страдала от одиночества. А еще очень скучала по отцу.

– Что ж, для тебя этот дом не родной. И все мы, должно быть, кажемся очень странными. Чужая страна, чужой язык, чужие обычаи. Так что тосковать по родине вполне естественно, – сочувственно отозвался Эдмунд. – К тому же в этой древней громадине постоянно гуляет ветер.

– Когда мне грустно, чувствую себя виноватой, – призналась Марианна. Разговаривать с ним было удивительно легко; к тому же Эдмунд оказался поразительно красивым молодым человеком: темные волосы, зеленые глаза, эффектная военная форма. Он относился к гостье по-дружески, а она с удовольствием проводила с ним целые дни. Приятели вместе ходили на рыбалку, гуляли по окрестным болотам и даже доили корову, чего Марианна никогда не делала в поместье отца. Детство их проходило почти одинаково – с той разницей, что замок маркиза Хавершема был несравненно больше замка графа фон Хеммерле. Однако Эдмунд держался просто, естественно и без тени претензий, что очень нравилось Марианне. Он немного походил на Тобиаса, но только был не на два года моложе, а на четыре старше, и обращался с ней, как с маленькой.

– Мне уже девятнадцать, а не двенадцать! – возмутилась как-то раз Марианна. Однажды они поспорили, кто быстрее бегает, и устроили соревнование прямо на главной аллее сада. – Ты жульничал! – смеясь и задыхаясь, обвинила она.

– Ничего подобного! – горячо возразил Эдмунд. В другой раз он завел ее в садовый лабиринт и бросил. После часа, проведенного на солнце в безуспешных попытках выбраться из зарослей, Марианна пригрозила убить коварного злодея. Тот наконец сжалился и показал путь на волю. Оба по-детски радовались общению, а Изабелла не уставала твердить Чарльзу о том, какая чудесная девочка Марианна и с каким удовольствием их мальчик проводит с ней свободное от службы время. По ее мнению, Марианна помогала Эдмунду снять напряжение после службы. Изабелла радовалась, видя, что сын отлично проводит время, а гостья, которая до этого постоянно грустила, заметно повеселела.

– Марианна отнюдь не девочка, Иззи, – поправил супруг. – Она молодая женщина, причем очень хорошенькая. Поверь, наш сын сразу это заметил: он не слепой.

– Не думаю, – наивно возразила маркиза. – Вот уже два дня подряд они веселятся, как дети малые. – Дружеское общение пошло на пользу обоим. К концу уик-энда Марианна уже не так остро тосковала по дому, а Эдмунд получил передышку после боевых полетов над Германией. В воскресенье вечером, когда он собрался уезжать, Марианна заметно загрустила.

– С кем же мне теперь играть? – печально спросила она, когда Эдмунд пришел проститься. Он снова надел военную форму и сразу повзрослел; теперь это был уже не тот беззаботный парень, который недавно ее забавлял и, честно говоря, нравился больше, чем этот серьезный летчик.

– Боюсь, придется развлекаться самостоятельно, – с улыбкой ответил Эдмунд. – В крайнем случае, если станет совсем скучно, можно гонять собак вокруг озера. Или доить коров. – К сожалению, без него ни одно занятие не привлекало, хотя вместе любое, даже самое пустяковое дело казалось интересным. Они не только развлекались, но и вели серьезные разговоры о жизни и о войне. Эдмунда тронуло то обстоятельство, что Марианна выросла без матери, но, несмотря на это, получила прекрасное воспитание и умела радоваться жизни. Однажды они отправились на верховую прогулку, и гостья поразила своим мастерством наездницы. Вслух Эдмунд, конечно, поражения не признал, но про себя подумал, что она держится в седле гораздо лучше, чем он сам.

Пообещав обязательно вернуться в следующий отпуск, пилот Бейли уехал. Дом сразу опустел. Марианна призналась Изабелле, что без Эдмунда стало тихо и скучно, и маркиза сумела ее развеселить рассказами о детских проказах сыновей. Ей и самой казалось, что без их чудачеств жизнь теряет краски и блекнет.

Спустя несколько дней Италия вступила в войну на стороне Германии, против Англии и Франции, а Франция сдалась нацистам. Марианна благодарила судьбу за то, что успела вовремя уехать. Путь через оккупированную немецкой армией Бельгию отныне был отрезан, да и полковник вермахта вряд ли выдал бы разрешение на выезд даже в обмен на липициана. Отец написал, что тот гордо разъезжает повсюду на Фаворите, а его самого каждая встреча заставляет улыбнуться и подумать о дочери.

Изабелла часто повторяла, что не может представить Париж, оккупированным немцами. Такой великолепный город! Но к концу июня в газетах появились фотографии Гитлера, разгуливающего по Елисейским Полям, и она расстроилась еще больше. Генерал де Голль возглавил движение сопротивления в пику маршалу Петэну и правительству Виши, которое Изабелла считала предательским за капитуляцию перед германской армией. Хорошо, что де Голль готовился дать отпор захватчикам и, находясь в Лондоне, собирал силы для освобождения Франции.

Изабелла, Чарльз и Марианна надеялись, что мальчики заглянут домой в июле, но началась битва за Британию, и об отпуске летчикам пришлось забыть. В августе германские самолеты начали бомбить британские аэродромы, а в последних числах месяца впервые совершили налет на центр Лондона. Вскоре позвонил Саймон и в отчаянии сообщил матери, что молодая медсестра, с которой он встречался, погибла во время бомбежки. Он не мог сдержать рыданий, и Изабелла искренне сочувствовала сыну.

Через два дня после бомбежки Лондона британские военно-воздушные силы совершили рейд на Берлин. Хотя подтверждения не последовало, Изабелла чувствовала, что Эдмунд принимал участие в операции. И вот, наконец, после двухмесячного отсутствия доблестный воин приехал домой. Все были невероятно счастливы. Саймон не показывался с тех пор, как погибла его девушка, но ему пока не давали отпуска. Эдмунд явился живым и здоровым, хотя очень усталым. Признался, что в последнее время спал катастрофически мало, но не унывал и старался держаться бодро.

Они с Марианной ходили на озеро купаться и в этот раз вели больше серьезных разговоров о войне, смерти и жизни в постоянной неопределенности и тревоге. Эдмунд рассказал, что Лондон жестоко разрушен, множество людей погибли или были тяжело ранены. Он признался, что, помня о страданиях соотечественников, проще вылетать на боевые задания в Германию, хотя страшно представить, что бомбить приходится не только военные базы, но мирные города. В этот приезд Эдмунд показался Марианне намного серьезнее, чем в июне. Взросление доставалось дорогой ценой.

– А как ты? – нежно спросил он. – Все еще скучаешь по дому? – Гостья прожила в замке уже полгода и успела искренне полюбить Изабеллу.

– Твоя мама такая добрая! – восхищенно воскликнула она. – Порою мне становится неловко за свое присутствие. Трудно сказать, когда удастся вернуться на родину. – Да, иногда, несмотря на гостеприимство хозяев, она чувствовала себя обузой. Чарльз даже давал деньги на мелкие расходы. Алекс планировал при первой же возможности расплатиться с другом, но Марианна все равно переживала и считала, что злоупотребляет расположением маркиза и его супруги. – Ты просто обязан поскорее победить в этой ужасной войне, чтобы я смогла вернуться к отцу, – убежденно заявила она, и Эдмунд улыбнулся.

– Предпочитаю видеть тебя здесь, – ответил он, глядя ей в глаза. – Настолько, что, пожалуй, не буду спешить с победой. – Он взял ее за руку и повел по аллее. На этот раз слова прозвучали абсолютно серьезно, без тени шутки. Война истрепала людям нервы, и даже романтичная Изабелла постоянно тревожилась за сыновей. Все вокруг мечтали только об одном – о мире, особенно Марианна: она устала беспокоиться об отце.

Перед самым отъездом Эдмунд снова пригласил Марианну на прогулку. Остановился в глубине аллеи, пристально посмотрел в глаза и попросил:

– Если вдруг со мной что-нибудь случится, позаботься о маме, хорошо? Она тебя очень любит, а если мы с братом не вернемся, ей будет очень плохо. – Марианна поняла, какая огромная ответственность ложится на ее плечи, но Эдмунд тут же поразил еще больше. – Думаю, перед отъездом стоит признаться, что не она одна успела тебя полюбить. Кажется, я тоже. С июня только о тебе и думаю. – Марианна на миг растерялась. До сих пор она считала его другом, как и Тобиаса. Потом в голову пришла мысль о том, что постоянная опасность заставляет относиться ко всему глубже. Эдмунд продолжал серьезно смотреть, и вдруг она оказалась в его объятиях, а в следующее мгновение они уже страстно целовались. Наконец, с трудом отдышавшись, Марианна слегка отстранилась и искренне попросила:

– Пожалуйста, постарайся остаться в живых… кажется, я тоже тебя люблю. – Все произошло очень быстро и неожиданно. Он был неотразимо красив, но она любила его ребячество, озорство, чувство юмора и доброту. Он был очень похож на мать.

– Обязательно постараюсь, – заверил Эдмунд и добавил: – Теперь, когда мы выяснили главное, считаю своим долгом уточнить, что мне не просто «кажется», что я тебя люблю. Я точно это знаю. Просто, когда говорил, не хотел тебя пугать.

– Спасибо, – поблагодарила Марианна со смущенной улыбкой и поправила растрепавшиеся волосы. – Я тоже тебя люблю. И еще раз прошу: береги себя. Ты мне нужен. – Она уже потеряла много дорогих сердцу людей, но нашла его и теперь очень боялась новой утраты.

– Я не умру, – со спокойной уверенностью произнес Эдмунд. – Не могу тебя бросить.

– Это обещание? – уточнила Марианна.

– Торжественная клятва, – ответил Эдмунд и твердо посмотрел в ее глаза.

– Верю и буду ждать.

– Договорились. – Он снова поцеловал и на миг удержал в объятиях, не находя сил расстаться. – Вернусь, как только получу увольнение. Сейчас с отпусками трудно, но при первой же возможности приеду. – Марианна кивнула. Они поцеловались в последний раз и пошли к дому с самым невинным видом, который ни на миг не обманул отца, но крайне разочаровал маму.

– Такая прелестная девочка, такая милая. Не понимаю, почему Эдмунд не обращает на нее внимания, – пожаловалась Изабелла после отъезда сына. – Относится, как к младшей сестре.

Услышав сравнение, Чарльз от души расхохотался.

– Дорогая, я тебя люблю, но право, ты не замечаешь очевидного. Дело в том, что наш мальчик по уши влюблен, но не хочет, чтобы мы об этом узнали. – Маркиз отлично понимал сына.

– Ты так думаешь? – Изабелла искренне изумилась. – А она об этом знает?

– Уверен, что знает. Прежде Эдмунд никогда не интересовался твоим садом, а теперь только и делает, что водит туда Марианну. Полагаю, они не только восхищаются розами.

– Правда? – Маркиза растерялась от неожиданности. – Что ж, надеюсь, что ты не ошибся. Если версия не подтвердится, будет очень обидно. Прекрасная пара, не так ли? Не сомневаюсь, что родится чудесный малыш!

– Боюсь, ты немного опережаешь события, – невозмутимо заметил Чарльз. – Я сказал о том, что они влюблены друг в друга, а не о том, что свадьба состоится на следующей неделе.

– Замечательно! Такое положение вещей вполне меня устраивает… пока. Марианне не придется возвращаться в Германию, она сможет жить у нас и составит мне прекрасную компанию. А после войны они окончательно здесь обоснуются.

– Итак, ты уже все придумала, не так ли? – усмехнулся маркиз. – Может быть, все-таки позволишь молодым людям что-нибудь решить самим, хотя бы поначалу?

– Может быть, позволю, – задумчиво согласилась Изабелла. – Вот только не хочу, чтобы сын упустил свой шанс. Марианна – чудесная девушка.

– Осмелюсь заметить, что Эдмунд тоже так считает. Наш парень отнюдь не глуп, знаешь ли. Не только ты с ней видишься и разговариваешь. Но в одном я полностью с тобой согласен: она действительно прелестна. Глубоко сочувствую Алексу, в Германии сейчас, должно быть, ужасно.

– Слава богу, что он, как и мы, живет в деревне. Не хотела бы сейчас оказаться в городе под бомбежками – все равно, в какой стране.

Две недели спустя германская авиация вновь бомбила Лондон, Саутгемптон, Бристоль, Кардифф, Ливерпуль и Манчестер. В Британии наступили тяжелые времена.

Примерно через месяц нацисты заняли Румынию. В цирке известие встретили как огромное несчастье: у многих гимнастов и жонглеров там остались родственники. Теперь уже не было в Европе страны, свободной от немецкой оккупации. Для американцев война все еще оставалась чужой, и они не собирались вмешиваться в жестокую игру, но большинство цирковых артистов приехали в Соединенные Штаты из пострадавших стран. Постоянная тревога о близких не могла не сказаться на общем состоянии труппы: последняя неделя турне прошла вяло и напряженно, без обычного творческого подъема.

В ноябре, когда наконец цирк вернулся в Сарасоту, исполнилось два года с того дня, как Николас и мальчики приехали в Америку. Трудно было поверить, что счастливая любовь к Кристиане продолжалась почти столько же. Тобиасу уже исполнилось семнадцать; он превратился в типичного американского подростка, а Лукас в свои восемь лет выглядел настоящим цирковым ребенком. Другой жизни он почти не помнил, да и сам Николас порою чувствовал себя точно так же. Размеренная рутина цирковой жизни затянула его с головой. А главное, они с Кристианой продолжали блистать на манеже: их номер пользовался бешеным успехом у публики.

Гастроли прошли успешно, каждый из артистов честно заработал свой гонорар, и сейчас все искренне радовались возвращению на зиму во Флориду. Дети снова пошли в городскую школу, а Николас с нетерпением ждал возможности провести время наедине с Кристианой. Он пригласил любимую на длинный уик-энд в Нью-Йорк, и она с радостью согласилась. За прикрытием снова обратились к украинским гимнасткам.

– Почему бы вам наконец не пожениться? – спросила одна из девушек. – Тогда не пришлось бы скрываться и прятаться по углам. Кристиана пожала плечами.

– Мы еще не готовы, – беззаботно ответила она, хотя подобные мысли уже не раз приходили в голову. Объяснение виделось в том, что пока Николас не мог дать ей то, что считал нужным, не мог обеспечить материальное благополучие и прочное положение в жизни. Он был намного старше и относился к подобным вещам крайне ответственно. Хотел сначала заработать денег и почувствовать себя уверенно. А времени, по его мнению, было вполне достаточно, ведь Кристиане исполнилось только двадцать три года. Она казалась ему ребенком – всего-то на шесть лет старше Тобиаса. По мнению Николаса, разница в возрасте давала ему возможность скопить приличную сумму для новой жизни.

Рождество отпраздновали вместе с семейством Маркович. В этот раз Николас принес две бутылки водки, так как уже знал, что польские гимнасты любят выпить.

Они вместе участвовали в традиционном праздничном представлении. Всякий раз, проходя мимо, братья поддразнивали Николаса за то, что он по-прежнему с ужасом следил за работой Кристианы под куполом. Он знал, что никогда не привыкнет и не сможет относиться к риску спокойно; хорошо, что со временем его хотя бы перестало тошнить от волнения.

Год катился к завершению, все вокруг с удовольствием погрузились в долгожданные каникулы, а Николас решил исполнить обещание и подарить любимой поездку в Нью-Йорк. Между Рождеством и Новым годом выступлений не намечалось, так что можно было располагать временем по собственному усмотрению.

Они остановились в небольшом отеле на «Мэдисон-сквер-гарден» и первым делом отправились гулять на Таймс-сквер. Вечером посмотрели в зале Радио-сити концерт танцевального ансамбля «Рокеттс», и Кристиана пришла в восторг. В Нью-Йорке шел снег. Погода напомнила Николасу о родине; он даже нанял конный экипаж и устроил прогулку по Центральному парку, где пейзаж походил на рождественскую открытку. Несколько счастливых дней пролетели, как единый миг, возвращаться во Флориду не хотелось.

Эдмунду тоже удалось получить в Рождество краткосрочный отпуск, в то время как Саймон выполнял боевое задание в небе над Германией. Чарльз и Изабелла благодарили судьбу за то, что на праздник домой вернется хотя бы один из сыновей. Едва оформив увольнительную, Эдмунд поехал в Хартфортшир. Марианна обрадовалась его появлению ничуть не меньше, чем родители, а он сразу подхватил ее на руки и закружил.

– Черт возьми, я так соскучился! – воскликнул Эдмунд. Марианна радостно рассмеялась. Она не видела его больше месяца, а последняя встреча стала такой же романтичной, как предыдущая. Почти все время они целовались и строили планы на будущее. В этот раз, сразу после ланча, Эдмунд о чем-то долго беседовал с матерью, а из комнаты вышел очень довольным. Он вообще отлично ладил с родителями – намного лучше младшего брата. Саймон держался сдержанно, независимо и реже приезжал домой. Эдмунд унаследовал от матери душевную теплоту и доброту, в то время как Саймон уродился в отца.

Вечером пошел снег, и Эдмунд вывел Марианну на прогулку в сад. Она первой затеяла кидаться снежками, а уж он в долгу не остался: изрядно обстрелял из-за живой изгороди.

– Прекрати, пожалуйста! – наконец взмолилась Марианна. – Так нечестно, я же девушка! Оба раскраснелись, снег залепил волосы и попал за воротник. Эдмунд выскочил из засады, схватил в охапку и принялся целовать.

– Спасибо за то, что напомнил, – поблагодарила Марианна, и он поцеловал снова. – А то я уже успела забыть, как это бывает. – Они стояли под снегом, и он целовал так нежно и страстно, что все остальное вылетело из головы: тоска по отцу и по родине, Рождество дома. Единственное, о чем можно было думать в его жарких объятиях, – о любви. Эдмунд исполнил обещание и не погиб. Марианна волновалась за него днем и ночью, постоянно молилась о благополучном возвращении из полетов, и вот он приехал живым, здоровым, веселым и таким красивым!

– Люблю тебя, – тихо признался Эдмунд, с улыбкой опустился на одно колено и, глядя снизу вверх, бережно взял за руку. – Марианна фон Хеммерле, – произнес торжественно, – не окажете ли честь выйти за меня замуж? Ваше согласие сделает меня самым счастливым человеком на свете.

Она посмотрела изумленно и молча кивнула. На глаза навернулись слезы, тоска по отцу навалилась с новой силой: хотелось поделиться с ним невероятной радостью сейчас же, с глазу на глаз, а не в письме, которое будет идти целую вечность, если вообще когда-нибудь дойдет. Но отец обязательно одобрит, потому что любит Чарльза и Изабеллу и будет рад, что она выходит замуж за их сына. В этом Марианна не сомневалась, хотя ей было только девятнадцать лет. Во время войны молодежь взрослела быстро.

– Да, – прошептала она, не чувствуя, как снег падает на волосы и ресницы. – Да, я согласна. – Эдмунд поднялся и поцеловал с новой страстью. – Когда? – уточнила Марианна по дороге к дому.

– Скоро, – ответил он. В гостиной достал из кармана маленькую коробочку из черного бархата, которую дала ему мать. Днем Эдмунд успел поговорить и с отцом: Чарльз благословил сына. Выбор невесты чрезвычайно порадовал родителей, а ее юный возраст ничуть не смутил. Девушка вела себя, как взрослый разумный человек и идеально подходила их мальчику.

Марианна осторожно открыла коробочку и замерла от восхищения: в жизни ей не доводилось видеть ничего прекраснее. Огромный круглый бриллиант таинственно мерцал в свете люстры. Он принадлежал прабабушке Эдмунда и бережно хранился в семье как самая ценная реликвия. Мамино обручальное кольцо было гораздо меньше, отец собирался подарить его Марианне в двадцать первый день рождения. И вот теперь у нее появилось свое собственное, да еще и невероятно красивое. Она благодарно поцеловала жениха, а он осторожно надел кольцо на палец. Оно подошло идеально, и Марианна изумленно посмотрела на руку: такого сказочного события в ее жизни еще не бывало, и вдруг на миг стало грустно.

– Милая, что случилось? – с тревогой спросил Эдмунд. Она подняла полные слез глаза.

– Очень хочется, чтобы папа приехал на свадьбу. – Увы, ждать окончания войны они не могли, тем более что никто не знал, когда закончится вселенский хаос. Эдмунд обнял любимую и долго согревал своим теплом, чтобы успокоить, а потом повел в буфетную и налил шампанского. Марианна стояла рядом и любовалась кольцом, пока он не протянул полный бокал.

– За мою прекрасную невесту, – провозгласил он торжественно. – За нас.

Они устроились в библиотеке и долго обсуждали предстоящую свадьбу. Эдмунд хотел венчаться дома, в своей часовне, в присутствии самых близких людей. Марианна согласилась, потому что всегда представляла себе именно такую церемонию, вот только не в чужой стране, а в родном поместье Шлосс-Альтенберг.

– Когда это будет? – уточнила Марианна.

Эдмунд задумался. Торопить любимую не хотелось, ведь все произошло так быстро. Они встретились всего полгода назад, но во время войны жизнь летела стремительно.

– Следующий отпуск мне дадут в начале февраля. Это не слишком рано? – с сомнением спросил Эдмунд, и Марианна с улыбкой покачала головой. Отличное время. Ей тоже не хотелось долго ждать.

– Замечательно. Единственное, что понадобится, – это платье. – Она снова стала серьезной. – А твой папа согласится отвести меня к венцу? – Эдмунд не сомневался, что отец будет рад заменить друга во время торжественной церемонии.

– Конечно. А Саймон будет моим шафером – конечно, если получит увольнительную. Может быть, мистер Гитлер согласится сделать небольшой перерыв.

Они разговаривали до тех пор, пока не погас огонь в камине, а потом он проводил ее в спальню. Вошел на минуту и тут же простился, опасаясь, что потеряет самоконтроль и уступит страсти. До свадьбы оставалось шесть недель. Эдмунд сгорал от нетерпения, да и Марианна тоже не могла дождаться счастливого дня. Она села писать отцу и пролила немало слез, сожалея, что тот не сможет быть с ней в самый важный в жизни момент. И еще печальнее было сознавать, что пройдет не меньше месяца, прежде чем письмо попадет в Нью-Йорк, а оттуда вернется в Европу, к отцу.

Утром за завтраком Марианна горячо поблагодарила будущую свекровь и гордо показала кольцо. Теперь Изабелла стала еще ближе и роднее.

– На твоей руке оно выглядит особенно элегантно, – с улыбкой одобрила маркиза. – Поздравляю, дорогая, и желаю счастья. – Она радостно хлопнула в ладоши. – Ну вот, наконец-то у меня появится дочка! – Марианна растрогалась и крепко обняла ее. Появился Эдмунд, такой же счастливый, как невеста. Рождество в Хавершем-Касл выдалось на редкость светлым и теплым. Эдмунд с Марианной стали женихом и невестой. За праздничным ужином все воодушевленно обсуждали предстоящую свадьбу. Изабелла решила заказать платье в ближайшем городке у собственной портнихи, которая, по ее словам, шила очень аккуратно. Поздно вечером позвонил Саймон, поздравил брата и пообещал обязательно вырваться в торжественный день. Изабелла чувствовала себя счастливой: оба сына оставались целыми и невредимыми, а Марианна оказалась прекрасным дополнением семьи. Несмотря на войну и постоянную тревогу, все согласились, что это самое счастливое Рождество в их жизни. И все же Марианна то и дело вспоминала отца и уютные рождественские вечера, которые они неизменно проводили вместе. Радость, любовь и надежду на будущее омрачали воспоминания о счастливом, безвозвратно потерянном прошлом.

Оставшись в одиночестве, в этом году Алекс не стал ставить елку, так как знал, что расстроится еще больше. Девять месяцев разлуки с дочерью дались нелегко. Умерла любимая верховая лошадь – крупный гунтер, на котором он всегда ездил. Погода стояла ужасная, в доме гуляли сквозняки, и было ужасно холодно. В последнее время жизнь превратилась в сплошной серый туман. Без фон Бингенов, без дочери Рождество стало невыносимо тоскливым, так же плохо было только после смерти жены. Но тогда у него оставалась Марианна, а теперь не осталось никого, ни единого близкого человека.

Есть было почти нечего, да в одиночестве не очень-то не хотелось. Алекс варил на ужин картошку и морковь со своего огорода и вдруг услышал, что в кухонную дверь стучат. Открыл и увидел на пороге одного из фермеров-арендаторов. Тот стоял, поддерживая человека с поврежденной ногой. Некоторое время все молчали.

– Извините за беспокойство, граф, – наконец тихо произнес фермер, и Алекс увидел, что оба дрожат от холода.

– Входите, – пригласил он и отступил на шаг в сторону, все еще не зная, зачем к нему пришли. Впрочем, он не мог не заметить, что незнакомец выглядел испуганным и постоянно оглядывался через плечо, словно ожидая погони. – Чем могу помочь? – спросил он фермера.

– Мне нужна лошадь. Не захотел брать без спроса, – просто ответил тот.

– Что ж, это хорошо, – одобрил Алекс и выключил плиту, на которой готовил нехитрый ужин. – Тем более что сегодня на лошади никуда ехать нельзя. Гололед такой, что она тут же упадет и сломает ногу. А зачем тебе понадобилась лошадь? – Арендатор взглянул на друга и снова повернулся к господину, которого знал всю жизнь.

