Даниэла Стил

Вояж

Моим детям,

Бити, Тревору, Тодду, Сэму,

Виктории, Ванессе, Максу и Заре,

путешествовавшим со мной далеко-далеко, – с доверием, легкой душой и большой любовью,

и Нику,

да пребудет он в руках Господних,

со всей моей любовью,

Д.С.

Danielle Steel

Journey

Copyright © 2000 by Danielle Steel

© Кабалкин А., перевод на русский язык, 2015

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Э», 2015

* * *

Мое путешествие было долгим. Я не жалею об этом. Порой я брела в темноте и рисковала жизнью, порой путь мой был светлым и радостным. Чаще мне бывало трудно, реже – легко.

С самого начала меня подстерегали опасности на дороге, лес был густым, горы – высокими, темнота вселяла страх. Но всегда, даже в густом тумане, меня вел вперед маленький огонек, крохотная звездочка.

Я вела себя и мудро, и глупо. Меня любили, предавали, бросали. К своему отчаянию, я причиняла боль другим и теперь смиренно прошу их о прощении. Тех, кто меня обидел, я простила и молюсь, чтобы они простили меня за то, что я позволила им обидеть себя. Я много любила и люблю, много отдавала и отдаю все свое сердце, всю душу. Даже кровоточащие раны не сбивают меня с пути, не лишают веры, надежды и слепой уверенности в любви и свободе. Путешествие продолжается, и теперь мне проще, чем было прежде.

Тем, кто еще бредет во тьме, я желаю надежных и верных спутников. Желаю вам легкого пути и скорейшего выхода из густой чащи. Пусть найдется рядом прохладный источник, чтобы вы могли спокойно утолить жажду и омыть свои раны. И да обретете вы исцеление!

Когда мы встретимся, наши руки соединятся и мы узнаем друг друга. В конце пути нас ждет огонек надежды. Каждый из нас должен прийти к нему своим собственным путем. Чтобы его одолеть, нам нужны решимость, сила и отвага, благодарность и терпение. А также мудрость. И в конце пути мы найдем друг друга, обретем мир и ту любовь, о которой доселе только мечтали.

Да ускорит ваш шаг и да защитит вас бог на вашем пути.

Д.С.

Глава первая

…Всю жизнь свою

Через плечо, украдкой, я смотрела на покой и мир;

Теперь в высокую траву легла б охотно,

Закрыв усталые глаза

Эдна Сент Винсент Миллей

Длинный черный лимузин медленно сбавил ход и остановился в длинной веренице таких же роскошных автомобилей. Был благоуханный вечер в начале июня. Двое морских пехотинцев слаженно шагнули навстречу Мадлен Хантер, элегантно покинувшей свой автомобиль перед восточным входом Белого дома. На летнем ветерке трепетал освещенный закатным солнцем государственный флаг. Мадлен улыбнулась одному из морских пехотинцев, отдававших честь гостям: высокая, стройная, в белом вечернем платье с изящно приспущенным плечом. Темные волосы, уложенные в аккуратную ракушку, открывали ее длинную шею и оголенное плечо.

Белокожая голубоглазая Мадлен ступала в серебряных туфельках на высоких каблуках с безупречной грацией и осанкой. Когда она улыбалась, ее глаза лучились каким-то нездешним светом. Сначала фотограф снял ее одну, потом – вместе с супругом, вышедшим из машины и занявшим выигрышную позу рядом с ней. Джек Хантер – 45-летний мужчина атлетического сложения. Свое первое состояние он сколотил, еще играя в профессиональном футбольном клубе, потом успешно вложил деньги, в процессе купли-продажи сначала стал владельцем радиостанции, потом телеканала. К сорока годам он уже был хозяином одной из крупнейших кабельных сетей. Джек Хантер давно конвертировал свою удачу в крупный бизнес, очень крупный…

Фотограф запечатлел супругов еще раз, после чего они торопливо исчезли внутри Белого дома. Вот уже семь лет они казались идеальной парой. Сейчас Мадлен было 34 года; когда он нашел ее в Ноксвилле, ей было 25. Оба давно расстались с привычкой южан растягивать слова. Джек, уроженец Техаса, теперь говорил напористо и отрывисто, сразу убеждая слушателя – он точно знает, что делает. Его черные глаза пристально следили за всем происходящим вокруг сразу, он умел слушать сразу несколько разговоров, при этом оставаясь сосредоточенным на своем собеседнике. Хорошо знавшие его люди говорили, что иногда он словно прожигает вас взглядом, а иногда ласкает. От него веяло могуществом, в нем была почти гипнотизирующая сила. С таким человеком, словно родившимся в смокинге и идеально накрахмаленной рубашке, с гладко причесанными черными волосами, хотелось познакомиться и сойтись поближе.