– Ему нужно добраться до швейцарской границы.

– Путь неблизкий. Стоит ли спрашивать, зачем? – Фермер решительно покачал головой, а незнакомец со стоном опустился на стул. Нога выглядела совсем плохо. – Боюсь, твой друг не в лучшей форме для путешествия. – Алекс попытался оценить ситуацию и вдруг заметил на полу кровь. Скорее всего, парня подстрелили. – Кто-нибудь будет вас искать? – прямо осведомился он.

– Не сегодня. Может быть, завтра. Скорее всего, они считают меня мертвым и до утра проверять не станут, – честно ответил раненый.

– И на том спасибо, – заключил Алекс и мрачно посмотрел на обоих, размышляя, во что ввязывается. И вдруг понял. – Вы еврей?

Человек на миг замер, а потом кивнул. Друг заверил, что господину можно доверять.

– Мою семью схватили два месяца назад. Я уехал в другое графство на аукцион. Хотел продать лошадь, чтобы купить еды. А когда вернулся, их уже не было. Никого. Забрали всех: жену, двоих детей, мать и тетку. Старых и малых.

– Вам известно, где они теперь?

– В лагере. В каком именно, не знаю. Сам я с тех пор прятался, а два дня назад патруль меня заметил. Я скрывался в лесу, чтобы быть подальше от всех, но сегодня они увидели снова и подстрелили. Трудно сказать, захотят ли вернуться на то место и проверить. Если бы вы дали лошадь, постарался бы уехать. – От боли и отчаяния человек едва мог говорить.

– А пуля в ноге осталась? – осторожно спросил Алекс. Если так, то придется ее вынимать, а он никогда этого не делал.

– Нет. К счастью, она меня только задела, – ответил незнакомец, и Алекс кивнул, раздумывая, что делать. Его дом еще ни разу не подвергался обыску, однако в погоне за беглецом нацисты могли изменить тактику, даже несмотря на то, что в противодействии властям его не подозревали. Пока.

– Первым делом надо продезинфицировать рану. Думаю, виски отлично подойдет. – Алекс открыл буфет и достал бутылку. – Вам лучше на несколько дней где-нибудь спрятаться и продолжить путь, когда снова сможете ходить. У меня в подвале оборудован отличный винный погреб. Когда окрепнете, придумаем способ переправить вас через границу. Только не верхом, не собираюсь ради вас убивать лошадей, – добавил он сурово. Неожиданное приключение вовсе его не обрадовало, однако люди пришли за помощью, да еще в Рождество. Выбора не оставалось. Алекс приказал незнакомцу спустить штаны и полил рану крепким дорогим виски. Парень зажмурился от острой боли, зато угроза воспаления отступила. Выждав несколько минут, Алекс повел обоих вниз, в подвал. В винном погребе было сухо, но холодно. Он поднялся, чтобы взять одеяло, а потом зашел на кухню и положил на тарелку вареную картошку и морковь. На миг задумался, прихватил бутылку виски и отнес все это в погреб.

– Думаю, поможет, – лаконично заключил он и вместе с фермером вернулся в кухню. Света в погребе не было, но раненому все равно требовался долгий сон.

– По дороге проверь, чтобы на снегу не осталось крови, – предупредил Алекс арендатора. – Через два дня возвращайся, ему станет лучше.

– Простите, граф, – смущенно извинился тот. – Вот уж не думал, что вы его приютите. Мы хотели всего лишь попросить лошадь.

– Не извиняйся, – устало ответил Алекс. – Лучше пусть меня пристрелят за человека, чем за лошадь. Потом придумаем, что делать дальше. Да, кстати: с Рождеством.

– И вас с Рождеством, граф, – ответил арендатор и ушел, все еще с трудом веря в неожиданный поворот событий.

Алекс спустился, чтобы проверить своего нежданного гостя. Раненый съел все, что было в тарелке, судя по запаху, изрядно подкрепился виски и уснул. Алекс даже не знал, правду ли рассказал незнакомец, однако доверял арендатору, которого знал всю жизнь. Люди пришли за помощью, и он решил помочь, вот и все. Страшная история перевернула душу: одним ударом несчастного лишили семьи. И он был вовсе не одинок в своей участи; по всей Германии происходили такие же жестокие расправы над теми, кому не посчастливилось уехать в Америку с восемью лошадьми и контейнером, чтобы поступить на работу в цирк. Европа стремительно катилась в пропасть. Алекс выключил в доме весь свет и поднялся к себе, чтобы лечь спать. Как и каждый вечер после отъезда Марианны, проходя мимо ее пустой комнаты, он старался не думать о горькой разлуке и о собственном безысходном одиночестве. Долго лежал без сна, пытаясь решить, что делать с обитателем подвала.

Утром Алекс первым делом спустился, чтобы проверить постояльца. Рана не воспалилась, незнакомец чувствовал себя лучше, а обыскивать дом никто не приходил. Военных в округе видно не было, и даже экономка в честь Рождества ушла на два дня домой. Он снова принес беглецу еды. Когда тот с жадностью опустошил тарелку, проводил его наверх, в туалет, и обратно в погреб. Оба не произнесли ни слова, и только когда Алекс собрался уйти и запереть дверь, парень коротко, но с чувством поблагодарил. В доме стояла полная тишина, а на следующий день вернулся арендатор.

– Как он? – спросил негромко, едва хозяин открыл кухонную дверь.

– Значительно лучше, – ответил Алекс. Он уже знал, что нужно делать дальше. Вылил в бак весь запас бензина и тщательно рассчитал, на какое расстояние его хватит. Получилось, что почти до самой швейцарской границы. Беглецу останется пройти совсем немного, если он будет вести себя осторожно, а двигаться быстро, то все получится.

– У меня есть надежный друг, который поможет, – осторожно пояснил арендатор. – Вам бы довезти его до базилики Святого Лоренца в Кемптене. Там рядом у друга дом, а дальше он все сделает сам. – И Алекс понял: этот случай вовсе не единичный, фермер помогал евреям бежать из Германии. Уже приходилось слышать о смелых людях, спасавших тех несчастных, кого уничтожали нацисты, и вот это скромный крестьянин был одним из них.

– Машина в гараже, туда можно пробраться незамеченным. Повезу в багажнике днем. Это не так подозрительно, как ни с того ни с сего выруливать со двора ночью. Доставлю к твоему другу и навсегда забуду о происшествии. – Арендатор благодарно взглянул и коротко кивнул. – Веди его в гараж, а я приду через десять минут. – Алекс поднялся к себе и оделся так, словно собрался нанести рождественский визит. Вышел из дома, демонстративно постоял на крыльце и неторопливо, важно направился к гаражу. Фермер уже ждал внутри. – Он на месте? – Фермер кивнул и подал пистолет.

– Может понадобиться. – Алекс на миг задумался, а потом взял оружие и положил в карман.

– Спасибо. – Сел в «Испано-Суизу», включил зажигание и выехал со двора, а фермер неспешно, вразвалочку побрел домой.

Алекс проехал по главной дороге с обычной скоростью. Возле поместья фон Бингенов его остановил солдат и тут же узнал.

– Добрый день, граф, – вежливо поздоровался он. – Все в порядке?

– В полном порядке, спасибо. Еду навестить друзей. – Часовой не стал проверять документы, не заглянул в машину, а жестом предложил продолжить путь. Алекс ехал, пока не стемнело, а потом и в сумерках. На одном из пропускных пунктов его остановили. Дежурный солдат спросил другого, надо ли проверить багажник, и тот ответил, что незачем. Проблем не возникло ни разу. Алекс знал то место, где предстояло разгрузить багажник. До швейцарской границы там было дальше, чем хотелось бы беглецу, но люди знали, как ему помочь, а оснащены были намного лучше, чем сам Алекс в элегантном пальто, шляпе и городских ботинках. Не хотелось даже думать о том, что случилось бы, не поленись часовой на втором пропускном пункте проверить машину. Пистолет оттягивал карман, однако пускать его в дело очень не хотелось.

Алекс нашел нужный адрес, поднялся на крыльцо и постучал. Дверь почти сразу открылась, и на пороге показался испуганный человек: увидеть шикарный автомобиль и не менее шикарного водителя он явно не ожидал. Однако переданный фермером пароль сразу уничтожил опасения. Дом стоял на отшибе, и вокруг не было ни души. Хозяин открыл багажник, помог выбраться раненому. Тот хрипло поблагодарил, попрощался и с трудом заковылял к дому: долгое лежание в багажнике даром не прошло. Однако спустя мгновение он скрылся внутри, и дверь захлопнулась. Алекс тотчас сел в машину и поехал обратно той же дорогой. Операция прошла на редкость легко и успешно.

Возле поместья фон Бингенов он оказался рано утром, полковник как раз выехал на верховую прогулку. Фаворит выглядел великолепно, а двигался легко и уверенно. Военный узнал графа и приветственно поднял руку.

– Наслаждаетесь липицианом, полковник? – вежливо осведомился Алекс.

– Безмерно, граф.

– Прекрасно держитесь в седле. – Служитель вермахта любовно похлопал коня по шее, а Алекс поехал дальше и вскоре вошел в дом, словно ничего особенного не произошло. Экономка пришла через несколько минут и сразу отправилась на кухню. Алекс поднялся к себе, снял пальто и шляпу, спустился, взял уже готовую чашку чая и устроился в кабинете. Пистолет все еще оставался в кармане; он его достал и запер в ящике стола. Ночная работа закончилась успешно. С удовольствием пригубив горячий чай, Алекс подумал, что миссия стала первой в его жизни, но, скорее всего, не последней. Судьба приоткрыла новую дверь, и он без страха переступил порог. Обратного пути не существовало.

Глава 20

Свадьба Эдмунда и Марианны в Хавершеме прошла так, как хотелось молодым. Саймон приехал на один-единственный день, чтобы исполнить важную роль шафера, а Чарльз отвел невесту к венцу. Марианна надела платье из белого атласа, сшитое любимой портнихой Изабеллы, и выглядела в нем как молодая богиня. А фату Изабелла хранила в сундуке двадцать пять лет – со дня собственного венчания. На торжественной церемонии присутствовали два десятка ближайших соседей и несколько сослуживцев Эдмунда. Все молодые люди явились в военной форме, и маркиза уговаривала гостей хотя бы в этот радостный день не говорить о войне. Венчание прошло в поместье – в часовне, которую Изабелла собственноручно украсила цветами. Она же собрала из белых орхидей изысканный букет. Погода стояла прекрасная.

Красавица невеста сияла счастливой улыбкой, а элегантный жених не мог, да и не хотел скрыть восторг. После венчания состоялся торжественный ланч в парадной столовой, и бесконечный стол заполнился гостями. Белоснежную скатерть украшали серебряные птицы и свежие цветы, а во второй половине дня молодые супруги уехали в Брайтон, чтобы провести трехдневный медовый месяц в Гранд-отеле, оказавшемся старомодным и смешным, но на редкость милым. Эдмунда сюда привели детские воспоминания, которые ему хотелось разделить с любимой, несмотря на мешки с песком и прочие военные ухищрения. Они видели только друг друга и огромную жизнь впереди, а счастливы были бы и в шалаше под звездами – лишь бы вместе. Любовь окрашивала все вокруг в радужные тона. Променад был закрыт, но они бегали по пляжу, как дети, и регулярно прятались в свой номер, чтобы насладиться близостью. Когда Эдмунд привез молодую жену домой, в Хавершем, она светилась тихим счастьем. Он провел еще одну ночь в розовой спальне, а наутро Марианна провожала мужа со слезами и снова требовала дать честное слово, что он останется в живых и вернется.

– Ты же знаешь, что обязательно вернусь. И всегда буду возвращаться, – пообещал Эдмунд, поцеловал в десятый раз за десять минут и уехал. Замужество казалось волшебным сном, и несколько дней Марианна ходила как зачарованная. Написала письма отцу и Тобиасу и подробно рассказала о свадьбе. Тобиас с трудом поверил в прочитанное. Марианна вышла замуж? Но ведь она всего на два года старше его! Сам он по-прежнему был влюблен в Катю, но о женитьбе не мог думать еще лет десять, если не больше. Марианна стала взрослой женщиной, а он в свои семнадцать чувствовал себя мальчишкой. Тобиас сообщил новость отцу, и Николас с улыбкой покачал головой.

– Сразу почувствовал себя старым, ведь отлично помню тот день, когда она родилась. Было это совсем недавно. Не вздумай вообразить что-нибудь подобное, – строго предупредил он сына, и Тобиас забавно сморщил нос.

– Ни за что. Я слишком молод, да и Катя тоже. – Он вовсе не был уверен, что одобряет поступок Марианны, но понимал, что у девушек с этим обстоит иначе. Неужели они не виделись уже два с половиной года? Время летит так стремительно! И жизнь изменилась. Марианна стала виконтессой, живет в Англии, в огромном старинном замке. А они с отцом и братом ютятся в цирковом трейлере и снова собираются на гастроли. Теперь постоянные разъезды стали их жизнью, и Тобиас уже успел привыкнуть к скитаниям, полюбить раз и навсегда заведенный порядок, хотя постоянная смена штатов и городов иногда утомляла. Но и к этому тоже он постепенно привыкал.

В июле цирк остановился в Калифорнии. Николас воспользовался свободным днем, чтобы снова отвезти Кристиану в долину Санта-Инес. В этот раз они взяли напрокат приличную машину, а остановились в том же отеле. Украинские гимнастки снова согласились прикрыть подругу, но все же Николас чувствовал, что отец Кристианы догадывается об этом, хотя предпочитает делать вид, что это не так. Шандор успел привязаться и к самому Николасу, и к его сыновьям. Он видел, как серьезно Бинг относится к его дочери: не играет, а любит по-настоящему. А она любит его.

Они снова поехали в горы, к знакомой скале, чтобы посмотреть на ту землю, которую Николас мечтал когда-нибудь купить. Он называл долину своим ранчо, чем очень смешил Кристиану. Долго рассказывал, как замечательно все здесь устроит, а потом вдруг повернулся и посмотрел на нее с особым выражением.

– Я вот все думаю, – начал Николас осторожно, чтобы убедиться, что правильно выбрал момент. – Почему бы нам не пожениться во Флориде, сразу после окончания турне?

– Ты делаешь мне предложение? – удивилась Кристиана. Ей показалось, что он шутит или просто думает вслух. Разговор о свадьбе время от времени возникал, но всякий раз Николас заявлял, что женится только тогда, когда накопит достаточную сумму. Работа в цирке не способствовала крупным сбережениям, хотя Николас жил очень экономно и уже три года откладывал часть гонорара. Средств на покупку ранчо ему все еще не хватало, но на свадьбу деньги уже были, и он чувствовал себя вправе сделать предложение.

– Пока еще нет, – ответил Николас на вопрос и тут же, прямо на скале, опустился на одно колено. – А вот теперь уже да, – продолжил он с улыбкой. – Согласна ли ты выйти за меня замуж, Кристиана Маркович?

– Ты серьезно? Прямо сейчас? – изумилась она.

– Сразу после турне. – Хотелось подарить любимой настоящий медовый месяц, а это можно было сделать, только вернувшись на постоянное место.

– Я спрашиваю, делаешь ли ты предложение сейчас?

– Да. Сейчас. Люблю тебя и хочу до конца дней просыпаться рядом. – Вот уже два года они прятались ото всех и скрывали чувства. Долго, слишком долго.

– Я согласна, – срывающимся голосом проговорила Кристиана. – Согласна… согласна! – Она была готова прокричать это со скалы, чтобы слышал весь мир. Николас поднялся, поцеловал невесту, достал из кармана коробочку и открыл. На алом бархате лежало крохотное обручальное колечко. С маленьким бриллиантом, но самое настоящее. Николас давно планировал помолвку и хотел провести ее именно здесь, на будущем «ранчо». Кристиана слабо верила в исполнение мечты, но это живописное место вполне подходило для романтической, слегка театральной сцены. Он надел ей кольцо на палец и снова поцеловал. Схватил в охапку, посадил в машину и отвез в отель. Они заперлись в номере и любили друг друга – ровно через два года после того, как впервые остались здесь наедине.

– Если свадьба состоится в цирке, то народу соберется очень много, – задумчиво заметила Кристиана, лежа в объятиях любимого.

– Вряд ли удастся этого избежать, – практично ответил Николас. – Слишком громкое событие. – Положение цирковых звезд доставляло немало неудобств, однако он был готов стерпеть все.

На следующий день, вернувшись в Санта-Барбару, они объявили о помолвке родным Кристианы, а вскоре новость разлетелась по всему цирку. Джон Ринглинг Норт даже прислал поздравительную телеграмму и предложил провести свадьбу в официальной резиденции Джона и Мейбл Ринглинг в Сарасоте. Дело принимало еще более серьезный оборот, чем предполагал Николас, а президент явно намеревался придать церемонии максимальную огласку.

В начале ноября, когда цирк вернулся в Сарасоту, день свадьбы уже был назначен, платье для невесты сшито, а Джон Ринглинг Норт собирался выпустить красочные плакаты счастливой пары и продавать их в цирке во время следующего сезона. Николас и Кристиана считались ярчайшими звездами и заслуживали королевских почестей, так что свадьба на глазах приобретала королевский размах. Она была назначена на ближайшую после Дня благодарения субботу в резиденции президента цирка. Все артисты получили приглашения. Ожидалось восемьсот гостей, так что для застолья и танцев были поставлены специальные шатры.

Николас попросил старшего сына выступить в качестве шафера, а Лукасу досталась роль хранителя колец, хотя в девять лет он мог бы показаться для этого слишком взрослым. Мальчик отнесся к поручению весьма серьезно и с самым торжественным видом отстоял всю церемонию. Джо Херлихай приготовил особый тост. Невеста поражала красотой, а жених во фраке и белом галстуке выглядел особенно элегантным. Событие стало истинной цирковой феерией, яркие плакаты были раскуплены в первый же вечер, и пришлось повторять тираж. В следующий вечер молодожены дали особое свадебное представление: Кристиана надела фату в гарнитуре с белым трико и белой пачкой и имела оглушительный успех. И вот наконец Николас отвез любимую в Палм-Бич, в элегантный отель, где пару встретили со всеми возможными почестями, словно кинозвезд.

– Итак, миссис фон Бинген, вы еще от меня не устали? – с улыбкой осведомился Николас после очередной ночи любви.

– Никогда от тебя не устану, Ник, – торжественно ответила Кристиана.

– О, боюсь, тебе придется надолго меня пережить, – возразил Николас. Жена была на двадцать два года моложе мужа, но это не заботило ни ее, ни его. Трудно было представить союз более гармоничный.

Они вернулись в Сарасоту героями дня, и все снова начали их поздравлять. Каждое представление заканчивалось бурей оваций: зрители аплодировали стоя. Воспоминания о волшебной свадьбе еще не успели стереться, и, когда пара появлялась на липицианах, толпа ликовала. На следующий день после возвращения из Палм-Бич Николас отправился к Шандору для серьезного разговора.

– Пришел получить обещанный свадебный подарок, – напомнил он тестю.

– Какой еще подарок? – насмешливо переспросил Маркович. – Разве тебе не достаточно моей дочери?

– Нет. Я же предупреждал, что согласен на единственный подарок. Сказал об этом еще два года назад, и ты не смог отказаться. Так вот, отныне Кристиана будет выступать только со страховочной сеткой и никак иначе. – Эти слова Николас произнес с твердым убеждением. Шандор понял, что отговорок зять не примет, и занервничал.

– Учти, что зрителям это не понравится, – предупредил он.

– Ничего, скоро привыкнут. Я обещал жениться и выполнил обещание. Но ты тоже дал слово. Вспомни, мы скрепили договор рукопожатием. Итак, или сетка, или моя жена сегодня же отказывается от номера. – Шандор смерил упрямца долгим тяжелым взглядом и медленно кивнул: отступать было некуда, он чувствовал себя загнанным в угол.

– Сегодня, – сурово напомнил Николас, и тесть едва не застонал.

Вечером, когда Кристиана вышла на манеж, он последовал за ней. И увидел то, о чем мечтал с первой встречи: под проволокой была натянута страховочная сетка. Кристиана тоже заметила новшество и удивленно обернулась.

– А отец знает?

– Это его свадебный подарок нам обоим, – широко улыбаясь, ответил Николас и поцеловал жену. – Твой выход, дорогая. – Впервые за три года он следил за выступлением не с болезненным страхом, а с удовольствием. Зрители заметили страховку и выразили одобрение овацией и радостными криками. Они все поняли. Николас посмотрел на Шандора и в знак благодарности поднял большой палец. Тот помахал в ответ. Теперь Кристиане не грозили ни увечье, ни гибель. Благодаря Николасу она получила надежную защиту.

Через две недели после свадьбы цирк все еще обсуждал событие. Кристиана сидела дома, шила костюм и слушала радио. Николас вернулся из конюшни, где кормил лошадей. Радуясь встрече, он склонился и нежно поцеловал жену, но в этот момент программа прервалась, и диктор мрачно объявил, что японские самолеты разбомбили американскую военно-морскую базу Перл-Харбор на Гавайях. Оба тут же замолчали, боясь пропустить хотя бы слово.

– Что он сказал? – уточнила Кристиана, когда диктор замолчал. Ей показалось, что она чего-то не поняла.

– Ты все слышала. В Перл-Харбор американские военные корабли потоплены японскими самолетами. – Никто в Америке не представлял, что нечто подобное возможно. Их атаковали на собственной территории. Это означало, что страна втянута в войну.

Уже через несколько минут все население циркового городка высыпало на улицу. Люди взволнованно обсуждали событие. Повсюду царило смятение. Кое-кто даже запаниковал, испугавшись, что Флорида тоже попадет под бомбежку. Спустя час все вернулись в свои трейлеры и прилипли к радиоприемникам. Джон Ринглинг Норт объявил, что сегодняшнее рождественское представление отменяется. Вечером люди сидели по домам в ожидании новостей. Даже Тобиас и Лукас не захотели никуда идти.

На следующий день Соединенные Штаты и Великобритания объявили войну Японии, а еще через три дня Гитлер объявил войну Соединенным Штатам. Мирная жизнь в Америке оборвалась. В Перл-Харбор погибли две тысячи четыреста три человека, а еще тысяча сто восемьдесят были ранены. Цирк погасил огни. Николас с грустью смотрел на пустой темный шатер и спрашивал себя, вернется ли когда-нибудь жизнь в нормальное русло. Днем к нему зашли братья Кристианы, чтобы обсудить события, а вскоре появился смущенный Тобиас. Николас заметил, что парень не в своей тарелке, однако ничего не спросил. Спустя полчаса, когда они остались одни, сын заговорил сам.

– Я записался добровольцем на военную службу, папа, – сообщил он робко, опасаясь бурной реакции отца.

– Что? – в ужасе переспросил Николас. – Не может быть!

– Может. Мне уже восемнадцать. Все равно бы призвали.

– Но ты даже не американец, – напомнил отец. Он категорически не хотел, чтобы мальчик шел воевать – все равно за какую страну.

– Меня приняли, – со спокойной уверенностью заявил Тобиас. – Германия отказала нам в гражданстве. Через две недели уезжаю в учебный лагерь.

– Безумие! – воскликнул Николас и выбежал из трейлера, чтобы сын не заметил слез. Он не мог смириться с тем, что мальчик будет рисковать жизнью – безразлично, за старую ли родину или за новую. Но Тобиас был прав: его и в самом деле призвали бы на действительную службу. Николас рассказал о поступке сына Кристиане, и она не могла не почувствовать, насколько расстроен муж.

– Возможно, мальчик сделал это потому, что не захотел ждать призыва, – попыталась утешить она.

– Он немец, – лаконично напомнил Николас. Вскоре это обстоятельство также приобрело особое значение.

Спустя два дня в цирковой городок явились чиновники американской иммиграционной службы, чтобы допросить всех без исключения немецких граждан. Многие относились к техническому персоналу, но и среди артистов было немало выходцев из Германии. Все наездники, дрессировщики хищников, большинство клоунов, несколько гимнастов и даже самый знаменитый акробат приехали из враждебной страны. Всех по очереди подвергли тщательной проверке на лояльность. Этнические евреи немедленно получили право на политическое убежище. Некоторым из немцев было разрешено при желании вернуться на родину. Статус Николаса оказался более сложным. Он был выдворен из Германии как еврей, следовательно, и ему самому, и его детям полагалось политическое убежище. Но в то же время он уже успел жениться на американке, Кристиана давно получила гражданство. Поэтому ему предстояло выбирать между двумя вариантами: просьбой об убежище и требованием гражданства на основе семейного положения.

– Каково ваше решение, мистер Бинг? – осведомился чиновник, возвращая паспорта.

Николас задумался лишь на миг.

– Хотел бы стать американцем, – спокойно заявил он, понимая, что делает последний шаг в отречении от родины. Чиновник сделал соответствующую пометку в блокноте.

– Свяжемся с вами в ближайшее время, – заверил он. – А как насчет имени и фамилии? Я обратил внимание, что в паспорте вас зовут иначе, чем на афише. Какой вариант выберете для документа о гражданстве?

– Николас Бинг, – твердо ответил Николас. Он терял дворянскую приставку «фон» и титул, но приобретал имя, с которым мог жить, не связывая себя с Германией.

– Решено, – заключил чиновник и отправился к следующему сомнительному субъекту. Николас вопросительно посмотрел на Кристиану.