Так же Джек подействовал и на Мадлен при их встрече, когда она еще жила в Ноксвилле. Тогда у нее был заметный теннессийский акцент, привезенный из родной Чаттануги. Сначала она была секретарем на телестанции, потом – просто повезло – начала вести прогноз погоды, а затем – новости. Она была тогда застенчивой и робкой, зато такой красавицей, что зрители, видя ее, столбенели. Она больше походила на модель или кинозвезду, но при этом оставалась «соседской девчонкой» – за это ее обожали, да еще обладала потрясающей способностью всегда без промедления переходить к сути дела. Впервые увидев Мадлен, Джек был сражен – не только ее обликом, но и речью.

«Что вы здесь делаете, красотка? Наверное, разбиваете сердца юнцов?» – обратился он к ней. Она выглядела на двадцать, хотя на самом деле ей было почти на пять лет больше. Дождавшись конца ее эфира, Джек завел с ней разговор.

«Это вряд ли», – ответила она со смехом. Он вел переговоры о приобретении телеканала, где она работала; спустя два месяца сделка состоялась. Сразу после этого Джек Хантер назначил Мадлен ведущей новостей и отправил в Нью-Йорк – учиться профессии и работать над имиджем. Снова увидев ее в эфире, он был приятно поражен результатом. За считаные месяцы карьера Мадлен круто пошла в гору.

Стараниями Джека был положен конец кошмару под названием брак, в котором она жила с 17 лет, подвергаясь всяческому насилию. Так же было и у ее родителей в Чаттануге. Бобби Джо был ее школьной любовью, и к тому времени, когда Джек Хантер, купив в Вашингтоне кабельный телеканал, сделал ей предложение, от которого невозможно было отказаться, она прожила в браке восемь лет. Он собирался сделать Мадлен ведущей вечерних выпусков новостей, обещал в случае согласия помочь начать новую жизнь, сулил блестящее будущее.

Он лично прикатил в Ноксвилл на лимузине. Она пришла на автобусную станцию с одним маленьким чемоданчиком и ужасом в глазах. Ни слова не говоря, она села к нему в машину, и весь путь до Вашингтона они проделали вместе. Только через несколько месяцев Бобби Джо выяснил, куда она подевалась, но к тому времени Мадлен с помощью Джека уже подала на развод. Год спустя они поженились. Вот уже семь лет она была миссис Джек Хантер, а Бобби Джо и все причиненные им мучения ушли в далекое кошмарное прошлое. Теперь она была звездой, вела сказочную жизнь, ее знали, уважали, обожали во всей стране. Джек обращался с ней как с принцессой. Когда они рука об руку подходили к Белому дому и ждали своей очереди войти внутрь, она выглядела беззаботной и счастливой. Мадлен Хантер не о чем было беспокоиться. Она – жена влиятельного и могущественного человека, он ее любит, и она это знает. Знала она и другое: теперь с ней не случится ничего плохого, Джек Хантер не позволит. Ей ничего не угрожало.

Президент и первая леди поздоровались с ними за руку в Восточной комнате, и президент негромко сказал Джеку, что хочет позже поговорить с ним наедине. Джек с улыбкой кивнул. Мадлен тем временем болтала с первой леди. Они были хорошо знакомы. Мэдди несколько раз брала у нее интервью, Хантеров часто приглашали в Белый дом. Когда Мадлен под руку с мужем двинулась дальше, на них оборачивались, люди улыбались и кивали им, все их узнавали. Какой же большой путь она проделала сюда от Ноксвилла! Она не знала, где теперь Бобби Джо, да и не хотела знать. Теперь жизнь с ним казалась ей чем-то совершенно нереальным. Ее реальность была здесь, среди влиятельных и могущественных людей, в обществе которых она блистала, как яркая звезда.

Хантеры присоединились к другим гостям, и с Мадлен любезно заговорил французский посол. Он представил ее своей супруге. Джек тем временем завел разговор с сенатором, главой Комитета по этике. Джек уже давно собирался обсудить с ним один важный вопрос. Мадлен следила за ними краем глаза, пока ее не отвлек бразильский посол в сопровождении симпатичной женщины – члена Конгресса из Миссисипи. Вечер, как всегда, складывался интересно.

Ее соседями за столом в Государственном обеденном зале были сенатор от Иллинойса и конгрессмен от Калифорнии. С обоими она раньше встречалась, оба на протяжении вечера добивались ее внимания. Джек сидел между первой леди и Барбарой Уолтерс[1]. Только поздним вечером, при переходе в бальный зал, он снова пробрался к жене.

– Ну, как все прошло? – спросил он беззаботно, танцуя с ней и заодно выискивая глазами сразу нескольких важных людей. Джек всегда держал ситуацию под контролем: у него наготове был план, с кем бы он хотел увидеться, встретиться, обновить знакомство, обсудить телесюжет или деловой вопрос. Он очень редко упускал возможность сделать это и не пропускал ни одного мероприятия, не решив несколько важных задач. Его разговор наедине с президентом Армстронгом продлился несколько минут, после чего президент пригласил Хантера на ланч в ближайший уик-энд, чтобы продолжить беседу. Теперь Джек наконец-то обратился к жене:

– Ну, как сенатор Смит? Чего он тебе наболтал?

– Все как обычно. Мы говорили о новом налоговом кодексе. – Мадлен улыбнулась своему красавцу-мужу. Она была теперь светской дамой, гордилась своей утонченностью и изысканностью. Джек любил повторять, что создал ее своими собственными руками. Это он был автором и вдохновителем ее успеха, всего, чего она добилась у него на канале, и любил ее дразнить, напоминая об этом.

– Звучит очень сексуально, – сказал он, имея в виду налоговый кодекс. Республиканцы выступали против него, но Джек полагал, что демократы в этот раз победят, опираясь на полную поддержку президента. – А как насчет конгрессмена Вули?

– Он такая душка! – не переставая улыбаться, ответила Мадлен. В присутствии мужа у нее, как обычно, немного кружилась голова. Его облик, харизма, аура вокруг него по-прежнему производили на нее сильное впечатление. – Болтал про свою собаку и внуков. – Вули был ей симпатичен именно тем, что по-прежнему обожал жену, с которой прожил уже без малого шестьдесят лет.

– Удивительно, что за него все еще голосуют, – заметил Джек, когда отыграла музыка.

– Это потому, что его все любят.

Мадлен так и осталась добросердечной «соседской девчонкой» из Чаттануги, ее не испортил успех. Она не забыла, откуда родом, и сохраняла прежнюю непосредственность – в отличие от мужа, заточенного, как опасный клинок, порой излишне жесткого и даже агрессивного. Ей очень нравилось разговаривать с людьми об их детях. Своих детей у Мадлен не было. Два сына Джека учились в техасском колледже; он редко с ними виделся, но к Мэдди парни относились прекрасно – в отличие от их матери, у которой редко находилось доброе слово для бывшего мужа и его новой жены. Они развелись уже пятнадцать лет назад, но она за это время ни капли не смягчилась, чаще всего называя Джека «безжалостным».

– Как насчет того, чтобы закругляться? – спросил Джек, снова обводя взглядом зал. Он решил, что уже пообщался со всеми важными людьми, да и прием подходил к концу. Президент и первая леди только что удалились, и теперь их гости могли расходиться. Джек не видел причин задерживаться. Мэдди тоже хотелось поскорее оказаться дома, ведь завтра – рабочий день.

Хантеры незаметно покинули прием. Водитель дожидался элегантную пару у самых дверей. Мэдди удобно уселась в лимузине рядом с мужем. Как это не похоже на старый пикап Бобби Джо, на их походы в местный бар, на посиделки у друзей, ютившихся, как и они, в домиках на колесах. Порой Мадлен бывало трудно поверить, что эти две такие разные жизни – части ее существования. Разница была огромной! Теперь она вращалась в мире президентов, королей и магнатов вроде своего мужа.

– О чем вы говорили с президентом? – осведомилась она, прикрывая ладонью зевок. Мадлен выглядела ничуть не менее чудесно, чем в начале вечера. И даже не представляла, какую ценность представляет для мужа, насколько выгодна ему. Теперь в глазах большинства не она была женой Джека Хантера, а он – мужем Мадлен Хантер. Правда, если бы он даже знал об этом, то никогда бы ей в этом не признался.