– Ты не возражаешь?

Она покачала головой.

– Ничуть. Имеешь полное право стать тем, кем хочешь стать. По-моему, решение правильное.

Вскоре прошел слух, что несколько артистов, немцев по национальности, возвращаются на родину. Остаться в Америке они не захотели, потому что побоялись подозрения в шпионаже в пользу Германии.

Николас не мог думать ни о чем, кроме предстоящего отъезда Тобиаса в учебный лагерь.

Всего несколько дней назад произошло самое счастливое событие в его жизни: он женился на Кристиане. И вот теперь должно было случиться худшее, что только можно было представить. Сын уходил на войну.

Глава 21

Накануне Рождества Тобиас Бинг уехал в Сан-Франциско, где располагался учебный лагерь Форт Мейсон. Новобранца со слезами провожали отец, брат, мачеха и любимая девушка. Кристиана горевала ничуть не меньше Николаса и Лукаса, а в трейлер приходили десятки людей, чтобы пожелать счастливого пути и удачи. В последние дни Тобиас и Катя практически не расставались: только и делали, что держались за руки и целовались. Но и все остальные тоже хотели попрощаться. В это время уезжали многие юноши, но Николаса и его детей в цирке особенно любили, а Тобиас успел подружиться почти со всеми. Клоун Пьер пришел, чтобы выразить искреннюю симпатию, и даже сумел рассмешить Николаса, что в эти дни было непросто. После бомбежки военной базы Перл-Харбор и решения сына он постоянно ходил с каменным лицом и красными глазами, не боясь проявить отцовскую любовь и тревогу. А в день отъезда уже открыто плакал. Катя тоже постоянно рыдала. Лукас и Кристиана обняли солдата и прижались друг к другу. Галина, сама в слезах, стояла рядом с дочерью и напрасно пыталась утешить.

Тобиас должен был вернуться в отпуск в феврале, после окончания учебы. А потом предстояла настоящая служба, уже неизвестно где.

Рождество прошло безрадостно. Николас даже не смог купить и нарядить елку, за него это сделала Кристиана. Они с Лукасом украсили трейлер разноцветными лампочками, однако Николаса ничто не радовало: он думал только о старшем сыне.

Те, кто решил оставить цирк, к этому времени уже уехали или собирались в дальний путь. Решение коллег оказалось неожиданным и скоропалительным; номер Николаса от этого приобрел особую важность, ведь почти все немецкие конные аттракционы закрылись. Теперь он улыбался только во время представления, и даже Кристиане не удавалось развеселить мужа. Она постоянно волновалась и обратилась за советом к Галине.

– В его жизни слишком много потерь, – сочувственно объяснила старшая подруга. – Потерпи. Он очень боится, но скоро привыкнет и снова взбодрится. – Кристиана делала все, чтобы поднять ему настроение, однако Рождество прошло в беспросветном унынии, да и Новый год оказался не лучше. В этот раз Николас даже не пошел на традиционный семейный обед Марковичей в польском ресторане; к счастью, отец Кристианы и ее братья поняли чувства зятя и не обиделись. Кристиана с Лукасом отправились одни, оставив Николаса наедине с мыслями о сыне.

В январе пришло письмо от Алекса – теперь уже более сложным путем, через знакомого в Женеве, потому что и Соединенные Штаты вступили в войну. Ни о положении в Германии, ни о своей жизни друг ничего не рассказывал – цензура все равно бы не пропустила, – но сообщал, что в конце весны Марианна с мужем ожидают прибавления в семействе. Алекс с восторгом ждал первого внука или внучку. Он писал, что отчаянно скучает по дочери, мечтает поскорее встретиться с ней и с ребенком, а также познакомиться с зятем. Прочитав письмо, Николас взглянул на Кристиану с грустной улыбкой.

– Ну вот, теперь я чувствую себя совсем древним старцем. Алекс скоро станет дедом. Правда, он старше меня на четыре года, но и у меня уже мог бы родиться внук. – Николасу было сорок шесть, а Алексу уже исполнилось пятьдесят, что само по себе казалось невероятным. Совсем недавно они были мальчишками и представить не могли, что привычная счастливая жизнь когда-нибудь резко изменится. Теперь Николас работал в цирке, Алекс остался в полном одиночестве и уже год с лишним не видел дочь, а Тобиас ушел на войну.

Они с Кристианой больше не заговаривали о ребенке. Вскоре после свадьбы разбомбили Перл-Харбор, потом добровольно ушел в армию Тобиас. Думать приходилось о детях нынешних, а не будущих.

Когда же наконец Тобиас вернулся из лагеря в отпуск, встреча оказалась мучительно счастливой. Каждая секунда ценилась на вес золота. Отец буквально не отпускал сына ни на шаг, боялся потерять хотя бы миг общения. В прощальном представлении Тобиас выступил вместе с отцом уже в военной форме – об этом попросил инспектор манежа. Финальный выход любимых артистов публика встретила стоя. По щекам Николаса текли слезы, а инспектор объявил в микрофон, что Тоби Бинг уходит на фронт.

И в цирке, и по всей стране собралось множество новобранцев. Почти каждый американский юноша, достигший призывного возраста, надел военную форму и сразу повзрослел. Даже Лукас внезапно вырос и возмужал, а Тобиас вернулся из лагеря крепким, уверенным и здоровым. Пять дней дома пролетели мгновенно, а вечером накануне отъезда он объявил о помолвке с Катей. Девушка и вся ее семья переживали расставание так же тяжело, как Николас и Кристиана. В последнюю ночь, когда братья легли спать в своей крошечной комнатке, Лукас крепко обнял Тобиаса и признался, что будет очень скучать. Оба заплакали.

Утром проводить солдата пришла вся семья Кристианы. Шандор назвал Тобиаса внуком, сказал, что теперь он великий американец и достоин всеобщей гордости. Катя вместе с родителями и сестрой приехала на вокзал, откуда отходил поезд в Калифорнию. Все безутешно плакали.

После отъезда старшего сына Николас пытался найти утешение в занятиях с лошадьми, предстояло изменить программу, ведь на манеже остался только один наездник. Правда, теперь внимание публики в значительно большей степени сосредоточилось на их совместном выступлении с Кристианой. Николас написал Алексу об отъезде Тобиаса в армию, хотя и понимал, что друг получит письмо только спустя несколько месяцев и еще столько же будет идти через Швейцарию ответ. Трудно было привыкнуть к мысли о том, что его сын теперь солдат, а дочка Алекса скоро сама станет мамой. Время летело стремительно.

В апреле Тобиас сообщил из Форт Мейсон, что отправляется на фронт. Куда именно, он написать не мог, сказал только, что за Тихий океан. В подразделении служили еще два немца, и ни одного из них не послали в Европу. Во всяком случае, молодому человеку позволили сражаться за страну, которая приютила всю его семью и стала родной. Впрочем, этот факт Николаса вовсе не радовал; в смутные дни после налета на Перл-Харбор американцев японского происхождения отправляли в лагеря для интернированных лиц, расположенные на крайнем западе Соединенных Штатов. Правительство опасалось измен и двойной игры. Ничего больше Тобиас не сообщал, но обещал писать как можно чаще. Николас бережно убрал письмо в шкатулку, где уже лежали драгоценные весточки, которые сын прислал ранее. Он сохранил их все до единой.

Следующее письмо пришло с Гавайских островов в мае, во время гастрольного турне. Тобиас писал, что у него все отлично, хотя не мог рассказать, где находится и чем занимается. В условиях строгих армейских ограничений и немецкой цензуры Николас чувствовал себя, как в вязком тумане, но все равно радовался каждому редкому известию от сына и от друга. Хотелось узнать, родила ли уже Марианна, но пока никаких сообщений на этот счет не поступало. А сама она перестала писать с тех пор, как Тобиас уехал в учебный лагерь, так как всегда общалась с другом детства, а тот, в свою очередь, передавал новости отцу.

Рождения первенца ждали в начале июня. Марианна легко переносила беременность, хотя без Эдмунда дни тянулись бесконечно долго. Чтобы сноха не засиживалась дома, а больше двигалась на свежем воздухе, Изабелла привлекала ее к несложной работе в саду. Она радовалась, глядя, как расцветает Марианна в предвкушении счастливого материнства, и с восторгом ожидала появления на свет малыша. Те же чувства испытывал и Эдмунд. Пилот Бейли приезжал домой, как только выдавалась возможность, но, к сожалению, случалось это нечасто. При каждой новой встрече он нежно гладил живот молодой жены и восхищался быстрым ростом ребенка. Особенно ему нравилось ощущать, как младенец толкается: каждое новое движение крошечных ручек и ножек казалось настоящим чудом. Не особенно веря в успех, Эдмунд пообещал, что постарается получить отпуск в начале июня. Изабелла предупредила, что первенцы, как правило, не спешат явиться на свет, и рассказала, что сам он опоздал на целые три недели. Она даже успела на него обидеться, но, едва увидев, сразу простила.

Эдмунд заверил, что, даже если роды начнутся, когда он будет на базе, он постарается с кем-нибудь поменяться дежурством и даже полетом и сразу примчится домой, хотя путь из Восточной Англии до Хартфортшира занимал несколько часов. Но он сказал, что сделает все возможное, и Марианна не сомневалась, что муж сдержит слово. Рожать она решила дома, в Хавершем-Касл, потому что больницы были забиты ранеными; занимать место и отвлекать внимание врачей и сестер на совсем обычную, естественную процедуру было просто неудобно. Марианна рассчитывала на помощь местного доктора и свекрови, а если повезет, то и самого Эдмунда. Она хотела бы подарить ему сына, поскольку во всех старинных семьях первым всегда ждали мальчика, однако муж по секрету признался, что мечтает о дочке – такой же красавице, как сама Марианна. Оба думали о большой семье, с пятью или даже шестью детьми, и радовались легкому началу пути.

Каким-то чудом Эдмунду удалось получить пятидневный отпуск в конце мая – начале июня, как раз в те дни, когда ожидалось появление младенца, и Марианна очень надеялась, что он не станет упрямиться и родится вовремя. Изабелла обещала специально гонять сноху по саду, чтобы ускорить процесс. К тому же погода стояла жаркая, что, по ее мнению, также способствовало началу схваток. Самой же Марианне хотелось сидеть тихо, чтобы дождаться приезда мужа. Она уже стала такой огромной, что Изабелла предрекала двойню, но доктор слышал только одно сердце. И все же маркиза не верила, что один-единственный ребенок может вырасти до подобных размеров. Лицо, ноги и руки Марианны оставались прежними, а вот живот раздался невероятно, и Эдмунд при каждой встрече нежно дразнил любимую, говоря, что она украла у какого-то несчастного ребенка пляжный мяч и спрятала под платьем. К тому же Марианна плохо переносила жару и с трудом двигалась. Надеть чулки стало проблемой, и она просто перестала их носить. Посторонние в Хавершеме появлялись редко, а свекровь относилась ко всему очень легко и не обращала внимания на пустяки. К тому же купить чулки в военное время было очень трудно, поэтому многие теперь вынужденно обходились без этой детали гардероба.

Вечером накануне запланированного приезда Эдмунд позвонил Марианне с базы и с сожалением сообщил, что получил срочное ответственное боевое задание, отменить которое не удастся. Заверил, что обязательно приедет через два дня, и попросил продержаться еще немножко. Марианна сказала, что постарается дождаться, и на этом разговор закончился, так как к телефону выстроилась очередь из летчиков, вынужденных отменить уже назначенные отпуска. На прощание супруги успели торопливо признаться друг другу в любви, и Эдмунду пришлось повесить трубку. Марианна пошла к Изабелле, чтобы поделиться разочарованием, но в целом отнеслась к известию спокойно: почему-то она не сомневалась, что ребенок подождет еще несколько дней.

А следующим вечером Марианна, Изабелла и Чарльз услышали гудение моторов: сотни самолетов летели через всю Британию в направлении Германии. Они вышли на улицу, посмотрели в темное небо и увидели множество огней: несколько сотен крылатых машин мощной армадой летели к цели. Эдмунд, конечно, в эту минуту вел одну из них, возможно, даже смотрел вниз, зная, что где-то там, в темноте, его ждут самые близкие на свете люди. Марианна с улыбкой прошептала слова любви. Только потом стало известно, что с британских аэродромов в воздух поднялась тысяча бомбардировщиков и взяла курс на Кельн.

– Не стоит удивляться, что наш мальчик не смог приехать, – рассудительно заметила Изабелла. – Там, наверное, целая тысяча самолетов. – Чарльз возразил, что это преувеличение, но оказалось, что маркиза попала в точку. Бомбардировщики затянули небо, словно огромная туча, а тяжелое гудение доносилось еще долго после того, как воздушная армия скрылась из виду. Точно такое же гудение британцы слышали, когда гитлеровские самолеты летели бомбить мирные английские города – с некоторых пор страшный звук знали все. Марианна искренне сочувствовала мирным жителям Германии, потому что хорошо понимала их ужас: Великобритания тоже испытала жестокие удары противника. Говорили, что улицы Лондона лежат в руинах. Сама она еще ни разу не выезжала из поместья: сначала никуда не отпускала Изабелла, а после свадьбы сидеть дома приказал Эдмунд. Впрочем, сельскую жизнь Марианна любила с детства и не умела скучать.

Вечером все трое вместе пообедали. Главной темой разговора, как всегда, стало предстоящее рождение ребенка. Обсуждение немного отвлекло от беспокойства за Эдмунда. Марианна убедила себя, что это всего лишь рядовое задание, ничем не отличающееся от всех остальных, и скоро муж приедет домой. Он и сам точно не знал, завтра или через день, но обещал позвонить, как только вернется на базу. Глубокой ночью гул моторов раздался снова, самолеты возвращались. Для германского нападения машин было слишком много, да и звук уже казался знакомым. Марианна лежала без сна, едва ли не с облегчением прислушивалась к глухому рокоту и ощущая слабые схватки, которые время от времени случались на протяжении вот уже нескольких недель. Гул моторов означал, что Эдмунд почти дома. Ей начинало казаться, что и малыш уже совсем скоро решится преодолеть путь героя. Этой ночью схватки дали себя знать сильнее, чем обычно, но утром так ничего и не произошло. К завтраку Марианна спустилась все еще беременной и очень усталой.

– Хорошо спала, дорогая? – спросила свекровь, поцеловав ее в щеку. Марианна положила на тарелку тост и вареное яйцо от домашней курицы. Бекона они не видели уже почти год, война диктовала свои условия. Но собственное хозяйство исправно поставляло к столу и яйца, и курятину. Никакого другого мяса достать было невозможно. Изабелла, конечно, обратила внимание на утомленный вид снохи, но ничуть не удивилась.

– Ночью я слышала, как мальчики возвращаются домой.

– И я тоже, – ответила Марианна, радуясь завершению боевого вылета. Она с нетерпением ждала приезда Эдмунда. Он пока не позвонил, но, скорее всего, отсыпался после трудного ночного задания или добивался у начальства разрешения на отпуск, чтобы потом позвонить и точно сообщить, когда появится дома. После завтрака неутомимая Изабелла повела сноху в сад под предлогом неотложной работы.

– Розы совсем заросли! – пожаловалась она, и Марианна послушно сунула в галоши босые ноги.

Они все еще копошились на клумбе, а Чарльз читал газету в кабинете, когда дворецкий сообщил, что приехал джентльмен и хочет его видеть. Посетитель оказался давним приятелем – жившим неподалеку генералом британской армии. Чарльз мгновенно воодушевился.

– Поскорее пригласи. – Мужская компания оказалась как раз кстати. Постоянное кудахтанье Изабеллы о ребенке уже действовало на нервы: ни о чем другом жена думать не могла. Маркиз встал и пошел навстречу генералу, заранее протянув руку для крепкого пожатия.

– Бернард, старина! Какое удовольствие тебя видеть! Мы тут с минуты на минуту ожидаем рождения внука, и мои женщины способны говорить только на эту тему. Просто сводят с ума. Рад встрече! – Генерал улыбнулся забавной тираде, но, едва опустившись в кресло напротив стола, сразу стал серьезным. Он твердо решил сразу перейти к делу, не вводя Чарльза в заблуждение и не тратя время на пустые разговоры. Прямо посмотрел другу в глаза, отчего у того на миг остановилось сердце.

– Увы, плохие новости, – просто начал генерал. Из уважения к давней дружбе он решил сказать Чарльзу все сразу, причем наедине.

– Кто-то из мальчиков? – прошептал маркиз деревянными губами. Больше он не смог произнести ни слова. Генерал кивнул.

– Эдмунд, сегодня ночью. Сбит в небе над Кельном. Мы отправили туда больше тысячи самолетов. Сорок три не вернулись. Прости, мне крайне тяжело говорить тебе об этом. – Он до боли сочувствовал другу. Взяв себя в руки, Чарльз встал и принялся мерить шагами кабинет. Бернард тоже поднялся, подошел и положил ему руку на плечо. Он и сам потерял на войне двоих сыновей, а потому имел право сообщить страшную весть. Рано утром генералу позвонил командир эскадрильи, зная, что тот давно дружит с отцом пилота Эдмунда Бейли.

– Господи, что же я скажу жене? – в отчаянии и панике воскликнул Чарльз. Этой минуты они с Изабеллой боялись, как все родители, хотя и надеялись, что беда обойдет стороной. – А невестка того и гляди родит, может быть, даже сегодня! – Генерал отлично понимал немыслимый ужас момента. Для любого отца потеря сына становилась страшной трагедией, где бы ни настигла его смерть. Утешать себя они могли только тем, что их дети отдали жизнь за родину, а не погибли бездарно, выпив лишнего и сев за руль автомобиля. Эдмунд защищал родину от врагов. Но разве отцу и матери от этого легче?

– Был бы рад чем-нибудь помочь, – произнес генерал, понимая, что не в силах ничего изменить. Оставалось только сообщить горькую правду и выразить сочувствие. Других несчастных родителей оповещали об утрате официальным телефонным звонком, а то и вообще сухой телеграммой. Генерал избавил друга хотя бы от этого шока. Чарльз в полной мере оценил доброту Бернарда и подумал о бедной Марианне. Невестку было жалко едва ли не больше, чем себя и жену. Пока он не представлял, как всем им удастся пережить трагедию, но знал, что придется справиться – хотя бы потому, что иного выхода нет.

Генерал тихо попрощался и неслышно вышел. Закрывая за посетителем дверь, дворецкий ощутил зловещее предчувствие. Несколько минут маркиз неподвижно простоял у окна, а потом медленно повернулся и на непослушных ногах вышел в сад, чтобы найти женщин. Солнце светило ядовито-ярко, птицы орали как сумасшедшие, а ладони покрылись отвратительной испариной. Казалось, наступил конец света, но показать свое состояние Чарльз не имел права.

– К тебе кто-то приезжал? – жизнерадостно спросила Изабелла. – И кто же это был? – Маркиза с улыбкой посмотрела на мужа. Его глаза сказали все и сразу. Чарльз едва заметно кивнул. Изабелла выронила секатор и схватилась за сердце, словно пытаясь прикрыть рукой рану. Да, ее только что убили. – Эдмунд? – спросила она беззвучно, одними губами, и Чарльз снова кивнул. Подошел, одной рукой обнял жену, а другой невестку. Марианна еще ничего не знала, она не понимала той стенографии, которой способны общаться супруги, прожившие вместе двадцать пять лет. Чарльзу и Изабелле много слов не требовалось, а она растерялась.

– Что случилось с Эдмундом? – Зажатая между свекром и свекровью, она начала задыхаться и вдруг испугалась. – С ним все в порядке? – Чарльз посмотрел на нее так же честно, как несколько минут назад на него самого смотрел генерал.

– Нет, – просто ответил он. – Ночью его самолет сбили над Кельном, во время той самой операции, начало которой мы видели. Тысяча бомбардировщиков. А он не вернулся.

– Его ранили? Взяли в плен? – безумно допытывалась Марианна, отказываясь понимать правду.

– Самолет разбился, – собравшись с силами, произнес маркиз, чтобы она наконец поверила. Но она все равно не поверила.

– Иногда пилоты выживают. Откуда им известно, что именно произошло? – Чарльз не захотел повторять тех страшных подробностей, которые передал перед уходом генерал: самолет взорвался в воздухе. Все закончилось мгновенно, экипаж погиб.

– Им известно, – ответил он тихо и еще крепче прижал невестку к себе, чтобы хоть немного успокоить. Изабелла стояла молча, с застывшим взглядом. Она тоже волновалась за Марианну. Им обоим было кого утешать, помимо самих себя. Бедняжка потеряла мужа и отца своего еще не родившегося ребенка.

– Но он же обещал, что не погибнет и обязательно вернется! – сердито закричала Марианна. – Обещал, что всегда будет возвращаться! – Она разрыдалась и в истерике повисла на руках свекра и свекрови. Изабелла осторожно повела сноху в дом, чтобы уложить в постель, а она выкрикивала бессвязные слова: – Он сказал… обещал… неправда… они лгут… он сегодня же приедет домой… – Марианна перебрала все, что знала, но напрасно: ни отрицание, ни мольба, ни ярость, ни боль не помогли. Нужен был только он.

Обливаясь слезами, Изабелла успокаивала ее, как малого ребенка. Уложила в постель, принесла воды. Чарльз, как привидение, слонялся по дому, не зная, за что взяться. Все трое плакали. Вскоре позвонил Саймон; ему только что сообщили, и он тоже плакал. У него воспалилось ухо, и вылететь на это задание он не смог, хотя и должен был. Изабелла благодарила Бога за избавление: потеря обоих сыновей убила бы и ее, и Чарльза, который страдал не меньше жены, но не знал, как избыть свое горе. Оба они едва держались на ногах, а Марианна весь день рыдала, не в силах поверить в то, что случилось. Наконец она забылась тяжелым сном, и Изабелла смогла выйти, чтобы разыскать мужа. Опустошенный, Чарльз сидел в кабинете.

– Прости, – с трудом проговорил он и снова зарыдал. Изабелла подошла, обняла и тоже заплакала.

– Такой чудесный мальчик, – прошептала она в отчаянии, и Чарльз кивнул. – И Саймон тоже. Нам повезло, что они оба у нас есть. – Ей не хотелось обделять любовью младшего сына, хотя в последние годы эмоциональный, открытый Эдмунд стал ближе. – Как нам помочь бедной девочке? – спросила Изабелла, когда они сели рядом и муж протянул чистый носовой платок, который всегда носил в кармане.

– Помочь вряд ли удастся, – честно ответил Чарльз. – Просто будем заботиться о ней и о ребенке. Разумеется, она останется здесь, у нас. В Германию ехать все равно нельзя. Боже, до чего же я ненавижу всех этих мерзавцев! – горячо воскликнул он, забыв, что и невестка, и ее отец, которого он нежно любил, оба немцы. Но они были исключением. А вся страна, весь народ и в первую очередь тот, кто затеял кровавую бойню, вызывали лютую ненависть.

– Надеюсь, что и после войны Марианна домой не вернется, – печально сказала Изабелла. – Тогда у нас хотя бы останется его ребенок. Вдруг родится мальчик, в точности похожий на Эдмунда? – В поисках спасения она хваталась за соломинку.

Предстояло организовать поминальную службу. Саймон сказал, что обязательно приедет. Но пока ребенок не родился, думать об этом было рано: для Марианны церемония стала бы слишком тяжелым испытанием. Словно в тумане, Изабелла поднялась наверх и увидела, что бедняжка все еще спит. Прошла к себе, прилегла и тоже уснула. После завтрака никто из них ничего не ел. Спустя некоторое время в спальню вошел Чарльз, молча устроился рядом и взял жену за руку. Так они лежали, крепко держась друг за друга, и ничего не говорили. Единственное, что оставалось, – это быть вместе.

Утром Марианна к завтраку не вышла. Обычно она вставала рано, поэтому в десять Изабелла отправилась наверх, чтобы проверить, в чем дело. Постучала, но ответа не получила и вошла. Комната оказалась пустой, Марианну она обнаружила в ванной. Бедная девочка стояла на коленях возле унитаза, ее отчаянно рвало. Услышав шаги, подняла голову и посмотрела неживыми глазами. Ей казалось, что она сама умерла вчера. Внезапно Изабелла подумала, как хорошо, что младенец не родился в день гибели отца: совпадение оказалось бы невыносимо мучительным. У Марианны останется ребенок Эдмунда. Сегодня Изабелла оделась в черное и велела дворецкому повесить на дверь траурный венок, а Чарльз распорядился приспустить флаг. Вчера вечером печальное известие уже распространилось по округе, а с раннего утра начали поступать письменные соболезнования. Соседи выражали глубокое сочувствие, теперь утраты случались во многих семьях. Изабелла пыталась утешиться тем, что сын погиб как герой, однако это мало помогало. Ее мальчик был мертв, но ребенок Марианны жил, а потому она постаралась взять себя в руки, намочила полотенце и положила на лоб страдалицы, которой в эту минуту было еще хуже, чем ей самой. Выглядела Марианна ужасно: опухшая, бледная, с черными синяками под глазами. Вчерашний день оказался тяжким испытанием.

– Как малыш? – спокойно спросила Изабелла.

– Не шевелится, – равнодушно ответила Марианна.

– А схватки есть?

Марианна пожала плечами.