– Мы с президентом обсуждали одну очень интересную тему, – ответил Джек с непроницаемым видом. – Я все тебе расскажу, когда будет можно.

– А когда будет можно? – заинтересовалась она. Мадлен была не только его женой, но и опытным репортером, любила свое дело, людей, с которыми работала, свой отдел новостей. У нее было ощущение, что она держит руку на пульсе нации.

– Об этом еще рано говорить. В субботу у меня с ним ланч в Кэмп-Дэвиде.

– Наверняка что-то важное. – Иначе и быть не могло. Все, связанное с президентом, гарантировало внимание и интерес публики.

Весь недолгий путь до R-стрит супруги болтали о приеме. Джек спросил жену, видела ли она Билла Александера.

– Только издали. Я не знала, что он вернулся в Вашингтон.

Билл никого не желал видеть целых полгода после гибели жены в Колумбии в прошлом году. Ужасная трагедия, Мэдди прекрасно помнила все подробности. Жену Билла похитили террористы. Посол Александер вел переговоры лично – и, похоже, не очень удачно. Получив выкуп, террористы запаниковали и убили бедняжку. Вскоре после этого посол подал в отставку.

– Дурак он! – заявил Джек как ни в чем не бывало. – Не надо было самому этим заниматься. Любой мог предсказать, чем все кончится.

– Сам он был, кажется, другого мнения, – тихо проговорила Мэдди, отвернувшись к окну.

Через минуту они уже были дома и поднимались по лестнице. Джек снимал на ходу галстук.

– Мне завтра рано на работу, – напомнила Мэдди в спальне, когда он расстегивал рубашку.

Стянув через голову платье, она осталась в одних колготках и серебряных туфельках на высоких каблуках. У нее было великолепное тело, и Джек всегда отдавал ему должное. Первый муж тоже это ценил, но во всем остальном ее мужья были полной противоположностью друг другу. Первый был бесчувственным грубияном, ему было плевать на жену и ту боль, которую он причинял ей бесконечными побоями. Второй был, наоборот, нежен, обходителен, бесконечно ее уважал. Бобби Джо однажды сломал ей обе руки, но этим дело не кончилось: столкнув Мэдди с лестницы, он сломал ей ногу. Это случилось вскоре после того, как он узнал о ее знакомстве с Джеком, впав в ревнивый гнев. Мэдди клялась мужу, что у нее с Джеком ничего нет, и тогда она не обманывала. Он был ее боссом, они подружились. Близки они стали потом, когда она перебралась из Ноксвилла в Вашингтон, чтобы работать на его кабельном телеканале. Через месяц после переезда в Вашингтон Мэдди уже подала на развод.

– Почему рано? – бросил Джек через плечо по пути в ванную, выложенную черным мрамором. Они купили этот дом пять лет назад у богатого арабского дипломата. Внизу располагались настоящий гимнастический зал с бассейном, богато обставленные комнаты для приемов, где Джек любил принимать гостей, а все шесть ванных были отделаны мрамором. Всего в доме было четыре спальни, большая гостиная и три комнаты для гостей.

Планы превращения одной из гостевых комнат в детскую отсутствовали. Джек с самого начала ясно дал понять жене, что не хочет детей. Воспитание сыновей от предыдущего брака не приносило ему радости, и к этой теме он больше не желал возвращаться, считая ее исчерпанной. Немного погоревав, что из-за Джека ей не стать матерью, Мэдди решилась перевязать фаллопиевы трубы. Так будет в каком-то смысле лучше, рассуждала она, ведь за годы жизни с Бобби Джо ей пришлось сделать полдюжины абортов, и она не была уверена, что способна произвести на свет здорового ребенка. Ей казалось, что проще уступить Джеку и не рисковать. Он так много ей дал, гарантировал достойное будущее, и Мэдди согласилась, что дети стали бы препятствием на пути ее блестящей карьеры. Но порой она жалела о необратимости своего решения. В тридцать четыре года многие ее знакомые продолжали рожать, а у нее не было никого, кроме Джека. Она боялась, что еще сильнее об этом пожалеет, когда в старости останется совершенно одинокой. Но это невысокая цена за ту жизнь, которую ей обеспечивал Джек Хантер. К тому же для него ее решение оказалось крайне важным, недаром он так на этом настаивал.