– Практически нет. Болит спина и тошнит. – В этот самый момент начался новый приступ рвоты. Изабелла спустила в унитазе воду, собрала растрепанные волосы и протерла измученное лицо снохи мокрым полотенцем. Марианна легла на пол, не в силах подняться и добраться до кровати. Хотелось одного: умереть. Эдмунд обманул и не вернулся, хотя обещал. Дал слово, которое не смог сдержать, и за это она его возненавидела.

– Пойдем в постель, – сказала Изабелла и с трудом подняла тяжелую, неподатливую массу. В ту же секунду Марианна согнулась, и на кафельный пол хлынула вода. Впрочем, Изабелла сразу поняла, что произошло.

– Не хочу рожать, мне слишком плохо, – пробормотала бедняжка. Изабелла помогла снять мокрую ночную рубашку, достала из шкафа чистую и с трудом надела на рыдающую, окончательно обессилевшую Марианну. Девочка была в ужасном состоянии. Изабелла расстелила на кровати несколько больших полотенец и уложила несчастную.

– Сейчас вернусь, – пообещала она и, стараясь сохранять спокойствие, вышла из комнаты. В коридоре с мрачным видом стоял Чарльз. – Немедленно вызови доктора! – скомандовала Изабелла, и супруг мгновенно испугался.

– С ней все в порядке?

– Нет. Да. Она обезумела от горя, но тем не менее рожает. Воды только что отошли. Ей очень плохо. Скажи, чтобы ехал сейчас же! – Она поспешила вернуться в комнату, а маркиз Хавершем отправился выполнять поручение. У Марианны уже начались сильные схватки.

– Не хочу ребенка, – горестно проговорила она, и слезы снова потекли ручьями. – Он больше никогда не вернется.

– Знаю, дорогая, знаю… – Изабелла нежно погладила руку, и в этот момент Марианна с силой вцепилась ей в пальцы. Схватки стали частыми и болезненными. Ребенок не хотел больше ждать, хотя мама еще не была готова к его появлению. Время настало.

В следующие полчаса схватки учащались и нарастали. Изабелла приготовила еще несколько полотенец. Только бы доктор успел! Она никогда не принимала роды и боялась делать это в одиночестве. Марианна застонала, потом закричала, и в этот момент в комнату с серьезным сочувствующим выражением лица вошел доктор. Он только что увидел на двери венок и услышал печальное известие.

– Примите искренние соболезнования, – произнес он, обращаясь к маркизе, и сразу сосредоточил внимание на вдове Эдмунда. Вечером Изабелла с болью осознала, что жена ее сына стала вдовой в двадцать один год. Жестокое начало жизни, но не менее жестоко потерять ребенка, как это случилось с ней. Доктор сразу понял, что процесс идет быстро. Марианна взглянула на него враждебно, до боли сжав руку свекрови.

– Не буду рожать этого ребенка, – процедила она сквозь зубы. – Не могу. Не хочу.

– Вполне возможно, – спокойно улыбнулся доктор. – Вот только, насколько могу судить, ребенок уже все сам решил. – Он не стал объяснять, что в вопросах рождения и смерти люди бессильны; так оно всегда было, есть и будет. Не спросив согласия, судьба приказала ее малышу появиться на свет именно в этот день.

Врач осторожно осмотрел пациентку, и она снова закричала. Чарльз, который стоял в коридоре, испуганно шмыгнул вниз по лестнице. Крики роженицы повергли его в панику. Изабелла вышла, чтобы принести старые простыни, которые приготовила к родам, и попросить у горничной еще одну стопку полотенец. Когда она вернулась, Марианну снова рвало, с каждой схваткой она впадала в безумие и начинала пронзительно кричать.

– Мерзко! Отвратительно! Я не могу делать это без Эдмунда!

– Он здесь, с тобой, – спокойно заверила Изабелла. – И всегда будет рядом. Никогда тебя не бросит. Просто постарайся услышать его голос. Он не допустит ничего плохого. – Марианна посмотрела внимательно, внезапно успокоилась и перестала кричать. Именно такие слова было необходимы в решающую минуту. Доктор одобрительно кивнул и проверил живот. Младенец исправно спускался. Через несколько секунд в глазах Марианны появился дикий ужас: неодолимая сила распирала изнутри. Доктор приказал раздвинуть ноги и тужиться. Дальше все пошло очень быстро. Марианна кричала от боли и страха, но покорно исполняла все команды доктора.

– Не могу, не могу! – зарыдала она, но неодолимая сила вновь подступила, вырвав из груди долгий пронзительный вопль, ответом которому стал тоненький, но сильный и требовательный голосок. Марианна изумленно взглянула и увидела между ног маленькую головку.

– О господи! – воскликнула она и улыбнулась сквозь слезы. Младенец оказался темным, как и Эдмунд, а Изабелле даже показалось, что он в точности похож на отца. Доктор приказал не лениться и снова тужиться; спустя мгновение ребенок выскользнул полностью и раскричался по-настоящему. Мечта Эдмунда исполнилась: родилась девочка. С победной улыбкой на мокром от слез лице Марианна откинулась на подушки.

– Крошка очень похожа на Эдмунда, – шепнула Изабелла, тоже рыдая от радости и горя. Марианна и сама видела, что дочка – точная копия мужа. Доктор перерезал пуповину, завернул девочку в маленькое одеяльце, заранее приготовленное заботливой бабушкой, и приложил к материнской груди. Теперь уже ни у кого не осталось сомнений, что от мамы красавице достались только большие голубые глаза, а остальные черты она унаследовала от папы.

Все трое дали волю чувствам. Когда же наконец поток восторгов и восхищений слегка истощился, Изабелла положила внучку в плетеную колыбель, помогла привести в порядок молодую мамашу, искупала и запеленала малышку и снова отдала Марианне. Доктор остался доволен работой, роды прошли без осложнений и очень быстро: от начала схваток до появления на свет младенца прошло не больше четырех часов. Скорее всего, процесс начался еще вчера вечером, но Марианна находилась в таком тяжком эмоциональном и физическом состоянии, что не поняла, что происходит. Изабелла на несколько минут вышла из комнаты, чтобы разыскать новоиспеченного деда и поделиться радостной новостью. Чарльз сидел в кабинете и пил неразбавленное виски. Что ж, маркиз заслужил порцию успокоительного средства, подумала она и удержалась от комментариев.

– Поздравляю, сэр, у вас чудесная внучка! – Она обошла вокруг стола, поцеловала мужа в щеку и без лишней скромности приложилась к его стакану. Лорд Хавершем улыбнулся: ему досталась не просто хорошая, а выдающаяся супруга. Последние два дня она держалась великолепно – впрочем, как и всегда. За двадцать пять с лишним лет брака Изабелла ни разу не подвела, и он точно знал, что никогда не подведет.

– Как чувствуют себя девочки? – не скрывая тревоги, уточнил Чарльз. Нервы едва выдерживали напряжение.

– Обе справились прекрасно. Ребенок крупный, но Марианна держалась стойко. Малышка очень похожа на Эдмунда. – Дедушка выглядел довольным, хотя и слегка разочарованным: он ждал внука, наследника и продолжателя фамилии.

– Но слушать душераздирающие крики было невозможно.

– Это нормально. Забыл, что в свое время я дважды едва не разнесла дом? Впрочем, ты, скорее всего, был слишком пьян, чтобы что-нибудь заметить.

– Или уехал на охоту. – Впервые за два дня губы Чарльза изогнулись в слабом подобии улыбки. Несмотря на огромную потерю, только что произошло счастливое событие: теперь у них появилась частичка погибшего сына.

– Хочешь посмотреть? – предложила Изабелла, но муж испуганно покачал головой: он еще не был готов к новому эмоциональному взрыву.

– Пусть хотя бы немного придут в себя. – Изабелла кивнула и вернулась к Марианне. Доктор вскоре попрощался, пообещав приехать на следующий день: пришлось зашить несколько разрывов, чему не следовало удивляться, учитывая размеры ребенка. Он предупредил, что первое время будет немного больно. Боль действительно не заставила себя ждать, но Марианна с восторгом смотрела на дочку, а свекровь встретила светлой улыбкой.

– Красавица, – нежно проговорила она, прикоснувшись к крохотным пальчикам, и раскрыла пеленку. Девочка выглядела безупречно.

– Как ты ее назовешь?

Марианна задумчиво посмотрела в фиалковые глаза.

– Вайолет, – умиротворенно ответила она. Слова мудрой свекрови успокоили и убедили, что Эдмунд навсегда воплотился в новорожденной дочери. – Вайолет Эдвина Александра Изабелла Шарлотта Бейли. – Маркиза рассмеялась: молодая мама сумела собрать воедино имена отца, бабушек и дедушек, ведь для Эдмунда этот ребенок останется единственным. Трогательное внимание.

– Ах, господи! – воскликнула она. – Да с таким величественным списком нашей крошке придется выйти замуж по меньшей мере за князя, а то и за герцога. И восседать на троне.

На самом же деле выбор порадовал Изабеллу. Она с нежностью посмотрела на своих девочек. Марианна лежала, не выпуская из рук дочку. Она думала об Эдмунде, ощущала его близость и как-то незаметно погрузилась в сон. Малышка сладко зевнула и тоже уснула. Изабелла бережно поправила одеяло и неслышно вышла из спальни. Впереди ждали многочисленные дела, и ни одно из них не было столь же радостным, как знакомство с только что родившейся внучкой. Предстояло организовать поминальную службу, а для этого требовалось немало выдержки и душевных сил. Совместный путь Марианны и Вайолет только начинался. А ее путь с сыном подошел к концу. Круг замкнулся слишком быстро.

Глава 22

В июле, во время гастролей в Калифорнии, Николас получил письмо от друга. Алекс сообщил, что Марианна родила дочку, но потеряла мужа, причем произошло все это в течение двух дней. О своих делах он ничего не рассказывал, но Николас предполагал, что жизнь в германской провинции текла тихо и мутно. А вот на фронте события развивались бурно – как на советском направлении, так и в Северной Африке, однако союзным войскам еще не удалось переломить ход войны. Больше всего Николаса интересовала обстановка в Тихом океане. От Тобиаса известия приходили редко, хотя он и написал Кате, что мечтает жениться в Рождество. А если не удастся получить увольнение, то во время следующего отпуска. При каждой встрече девушка говорила только о женихе и о предстоящей свадьбе: планы на будущее вселяли надежду и помогали ждать.

В середине августа Николас жадно прочитал в газете о первой американской воздушной атаке в Европе, на территории оккупированной гитлеровцами Франции. Кроме того, Соединенные Штаты присоединились к Англии в бомбежках германских городов.

Цирк переехал в Сан-Франциско и на два дня обосновался в Окленде. Ближе к вечеру, как всегда перед выступлением, Николас до блеска начищал ботинки. Кристиана не раз предлагала помощь, однако он неизменно улыбался и отвечал, что эту работу мужчина обязан выполнять самостоятельно. Бывший немецкий граф умел всегда выглядеть безупречно, будь то фрак с белой бабочкой или рабочая одежда. Сейчас, машинально водя щеткой, Николас слушал радио и пропустил звук остановившегося возле трейлера велосипеда. А когда поднял голову, увидел юношу в форме почтовой компании «Вестерн Юнион». Дрожащей рукой тот подал пакет, и Николас со страхом его взял. С некоторых пор телеграммы вызывали у него ненависть. Посыльный убежал прежде, чем адресат успел распечатать конверт. Он стоял, снова и снова перечитывая расплывавшиеся строчки и не понимая ни слова. Не желая понимать.

«Военный департамент с сожалением извещает вас, что капрал Тобиас Бинг… убит во время боевых действий… и преданно служил стране… с сожалением извещает… с сожалением извещает…».

Буквы запрыгали перед глазами; из груди вырвался странный звериный звук, похожий одновременно на рычание и на стон. Кристиана шла по улице, услышала вопль и побежала, решив, что какое-то животное ранено и нуждается в помощи, а увидела Николаса, застывшего с телеграммой в руке. Она взяла листок, прочитала и молча обняла мужа. Он ожил и зарыдал. Хорошо, что Лукаса не оказалось дома, мальчик ушел на очередной урок к клоунам: те учили его жонглировать. Кристиана привела мужа в трейлер и усадила на диван. Он продолжал плакать.

– Погиб… погиб… все-таки убили, – бессвязно твердил он. Тобиас был ребенком. Ему еще не исполнилось девятнадцати, а жизнь уже кончилась. Несколько часов подряд Николас как безумный раскачивался из стороны в сторону и оплакивал сына.

Новость стремительно разлетелась по цирковому городку. Потерь уже насчитывалось немало, как среди добровольцев, так и среди призванных на службу. Рабочие, артисты, сыновья, братья. В буклете цирка даже появилась отдельная страница в честь погибших за свою страну. Теперь в скорбный список попал и Тобиас. Днем пришли отец и братья Кристианы, однако поговорить с Николасом не удалось; он почти ничего не понимал, только плакал в объятиях тестя, и Шандор плакал вместе с ним.

– Такой хороший мальчик, – наконец пробормотал он. – Никогда не доставлял мне неприятностей и хлопот. – Шандор долго сидел с зятем. Ближе к вечеру Кристиана спросила, не отменить ли выступление. Николас находился в ужасном состоянии, однако знал, что обязан выйти на манеж. Их с Кристианой номер давно стал кульминацией программы, и публика не простила бы предательства. Причины отмены никого не интересовали, а личная трагедия оставалась личной. Николас молча покачал головой.

– Ты уверен? – Кристиана волновалась за мужа. Джон Ринглинг Норт, Джо Херлихай и инспектор манежа пришли, чтобы выразить соболезнование. Президент цирка даже распорядился приспустить флаг. Все тяжело переживали утрату, а из трейлера Кати раздавался отчаянный крик. Тобиаса знали и любили многие, но особенно безутешно горевал Лукас. Мальчик лежал на кровати, уткнувшись лицом в подушку, и рыдал. Он потерял старшего брата, который всегда был для него не только кумиром, но и лучшим другом – более близким, чем отец.

В тот вечер Николас шел на представление, как на похороны. Репетировать у него не хватило сил, к счастью, номер был давно отточен до совершенства, так что провести его они смогли бы даже во сне. Ну а если бы исполнению не хватило воодушевления и блеска, публика все равно бы этого не заметила. Лошади выглядели впечатляюще, а Кристиана восхищала красотой и изяществом, так что Николасу оставалось лишь присутствовать на манеже. Ни на что другое он все равно не был способен.

Кристиана помогла мужу одеться, и он слепо пошел за ней в конюшню. Рабочие вызвались отвести животных в главный шатер; все они искренне сочувствовали горю и скорбели о гибели Тобиаса.

В начале программы инспектор манежа объявил минуту молчания в память о погибшем воине и назвал имя героя. Хорошо, что Николас этого не слышал, иначе потерял бы остатки самообладания. Он чувствовал себя раздавленным. Сыновья составляли смысл его жизни, девять лет назад он уже потерял дочь. Теперь из трех детей в живых остался один Лукас.

Послышалась знакомая музыка, предварявшая их выход, и Николас с Кристианой выехали на Пегасе и Афине. Улыбка Бинга больше походила на гримасу боли, и партнерша старалась исправить ситуацию собственной эмоциональностью. Но выступал Николас безупречно. Кристиана хорошо знала мужа, а потому видела, что он слепо выполняет давно заученные элементы, а движется, как лунатик. Она пыталась подбодрить его улыбкой, но он не замечал ничего вокруг. Пегас отработал практически самостоятельно, без руководства хозяина. Покидая манеж, Николас держал поводья слабее обычного и не обратил внимания на оставленный кем-то на полу шест. Пегас тоже не заметил препятствия, споткнулся и едва не упал. Шок вывел Николаса из ступора, но было уже поздно. Липициан серьезно повредил ногу и жестоко захромал. Хозяин сразу спешился, чтобы выяснить, что случилось. Кристиана тоже оказалась рядом.

– В чем дело? – испуганно спросила она, зная, как важен для мужа конь. Для одного дня трагедий уже произошло более чем достаточно. Но именно шок от потери сына и состояние Николаса послужили причиной нового несчастья. Впервые за все время выступлений он утратил бдительность.

– Кажется, растянул связки. Это моя вина. Надо было смотреть вперед. – Обычно он внимательно следил, куда направляет своего любимца, но только не сегодня. Сегодня он не видел ничего, кроме сына, который уже никогда не вернется с войны. Безопасность Пегаса его не заботила.

Николас попросил прислать трейлер, чтобы отвезти липициана в конюшню, так как побоялся травмировать его еще больше, а одному из рабочих поручил немедленно вызвать ветеринара. В стойле сразу крепко забинтовал ногу, но Пегас все равно с трудом мог сделать хотя бы шаг. Для любой лошади подобная травма становится фатальной, а потому Кристиана молилась, чтобы их случай оказался исключительным. Она понимала, что гибель Пегаса убьет его хозяина, а он и так уже едва не умирал от горя.

Впервые за четыре года работы в цирке Николас не пошел смотреть выступление жены и не выехал в финале. Все это время он оставался в конюшне, дожидаясь ветеринара, который пришел после полуночи. Он отлично знал свое дело и не собирался скрывать от Николаса правду.

– Положение тяжелое. Бессмысленно притворяться и делать вид, что это не так. Перелома нет, но связки не просто растянуты, а порваны. Боюсь, выход один: пристрелить. – Пегас был мощным тяжелым животным на стройных, грациозных ногах. В случае серьезной травмы подобное сложение становилось смертельной западней; многие скаковые лошади погибли от пули, потому что уже не могли выздороветь. Но Николас наотрез отказался прислушиваться к рекомендации ветеринара.

– Убивать его я не буду, – мрачно заявил он.

– Можно поместить коня в перевязь, чтобы снять нагрузку с ног, – предложил врач. – Но содержать его так вечно вы все равно не сможете. Если посчастливится, связки срастутся. А если нет, то…

Идея вдохновила Николаса, и он спросил, знает ли ветеринар хорошее ранчо неподалеку. Тот назвал имя и телефон коннозаводчика из Санта-Розы. Всю ночь Николас провел рядом с Пегасом, а рано утром позвонил в Санта-Розу. Предыдущий день выдался самым страшным в его жизни. Пегги Тейлор, хозяйка ранчо, пообещала приехать днем и осмотреть липициана. Говорила она со знанием дела, даже рассказала, что год назад с помощью перевязи им удалось спасти лошадь и приспособление все еще хранилось на ранчо.

Цирк оставался в Сан-Франциско пять дней, так что Николасу хватило времени для принятия решения, прежде чем отправиться дальше. Он предупредил инспектора ринга, что Пегас выступать не сможет. Сам он выедет на одном из арабских скакунов, а Кристиана, как всегда, появится на Афине. Черный конь по контрасту составит прекрасную пару изящной белоснежной кобыле. Инспектор согласился, он не имел права заставить артиста вывести на арену хромого липициана.

Хозяйка ранчо приехала из Санта-Розы в два часа и после долгого разговора внимательно осмотрела Пегаса. Николасу она понравилась. Сказала, что у них работает отличный ветеринар, и он согласился перед выступлением отвезти коня на ранчо и оставить до полного выздоровления. Выехали в три, а в пять ветеринар уже осмотрел больного и поместил в перевязь, чтобы снять вес с ног. Ничего другого сделать было нельзя, во всяком случае пока. Кристиана отправилась вместе с Николасом: за мужа она волновалась еще больше, чем за Пегаса. Выглядел он опустошенным, истощенным и раздавленным. К тому же всю ночь не спал.

В Сан-Франциско вернулись в семь, как раз к началу представления. Времени на репетицию уже не оставалось, но, несмотря на усталость, Николас держался лучше, чем в предыдущий вечер, и не забывал смотреть вперед. Черный аравиец выступил великолепно. Публика едва ли заметила разницу, тем более что Афина сияла во всем блеске, прекрасно выполняла сложные упражнения, а Кристиана напоминала волшебную фею. Зал гремел овациями.

Следующие три дня подряд Николас ездил в Санта-Розу, чтобы проведать Пегаса, а Кристиана и Лукас преданно его сопровождали. Николас выглядел мрачным и всю дорогу молчал. Кристиана знала, что муж думает не о коне, а о сыне, однако, приехав на ранчо, он сразу переключился и сосредоточился на Пегасе. Никаких изменений не произошло. Ветеринар сказал, что ждать придется несколько недель, а то и месяцев, но успех вовсе не гарантирован. Не исключено, что результат может оказаться печальным. Губы Николаса сжались в тонкую горестную линию. Он принял решение оставить коня на ранчо и продолжить турне. После Орегона и Сиэтла планировал вернуться в Санта-Розу, а потом догнать цирк и продолжить работу.

Ночью Лукас забрался в постель к отцу. Прижавшись друг к другу, они долго плакали.

На следующий день, уезжая из Сан-Франциско, Николас выглядел жутко. По дороге на север он едва произнес пару слов. Две недели подряд дважды в день звонил в Санта-Розу. Пока улучшения не наблюдалось, и он решил оставить Пегаса еще на месяц. К этому времени цирк должен был вернуться на Средний Запад. Николас по-прежнему выступал на черном аравийце, но был готов по первому звонку Пегги сорваться с места и помчаться за Пегасом.

– Как он? – в очередной раз спросила Кристиана.

– Все так же, – последовал безнадежный ответ. Наступил уик-энд перед Днем труда, и цирк приехал в Неваду. На следующий день выступали в Лас-Вегасе, а потом Николас всю ночь играл в казино и напился допьяна, чего прежде с ним никогда не случалось. Он погрузился в безысходное отчаяние, то и дело срывался на Лукаса, что также совсем на него не походило. С Кристианой почти не разговаривал, а близости между ними не было с того самого дня, когда пришла страшная телеграмма. Он горько оплакивал сына, а болезнь Пегаса только усугубила его страдания. Кристиана боялась, что муж больше никогда не станет прежним. Сейчас рядом с ней оказался совсем другой человек, не тот, кого она любила или хотя бы знала. Своим горем она поделилась только с Галиной: Николас замкнулся в несчастье, а помочь она не в силах.

– Дай ему время прийти в себя. Он потерял двух детей и жену. Гибель Тобиаса – ужасный удар. Просто молись о том, чтобы Пегасу стало лучше, другого способа помочь не существует. – Кристиана понимала, что подруга права. Месяц спустя, когда цирк приехал в Иллинойс, позвонила Пегги Тейлор.

– Думаю, Ник, тебе лучше приехать. Он совсем перестал есть. Боюсь, устал здесь висеть и потерял надежду. – То же самое относилось и к самому Николасу, но позволить Пегасу умереть он не мог. Он взял двухнедельный отпуск, чего прежде никогда не делал, и договорился с шуринами, что те поведут дальше его трейлер и с помощью Лукаса будут ухаживать за лошадьми. Сам же пообещал вернуться при первой возможности.

Он арендовал фургон, чтобы два дня и две ночи мчаться из Иллинойса в Санта-Розу, а когда силы истощались, ночевать в машине, на обочине дороги. Кристиана, конечно, неизменно оставалась рядом. Приехав на ранчо и увидев Пегаса, она, как и Николас, сразу поняла, что все кончено. Конь уже в буквальном смысле висел, не опираясь на ноги, и выглядел полумертвым. Он утратил волю к жизни. Через каждые несколько дней ветеринар его опускал, чтобы проверить связки. Поврежденная нога выглядела сильнее, чем прежде, однако держаться самостоятельно Пегас не хотел. Доктор признался, что не знает, испытывает ли конь боль или просто хочет лечь и умереть. Чтобы не допустить конца, ветеринар продолжал держать его в перевязи, хотя после несчастного случая миновало уже шесть недель. Время, вполне достаточное для липициана, чтобы тот выздоровел, если бы стремился к жизни, хотя слишком короткое, чтобы отец оправился после потери сына. До сих пор Николас оставался в глубокой депрессии, а встреча с Пегасом лишь усугубила положение.

Он нежно погладил любимца, начал тихо с ним разговаривать, и конь сразу оживился: вскинул голову, приветственно заржал. Кристиану он тоже узнал. У обоих сердца разрывались при виде того ужасного состояния, в котором находилось еще недавно великолепное, полное сил животное. Сейчас Пегас выглядел старой, изможденной клячей, хотя ему было всего восемь лет – для липициана возраст цветущей молодости – а впереди, если бы он решил жить, оставалось еще добрых пятнадцать-шестнадцать лет. Но, судя по всему, жить ему больше не хотелось.

Пегги предложила остаться на ночь, усталые путники с радостью согласились и поблагодарили за маленькую гостевую комнату. Хозяйка ранчо не сказала прямо, но Николасу предстояло принять трудное решение. Он, как мог, избегал решающего момента, хотя сознавал, что продолжать мучения Пегаса было бы жестоко. С этими мыслями он пришел ночью в конюшню и остался там надолго. Через два часа Кристиана заволновалась и отправилась вслед за мужем. Потеря Пегаса не помогла бы Николасу справиться с потерей сына или хотя бы смириться с его гибелью, а лишь ухудшила бы ситуацию.

Кристиана обнаружила, что Николас сидит в стойле на полу и тихо, но настойчиво что-то говорит. Она остановилась неподалеку и услышала, что он убеждает своего любимца, напоминая о том, как четыре года назад, на пароходе, тот тяжело заболел и едва не умер.

– Сейчас ты должен принять такое же решение, – заключил Николас, глядя снизу вверх и не замечая присутствия жены. Пегас кивнул, словно все понял. – Помнишь, тогда ты нашел силы встать. Вот и сейчас я нуждаюсь в тебе ничуть не меньше. Мы с тобой оба не имеем права сдаться, Тобиас не похвалил бы нас за это. Он был хорошим парнем, если бы смог, обязательно остался бы жить сам и не одобрил бы нашей слабости. – Кристиана с трудом сдержала слезы. – Если постараешься и победишь, обещаю тебе отличную жизнь. Мы ведь с тобой вместе. – Пегас снова кивнул. Николас поднялся, ласково его погладил и в этот момент увидел Кристиану. – Не знал, что ты здесь, – произнес он, смущенный ее присутствием. Признавать глубину собственного отчаяния не хотелось, но жена все понимала без слов.

– А что ты делал в ту ночь, на пароходе, когда он все-таки встал? – спросила Кристиана, с любопытством взглянув на мужа. Вот уже несколько дней подряд она об этом думала, но боялась задать вопрос.

– Сидел рядом и умолял не умирать, – с улыбкой ответил Николас, тронутый появлением жены. Он знал, как она переживает за обоих, и понимал, что вот уже шесть недель упорно ее отталкивает просто потому, что не имеет сил на общение. – Объяснял, что если он не встанет, моя жизнь и жизнь моих детей разрушится навсегда. – Вот и сейчас Николас не смог бы выдержать еще один удар и вынести еще одну утрату.

– А почему бы и сегодня не провести ночь вместе с ним? – предложила Кристиана и вошла в стойло. – Давай просто побудем рядом, расскажем, как мы его любим и как в нем нуждаемся. – Николас благодарно улыбнулся.

– Ты поразительная женщина. Люблю тебя больше, чем могу выразить словами.

– И я люблю тебя, Ник, – тихо ответила Кристиана. – И тебя очень люблю, Пегас. Прошу, постарайся поправиться, ведь уже давно пора. Все в цирке страшно соскучились, а маленький черный аравиец по сравнению с тобой просто дурачок. Ты должен вернуться: без тебя у нас ничего не получится. – Она говорила так, как будто уговаривала ребенка. Пегас поднял голову и тоненько заржал. Казалось, липициан смеется. Кристиана опустилась на пол рядом с мужем. Он нежно ее обнял, как не обнимал вот уже шесть недель подряд, и внезапно почувствовал себя счастливым. Даже взгляд стал прежним – таким же, как у настоящего Ника Бинга. Они долго разговаривали, а потом Кристиана склонила голову на плечо мужа и уснула. Уснул и он. Оба открыли глаза уже утром, когда в конюшню заглянуло солнце. Пегас смотрел вопросительно, словно не понимал, что здесь делают эти двое. Сейчас конь выглядел так же, как в лучшие дни перед выступлением, когда слышал музыку и готовился выйти на арену.

Вскоре пришел ветеринар.

– Давайте посмотрим, как дела, – деловито распорядился он. Спустил перевязь, и Пегас тут же встал на ноги, оглянулся по сторонам, потом посмотрел на хозяина и вышел из стойла. Несколько минут свободно разгуливал по просторной конюшне, а когда Николас попросил вернуться, тут же послушался, причем двигался уверенно и энергично. Ветеринар сиял от радости, а у Николаса в глазах стояли слезы.

– Возможно, в последнее время он просто очень скучал, – озадаченно предположил доктор. – Трудно понять, о чем думают лошади, особенно такие породистые. Они всегда себе на уме. – Николас посмотрел на Кристиану и увидел, что она улыбается сквозь слезы.

– Каково ваше заключение? – обратился Николас к ветеринару. Рисковать он боялся: что, если связки еще слабы?

– Нога выглядит здоровой, а главное, конь безболезненно на нее наступает и не хромает. Думаю, имеет смысл забрать его домой, чтобы недели две понаблюдать, как идет восстановление. Поскольку травмирована передняя нога, скоро он сможет снова выступать: к счастью, во время трюков основной вес приходится на задние ноги. – Он одобрительно погладил липициана по голове и твердо посмотрел в глаза.

– Ты, парень, больше не раскисай и не поддавайся депрессии. Напугал всех до полусмерти. Пора возвращаться на работу! – Пегас внимательно выслушал наставление и согласно кивнул. Днем Пегги выделила один из своих трейлеров, и компания собралась в дальний путь.

– Не знаю, как выразить свою бесконечную благодарность, – серьезно признался Николас на прощание. Хозяйка ранчо назначила минимальную плату за содержание Пегаса, а отдала ему душу и сердце. – Вы спасли моего коня.

– Нет, не я, – возразила Пегги Тейлор. – Это сделали вы, просидев возле него всю ночь. В жизни не встречала ничего подобного. – Она похлопала питомца по шее. – А ты смотри, веди себя хорошо и больше не расстраивай своих хозяев. Они добрые люди и очень тебя любят. – Поцеловала красавца в лоб, и Николас завел его в трейлер. Теперь можно было отправиться в дорогу.

Для того чтобы нагнать цирк в Кентукки, потребовалось четыре дня. В итоге они отсутствовали неделю, а вовсе не две, как предполагали. Возвращение Пегаса все приняли восторженно; страшно было представить, что Николасу придется его пристрелить. Липициан чувствовал себя прекрасно, Афину и других лошадей встретил с радостью, а когда хозяин начал разминку, бодро побежал по манежу. На восстановление прежней формы ушло несколько дней, но Николас работал регулярно и терпеливо. В результате в третью неделю октября в Рейли, штат Северная Каролина, состоялось торжественное возвращение всеми любимого артиста. Николасу последние два месяца показались мучительно долгими и трудными – тяжелее, чем отъезд из Германии или начало работы в цирке. После смерти Тобиаса он чувствовал себя так, словно медленно тонул. И все же ему удалось удержаться на плаву, и Пегасу тоже. С помощью Кристианы оба преодолели самое страшное испытание. Никогда еще она не выглядела такой красивой и сияющей, как в вечер первого совместного выступления. Пегас снова летал на невидимых крыльях. Лукас появился на одном из арабских скакунов. Николас отчаянно тосковал по старшему сыну и знал, что боль не пройдет, но все же чувствовал себя счастливым. Они прорвались сквозь бурю и остались в живых.

Глава 23

Ко времени возвращения во Флориду на зимние каникулы Пегас набрал прежнюю силу, а Николас почти стал самим собой. Порою тоска по старшему сыну болезненно обострялась, но случались и хорошие моменты. Он снова научился любить Лукаса и даже согласился провести вечер с Галиной и Сергеем. Бедная Катя была безутешна. Тобиас стал ее первой любовью. Она отказывалась верить, что он больше никогда не вернется домой. Да и сам Николас не хотел смириться с очевидной правдой. Он часто думал о Марианне, которая в двадцать один год осталась вдовой, да еще с ребенком на руках. Очень хотелось верить, что ее жизнь как-то наладилась. Тревогу вызывало и то, что письма от Алекса приходили крайне редко, а нацисты обосновались едва ли не у него во дворе. Николас радовался, что оказался в Сарасоте, а не остался в Европе. Если бы это произошло, никого из них, скорее всего, уже не осталось бы в живых.

На зимних каникулах Николас заметил, что Кристиана много спит и быстро устает, хотя и отказывается это признать. Прошедшие после смерти Тобиаса три месяца тяжело дались и ей тоже.

– Ты хорошо себя чувствуешь? – озабоченно спросил Николас, когда она снова проснулась непривычно поздно.

– Прекрасно, – с улыбкой ответила Кристиана. – Просто немного устала.

– Тебе еще рано жаловаться на усталость, – поддразнил он. – Эта тема для таких стариков, как я.

– Ты совсем не стар. – Кристиана покачала головой. Мужу исполнилось сорок семь лет, но за последние четыре года ему пришлось многое пережить. Он и сейчас оставался таким же красивым, как в день знакомства, хотя после смерти Тобиаса в глазах застыла печаль; скорее всего, навсегда. Только время способно показать, что будет дальше. Кристиана понимала, что потеря ребенка оставляет на сердце глубокую рану, которая никогда не зарубцуется. Вечером она снова уснула в неурочный час, и Николас не на шутку заволновался.

– Уверена, что не заболела? – настойчиво уточнил он. – Прежде ты никогда так много не спала. – Кристиана уклончиво ответила, что чувствует себя хорошо, но что-то в ее словах насторожило. В последние три месяца Николас до такой степени погрузился в свои несчастья – гибель сына, болезнь коня, – что почти не обращал внимания на жену. Иногда, правда испытывал угрызения совести, но Кристиана всегда проявляла терпение и понимание – возможно, даже в большей степени, чем он того заслуживал. – Что ты от меня скрываешь? – Внезапно стало страшно, что она больна и не хочет признаваться, чтобы не расстраивать еще больше. Кристиана не спешила с ответом, явно сомневаясь, стоит ли говорить правду. Николас с ужасом заключил любимую в объятия и начал молча молить Бога, чтобы тот не допустил еще одной тяжкой утраты. – Немедленно говори, в чем дело?

– Ни в чем, – упрямо повторила Кристиана. – Все прекрасно. – Вдруг она осознала, что нечестно и дальше скрывать от мужа правду. Может быть, теперь он наконец готов услышать важную новость? Раньше она не находила сил признаться, боялась расстроить еще больше. – У нас будет ребенок, – прошептала она, уткнувшись в широкую грудь, и смущенно подняла глаза. Николас молчал, думая о Тобиасе, о дочке и о том, что ждет впереди. Теперь его изнуряла тревога за Лукаса – единственного оставшегося в живых ребенка. Но в то же время он понимал, что не имеет права лишать Кристиану материнства. Николас на миг прикрыл глаза, а потом взглянул с еще большей нежностью, чем прежде.

– Почему ты ничего мне не сказала? – спросил он, хотя и сам уже знал ответ.

– Время было неподходящее. – Не согласиться он не мог: три последних месяца действительно практически выпали из жизни.

– И давно ты об этом знаешь? – Внезапно его пронзило чувство вины за то, что любимая не смогла поделиться такой важной новостью.

– Больше двух месяцев. Поняла вскоре после гибели Тобиаса и травмы Пегаса, но сказать не могла. Ты бы не обрадовался. А сейчас рад? – осторожно уточнила Кристиана, и он нежно ее поцеловал.

– Не просто рад, а по-настоящему счастлив. Хочу маленькую девочку, похожую на тебя. Когда это произойдет?

– В июне. Но положение не помешает мне поехать на гастроли. Все так поступают. – Николас взглянул с изумлением и тут же расхохотался. Он привык видеть женщин, которые месяцами пребывали в истоме, постоянно лежали, отдыхали, дремали, позволяли себе капризничать и привередничать, а его жена собиралась отправиться в бесконечное путешествие и родить неизвестно где, возможно, прямо на колесах.

– Сумасшедшая, – проговорил он сквозь смех и вдруг осознал, как Кристиана провела два первых месяца беременности. Ходила по проволоке под куполом, пусть даже и со страховочной сеткой, вместе с ним скакала верхом, ездила на слоне и колесила из конца в конец Америки. Может быть, и поэтому тоже она так долго молчала: знала, как он отреагирует. – Подожди. Ни за что не позволю во время беременности исполнять твой безумный номер и участвовать в моем. Ради бога, подумай о здоровье. Не хочу, чтобы ты потеряла ребенка. – Николаса охватила настоящая паника. Никогда еще он не встречал такой бесстрашной женщины. Кристиана была значительно сильнее, чем казалась с виду, и привыкла к тяжелой опасной работе.

– Не бойся, ничего плохого не случится, – невозмутимо ответила она. – Буду выступать, пока хватит сил. На проволоке меня никто заменит, да и тебе я нужна, тем более что в твоем номере можно выступать дольше, чем под куполом.

– Что? И родить прямо на арене, в разгар представления? Не разрешу!

– Разрешишь, – упрямо возразила Кристиана. – Не имеешь права запрещать!

– Еще как имею! И запрещаю! А твой отец знает?

Кристиана покачала головой.

– Не хотела говорить ему раньше, чем тебе. Это было бы несправедливо. – Уважительное отношение тронуло Николаса. – Но он возражать не станет. Когда мама ждала меня, выступала даже без страховки, – добавила Кристиана гордо.

– Замечательно! Значит, она могла упасть еще до твоего рождения! И что бы тогда было со мной? Кристиана, прошу… умоляю… не рискуй ни собой, ни нашим ребенком. Новой утраты я не выдержу. А что, если нам вообще взять отпуск на год и отказаться от гастролей?

– Невозможно. Нас сразу уволят. – Она, несомненно, лучше понимала царивший в цирке порядок, и все же одна лишь мысль о том, что беременная жена будет скакать верхом, стоять на спине Афины и даже балансировать на проволоке, сводила с ума. Николас пожаловался Галине, но в этот раз даже она его не поддержала, потому что тоже знала жесткие законы особого, безжалостного циркового мира.

– Кристиана права, – ответила она. – Работать придется едва ли не до последнего дня. Главное – не рисковать понапрасну. Да и почему бы не родить ребенка во время турне? Больницы есть повсюду. – Смириться Николас не мог, но и Кристиана тоже не уступала, и спор продолжался. Переубедить упрямицу никак не удавалось. Любящая и верная, она умела твердо стоять на своем, тем более что родственники, как и следовало ожидать, вовсе не спешили поддерживать зятя. Вокруг бегали дети, служившие убедительным опровержением его требований.

Наконец в марте, во время репетиций перед предстоящими гастролями, Кристиана согласилась оставить проволоку: фигура уже начала меняться. В своем номере Николас заставил ее ездить на Афине в седле, а не стоя на спине лошади. К тому же, чтобы скрыть растущий живот, пришлось надеть более свободный костюм. Кристиана была молодой и сильной, а потому смогла довольно долго удерживать форму, и все же в конце апреля, на седьмом месяце беременности, была вынуждена проститься с манежем. Инспектор предупредил зрителей о предстоящем отпуске любимой артистки и даже объяснил причину, но, несмотря на это, каждый вечер перед выступлением липицианов Кристиана выходила на поклон в свободном серебристом платье. Николас почтительно снимал перед ней цилиндр, а растроганная публика приветствовала аплодисментами. Но Кристиана все равно жалела о вынужденном перерыве в карьере.

– Чтобы оставаться на манеже до последней минуты, надо работать клоуном или жонглером, – насмешливо заметил Николас, с удовольствием наблюдая за многообещающими изменениями. Лукас с восторгом ждал появления нового члена семьи и очень надеялся, что у него будет братик. Николас тоже воодушевился. Рождение ребенка дарило надежду, обещало начало новой жизни. Приближалась новая эра. Одно его тревожило: хотелось дать жене и детям лучшее будущее. Он служил в цирке уже пятый год, возраст и усталость давали себя знать. В свои сорок восемь лет Николас по-прежнему мечтал построить собственное ранчо.

Тем временем цирк переезжал из города в город, повинуясь привычному годовому циклу, а война продолжалась, подчиняясь собственным жестоким законам. В мае гитлеровские войска потерпели поражение в Северной Африке. Союзники набирали силу. В последние дни беременности Кристианы мир стал свидетелем жестокого разгрома варшавского гетто. Поскольку трагические события разворачивались в родной Польше, она приняла известие особенно близко к сердцу. Нацисты действовали зверски и систематически уничтожали евреев во всей Европе. Николас каждый день думал о том, что если бы остался дома, то ни его самого, ни детей давным-давно не было бы в живых. Скорее всего, мать тоже не избежала печальной участи.

В июне приехали в Санта-Барбару, и по обычаю Николас повез любимую в долину Санта-Инес. Правда, на этот раз останавливаться в отеле не стали: Кристиана стала слишком тяжелой и неуклюжей. К тому же назначенный срок миновал уже два дня назад, и Николас не на шутку встревожился. Волновался он намного сильнее, чем при рождении старших детей. Возможно, сказывался возраст. Потери последних лет тоже не прошли бесследно, да и Кристиана казалась слишком миниатюрной и хрупкой для столь серьезного испытания на прочность. Николас отчаянно боялся, что с любимой что-нибудь случится, однако сама она оставалась невозмутимо спокойной и постоянно напоминала, что ее мама и Галина рожали прямо в трейлере. На Николаса, однако, примеры не действовали, и он умолял ни в коем случае так не поступать. Для него существовал только один вариант: больница и квалифицированная медицинская помощь.

– Все будет в порядке, – уверенно пообещала Кристиана.

– Разумеется, но только в больнице, с доктором и акушерками. Прошу, давай не будем делать в цирке хотя бы это. – Николас не мог пустить на самотек такое ответственное, сложное и опасное дело, как рождение ребенка, и радовался, что последние три недели маршрут проходил через довольно большие приличные города: Санта-Барбару, Сан-Франциско, Портленд, Сиэтл, Спокан. Больница в любом из этих мест вполне устраивала заботливого супруга. Собственно, только поэтому он и позволил жене отправиться на гастроли. А она чувствовала себя великолепно, каждый вечер кланялась публике, наблюдала за выступлением и заботилась о Лукасе. Николас часто спрашивал себя, в чем секрет удивительной энергии: в натуре или в молодости. В двадцать шесть лет Кристиана все еще выглядела четырнадцатилетней девочкой.

Посмотрев на долину Сант-Инес со своей любимой площадки на скале, они пообедали в итальянском ресторане и поехали домой. Лукас остался ночевать у Галины. Он по-прежнему любил проводить время с Рози, хотя в одиннадцать лет она уже меньше напоминала мальчишку-сорванца и иногда вела себя совсем по-девчачьи, чем ужасно раздражала приятеля. К счастью, Лукас умел прощать, и дети оставались добрыми друзьями.

Вернув владельцу арендованную машину, они пешком пошли к своему трейлеру, и Николас с улыбкой посмотрел на жену: в последние дни она выглядела совсем как цирковой мяч с руками, ногами и головой. Туловище окончательно округлилось. Он любил обнимать ее по ночам и чувствовать, как толкается ребенок.

Именно этим он и занимался спустя некоторое время, когда они легли спать, но вдруг живот внезапно окаменел, а Кристиана болезненно поморщилась.

– Что это было? – озадаченно спросил Николас.

– Наверное, в обед что-то съела, и ребенку не понравилось. – Ела она очень мало, говорила, что внутри не осталось места.

Ребенок толкнул еще несколько раз – то ли крошечной пяточкой, то ли кулачком, а потом живот снова напрягся. Николас испугался не на шутку.

– Ты точно знаешь, что это не важно? Может быть, пора ехать в больницу? – Кристиана рассмеялась, потерла живот, и он снова смягчился.

– Разумеется, нет. Из-за несварения в больницу не ездят. – Довод не убедил.

– А откуда ты знаешь, что это именно желудок? – с подозрением спросил Николас, но Кристиана ничего объяснять не стала, а повернулась и поцеловала.

– Просто знаю, и все, – ответила она и поцеловала еще раз.

– А я просто хочу предупредить, – напомнил Николас, – что если ты со мной заигрываешь, то напрасно: все равно не прикоснусь. Того и гляди родишь. Не собираюсь отвечать за нежелательные последствия.

– Знаю, знаю, – с тихим смехом успокоила Кристиана, уютно устроилась рядом и уснула. Николас любил спать, крепко обняв жену. Она вошла в его жизнь, вдохнула силы, подарила неведомые прежде чувства. Вот и сейчас он задремал с ощущением мира и покоя в душе, но ненадолго: разбудил тихий стон.

– Кристиана, что с тобой? – Он не понимал, спит она или нет, но ответ прозвучал совсем сонно.

– Ничего страшного. Спина болит. – Он потер спину, и она снова начала засыпать, но внезапно вздрогнула от пронзительной боли. Николас вскочил и резко сел в постели.

– По-моему, уже пора, – произнес он настойчиво. – Желудок здесь ни при чем. – Теперь уже стало ясно, что она не желала признавать очевидного: схватки уже начались. – Пойдем, милая.

– Нет, хочу остаться здесь, – упрямо отказалась Кристиана.

– Здесь нельзя, – твердо возразил Николас. – Не могу позволить тебе рожать в трейлере.

– Но в больнице тебе не разрешат со мной остаться, – жалобно проговорила Кристиана и слабым голосом призналась: – Мне страшно. – В это мгновение острая боль заставила вскрикнуть, в глазах застыл ужас.

– Постараюсь уговорить, – пообещал Николас. Вскочил с кровати, оделся и даже провел расческой по волосам. Взял жену на руки и завернул в одеяло. Попытался поставить на ноги, но она не смогла сделать ни шагу, и он испугался, что опоздал. Пристроил Кристиану на диване в гостиной. – Сейчас возьму машину. – Николас предусмотрительно договорился с одним из гимнастов, и тот даже согласился оставить ключи на сиденье. Ник бросился к машине, схватил ключи, завел мотор и приехал обратно. Вошел, чтобы забрать Кристиану, и обнаружил ее в безжалостных схватках. Попытался поднять, но ничего не получилось.

– Не могу… не могу, – прошептала она. – Очень больно… не трогай. – И вдруг пронзительно закричала.

– Детка, не мучай меня. Пожалуйста, пойдем, – взмолился Николас. Но Кристиана уже ничего не слышала и не понимала, а перенести ее силой не хватало духу: боль терзала слишком жестоко. Оставалось одно: уложить на диван и бежать к соседке.

– Вызовите доктора… «скорую помощь»… кого угодно! Она рожает!

– А я думала, вы поедете в больницу, – удивленно пробормотала полусонная Галина.

– Уже слишком поздно, она не дает себя отвезти. – Галина мгновенно проснулась и пообещала вызвать «скорую помощь», а если не получится, то хотя бы пожарную команду. Николас побежал домой, надеясь, что кто-нибудь с минуты на минуту приедет. Пока он отсутствовал, Кристиана сумела перебраться обратно в кровать и теперь корчилась в муках.

– Не могу, – без конца повторяла она. – Не могу. – Подступила новая схватка, и он не знал, что делать, а потому просто сжал ее руки и твердо посмотрел в глаза.

– Можешь, – уверенно произнес Николас. – Знаю, что можешь. Сделаешь все, что нужно. Я с тобой.

– Нет! – крикнула она, покоряясь боли. Казалось, она тонет и уже ничего не видит. Все исчезло в тумане, кроме страшных мук, которые никак не отпускали. Она слышала голос мужа, но не видела его. А он смотрел на любимую с ужасом, боясь потерять ее или ребенка. Осторожно положил на спину, заглянул и увидел головку младенца. Кристиана пронзительно закричала, и вдруг ребенок оказался у него в руках. Крик прекратился, и в комнате повисла тишина. Он держал на ладонях девочку, обвитую пуповиной. Она не издавала ни звука, но смотрела широко открытыми глазами. Николас заплакал, бережно перевернул малышку и острожно похлопал по спинке. Дочка начала дышать и заплакала. Кристиана заплакала тоже.

– Такая красивая, – прошептала она с восторгом. – И я так тебя люблю. – Она дотронулась до его лица. Они смотрели друг на друга, смеялись и плакали.

– И я тебя люблю. – То, что пришлось пережить минуту назад, заставило забыть все тяготы и испытания. Жизнь преподнесла главный подарок: Кристиану и вот эту необыкновенную девочку.

Николас понятия не имел, как перерезать пуповину, но, к счастью, через пять минут приехала пожарная команда. Отлично обученные огнеборцы знали, что именно и в какой последовательности полагается делать в подобных случаях. Они предложили отвезти мать и ребенка в больницу, но Кристиана отказалась. Малышка уже лежала у груди и с интересом смотрела по сторонам. А Николас думал о том, что никогда не забудет миг ее появления на свет. Возможно, Кристиана была права: в больнице он не смог бы остаться рядом и пропустил бы самое главное, величайшее на свете чудо.

Пожарные проверили основные показатели состояния матери и ребенка, навели порядок в комнате. Галина тоже пришла помочь. Через час команда пожелала удачи и уехала. К этому времени на улице собралась толпа. Соседи хотели знать, что происходит. Галина вышла и к всеобщей радости объявила о рождении девочки. Лукас пришел посмотреть на сестричку, но уже через несколько минут вернулся к Рози, чтобы продолжить прерванную игру.

В крохотной спальне Кристиана полулежала, держа на руках дочку, а Николас смотрел на обеих с обожанием.

– Ты держалась замечательно, – похвалил он жену. – Такая смелая!

– Нет, это ты смелый, – улыбнулась Кристиана. – Я рада, что мы прошли через это вместе. – Николас осторожно погладил дочку по щеке.

– И я очень рад. Ты оказалась права. – Кристиана всегда знала, как следует поступить и что будет лучше для них обоих. Они заранее выбрали дочке имя: Хлоя. Николас несколько раз шепотом его повторил и поцеловал Кристиану. Теперь он не сомневался, что в один прекрасный день подарит им другую жизнь вместо нынешней, в тесном домике на колесах, с постоянными скитаниями. Точно знал, что сделает это, хотя пока не понимал, как именно. Кристиана заслуживала счастья, и малышка тоже, и Лукас… но сейчас счастье переполняло его. Николас прилег рядом, и все трое крепко уснули. День выдался непростым.

Глава 24

Весной 1944 года, когда Хлое должен был исполниться год, ситуация в мире начала меняться. Союзные войска безжалостно бомбили Германию, русские с боями продвигались все дальше на Запад, вынуждая врага отступать. Надеяться на окончательный разгром нацистов пока было рано, но с каждым днем росла уверенность в том, что завоевать мир Гитлеру не удастся. История двигалась в правильном направлении.