Супруги улеглись в свою большую удобную кровать. Джек притянул жену к себе, она прижалась к нему, положив голову ему на плечо. Они часто так лежали, прежде чем уснуть, обсуждая события прошедшего дня, места, где побывали, людей, с которыми встречались, вечеринки, которые посетили. Этот вечер не стал исключением; Мэдди пыталась угадать, чему была посвящена беседа мужа с самим президентом США.

– Я же тебе сказал, когда будет можно, я сам тебе расскажу. Хватит гадать.

– Тайны сводят меня с ума, – усмехнулась Мадлен.

– Это ты сводишь меня с ума.

Джек ласково провел рукой по ее телу под шелковой ночной сорочкой. Он никогда от нее не уставал, она никогда его не утомляла – ни в постели, ни вне ее, ему доставляла удовольствие уверенность, что она принадлежит ему телом и душой, и не только на телестудии, но и в супружеской спальне. Особенно в спальне: он никогда не мог насытиться женой, и ей даже иногда казалось, что дай ему волю, он бы ее проглотил. Он любил Мадлен безоглядно, был в курсе всех ее дел, знал, где она находится каждый момент дня, чем занята. И одобрял любое ее начинание. Но сейчас Джек думал только о теле Мэдди, и от его поцелуев и объятий она уже постанывала. Она никогда ему не отказывала, никогда не возражала ни против способов, которыми он ею овладевал, ни против того, как часто это происходило. Ей нравилось, что он так сильно ее хочет, нравилось сознавать, что она так сильно его возбуждает. Все было совершенно не так, как когда-то с Бобби Джо. Тому нужно было только использовать ее, причиняя боль. Джека приводили в восторг ее красота и собственная сила. «Создав» Мэдди, он чувствовал себя всемогущим, а овладевая ею в постели, приходил в такой восторг, что, казалось, мог лишиться чувств.

Глава вторая

Мэдди встала, как всегда, в шесть утра и бесшумно скользнула в свою ванную. Она приняла душ и оделась, зная, что в студии ей, как обычно, сделают прическу и позаботятся о гриме. В 7.30, когда Джек спустился в кухню, чисто выбритый и аккуратно причесанный, в темно-сером костюме и белой накрахмаленной рубашке, она ждала его за кофе и утренней газетой, одетая в темно-синий брючный костюм.

Услышав шаги мужа, Мадлен подняла голову и заговорила о последнем скандале на Капитолийском холме. Накануне вечером за связь с уличной проституткой был арестован конгрессмен.

– Казалось бы, им надо быть особенно осторожными! – сказала она, передавая мужу «Вашингтон пост» и потянувшись за «Уолл-стрит джорнал». Она любила просматривать газеты перед работой – по дороге в студию успевала прочесть «Нью-Йорк таймс» и, если оставалось время, «Интернэшнл геральд трибюн».

В восемь утра они вместе поехали на работу. Джек спросил жену, из-за какого сюжета она так рано мчится на студию. Обычно она появлялась там только к десяти: днем готовила свои сюжеты и интервью. В эфир выходила в пять вечера и в половине восьмого. К восьми Мадлен освобождалась; перед тем как отправиться куда-нибудь с мужем, она переодевалась на студии в вечернее платье. У обоих сегодня намечался долгий рабочий день, и оба были этим довольны.

– Мы с Грегом готовим серию интервью с женщинами Капитолийского холма. Собираемся выяснить, кто чем занимается. С пятью мы уже побеседовали. Думаю, получится неплохой сюжет.

Грег Моррис был соведущим Мадлен Хантер. Молодой чернокожий репортер из Нью-Йорка работал с ней последние два года, и они стали одной командой.

– Не думаешь, что пора взяться за самостоятельный сюжет? Зачем тебе делиться славой с Грегом?

– Для большей объективности, – отозвалась она. – Мужской взгляд!

У нее был собственный взгляд на программу, часто непохожий на представления мужа, и иногда ей не хотелось говорить о деталях своей работы. Мэдди не требовалось его вмешательства. Иногда факт замужества за владельцем телеканала она воспринимала как вызов.

– Вчера первая леди предложила тебе участвовать в своей комиссии против насилия над женщинами? – спросил Джек как бы невзначай.

Мэдди покачала головой. До нее долетали слухи о формируемой первой леди комиссии, но Мэдди та ничего не сказала.

– Нет, впервые слышу.

– Скажет, – спокойно пообещал Джек. – Она знает от меня, что ты с радостью согласишься участвовать.

– Я бы и правда с радостью, будь у меня время. Все зависит от того, каких усилий потребует работа в этой комиссии.

– Я ей сказал, что ты согласишься, – отрезал Джек. – Это будет полезно для твоего имиджа.

Какое-то время Мэдди молчала, глядя в окно. Их вез на работу служивший у Джека уже много лет водитель, которому тот полностью доверял.

– Мне бы хотелось в кои-то веки принять решение самой, – проговорила Мэдди тихо. – Зачем ты ответил за меня?

В таких ситуациях она чувствовала себя ребенком. Муж был старше ее всего на одиннадцать лет, но иногда обращался с ней как строгий отец.

– Я уже говорил, тебе это будет только на пользу. Считай это поручением руководителя телеканала.

И снова то же самое! Мадлен терпеть не могла, когда Джек так поступал, и он это прекрасно знал. Подобное поведение мужа ее действительно раздражало.

– К тому же ты сама только что сказала, что с радостью поработала бы в такой комиссии.

– Если бы у меня было время. Разреши мне самой принять решение.

Спор закончился – они приехали. Чарльз уже распахивал дверцу машины. Собственно, у Джека, судя по его решительному виду, желание спорить отсутствовало. Похоже, он уже все решил. На прощание чмокнул жену в щеку и вошел в свой отдельный лифт. Мэдди, пройдя через пост охраны и металлодетектор, поехала в общем лифте в студию.

Там у нее был застекленный кабинет и секретарь, выполнявшая и обязанности личного ассистента; рядом находился кабинет Грега Морриса. Видя, как она стремительно идет к себе, Грег помахал ей. Уже через минуту он заглянул к ней с чашкой кофе.

– Доброе утро… Или недоброе? – внимательно глядя на Мадлен, он как будто о чем-то догадывался. Снаружи ничто не выдавало ее волнения, но внутри она кипела. Мэдди не любила злиться. В ее прошлой жизни злиться было опасно, и она никогда не забывала этот урок.

– Мой муж только что дал мне «поручение». – Она смотрела на Грега, не скрывая раздражения. Он был ей как брат.

– Ой-ой-ой! Меня увольняют? – Он просто дурачился: его рейтинг был чуть ниже ее рейтинга, но, имея дело с Джеком, ни в чем нельзя быть полностью уверенным. Джек был способен на внезапные, с виду иррациональные, но не подлежавшие обсуждению решения. С другой стороны, Грега он как будто ценил – насколько тот мог судить сам.

– Ничего страшного, не бойся, – поспешила его успокоить Мэдди. – Он сказал первой леди, что я стану работать в ее новой комиссии против насилия над женщинами, даже не посоветовавшись со мной.

– Я думал, тебе такие вещи по душе, – сказал Грег, садясь на стул напротив ее стола. Она сидела в кресле, выпрямив спину.

– Не в том дело, Грег. Я хочу, чтобы меня спрашивали. Я взрослый человек.

– Наверное, он не сомневался, что тебе понравится. Знаешь же, какие мужчины бесчувственные. Они не заботятся о деталях и позволяют себе предположения.

– Он знает, что я этого терпеть не могу.

Но оба знали и то, что Джек часто принимал решения за Мадлен. Так уж у них повелось. Он сказал, что сам знает, что для нее лучше.

– Не хотелось бы, чтобы ты услышала это от меня, но мы только что узнали еще об одном решении, принятом им, видимо, вчера. Оно просочилось с горы Олимп перед самым твоим приходом.

Вид у Грега был очень недовольный. Он был симпатичным длинноногим афроамериканцем с изящными руками, любителем стиля кэжуал. В детстве он хотел быть танцором, а стал телевизионным репортером – и совершенно не жалел об этом.

– О чем ты говоришь? – Мэдди устремила на него тревожный взгляд.

– Он вырезал из программы целый кусок – политический комментарий в выпуске в семь тридцать.

– Что он сделал? Зачем? Зрителям это нравится, а нам нравится этим заниматься.

– Он хочет давать в семь тридцать больше новостей. Говорят, это решение продиктовано рейтингом. И предлагает нам поработать по-новому.

– Почему он не сказал об этом нам самим?