Николас очень волновался за судьбу старого друга: письма из Германии не приходили уже почти год, так как не могли пробиться сквозь заслоны и кордоны военного времени. Марианна в своем письме пожаловалась, что тоже не получает от отца никаких известий. Оставалось лишь надеяться, что Алекс жив и как-то справляется с жестокой действительностью. Марианна по-прежнему жила у свекра и свекрови в Хавершеме. Она писала о том, что родители мужа относятся к ней очень хорошо, а дочке в начале июня исполнилось два годика. И все же в письмах сквозила печаль. К двадцати трем годам она потеряла родину, дом, мужа, а возможно, и отца. Главной радостью жизни стала малышка, родившаяся на год раньше Хлои – дочери Николаса и Кристианы, которая тоже принесла в дом свет и надежду.

После того как Алекс фон Хеммерле спрятал в своем подвале чужого человека, а потом успешно отвез беженца к швейцарской границе, подобные случаи повторялись не раз. Преследуемые нацистами евреи пытались покинуть страну, чтобы спастись от мучений и гибели в концентрационных лагерях. Как правило, помогать приходилось мужчинам: именно они обладали достаточными силами, чтобы чтобы подолгу скрываться и скитаться. Но несколько раз в его доме появлялись женщины, а однажды пришли две девочки, потерявшие всю семью. Они пробирались во Францию к тете, которая обещала их приютить.

Алекс не собирался помогать незнакомым людям, но всякий раз, когда возникала необходимость, он шел навстречу и делал все, что мог. Никакой подпольной организации в Германии не существовало; действовали отдельные смельчаки, считавшие своим долгом избавлять несчастных от мучений и смерти. Для Алекса содействие в бегстве стало единственным смыслом жизни. Марианна с дочкой жили в Англии, соотечественников он ненавидел и был готов на все ради поражения нацистов. К тому же обладал безупречной внешностью аристократа и находился вне подозрений. Постепенно работа затянула полностью, превратилась в стимул существования. Он продолжал прятать у себя людей, чтобы при первой же возможности помочь им пересечь границу. Свою опасную деятельность он считал миссией. С опытом пришла уверенность, а вслед за ней появилась смелость. Местное командование относилось к аристократу с уважением и видело в нем богатого одинокого чудака, увлеченного своими лошадьми. Практически каждый день герр Хеммерле выезжал из ворот своего старинного замка. Он успел близко познакомиться со всеми офицерами и даже несколько раз приглашал их на обед. Все считали его весьма приятным человеком.

В июне 1944 года союзные войска высадились на побережье северной Франции. Надеясь на их скорое продвижение и освобождение родной страны, стремясь посеять хаос и панику в рядах нацистов, Алекс помог диверсионной группе взорвать поезд, перевозивший боеприпасы. Операция прошла успешно. Той ночью он работал вместе с пятью отважными патриотами, среди которых была и женщина. Делать что-нибудь подобное ему еще не приходилось, и все же, узнав, что требуется помощь, он согласился принять участие в опасной вылазке.

Проложить шнур для взрыва оказалось проще простого, а ночью предстояло доставить на место динамит. Переправлять опасный груз приходилось на тачке, на машине и даже пешком – в сумках и пакетах. Алекс собирался идти через лес. Опасность и даже смерть его не пугали: Марианна находилась в безопасности, а тот мир, который он знал и любил, вот уже пять лет лежал в руинах. Ничего святого на свете не осталось, а потому любая месть нацистам казалась справедливой и оправданной.

Той ночью он принес партизанам два пакета взрывчатки и передал из рук в руки человеку, который должен был заложить ее под рельсы. На рассвете появился поезд, в нужный момент опытный диверсант поджег шнур, и вскоре раздался мощный взрыв. Тяжело груженный состав взлетел в воздух. Задание было успешно выполнено. Партизаны растворились в воздухе, как дым, а Алекс лесом пошел домой. Едва свернув на дорогу, ведущую в Шлосс-Альтенберг, он неожиданно наткнулся на полковника: тот ехал верхом на Фаворите и возник словно из воздуха. Липициан не забыл своего воспитателя и приветственно заржал. Алекс улыбнулся коню и всаднику, выглядел он джентльменом, вышедшим на утреннюю прогулку.

– Куда-то собрались, граф? – ледяным тоном осведомился военный.

– Да, решил немного пройтись, полковник. Как чувствует себя наш друг? Выглядит вполне бодро. В ведомстве все в порядке? Что-то утром было много шума. – Вся округа слышала оглушительный взрыв, так что игнорировать очевидное событие не имело смысла.

– А где вы были час назад, граф?

– Выходил подышать, – невинно ответил Алекс, нисколько не смущенный пристальным взглядом. Он понимал, что попал под подозрение, но не испытывал ни тени страха.

– На железнодорожные пути? Неспроста там пахнет динамитом, – зло уточнил полковник. Диверсия произошла на подведомственной ему территории и во время его дежурства, а потому сулила серьезные неприятности. В эти нелегкие дни высшее командование особенно остро реагировало на промахи, а тем более на предательство. Полковник не желал иметь в послужном списке очевидный провал, и Алекс это понимал.

– Неужели? – добродушно уточнил он. В этот миг полковник выхватил пистолет и поднял, направив в голову.

– Думаете, не знаю, чем вы здесь занимаетесь? Прячете евреев и затеваете диверсии! Вечно невозмутимый высокомерный аристократ, считающий нас ничтожеством! А теперь вот решили, что можете взорвать поезд со снаряжением и выйти из воды сухим? Мы уже много месяцев за вами следим! – Полковник трясся от ярости. Алекс лишь улыбнулся.

– В самом деле? Боюсь, ничего интересного собой не представляю, потому что веду тихую жизнь. – Если нацист пытался испугать, это ему все равно не удалось, однако на всякий случай Алекс засунул руку в карман, туда, где лежал пистолет. Тот самый, который в рождественскую ночь дал арендатор, чей друг два дня прятался в винном погребе.

– Не настолько тихую, как хотите представить. А когда придут союзники, встретите их с распростертыми объятиями?

– Они уже идут? – с притворным удивлением уточнил Алекс. – Интересная новость. По радио об этом еще, кажется, не передавали.

– А о чем передавали? – настойчиво спросил полковник, приближаясь на нетерпеливо гарцующем липициане.

– О наших победах на Восточном фронте. О том, как британцы гибнут под нашими бомбами. Разве все это не правда, полковник? Пропаганда?

– Предатель! – прошипел полковник, подъехав еще ближе. – Ненавижу всю вашу породу! Вечная надменность! Считаете себя лучше всех, потому что родились в замке и с титулом! Думаете, можете делать все, что захотите!

– А вы полагаете, что вольны украсть нашу собственность и стать одним из нас. Ничего не получится ни у вас, ни у фюрера. Украсть нельзя, полковник. Надо со всем этим родиться, только так работают богатство и знатность.

– Негодяй! – в ярости завопил нацист и с громким щелчком взвел курок.

– Что ж, можете убить меня или выдворить нас из Германии. – Сейчас Алекс говорил о Николасе. – Но таких, как мы, тысячи, и в конечном итоге мы победим. Правда и честь сильнее любого оружия. Лишить нас чести вы не в состоянии. Можете только уничтожить, но все равно таких, как мы, всегда будет больше, чем вас. – Граф фон Хеммерле произнес эти слова с ненавистью и презрением. Полковник прицелился, чтобы заставить заносчивого аристократа замолчать, и вдруг увидел перед собой дуло пистолета. Два выстрела прозвучали одновременно. Граф выстрелил не в человека, а в коня, понимая, что наносит врагу безжалостный и в то же время изысканный удар. Алекс упал замертво, а под полковником рухнул Фаворит. Граф фон Хеммерле поставил последнюю точку, выбрав элегантный исход. Это было так похоже на него, аристократа из старинного немецкого рода.

Глава 25

Лето 1944 года стало для цирка «Братья Ринглинг» сезоном странным и трагическим. Труппа решила изменить маршрут и в первые месяцы турне отправилась на север, чтобы впоследствии свернуть на запад. В результате в июле вместо Калифорнии за окнами трейлеров показался город Хартворд, штат Коннектикут. 6 июля, в первые минуты представления, когда на манеж выпустили хищников, в шапито вспыхнул пожар. Огонь стремительно распространился по боковой стене шатра. Оркестр тут же грянул марш «Звезды и полосы навсегда», служивший для персонала сигналом тревоги. Эту музыку играли в цирке, чтобы оповестить артистов и рабочих, но не пугать зрителей. Инспектор манежа пытался предупредить публику об опасности и призвать спокойно покинуть помещение, однако электричество отключилось, микрофон перестал работать, а люди увидели пламя и в страхе бросились к выходам, два из которых оказались заблокированы огромными клетками с тиграми. Столпотворение породило панику, многие родители потеряли своих детей, а спустя восемь минут, к всеобщему ужасу, рухнул пропитанный парафином тент. С этого момента началась неравная борьба со стихией: спасение тех, кто остался внутри, поиск потерянных родственников, эвакуация животных и обуздание огня. Сто шестьдесят человек погибли, более семисот получили ранения и увечья, а все, кто имел отношение к цирку, мучительно переживали несчастье. Некоторые из жертв сгорели заживо, но многих затоптала обезумевшая толпа. Подобной трагедии мир еще не знал.

Пять должностных лиц были осуждены и получили приговоры по обвинению в непреднамеренном убийстве. Цирк взял на себя исполнение всех финансовых обязательств и выплату компенсаций. Трагедия отразилась на всех вместе и каждом в отдельности. В то время Джон Ринглинг Норт уже не руководил цирком. Он отошел от дел год назад, но так же, как и все, испытывал глубокую скорбь. Николас, Кристиана, все их друзья и знакомые были потрясены несчастьем. Артисты с болью узнали, что в огне погиб жизнерадостный, дружелюбный и отзывчивый Джо Херлихай. Он только что вернулся из очередной охоты на таланты и пришел, чтобы посмотреть новые номера. Николас и Кристиана особенно тяжело переживали потерю доброго приятеля.

На время расследования цирк закрылся, а вновь начал выступать только через месяц в городе Акрон, штат Огайо. Измученные артисты работали не в шапито, а под открытым небом – в жару и ненастье. Доехав до Техаса, они решили закончить сезон раньше и вернуться в Сарасоту. Разбитый, безнадежно разочарованный, Николас понял, что пришло время расстаться с цирком. Он устал от скитаний и тревог, хотел дать детям спокойную, нормальную жизнь.

– Но это и есть нормальная жизнь, – возразила Кристиана. Она не знала ничего иного, но он-то знал! А потому, даже если не мог обеспечить семье те условия, к которым с детства привык сам, надеялся обрести покой и стабильность. Хотел, чтобы Лукас и Хлоя знали что-то другое, кроме татуированных эксцентриков, бородатых женщин, проволоки под куполом, хищников, жонглеров, акробатов и клоунов. Он предвидел, что сын будет скучать без многочисленных друзей, которых успел приобрести за шесть лет, и все же не сомневался, что и Лукас, и Хлоя, как все нормальные дети, должны расти в здоровой, разумной и спокойной атмосфере. К сожалению, его доводы разбивались об упрямство Кристианы. Она всеми силами стремилась остаться в цирке. Отец оказался прав в своем предсказании: Николас и сам знал, что когда-нибудь все равно бросит цирк.

В ноябре пришло письмо от Марианны, окончательно разбившее сердце, хотя страшного известия Николас ждал уже много месяцев. По просьбе Чарльза Бейли британская военная разведка выяснила, что граф Алекс фон Хеммерле принимал участие в антифашистской деятельности на территории своего округа и спас много человеческих жизней. Он активно противостоял нацистам, помогал евреям и даже участвовал в организации взрыва товарного состава, перевозившего снаряжение и боеприпасы. Эта важная операция стала последней в его жизни. В то же утро Алекса застрелили, а тело бросили на порог его дома. Один из фермеров-арендаторов похоронил графа на фамильном кладбище. Итак, самые страшные предположения подтвердились: вот уже несколько месяцев Алекс был мертв. Марианна с болью сообщила Николасу о гибели отца.

В ответ он написал длинное сочувственное письмо, однако сам мучительно переживал очередную утрату, и Кристиана не на шутку за него волновалась. Муж снова стал нервным, беспокойным и мрачным, даже чудачества маленькой Хлои не всегда его радовали. Война оказалась слишком долгой и потребовала немыслимых жертв.

В Англии Изабелла то же самое сказала Чарльзу. Ее отчаянно беспокоила судьба Марианны – молодой женщины с судьбой старухи. Узнав в октябре о гибели отца – всего через два года после гибели мужа, – она снова впала в глубокую депрессию. Хотя Марианна обожала дочку, скорбь не позволяла радоваться прелести и живой сообразительности девочки.

– Мы ничем не сможем ей помочь, – устало заключил маркиз Хавершем. Изабелла всегда пыталась решить чьи-то проблемы, однако до окончания войны облегчить груз несчастий было невозможно. Год назад Саймон получил ранение, но, едва выздоровев, вернулся в авиацию. После гибели старшего сына родители вдвойне переживали за младшего. Трудно было всем. Чарльз считал, что необходимо взять себя в руки и стойко сносить удары судьбы.

– Думаю, нужно отправить девочку в Лондон, – заявила Изабелла после долгого раздумья.

– Чтобы на нее упала бомба или рухнул разбитый дом? Ты с ума сошла?

– Не все погибают в Лондоне. Не могу сказать, что идея очень мне нравится, но Марианне двадцать три года. Здесь у нее нет ни друзей, ни знакомых. Ей нечем заняться и нечего ждать. Возможно, в городе случаются бомбежки, но там есть и другое: интересные люди, вечеринки, молодые офицеры, с которыми можно пококетничать и даже пофлиртовать.

– О, ради бога, Иззи! Дождись хотя бы конца войны! – Однако Изабеллу всерьез волновало состояние снохи, к которой она относилась как к родной дочери. В последнее время бедняжка совсем разучилась улыбаться, и даже проказы очаровательной малышки ее не трогали.

– Можно оставить Вайолет у нас. Давай отправим Марианну хотя бы на несколько дней. После смерти отца она совсем потеряла интерес к жизни. Ей просто необходимо сменить обстановку.

Споры продолжались больше месяца, и вот наконец после Рождества маркиза отправила сноху в Лондон к родственникам, которые жили в прелестном доме на Белгрейв-сквер, рядом с бомбоубежищем. Поначалу Марианна отказывалась, но потом повеселела и поехала с радостью. Из всех родственников Изабелла выбрала именно этих, потому что у них была дочь – ровесница Марианны, которая могла вывести ее в свет и познакомить со своими друзьями. Четыре года молодая вдова не видела никого, кроме родителей мужа. Она и сама не подозревала, до какой степени соскучилась по компании сверстников, а поняла это только тогда, когда вместе с Жюли начала ходить на вечеринки. Кузина убедила Марианну задержаться в Лондоне и даже устроила волонтером в госпиталь. Работа занимала два дня в неделю, а все остальное время девушки проводили в обществе. Конечно, Марианна скучала по дочке, но в целом жизнь в Лондоне подействовала благоприятно. Изабелла почувствовала это из телефонных разговоров и настояла на продлении визита. Как она и надеялась, столица вдохнула новые силы: Марианна заметно помолодела и повеселела.

Она регулярно звонила родителям мужа, расспрашивала о жизни в Хавершеме и рассказывала, как проводит время сама. Впрочем, рассказывала не все. Например, скромно умалчивала о том, что на праздновании Нового года познакомилась с молодым офицером из Вирджинии, американцем по имении Артур Харрисон, и теперь встречалась с ним почти каждый день. Пожалуй, никогда еще Марианна не вела такой насыщенной событиями, интересной жизни, а в феврале вернулась домой совсем другим человеком. Даже Чарльз признал, что очередная безумная идея жены, как всегда, оправдалась. «Безумные идеи» Изабеллы всегда приносили пользу.

Маркиз пригласил невестку в кабинет для серьезного разговора. Война, без сомнения, близилась к победному завершению. Скоро Марианне предстояло решить, как поступить с замком Шлосс-Альтенберг – оставить себе или продать. Она не могла представить, что когда-нибудь вернется в Германию. Вся ее жизнь сосредоточилась здесь, в Англии, в семье погибшего мужа. К тому же без отца в старинном замке стало слишком пусто и печально. Скорее всего, как ни грустно было это сознавать, поместье придется продать. Все это время Марианна надеялась рано или поздно вернуться на родину, но теперь, после гибели Алекса, уже не могла думать о возвращении.

– Предполагал, что именно так ты и ответишь, – рассудительно заметил Чарльз. – И все же решил спросить. Когда придет время, непременно помогу с продажей. Конечно, дорогая, мы хотим, чтобы ты осталась с нами. Не забывай, что здесь твой дом. – Марианна с удивлением узнала, что Эдмунд завещал ей значительную сумму. Сам же маркиз понимал, что отец ее также располагал солидными средствами и обширными земельными угодьями. После войны Германию ждали трудные времена, и все же других наследников у Алекса фон Бингена не было. Таким образом, с двух сторон Марианна получала средства, способные обеспечить ее и ребенка на всю жизнь.

Проведя в Хавершеме неделю, она вернулась в Лондон и снова встретилась с Артуром Харрисоном. Молодых людей объединяла страсть к лошадям. Семья Артура держала в Вирджинии конный завод, а незадолго до войны, после смерти родителей, Артур унаследовал это солидное, хорошо отлаженное хозяйство. Марианна, в свою очередь, рассказала новому знакомому о липицианах отца, и тот сумел по достоинству оценить редкую и ценную породу. Красота и обаяние необычной девушки притягивали Артура, но в то же время он не мог не заметить, что развития романтических отношений она не допускает. Марианна с удовольствием общалась, вела долгие беседы, но относилась исключительно по-дружески и словно не замечала мужского интереса. Однажды Артур решился спросить прямо.

– Два года назад мой муж погиб во время воздушного налета на Германию, – спокойно ответила Марианна. – В этом году я потеряла отца, которого не видела с тех пор, как приехала в Англию. Ну а мама умерла давно, при моем рождении. – Она глубоко вздохнула и постаралась объяснить, что чувствует. – Больше всего на свете пугают новые потери. У меня остались только родители мужа и маленькая дочка. Очень боюсь, что, если позволю себе новые отношения, они тоже умрут. – Ответ прозвучал честно и так искренне, что в голубых глазах застыли слезы.

– Но тебе всего двадцать три года, Марианна. Нельзя всю жизнь сторониться любви, опасаясь за близких. Это несправедливо. Война скоро закончится, начнется нормальная жизнь. Уже не придется летать на боевые задания, прятаться от бомб. Смертельные опасности военного времени исчезнут.

– Отец с рождения был моим единственным родственником, моей семьей. И вот его больше нет. Друзья или погибли, или бежали из Германии, да и сама я больше никогда не вернусь на родину. Родители мужа хотят, чтобы я осталась здесь, с ними. Единственным, кого я любила, был Эдмунд, но он погиб за день до рождения дочки. Не знаю, хватит ли мужества попробовать еще раз. – Артур был на пять лет старше Марианны; к тому же служба в армии заставила рано повзрослеть.

– Ты уже заплатила войне высокую цену. Теперь придется научиться жить в мирное время.

– Бои до сих пор продолжаются, – печально напомнила Марианна, думая о том, что он все еще мог погибнуть.

– Скоро Гитлер сдастся. Нельзя вечно прятаться в деревне. Ты слишком молода.

– Может быть, перееду в Лондон, – неопределенно ответила Марианна. Она и сама точно не знала, что собирается делать. Артур был добр и внимателен, их объединяли общие интересы. Он заботился и старался помочь. И очень ей нравился.

– Но ты дашь мне шанс, Марианна? – тихо попросил молодой человек. Сдаться заранее он не хотел и не мог.

– Не знаю, смогу ли, – честно ответила она.

– Давай попробуем вместе, – предложил Артур. Спокойная доброта покоряла, а умение найти нужные слова ломало все преграды. В этом отношении Артур очень напоминал Эдмунда, хотя ничего британского в нем не было: типичный американец с южным акцентом. Да и выглядели молодые люди по-разному: Артур был блондином, а Эдмунд – брюнетом. И очень хорошо: погибший муж навсегда остался для Марианны единственным и неповторимым. – Торопить тебя я не буду. – Он отлично понимал, что все решает время. Марианна ничего не ответила, но улыбнулась и заметно успокоилась.

Несколько недель подряд они встречались с друзьями, вместе обедали. Артур служил адъютантом у генерала и боевых заданий не получал, так что волноваться Марианне не приходилось. Однажды он даже приехал в Хавершем, чтобы ее навестить, и сумел понравиться родителям мужа. Чарльз и Изабелла увидели в молодом военном идеально воспитанного, вежливого аристократа, хотя и американского. А главное, Артур Харрисон прекрасно относился к Вайолет, и малышка сразу к нему привязалась. Ну а в Марианну он был страстно влюблен, и Изабелла не могла этого не заметить. Вот только реальные обстоятельства жизни ее пугали, и, как всегда, она поделилась тревогой с Чарльзом:

– А вдруг девочка выйдет за него замуж и уедет в Америку?

– Что ж, в таком случае будем ездить к ней в гости, а она будет навещать нас, – невозмутимо ответил маркиз. – Ты же сама сказала, что нельзя запирать молодую красавицу в четырех стенах.

– Я думала о Лондоне, но никак не о Вирджинии, – вздохнула Изабелла. Она знала, что будет тосковать по внучке, но в то же время понимала правоту мужа и желала Марианне добра. А мистер Харрисон выглядел воплощением лучших качеств. Вот только Марианна все никак не могла решиться и до сих пор держала поклонника на расстоянии.

К началу апреля Артур потерял надежду. Казалось, Марианна никогда не позволит себе полюбить снова. А вот он влюбился по-настоящему. Чтобы немного успокоиться и остыть, решил сделать паузу и несколько дней подряд не звонил. Внезапное молчание удивило Марианну. В последние месяцы она привыкла проводить с другом много времени, часто и подолгу разговаривать по телефону. Она поделилась недоумением с Жюли. Та предположила, что кузине все-таки удалось отпугнуть настойчивого офицера, и Марианна расстроилась, внезапно поняв, что не хочет расставаться. Оказалось, что Артур нравится ей больше, чем она готова была признать.

И вот наконец раздался долгожданный звонок.

– Очень соскучилась, – призналась Марианна.

– Что ж, отличная новость, – ответил Артур. – Честно говоря, думал, что будешь рада от меня избавиться. – Он уже почти оставил надежду.

– Рада? Ничуть. Скорее, страшно испугана.

– Понимаю. Я и сам испуган. Но хорошие новости порою пугают, надо набраться храбрости, чтобы их принять.

– Не знаю, смогу ли найти силы, – ответила Марианна, чувствуя, что боится его потерять.

Вечером они встретились, чтобы вместе пообедать. Марианна держалась теплее, разговаривала свободнее и смелее. Потом Артур проводил ее до дома и на прощание поцеловал. Поначалу Марианна сомневалась, но уже через мгновение освободилась и ответила с давно забытой страстью. Артур не стал форсировать события. Легко поцеловал еще раз и пообещал позвонить утром. С затуманенным взором Марианна вошла в дом и едва не столкнулась с Жюли.

– Что случилось? – удивилась кузина, но она ничего не ответила и лишь таинственно улыбнулась. – Ой, только не говори, что наша Спящая красавица наконец-то начинает просыпаться. Слава богу! Аллилуя! – Жюли тоже не на шутку волновалась за подругу: та приехала в Лондон замороженной и едва живой. Казалось, все чувства в ней давно погибли.

– Может быть, и так, – неопределенно отозвалась Марианна и поднялась в свою комнату. Однако уже следующим вечером последовало логическое развитие событий. А спустя две недели, когда молодые люди весь вечер танцевали в частном клубе, а в перерывах обсуждали скорое падение Берлина, Марианна вдруг ясно представила, что, как только война закончится, ставший близким и дорогим человек уедет в свою далекую Вирджинию, и неожиданно для самой себя испугалась. Она что-то сказала на этот счет Артуру, и тот просиял от радости.

– Могу ли я считать это добрым знаком? – спросил он. Марианна улыбнулась, и он ее поцеловал. В последние две недели они вообще много целовались, и Марианна вовсе не чувствовала себя холодной и отстраненной. Нет, она снова стала страстной женщиной, хотя перенесла тяжкую душевную травму. Но Артур проявлял удивительное терпение. Больше того, был готов посвятить ее выздоровлению всю жизнь. Он давно пытался это объяснить и надеялся, что наконец-то его услышали.

Следующие несколько недель Артур Харрисон делал все возможное, чтобы добиться ответа на свои чувства. День капитуляции Германии они провели в радостном волнении, празднуя победу вместе со всей Англией, со всей Европой и Америкой. И все же для Марианны, потерявшей отца и мужа, радость оказалась горькой. Артур сказал, что, скорее всего, уже в июне вернется в Вирджинию, на свою ферму.

– А мне придется поехать в Германию, чтобы решить, что делать с поместьем, – ответила Марианна с глубокой печалью. – Почти уверена, что продам. Никогда не смогу жить там без отца, да еще зная, что он погиб недалеко от дома. По-моему, он возненавидел родину, и я не хочу там жить. Чарльз Бейли обещал помочь выставить замок на торги.

– А лошади? – сочувственно спросил Артур.