– Когда он нас вообще спрашивал, Мэдди? Брось, детка, ты знаешь его гораздо лучше, чем я. Джек Хантер принимает решения, как ему вздумается, не советуясь с теми, кто работает в эфире. Это никакая не новость.

– Проклятье! – Мэдди, сердито морщась, налила себе кофе. – Час от часу не легче! Значит, конец аналитике? Что за несусветная глупость?

– Я тоже так думаю, но – Папе Лучше Знать. Говорят, блок комментариев могут вернуть в пятичасовой выпуск, если будут жалобы зрителей. Но не сразу.

– Отлично! Господи, меня-то он мог бы предупредить?

– Можно подумать, он поступает как-то иначе! Я тебя умоляю! Давай смотреть правде в глаза, мы же здесь давно работаем.

– Это точно…

Еще минуту Мадлен повозмущалась про себя, а потом приступила к работе с Грегом. Они решали, кого из женщин в Конгрессе из уже составленного списка проинтервьюируют первыми. Когда закончили, было уже почти одиннадцать часов. Мэдди вышла по делам, заодно перекусила сандвичем. В час дня она вернулась за свой рабочий стол, продолжая готовить материалы для интервью. Так пролетели еще три часа. Ровно в четыре она отправилась в гримерную, где опять встретилась с Грегом. Они поболтали о новостных сюжетах, снятых за этот день. Пока что ничего существенного не произошло.

– Ты еще не оторвала Джеку голову из-за наших редакционных комментариев? – Грег широко осклабился.

– Нет, но обязательно оторву, когда его увижу.

Мадлен никогда не виделась с мужем в течение рабочего дня, хотя покидали офис телеканала они обычно вместе, если ему не нужно было куда-нибудь отправиться без нее – в этом случае она ехала домой одна и ждала его там.

Пятичасовой выпуск новостей прошел спокойно. До эфира в 19.30 Мадлен с Грегом обсуждали текущие дела. В 20.00 все закончилось. В следующую секунду в студии появился Джек. Мэдди попрощалась с Грегом, отцепила микрофон, забрала сумочку и вышла вместе с Джеком. Они заранее договорились отправиться на прием в Джорджтауне.

– Что произошло с нашими комментариями? – спросила она по дороге.

– Судя по рейтингам, зрители от них устали.

– Ерунда, Джек! Зрители их как раз любят.

– У нас другие сведения, – твердо ответил он, не обращая внимания на недовольство жены.

– Почему ты ничего не сказал мне об этом сегодня утром? – Она все еще не могла успокоиться.

– Сначала надо было все обдумать.

– Меня ты даже не спросил, хотя надо было. По-моему, в этот раз ты принял неверное решение.

– Давай заглянем в рейтинги.

Они уже были на приеме в Джорджтауне и на какое-то время потеряли друг друга в толпе. Джек снова нашел Мадлен только через два часа с вопросом, готова ли она уйти. Обоим хотелось домой, день получился долгим, к тому же накануне вечером они допоздна задержались в Белом доме.

Почти всю дорогу домой они молчали. Наконец Джек напомнил, что завтра утром у него намечен завтрак с президентом в Кэмп-Дэвиде.

– Встретимся у самолета в два тридцать, – сказал он рассеянно.

Они всегда ездили на уик-энд в Виргинию. За год до знакомства с Мэдди Джек купил там ферму. Ему там нравилось, она тоже привыкла к этому месту. Дом просторный и удобный, земли вокруг – сколько угодно. Джек держал конюшни, где разводил чистопородных лошадей. Но, как ни хороши были тамошние пейзажи, Мэдди очень скоро начинала скучать.

– Может, проведем этот уик-энд в городе? – спросила она, идя за Джеком к дому.

– Ничего не получится. Я пригласил к нам сенатора Маккатчинса с женой. – Об этом она тоже услышала впервые.

– Очередной секрет? – раздраженно спросила Мэдди. Она терпеть не могла, когда он в подобных случаях не советовался с ней, а тем более не удосуживался предупредить.

– Прости, Мэдди, я был очень занят. На этой неделе у меня просто пухнет от дел голова. Навалилось столько сложных проблем!

Она подозревала, что его отвлекла предстоявшая встреча в Кэмп-Дэвиде. Но даже в этом случае он должен был заранее предупредить ее о приглашении Маккатчинсов.

– Прости, детка, не подумал. Мне стыдно! – проговорил он с кривой улыбкой.