– Лошадей больше нет. Нацисты забрали всех. Конюшни пусты. И дом тоже. По крайней мере, хотя бы его военные не конфисковали. – Она грустно улыбнулась. – Должно быть, решили, что там постоянные сквозняки и трудно топить. – Артур рассмеялся: судя по всему, холод был общей бедой европейских замков. А Марианна задумалась о том, что сделает со своим поместьем Николас: тоже продаст или вернется в старинное фамильное гнездо. После семи лет жизни в Америке второй вариант казался маловероятным. Германия погибла для всех.

В тот вечер они долго не могли расстаться и много разговаривали. А через две недели Артур объявил, что в конце июня уезжает домой. Марианна грустно кивнула.

– Хочу кое о чем тебя попросить, – осторожно продолжил он. – Приму любое решение. Не согласишься ли выйти за меня замуж? Знаю, что в Америке тебя ждет совершенно другая, незнакомая жизнь. Но я люблю и тебя, и малышку Вайолет. Буду счастлив, если станешь моей женой. – Марианна молчала целую вечность, и он уже приготовился услышать отказ, но, в конце концов, она медленно кивнула. Артур едва не подпрыгнул от радости, но пугать не захотел, а потому ограничился нежным поцелуем и обещанием вечной любви и заботы. Марианна поверила и не стала требовать обещания не умирать, потому что уже знала: порою человек умирает, даже если очень хочет жить и дает честное слово вернуться. И это вовсе не означает, что он тебя обманывает.

– Я тоже тебя люблю, – тихо ответила Марианна. – И постараюсь стать хорошей женой.

– Тебе даже не надо стараться, – успокоил Артур и снова поцеловал.

– Только сначала придется побывать в Германии, чтобы вступить в наследство и выставить на торги поместье, – предупредила Марианна. – А как только все сделаю, сразу к тебе приеду. Может быть, в сентябре.

– Приезжай, когда сможешь, – умиротворенно согласился Артур. – Буду ждать. – Она не сомневалась, что он сдержит слово, как бы долго ни продлилось ожидание.

Глава 26

В конце июня Артур уехал в Америку, чтобы демобилизоваться и вернуться в родную Вирджинию. В июле Марианна отправилась в Германию. После пятилетнего отсутствия она увидела разрушенную, разоренную страну, а встреча с родным замком – пустым, заброшенным и печальным – стала тяжким испытанием. Она назначила встречу постоянному адвокату отца и попросила помощи у двух арендаторов и их жен. На разборку дома ушла неделя. Предстояло избавиться от многих вещей, что-то продать, а что-то сохранить на память. Самое ценное из фамильного наследства хотелось отправить в Америку: старинное серебро, бабушкин фарфор, любимую мебель, портрет отца. Полдня Марианна рассматривала и сортировала детские драгоценности: каждая игрушка, каждая книжка навевала воспоминания и рождала в душе тоску. В конце концов, после долгих раздумий, решение было принято: продать вместе с замком большую часть мебели и даже фамильные портреты, а себе оставить только самые памятные, дорогие сердцу вещи.

Конюшни стояли пустыми. Все липицианы и аравийцы исчезли. Точно так же пропали из гаража все машины. Третий рейх не брезговал воровством. Само имущество значило мало, но оно принадлежало отцу, которого так не хватало! Марианна приехала попрощаться навсегда.

Она остановилась возле часовни, у простого могильного холмика, на котором не было даже таблички с именем. Поскольку хозяина поместья убил служащий Третьего рейха, надгробный камень до сих пор никто не заказал, и Марианна попросила адвоката сделать это как можно быстрее. Перед отъездом она навестила арендаторов, чтобы поблагодарить за многолетнюю верную службу. Благородство происхождения и пример отца диктовали непреложные правила поведения.

На обратном пути Марианна намеренно проехала мимо замка фон Бингенов. Поместье тоже выглядело пустым и заброшенным. Страшно было подумать о тех, кто жил здесь в последнее время, и о том, что никто из законных владельцев никогда больше не вернется в старинную усадьбу.

Покинув ставшую чужой и далекой Германию, Марианна чувствовала себя так, словно побывала в мрачном Средневековье. Возврата в прошлое не было и быть не могло. Только теплая встреча с Изабеллой, Чарльзом и малышкой Вайолет принесла долгожданное облегчение: все трое стали ее настоящей, родной семьей. В сентябре Марианне предстояло отправиться в Америку, чтобы выйти замуж за Артура Харрисона, и родители погибшего мужа искренне радовались вновь обретенному счастью названой дочери, тем более что она обещала провести с ними все лето, а потом время от времени навещать. Супруги Бейли, в свою очередь, собирались непременно побывать в Вирджинии.

В день возвращения Марианна прошлась по саду с Изабеллой, как когда-то гуляла с Эдмундом. В Хавершеме она прожила пять лет, и все это время свекор и свекровь относились с необычайной добротой и пониманием. Здесь родилась и провела младенчество Вайолет, здесь вся семья с болью узнала о гибели мужа, сына и брата. Мир изменился, и вот теперь Марианне предстояло уехать в Америку, чтобы начать новую жизнь. На пороге дома она вспомнила, с каким ужасом впервые поднялась на крыльцо, как боялась незнакомых людей, которые вскоре стали родными. Войдя в утреннюю комнату, она почти физически ощутила присутствие мужа: там играла с дедушкой Вайолет, как две капли воды похожая на отца.

Открывалась новая глава жизни. Марианна чувствовала, что наконец-то готова к переменам, и знала, что Эдмунд одобрил бы ее поступок.

Сразу после окончания войны Николасу предстояло принять не менее трудное решение, чем Марианне. Ему тоже досталось в наследство обширное поместье с замком, земельными угодьями и фермерами-арендаторами. После падения Третьего рейха он снова стал владельцем огромного фамильного состояния. Однако, в отличие от Марианны, граф фон Бинген не нашел в себе сил вернуться в старинный замок даже на короткое время. Родина жестоко его предала, а войти в дом, где умер от горя до конца исполнивший свой долг отец, он не мог, как не мог смотреть на соседний замок, возле которого погиб лучший друг.

Николас решил продать поместье целиком и навсегда остаться в стране, которая приняла его как родного. Он поделился мыслями с женой. Кристиана ничуть не удивилась, так как всегда верила, что Николас сдержит данное слово и не вернется в Германию, где произошло так много страшных событий.

Пытаясь разыскать мать, сразу после окончания войны Николас обратился в Красный Крест и организацию еврейских беженцев, а в сентябре получил ответ, которого одновременно и боялся, и ждал. Хедвиг Шмидт погибла вместе со всей своей семьей: мужем, четырьмя детьми, престарелыми родителями и несколькими другими родственниками. История, повторившаяся миллионы раз, не удивила, но больно ранила и заставила еще острее ненавидеть фашизм. У матери были другие дети, а вот он ее так и не увидел, а сейчас, узнав о трагической судьбе, потерял во второй раз.

После обмена письмами с адвокатом отца Николас довольно скоро получил от него предложение продать поместье. Некий австрийский граф назначил за недвижимое и движимое имущество вполне приличную цену, и после бессонной ночи Николас решил дать согласие на сделку. Сумма, конечно, была значительно ниже довоенного уровня, но все равно оставалась огромной и позволяла осуществить все желания. А он твердо знал, что по-прежнему хочет приобрести ранчо в долине Санта-Инес, о котором мечтал долгие годы. Не важно, придется ли купить уже существующее хозяйство или построить новое – главное, что время настало. В цирке прошло долгих семь лет жизни. Гражданину Соединенных Штатов Америки Нику Бингу только что исполнилось пятьдесят, и он хотел, чтобы жена и дети жили в собственном доме.

Кристиане Николас объявил, что, как только гастроли закончатся, он уволится из цирка и купит ранчо в Калифорнии. Она пришла в ужас, ведь все это время в душе теплилась надежда, что черный день так никогда и не наступит. Но теперь у мужа появились настоящие деньги, и он твердо решил подарить всему семейству счастливую жизнь. Дни бедности и лишений остались в прошлом – так же, как изнурительная работа в цирке.

– Не могу уехать, – проговорила Кристиана сдавленным голосом.

– Ты серьезно? – Николас не поверил. – Но ведь теперь мы можем делать все, что захотим. А главное, вовсе не обязаны ютиться в трейлере, как цыгане.

– Но я выросла в цирке и другой жизни не знаю, – в панике возразила Кристиана. Все свои двадцать восемь лет она только и делала, что переезжала с места на место и ходила по проволоке. Хлое исполнилось два годика, и Николас не мог допустить, чтобы цирк поглотил и ее, хотя пока малышка тоже не знала иной жизни. Он понимал, что отцу и братьям жены идея совсем не понравится, однако сдаваться не собирался. К тому же тринадцатилетнему Лукасу требовалась хорошая школа. Да и будущее сына Николас видел совсем не таким, как у его лучших друзей-клоунов.

Кристиана расстроилась настолько, что не хотела ничего обсуждать. Отцу она не сказала ни слова, и всякий раз, когда муж вновь поднимал опасную тему, категорично заявляла, что цирк ни за что не бросит. Николас хотел подать заявление об уходе немедленно, но потом согласился подождать до января, февраля, марта или даже апреля, когда снова начнутся гастроли. Однако он твердо предупредил, что рано или поздно они все равно уедут. Кристиана опять отказалась что-либо обсуждать, но Николас твердо стоял на своем: он принял решение и обладал достаточной суммой, чтобы не только купить или построить прекрасное ранчо, но и наполнить его лучшими лошадьми – при желании даже липицианами. Он снова получил свободу, но уже успел многое понять.

К Рождеству пришло милое письмо от Марианны. Она сообщала, что переехала в Америку, вышла замуж за коннозаводчика и уже ждет ребенка. Рассказывала также, что Шлосс-Альтенберг еще не нашел достойного покупателя, но скоро непременно будет продан. Письмо ясно показывало, что Марианна обрела душевный покой и даже счастье: любовь к мужу сквозила в каждой строчке. Она приглашала Николаса с семьей в гости, очень хотела всех увидеть и предлагала приехать уже в январе. Николас объяснил Кристиане, насколько ему дорога дочь друга, и та согласилась отправиться в путешествие. Она была всего на четыре года старше Марианны, а Хлоя – на год моложе Вайолет. Николас не видел прежнюю соседку уже семь лет, но отлично ее помнил, чего нельзя было сказать о Лукасе.

В Вирджинию поехали в первый же уик-энд после Нового года. Познакомившись с Артуром Харрисоном, Николас и Кристиана решили, что он прекрасный человек и идеально подходит Марианне. Вайолет оказалась прелестной девочкой, а конная ферма произвела неизгладимое впечатление. Артур происходил из старинной южной семьи и понимал толк в разведении лошадей. Марианна поначалу немного смущалась, но скоро освоилась и держалась так же свободно и дружески-гостеприимно, как супруг. Лукас узнал Марианну с первого взгляда, а она обрадовалась встрече с ним и одновременно опечалилась, вспомнив Тобиаса. Николас тоже остро ощущал отсутствие старшего сына и Алекса. Но, несмотря на грусть, встреча прошла замечательно. На обратном пути во Флориду Николас и Кристиана наперебой делились впечатлениями. Едва вернувшись, Николас снова напомнил, что собирается подать заявление. В очередной раз ехать на гастроли он не собирался. Цирковая карьера завершилась. Теперь он хотел только одного: стать обладателем такой же фермы, как у Артура Харрисона.

Очередной виток спора растянулся на несколько недель, но одержать верх Николасу так и не удалось. Кристиана привлекла на свою сторону отца и братьев, так что сражаться пришлось со всеми сразу. Николас просто заявил, что слишком стар для цирка, ему необходимо только ранчо и больше ничего. А Кристиане требовался только цирк и больше ничего. Она не желала перемен и отказывалась уезжать.

В марте они все-таки пришли к решению, которого Николас надеялся избежать: он отправится в Калифорнию вместе с Лукасом, а она останется в цирке со своей семьей и Хлоей. О предстоящей разлуке Николас думал с болью, но иного выхода не существовало. Он утешал себя тем, что будет часто навещать дочку, а когда та подрастет, сможет сама приезжать на ранчо. Кристиана тоже переживала, но была вынуждена согласиться. Пути их разошлись, и ни один не был бы счастлив, уступив другому. Супруги не разводились, а просто разъезжались. Галину новость сразила, да и Лукас чрезвычайно расстроился. Ему приходилось оставлять друзей, а главное, расставаться с мачехой и сестричкой, которых он очень любил. Однако Николас не сомневался, что поступает правильно, и твердо стоял на своем.

Перед отъездом цирка на гастроли Ник Бинг подал заявление об увольнении по собственному желанию. Президент «Величайшего шоу на свете» лично пришел к ведущему артисту, чтобы убедить остаться, однако после долгого разговора признался, что понимает его чувства, и поблагодарил за долгую самоотверженную работу. Если пришло время, значит, надо двигаться дальше.

– Цирк спас мне жизнь, – в свою очередь, искренне произнес Николас. – Поверьте, никогда об этом не забуду. – Мужчины обменялись крепким рукопожатием. Николас решил выехать в Калифорнию в тот же день, когда цирк покидал Сарасоту и отправлялся на гастроли. В отношениях с Кристианой враждебности не возникло, но в каждом слове сквозила глубокая печаль расставания. Этот перекресток судьбы предстояло преодолеть врозь. Отныне перед каждым лежала своя дорога: они больше не были единым целым и даже не хотели идти в одном направлении.

Накануне отъезда Николас простился с многочисленными друзьями и погрузил в фургон все, кроме лошадей. В постель они с Кристианой легли вместе. Ему хотелось близости, но тронуть жену он не посмел. Просто всю ночь лежал, смотрел, как она спит, и думал, что будет любить всегда. А утром она проснулась и сказала то же самое. Николас знал, что будет скучать с утра до вечера и с вечера до утра, но отказаться от мечты не мог.

Они вместе пошли в конюшню. Кристиана со слезами простилась с Пегасом и Афиной – они ведь тоже должны были ее покинуть.

Николас и Лукас начали переводить лошадей в фургон, а Кристиана смотрела и тихо плакала. На прощание она грустно улыбнулась мужу, а он прикоснулся губами к ее волосам и сразу отвернулся, чтобы скрыть слезы. И вот наконец все было готово к отъезду. Николас подошел, чтобы поцеловать Хлою, и пристально, твердо посмотрел на жену.

– Береги себя. Не вздумай без меня убрать сетку. – Она покачала головой в твердой уверенности, что никогда больше не будет рисковать. Николас сумел доказать, что жизнь слишком дорога, чтобы расстаться с ней по доброй воле.

Один из братьев сел за руль трейлера, включил мотор и помахал зятю на прощание. Марковичам жаль было с ним расставаться. Цирковой караван тронулся в путь, а Николас и Лукас заняли место в колонне. Они ехали в новом трейлере, купленном специально для дальней дороги. Однако возле ворот Николас внезапно остановился, в панике взглянул на сына, развернулся и направился обратно.

– Что ты делаешь? – растерянно спросил Лукас.

– Подожди здесь, – коротко потребовал Николас, свернул на обочину, остановился, спрыгнул на дорогу и бегом бросился туда, где стояли остальные трейлеры. Бежал до тех пор, пока не увидел Кристиану с Хлоей на руках. Она растерянно стояла рядом с несколькими чемоданами, а Питер нес еще два. В эту минуту жена казалась одинокой, несчастной и смотрела на него огромными испуганными глазами.

– Все, сдаюсь. Остаемся. Остаемся в цирке навсегда. Я люблю тебя, – пробормотал Николас, чувствуя, что тает. Без нее мечта сразу опустела, и даже ранчо стало ненужным.

– Нет, едем в Калифорнию, – дрожащим голосом ответила Кристиана. – Все вместе.

Выяснилось, что ради любимого человека каждый был готов бросить все. Питер понимающе улыбнулся и поставил чемоданы.

– Оба сумасшедшие. Друг друга стоите. – Однако он был рад такому концу. – Итак, куда же путь держим?

– В Калифорнию, – внятно произнесла Кристиана и с улыбкой посмотрела на мужа.

– Точно решила? – спросил Николас. – Если хочешь, останусь. Мне нужна только ты. Все остальное не важно.

– Да. Абсолютно точно. Так будет лучше для всех нас, а главное, для Лукаса и Хлои. Не хочу, чтобы девочка выросла на проволоке или всю жизнь боялась высоты, как моя сестра.

Николас взял чемоданы и повел жену к своему трейлеру, а Питер пошел следом с остальными вещами. Расцеловал сумасшедших на прощание и отошел в сторону. Николас открыл дверь.

– Кое-что забыли, – невозмутимо пояснил он, обращаясь к Лукасу.

– Что? – спросил мальчик, удивленный внезапной заминкой.

– Кристиану и твою сестру. Они тоже едут в Калифорнию. – Лукас просиял от радости. Кристиана устроила малышку возле большого пакета с игрушками, а сама села рядом с Лукасом.

Они помахали Питеру, выехали за ворота и взяли курс на запад. Путь предстоял долгий, особенно с лошадьми, но за десять дней никто из них ни разу не обернулся.

Глава 27

Прошло шесть месяцев, прежде чем Николас и Кристиана нашли в долине Санта-Инес ранчо своей мечты. Каждый день они ездили по окрестностям, пока наконец не увидели то, что искали. Обширное поместье располагалось на той самой возвышенности, откуда Николас любил смотреть на живописные пейзажи Калифорнии.

Они отремонтировали старинный дом, и к концу года ранчо под названием «Пегас» зажило полной жизнью. Николас купил шесть липицианов и несколько аравийцев, чтобы заняться разведением лучших в Соединенных Штатах лошадей. В качестве основного производителя предстояло выступить Пегасу.

Лукас скучал по цирку и друзьям-клоунам, однако уже успел полюбить новую школу и завести новых приятелей. Хлоя чувствовала себя замечательно. Даже Кристиана согласилась, что нормальный дом значительно лучше тесного трейлера.

На Рождество Николас обменялся поздравлениями с Марианной. Ее второй ребенок, мальчик, родился в июле, а сейчас миссис Харрисон уже ждала следующего. Потеряв отца, она дорожила общением с его старинным, самым близким другом: Николас стал последним напоминанием о прежней счастливой жизни в Германии.

Вся семья Кристианы приехала в гости на рождественские каникулы, а еще раз навестила родственников летом, во время гастролей цирка в Калифорнии. С тех пор Марковичи регулярно, дважды в год, бывали на ранчо. С их приездом дом начинал трещать по швам: не было конца смеху, разговорам, кухонной суете и верховым прогулкам. Хотя Шандор так и не смог примириться с отказом Кристианы от успешной цирковой карьеры, он был рад видеть дочь женой солидного человека и хозяйкой успешного ранчо. Мине пришлось преодолеть страх и сменить старшую сестру на проволоке. После отъезда Кристианы выбора у девушки не осталось; она безропотно начала тренироваться и теперь уверенно чувствовала себя под куполом цирка. Она встречалась с румынским гимнастом, и в ближайшем будущем в семье ожидали еще одну свадьбу. Все радовались, что жених тоже вырос в цирке и другой жизни не представлял – во всяком случае, не умыкнет жену, подобно Нику.

Самому Николасу и даже Кристиане цирк уже начал казаться далеким смутным воспоминанием. На ранчо оба чувствовали себя счастливыми. Успех публики, конечно, радовал и вдохновлял на новые свершения, но нынешняя жизнь казалась воплощением мечты. У них появился просторный удобный дом на огромном участке, а многие соседи уже стали друзьями. Лукас учился в хорошей школе и тоже успел найти добрых приятелей. Кристиана привязалась к лошадям и научилась за ними ухаживать. Николас гордился лучшими в штате липицианами и без излишней скромности надеялся вскоре стать первым заводчиком в стране. Пегас оказался прекрасным производителем: его жеребята превзошли самые смелые ожидания хозяина.

Каждый год на Рождество от Марианны непременно приходила поздравительная открытка с сообщением о рождении очередного ребенка. У Вайолет уже появились три брата и сестра. Марианна писала, что родители Эдмунда каждый год приезжают в гости, а она вместе с Артуром и детьми регулярно проводит лето в Хавершеме. Чарльз и Изабелла обожали не только старшую внучку, но и всех остальных детей. А главное, Марианна обрела с Артуром настоящее семейное счастье. Она утверждала, что муж – самый добрый и заботливый человек на свете, им очень хорошо вместе. То же самое могли сказать друг о друге Кристиана и Николас. После лишений и горестей военных лет они сумели построить жизнь, о которой мечтали.

На протяжении девятнадцати лет после того, как Николас и Кристиана оставили цирк, Марианна занималась исключительно детьми, мужем и фермой. Они с Артуром расширили хозяйство, каждый год участвовали в крупнейших конных выставках и состязаниях: сыновья и дочери стали умелыми наездниками. В результате за все это время миссис Харрисон ни разу не смогла выбраться в Калифорнию: бесконечные дела и заботы не позволяли отлучиться из дома. Николас с Кристианой тоже не могли, да и не хотели оставить ранчо: разведение и обучение липицианов требовало постоянного присутствия и непосредственного участия хозяев. К тому же Лукас и Хлоя нуждались в родительском внимании.

Николас нередко испытывал чувство вины из-за того, что долго не встречался с Марианной. Она тоже переживала, но время пролетело так быстро, так незаметно! И вот в 1965 году в Санта-Барбаре состоялись конные состязания, где предстояло выступить Вайолет. Девушка серьезно готовилась к Олимпийским играм, а Марианна решила воспользоваться возможностью и хотя бы на день заехать в Санта-Инес, чтобы навестить Николаса и Кристиану. Младших детей она оставила дома с Артуром, а в Калифорнию отправилась вдвоем со старшей дочерью. Николас пригласил провести на ранчо выходные: он с нетерпением ждал встречи. Теперь уже Марианна стала зрелой женщиной, матерью пятерых взрослых детей. Николасу исполнилось семьдесят, Кристиане – сорок восемь. Хлоя отметила свой двадцать второй день рождения. Девушка училась в Стэнфордском университете, стажировалась во Флоренции и свободно говорила по-итальянски, во всяком случае, так утверждала она сама.

Лукас к тридцати трем годам успел жениться на потрясающей девушке из долины Санта-Инес и привел ее в дом отца, чтобы вместе работать на ранчо. Лукас и Салли были женаты всего год и с рождением детей не спешили, но Николас полагал, что всему свое время. Невестка ему очень понравилась. Она выросла на одном из окрестных ранчо, а потому обожала лошадей, много о них знала и не боялась никакой работы. Николас приглашал на свадьбу сына семейство Харрисонов, но те не смогли оставить хозяйство и не приехали. Теперь Марианна хотела познакомиться с Салли, да и Лукаса она в последний раз видела, когда тому было четырнадцать лет. Она всегда считала Бингов родственниками и относилась к ним, как к самым близким людям.

Когда Марианна вышла из машины, Николасу она показалась такой же, как девятнадцать лет назад, во время последней встречи. В сорок четыре года миссис Харрисон оставалась высокой, стройной красавицей-блондинкой с аристократичными манерами. Точно такой же, какой была когда-то в далекой Германии, а после войны приехала в Америку, чтобы выйти замуж за Артура. Двадцатитрехлетняя Вайолет выглядела потрясающе, хотя от матери ей достались только яркие голубые глаза.

Увидев липицианов, Марианна с трудом сдержала слезы. Великолепные лошади напомнили о счастливом детстве в поместье отца. Особенно порадовала встреча с Плуто – теперь уже Пегасом – которому исполнилось тридцать три года – возраст для коня весьма почтенный. Марианна считала его старым другом и приветствовала с особой нежностью. Пегас, конечно, заметно постарел, но выглядел столь же импозантно, как в те далекие годы, когда Марианна была девочкой-подростком, а Алекс подарил свое главное сокровище другу. Николас сумел получить от жеребца многочисленное потомство безупречного качества и считал, что своим процветанием ранчо обязано главным образом ему. На Вайолет знакомство с Пегасом и другими липицианами произвело глубокое впечатление. Лошади с детства стали ее страстью. Должно быть, сказались гены деда, которого она никогда не видела. В то же время девушке передалась жизнерадостность и легкая английская экстравагантность бабушки по отцовской линии – не зря она проводила в Хавершеме каждое лето. Между родителями ее отца и отчимом установились сердечные отношения. Хотя Артур не удочерил Вайолет из уважения к памяти Эдмунда и чувствам Чарльза и Изабеллы, их связывала глубокая родственная любовь.

Уик-энд прошел замечательно. Николас с увлечением показывал Марианне ранчо, они вместе ездили верхом, много разговаривали об Алексе, вспоминали счастливое довоенное время. Боль потерь притупилась, но не ушла. Теперь Германия для него сосредоточилась в светлых образах Алекса, Тобиаса и отца – графа Пауля фон Бингена. Все остальное утонуло в глубоком тумане.

Хотя Вайолет была на целых десять лет моложе Лукаса и Салли, общее увлечение мгновенно их сблизило. Они горячо обсуждали лошадей и подготовку к Олимпийским играм, которой девушка посвящала почти все свое время. А спустя три года Бинги увидели Вайолет по телевизору: она уверенно выиграла соревнования и получила золотую медаль. Во время церемонии награждения дочка Марианны сияла от счастья. Николас смотрел на нее с гордостью и думал о том, как порадовался бы за внучку Алекс.

Лукас и Салли до такой степени погрузились в работу на ранчо, что первый их ребенок родился только на шестом году брака. Первого внука Николаса назвали Алексом – в честь незабвенного друга семьи. Лукас написал об этом Марианне. Она растрогалась до слез и прислала подарок в память об отце и друге детства Тобиасе, старшем брате Лукаса: крошечные сапожки для верховой езды. Даже сейчас, много лет спустя, две семьи сохранили душевную близость.

Хлоя к этому времени уже училась в университете Дэвиса и готовилась стать ветеринаром, чтобы лечить лошадей на ранчо родителей. Стоит ли говорить, как порадовал Николаса и Кристиану выбор дочери!

Спустя четыре года пришло печальное известие. Вайолет писала, что по дороге на очередную конную выставку мама погибла в автомобильной аварии. Марианне было всего пятьдесят четыре года. Для Николаса эта смерть означала конец эпохи, ведь дочка Алекса оставалась единственным свидетелем прежней жизни. Лукас был слишком молод и помнил себя только со времени переезда в Соединенные Штаты. До последних дней Марианна служила тонкой ниточкой между давними друзьями, и вот теперь связь оборвалась. Ранний уход Марианны стал для Николаса тяжелым ударом, но, к чести Вайолет, она и впредь достойно поддерживала отношения с маминым другом. Отныне на ее плечи легло управление фермой: братья и сестры интереса к хозяйству не проявляли, а отчим заявил, что заниматься лошадьми один, без жены, не хочет, и отправился путешествовать.

Спустя год Вайолет вышла замуж за соседа, тоже глубоко увлеченного разведением лошадей, а еще через год родила дочку и назвала ее Николой, в честь Николаса фон Бингена. Николасу исполнилось восемьдесят два, но он сохранил ясный ум и физическую активность, хотя управление ранчо недавно передал сыну. Впрочем, он и сейчас не пропускал ни одного конного аукциона и до сих пор сохранил точный, безошибочный глаз. Опытный хозяин умел выбрать лучших лошадей, а потому его породы неизменно оставались безупречно чистыми. К чести Лукаса, надо заметить, что молодой человек прилежно перенимал от отца драгоценные знания, которые сорок лет назад тому передал Алекс фон Хеммерле.

Когда родилась дочка Вайолет Никола, маленькому Алексу, сыну Лукаса, было шесть лет. Дедушка души в нем не чаял, учил премудростям разведения липицианов, рассказывал о цирке и о клоунах, с которыми дружил его отец, когда был таким же, как он. Алекс обожал эти истории, а о Пегасе знал буквально все, хотя легендарный жеребец умер еще до рождения мальчика и был похоронен здесь же, на ранчо.

Каждый день, на закате, дед и внук ездили верхом. Наступал их час. Николас рассказывал мальчику о цирке, о погибшем на войне дяде Тобиасе, о папином детстве, о своем друге Алексе. Особенно тезке нравилось слушать о его прекрасных лошадях, о том, как замечательно он их тренировал и как храбро держался во время войны. Маленького Алекса истории деда приводили в восторг, и каждый день он не мог дождаться продолжения. Однажды, когда они, по обыкновению, ехали рядом, Николас внезапно замолчал, словно захотел отдохнуть. Великолепный липициан, который его вез – один из многочисленных сыновей великого Пегаса, – осторожно повернул и медленно пошел к дому, а конь Алекса последовал за ним.

– Дедушка уснул, – безмятежно сообщил Алекс отцу, однако Лукасу хватило одного быстрого взгляда, чтобы понять, что случилось. До последней минуты Николас сохранил энергию, ясность мысли, любовь к жизни и страсть к своему делу. Он умер так, как мог бы пожелать: в седле, вместе с внуком объезжая на липициане свои поля и наблюдая, как солнце садится за любимые горы Калифорнии.

Лукас отправил сына в дом, а сам в последний раз бережно снял отца с седла.

Николас обрел покой в тихом уголке ранчо, недалеко от того места, где был похоронен Пегас – возле скалы, на которую когда-то взбирался вместе с Кристианой. К могиле его отвезли на повозке, запряженной двумя липицианами, а любимого коня с пустым седлом вела под уздцы Кристиана.

Каждый день она приходила на могилу, чтобы поговорить с мужем, а иногда даже приезжала верхом. Николас подарил ей прекрасную жизнь, и она ни разу не пожалела о том, что ради него оставила цирк и приехала в Калифорнию. Он оказался прав во всем. Сейчас, в шестьдесят лет, Кристиана по-прежнему оставалась красивой и по-прежнему любила своего единственного избранника.

Глава 28

На торгах в графстве Хартфортшир, неподалеку от поместья Хавершем, ставки росли стремительно. Аукцион проводился каждый год и неизменно собирал знатоков и страстных любителей со всего света. Известные специалисты и крупные коммерсанты приезжали, чтобы купить аравийцев, безупречных выставочных лошадей, гунтеров, скакунов, а если очень повезет, то даже царственных липицианов. Сейчас на торги выставили второго липициана в списке – жеребца, заслужившего самую высокую ставку, и одна из покупательниц – молодая дама по фамилии Бейли, скорее всего, из рода Хавершемов – ни за что не хотела уступить. Она упорно поднимала ставку и не сводила взгляда с лица аукциониста, явно не собираясь отдавать фантастического коня. Ей упорно противостоял высокий человек в ковбойской шляпе и ковбойских сапогах, небрежно прислонившийся плечом к стене. Свободная поза не помешала ему вступить в острую конкуренцию и уверенно продолжить борьбу. Один из наблюдателей не спускал с незнакомца внимательных глаз.

– Леди в розовой рубашке, – в очередной раз провозгласил аукционист, а мгновение спустя наблюдатель сообщил о новом предложении от стоящего у стены джентльмена. В конце концов все остальные претенденты сошли с дистанции, а скоро сдался и человек в ковбойской шляпе. Леди в розовой рубашке победно улыбнулась, а две ее симпатичные спутницы одобрительно похлопали подругу по плечу. Счастливой обладательницей липициана стала высокая блондинка лет тридцати с небольшим. Она сообщила одному из наблюдателей необходимую информацию, встала с места и направилась к кассиру, чтобы оплатить покупку. Там ее уже ждал конкурент в ковбойской шляпе и изрядно поношенных ковбойских сапогах.

– Хочу поздравить. Великолепный жеребец, – произнес он с широкой улыбкой. Ковбой шел на торгах вторым и уступать явно не собирался – до тех пор пока не понял, что соперница готова стоять до конца, независимо от цены. Во время последнего предложения он уже превысил собственный лимит, так как успел купить двух великолепных аравийцев и был абсолютно счастлив. Но приехал он все-таки за липицианом, а перед аравийцами просто не устоял.

– Спасибо, – любезно ответила молодая особа и чуть смущенно улыбнулась. – Видите ли, питаю особую слабость к липицианам.

– И я тоже, – легко признался ковбой. – Вы купили его для выставок?

– Нет, для продолжения породы.

– И мне он нужен для того же. Может быть, когда-нибудь обсудим дела? Я родом из Калифорнии, с ранчо «Пегас». – Каждый, кто всерьез занимался лошадьми, слышал об этом образцовом хозяйстве. К тому же, судя по акценту, женщина тоже приехала из Америки, хотя спутницы ее были англичанками.

– Ферма «Харрисон», штат Вирджиния, – деловито представилась победительница. Проигравший соперник знал этот конный завод. – А здесь я в гостях у родственниц. – Она не захотела выглядеть снобом, а потому решила не говорить, что живет в замке Хавершем, который принадлежит кузинам. Новый знакомый держался просто и скромно, в то время как сама она только что упорно поднимала цену. Американка была хороша собой, а одета в брюки для верховой езды и высокие сапоги, потому что вплоть до начала аукциона тренировала лошадь и даже не успела переодеться. – Честно говоря, купила этого жеребца из сентиментальности. Липицианы составляют важную часть истории моей семьи. – Ей хотелось оправдаться, объяснить непомерную настойчивость во время торгов, тем более что собеседник, кажется, нисколько не возражал. Он принял поражение весьма элегантно, а сейчас слушал с нескрываемым интересом.

– Моя семейная история тоже не обошла их стороной, – неопределенно заметил он. Что-то в облике этой красивой, независимой молодой женщины казалось знакомым, как будто они уже где-то встречались.

– В Германии, перед началом войны, мой прадед подарил своему лучшему другу двух липицианов и тем спас жизнь ему и его детям. С тех пор они стали для всех нас своего рода талисманами. – Блондинка улыбнулась, и ковбой заметил, какие голубые у нее глаза. Он и сам был голубоглазым, хотя темноволосым. К тому же загорел на ярком калифорнийском солнце и, судя по веселым лучикам морщинок, постоянно щурился. На вид ему было около сорока.

– Моему деду друг подарил двух липицианов, и случилось это в Германии, перед войной. С этими лошадьми дед поступил на работу в цирк и таким образом спас свою жизнь и жизнь детей, – медленно произнес молодой человек. Истории удивительным образом совпали, словно две половинки целого.

– О боже! – воскликнула блондинка, словно увидела призрак. – Я не упомянула о цирке только потому, что это звучит абсолютно безумно. Честно говоря, и сама порой сомневаюсь, действительно ли цирк существовал. Мне историю рассказывала мама, но в этой ее части она как-то смущалась, а бабушка умерла еще до моего рождения, так что спросить было некого.

– Если мы говорим об одних и тех же людях, то цирк – чистая правда. Мой дед уехал из Германии в 1938 году и увез в железнодорожном контейнере двух липицианов и шесть аравийцев. В Америке, в штате Флорида, поступил на работу в цирк. Как вас зовут? – озадаченно поинтересовался он. Неужели могло случиться, что два человека, не знакомые между собой, но связанные единой семейной историей, приехали в Англию и в один прекрасный день явились на аукцион, чтобы купить одного и того же липициана?

– Ники Стили. Девичья фамилия моей бабушки – фон Хеммерле. Марианна фон Хеммерле. А ее отца звали Алексом. В 1940 году он отправил дочку из Германии в Англию, к друзьям, и здесь во время войны она вышла замуж за летчика, моего деда. Он погиб, а она уехала в Америку, где вышла замуж во второй раз. Моя мама, Вайолет Бейли Стили – дочь англичанина и сама наполовину англичанка. Поэтому у меня здесь родственники.

– Меня назвали в честь вашего прадедушки. Я – Алекс Бинг. Изначально фамилия моего деда звучала по-немецки: фон Бинген, но в Америке, куда он приехал, чтобы работать в цирке, Николас фон Бинген превратился в Ника Бинга. Это имя осталось даже после того, как дед оставил цирк. Думаю, потому, что оно короче и проще.

Белокурая красавица не скрывала потрясения.

– Думаю, меня назвали в честь вашего деда – Никола. Все зовут меня Ники. Как странно! – От мистических совпадений ей стало не по себе. – Если бы только бабушка была жива! Я бы обязательно рассказала ей о нашей встрече. Когда вернусь в Вирджинию, сразу поделюсь новостью с мамой.

– Мой отец Лукас Бинг, к счастью, жив и прекрасно себя чувствует. Когда дед с сыновьями и лошадьми переехал в Америку и поступил в цирк, ему только что исполнилось шесть лет. А сейчас папе восемьдесят два, но сил еще хватает. Дед Ник умер тридцать семь лет назад, когда мне было шесть. Мы ехали с ним верхом, разговаривали, и вдруг он как будто внезапно уснул. Все липицианы на нашем ранчо произошли от жеребца по имени Пегас, которого дед привез из Германии накануне войны.

– Мне не раз доводилось слышать о вашем ранчо, да и все имена кажутся знакомыми. Вот только история с цирком всегда казалась настолько странной, что трудно было поверить в ее правдивость. – Ники выглядела смущенной, и Алекс рассмеялся.

– Честно говоря, мне эта страница семейной летописи тоже представляется маловероятной, но в то же время крайне занимательной. Представляете, дед женился на воздушной гимнастке, которая выступала на проволоке под куполом! Бабушка умерла только в прошлом году, в девяносто шесть лет. Она была потрясающей: полька по национальности, очень красивая. Не согласитесь ли продолжить беседу за чашкой кофе? – Алекс смотрел на новую знакомую с интересом и легкой настороженностью, как будто она только что явилась из прошлого.

– С удовольствием. – Ники с улыбкой приняла предложение. – Может быть, придете после аукциона к нам домой? Правда, должна предупредить, что «дом» по размеру соперничает с Букингемским дворцом и настолько стар, что того и гляди развалится. Но место поистине удивительное. Там во время войны жила моя бабушка и родилась мама. А дед погиб во время боевого задания за день до ее рождения. – Невероятное пересечение судеб вполне могло бы послужить сценарием для остросюжетного фильма.

Оба чувствовали себя так, словно попали в ловушку времени. Два часа спустя Алекс явился в Хавершем, выпил с кузинами сначала чаю, а потом виски и заслужил полное одобрение обеих родственниц. После его ухода они заявили, что мистер Бинг невероятно хорош собой. Впрочем, Ники и сама это заметила. Устоять против обаяния молодого человека было невозможно: выглядел он великолепно, а держался скромно и просто. Перед появлением гостя Ники предупредила родственниц о том, что их семьи связаны общей историей и двумя липицианами, а потом в общих чертах изложила ход событий. Кузины пришли в восторг.

– Это судьба, милочка, – уверенно заявила кузина Фернанда, а когда Алекс признался, что разведен и детей у него нет, вскинула брови и многозначительно взглянула на Ники. Сама же Ники в свои тридцать семь лет еще ни разу не была замужем – управление фермой не оставляло времени для знакомств. Из слов мистера Бинга следовало, что он примерно на шесть лет старше ее, но возраст роли не играл: завораживало общее прошлое.

В приятной беседе время промелькнуло незаметно, а около девяти Алекс поблагодарил за гостеприимство и сказал, что должен идти, так как в отеле еще предстоит деловая встреча.

– Наслаждайтесь своим липицианом, – с улыбкой пожелал он на прощание. – Вы получили его в упорной и бескомпромиссной борьбе. И не пропадайте. – Он мечтал рассказать об удивительной встрече отцу. Утром предстоял обратный путь в Калифорнию с двумя новыми лошадьми. А Ники вместе с липицианом улетала в Вирджинию через два дня. Перед уходом Алекс предусмотрительно напомнил ей название ранчо, а она повторила название своей фермы. И то и другое можно было без труда найти в Интернете.

– Давайте его прогуглим, – со смехом предложила одна из кузин, когда за гостем закрылась дверь. Они чувствовали себя расшалившимися школьницами, однако размер и состояние ранчо произвели на любопытную компанию колоссальное впечатление. Огромный интерес вызвали размещенные на сайте фотографии самого Алекса и его отца – пожилого, но бодрого и весьма привлекательного мужчины – и, конечно же, портрет основателя ранчо Ника Бинга. Чуть ниже красовалось изображение Пегаса – легендарного жеребца липицианской породы, в честь которого ранчо получило свое имя.

– Тебе, милочка, нужно будет обязательно ему позвонить или даже заехать с визитом, – решила другая кузина после новой порции виски.

– И что сказать? – смущенно уточнила Ники. Несмотря на общую историю, убедительных оснований для звонка она не видела.

– Попроси совета относительно содержания лошади, которую только что купила. По-моему, ваша встреча была предначертана на небесах. Рука судьбы. Только подумай: ваши предки были лучшими друзьями. Твой прадед спас жизнь его деду. И вот, спустя двадцать семь лет, вы находите друг друга.

– Всего лишь совпадение, – отмахнулась Ники. – Хотя не стану отрицать, что очень странное. – Поздно вечером она позвонила в Вирджинию и рассказала матери, с кем познакомилась на аукционе. Вайолет растрогалась и вспомнила, как в 1965 году, после выставки в Санта-Барбаре, вместе с Марианной ездила на ранчо в гости, где познакомилась с дедом и отцом Алекса. Тогда она готовилась к Олимпийским играм, а спустя три года победила и получила золотую медаль.

– Все это случилось еще до того, как я вышла замуж. Ни тебя, ни этого человека еще не было на свете. Как он выглядит? – Вайолет интересовало буквально все. Семьи до сих пор обменивались рождественскими поздравительными открытками, но никаких подробностей она не знала. Новый знакомый дочери напомнил о прежней дружбе, о близких, искренних отношениях.

– Как выглядит? Замечательно. Очень красивый ковбой, – задумчиво ответила Ники.

– Расстроился из-за того, что лошадь досталась тебе?

– Может быть, и расстроился, но держался очень галантно. Видимо, понял, что я своего ни за что не упущу.

Вайолет рассмеялась:

– Не сомневаюсь, что так оно и было. – Приняв решение, Ники никогда не отступала от цели. Дочка выросла независимой и уверенной в себе. Должно быть, поэтому до сих пор не вышла замуж. Просто не смогла найти достойную пару, да и не очень старательно искала – слишком ценила свободу. – Не терпится увидеть липициана, – призналась Вайолет. – Должно быть, великолепный жеребец. – В их семье все бредили лошадьми, очевидно, страсть передавалась, как вирус.

– Бесподобный, – с искренним восторгом согласилась Ники и подробно описала коня. А два дня спустя Вайолет наконец увидела липициана собственными глазами. В жизни конь оказался еще прекраснее, чем в мечтах, и безупречно соответствовал строгим стандартам породы.

Ники сразу начала с ним работать, пытаясь объездить и приучить к поводьям, но животное оказалось упрямым и неподатливым до дикости. Целый месяц Ники безуспешно пыталась найти с питомцем общий язык, но так и не смогла, хотя уже тренировала липицианов и знала их характерные особенности.

Она назвала жеребца Сноу, но всякий раз, когда обращалась к нему по имени, тот пытался укусить, словно протестуя, а в остальное время при первой же возможности сбрасывал наездницу. Никогда еще Ники не падала с лошади так часто. Ходила в синяках с ног до головы, но сдаваться не собиралась. Однажды, в минуту слабости, едва не позвонила Алексу Бингу, чтобы спросить совета, но в последний момент передумала: не захотела признаваться в собственной профессиональной несостоятельности. Еще не было случая, чтобы она не справилась с лошадью, даже с самой упрямой. А вот Сноу никак не поддавался. Промучившись два месяца, Ники начала подумывать, не лучше ли будет продать упрямца. Снова решила позвонить Алексу Бингу и предложить жеребца на племя, и снова отказалась от идеи: постеснялась подсовывать плохую, неуправляемую лошадь. И все же в сознании крепла уверенность, что Сноу не годится ни для чего иного, кроме продолжения породы. Он обладал безупречными физическими данными, но отличался отвратительным характером.

Она решила взять липициана в Санта-Барбару, куда собиралась на выставку, и там продать кому-нибудь из коннозаводчиков.

После выставки она оставила лошадей в конюшне и, подчинившись порыву, решила съездить в Санта-Инес, чтобы посмотреть ранчо «Пегас», а заодно показать Алексу несговорчивого жеребца и спросить совета. Предварительно звонить она не стала, так как задерживаться надолго не планировала.

Ранчо оказалось огромным, ухоженным и процветающим. Лошадей здесь было много – о том свидетельствовали ряды аккуратных конюшен. Подъехав ближе, Ники сразу увидела Алекса – он как раз вышел из ближайшей двери. Остановился, внимательно посмотрел на фургон и засмеялся, словно ждал ее. Ники, в джинсах и белой рубашке, открыла дверь и спрыгнула на дорогу. На Алексе была та же ковбойская шляпа, что на аукционе в Англии, или точно такая же.

– Итак, что же привело вас сюда? – Он сразу ее узнал и заметно обрадовался.

– Привезла погостить приятеля, – ответила Ники, кивнув в сторону фургона.

– А я с ним знаком?

– Возможно. – Она открыла дверь и вывела Сноу. Жеребец выглядел великолепно, и с минуту оба стояли в восхищенном молчании. Алекс был счастлив вновь увидеть и коня, и хозяйку.

– Как продвигается обучение? – с интересом осведомился он, а в это время возле ближайшей конюшни показался пожилой человек и с улыбкой посмотрел на обоих. Казалось, он сразу узнал гостью. Алекс рассказал отцу об удивительной встрече на аукционе, и сейчас Лукас догадался, что девушка – та самая, которая увела липициана из-под носа у сына.

В ответ Ники лишь рассмеялась и решила сразу выложить всю правду.

– Если честно, то ужасно. Точнее, совсем никак не продвигается. Упрямец сбрасывает сразу, как только сяду верхом. А едва назову по имени, кусает. Боюсь, дрессировке он не поддается, годится только в качестве производителя. – Она уже объездила и выучила много лошадей и знала, о чем говорит.

– Собираетесь продать его мне? – спросил Алекс, сразу став серьезным, и с интересом профессионала нагнулся, чтобы проверить ноги. Сноу стоял смирно, а Ники со страхом ждала, что он вот-вот взбесится. Но ничего плохого не произошло. Жеребец смотрел на Алекса, как на старого друга, и она вдруг поняла, зачем приехала. Ответ пришел сам собой.

– Нет, – ответила спокойно, как будто давно приняла решение. – Собираюсь подарить. Чувствую, что он хочет остаться здесь, у вас. К тому же это давняя семейная традиция: каждые семьдесят шесть лет наша семья преподносит липицианов в дар вашей семье. – Алекс со смехом покачал головой. Он знал, что конь стоит целого состояния.

– Не могу принять такой дорогой подарок.

– Уверена, что в 1938 году ваш дедушка сказал то же самое моему прадедушке.

– Не исключено. – Алекс смерил мисс Стили внимательным взглядом и снова посмотрел на коня. – Как вы его назвали?

– Сноу, – ответила Ники. Липициан тут же злобно оскалился, словно снова захотел укусить.

– А что, если Пегас? – предложил Алекс, и настроение коня сразу изменилось: он радостно заржал.

– Вот видите? Ему даже имя не нравится. Честное слово, он меня ненавидит. Наверное, с самого начала хотел уехать в Калифорнию вместе с вами. – Жеребец тем временем нежно тыкался мордой в плечо Алекса. Он был с удилами и поводьями, но без седла. Алекс легко вскочил верхом и без малейшего труда вывел Пегаса на дорогу. Мощный липициан вел себя кротко, как ягненок, и беспрекословно слушался каждого движения уверенной мужской руки. Алекс с улыбкой посмотрел на гостью.

– Хотите прокатиться? Выберу для вас лучшую из своих лошадей. – Ники предусмотрительно надела сапоги для верховой езды, а потому с готовностью кивнула. Трудно было поверить, что хозяин ранчо готов отправиться на прогулку на строптивом жеребце, причем без седла. Казалось, липициан понял, что наконец-то вернулся домой и встретил настоящего друга и хозяина. А к Ники он с первой минуты отнесся враждебно.

Все это время Лукас наблюдал за молодыми людьми и уже через пару минут привел лошадь. Представился даме, а Ники, в свою очередь, объяснила, кто она такая. Впрочем, он и без объяснений сразу все понял.

– Отличный жеребец, – отозвался мистер Бинг о липициане, которого гостья привезла с собой.

– Его место здесь, у вас, – просто ответила Ники. Села верхом и поехала рядом с Алексом, причем обе лошади послушно следовали указаниям всадников. Территория ранчо оказалась огромной, так что прогулка заняла немало времени.

– Сам не знаю почему, но чувствовал, что вы приедете, что снова увижу этого красавца, – признался Алекс.

– Вы, должно быть, медиум, – предположила Ники, и он рассмеялся.

– Ничего подобного. Просто наша встреча на аукционе была такой странной, словно кто-то заранее ее запланировал. – Только сейчас Алекс заметил, куда, не задумываясь, привел гостью. Они ехали мимо тихого уголка, где были похоронены Николас и Кристиана, а неподалеку нашел последнее пристанище Пегас. Он взглянул на Ники и снова подумал, что уже с ней встречался, хотя никак не мог вспомнить, где и когда. Она испытывала похожее чувство. Обоим казалось, что они давным-давно связаны судьбой, а пути их непременно должны были пересечься – пусть даже на аукционе в Хавершеме. Так распорядились высшие силы.

– Рад, что ты приехала, – снова признался Алекс. – После той встречи постоянно о тебе думал. Несколько раз порывался позвонить, но не мог придумать, что сказать.

– И я тоже, – ответила Ники. – А когда собралась на выставку в Санта-Барбару, сразу решила, что должна привезти тебе липициана. Он твой и должен жить здесь, а меня не принял с самого начала.

– Пегас, – негромко позвал Алекс, и при звуке имени конь слегка повернул голову, словно отзываясь. – Добро пожаловать домой, парень. – Он дружески похлопал по мощной шее и с улыбкой взглянул на спутницу.

В следующую секунду Алекс и Ники уже свободно скакали по полям и перелескам. Двое нашли друг друга через поколения, а великолепный липициан, навсегда связавший две семьи, помог встретиться.

Пегас вернулся к ним, чтобы не позволить расстаться. Возле конюшен всадники поехали медленнее. Алекс поднял руку и нежно дотронулся до щеки Ники. В это мгновение она чувствовала себя такой же покорной, как белый жеребец, хотя, как правило, кротость вовсе не была ей свойственна. Но этот человек обладал магическим прикосновением.

– Добро пожаловать, – повторил Алекс, теперь уже обращаясь к спутнице. Взгляды встретились и все сказали без слов. Некоторое время Лукас с улыбкой наблюдал за детьми, а потом вошел в конюшню, уверенный, что в их мире все будет хорошо. Пегас вернулся домой.

Content

Даниэла Стил
Пегас
Роман

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28