Трудно было на него злиться, когда Джек становился таким. Он умел вызвать к себе симпатию. Всякий раз, когда она начинала негодовать, оказывалось, что у нее нет на это сил.

– Ладно. Просто было бы лучше узнать об этом пораньше.

Она не стала уточнять, что не выносит Пола Маккатчинса: Джек и так это знал. Это был заносчивый и властный толстяк, внушавший ужас собственной жене. Та вечно нервничала и каждый раз произносила не больше двух-трех слов, а вид у нее был такой, словно она боялась собственной тени. Даже их дети были какие-то запуганные.

– Они явятся с детьми?

Детей у них трое, все бледные и капризные, Мэдди в их обществе страдала, хотя в принципе любила детей. На младших Маккатчинсов ее любовь не распространялась.

– Я предупредил их, чтобы не брали с собой детей, – с усмешкой заверил жену Джек. – Знаю, ты их не выносишь, и тебя трудно за это осуждать. И потом, они всегда пугают наших лошадок.

– Ну, хоть так… – вздохнула Мэдди, входя вместе с мужем в дом.

Оба за неделю устали, особенно она – так и уснула в его объятиях, а утром даже не услышала, как муж встал. К тому времени, когда она спустилась завтракать, он уже оделся и изучал утреннюю газету.

Он поцеловал ее на бегу и помчался в Белый дом, чтобы отбыть оттуда в Кэмп-Дэвид в президентском вертолете.

– Получи удовольствие! – с улыбкой напутствовала его Мэдди, наливая себе кофе. Судя по виду, он находился в приподнятом настроении. Ничто так не вдохновляло Джека, как власть. Она была для него наркотиком.

Встречая жену днем в аэропорту, он сиял. Видимо, полдня в обществе Джима Армстронга зарядили его энергией.

– Похоже, вы решили все проблемы Ближнего Востока, – сказала она, подмигнув. – Или затеяли где-то небольшую войну? – Любуясь мужем на июньском солнце, она снова в него влюблялась. Он был таким привлекательным, таким красавчиком!

– Что-то вроде этого… – Джек с загадочной улыбкой помог ей подняться в самолет, который купил зимой, – «Гольфстрим», предмет гордости, доставлявший ему бездну удовольствия. Они пользовались самолетом каждый уик-энд, а сам он летал на нем по делам.

– Не расскажешь поподробнее? – взмолилась Мэдди, умирая от любопытства. Но он в ответ с улыбкой покачал головой. Он обожал дразнить ее тем, что было известно ему одному.

– Еще нет. Подожди, скоро расскажу.

Самолетом управляли два пилота. Через двадцать минут они взлетели. Весь короткий полет в Виргинию Джек и Мэдди болтали, сидя в своих уютных креслах. К огорчению Мэдди, Маккатчинсы уже ждали их там, приехав из Вашингтона еще утром.

Как и следовало ожидать, Пол Маккатчинс звонко хлопнул Джека по спине и слишком крепко стиснул в объятиях Мэдди. Его жена Джанет ничего не сказала, всего лишь на мгновение встретившись глазами с Мэдди. Казалось, она боится, что та разглядит в ней какую-то страшную тайну, если позволить ей смотреть в глаза дольше. В присутствии Джанет Мэдди всегда испытывала неудобство, только никак не могла понять, чем оно вызвано, да и не особенно старалась.

Джеку понадобилось побеседовать с Полом о продвигаемом им законопроекте о контроле за оборотом огнестрельного оружия – деликатной теме, волновавшей многих и так и просившейся в выпуск новостей.

Как только супруги Хантер приземлились, мужчины удалились к конюшням, и Мэдди пришлось довольствоваться обществом Джанет. Она пригласила гостью в дом и предложила ей свежего лимонада и пирожных – то и другое было приготовлено кухаркой, чудесной итальянкой, работавшей у Хантеров уже много лет. Джек нанял ее еще до женитьбы на Мэдди, которая всегда считала ферму собственностью мужа, а не их общей, и немудрено, ведь ему нравилось здесь гораздо больше, чем ей. Дом стоял на отшибе, да и к лошадям Мэдди относилась равнодушно. Джек часто приглашал сюда людей, важных для его бизнеса. Пол Маккатчинс был из таких.

Сидя с Джанет в гостиной, Мэдди занимала ее светским разговором об ее детях. Когда допили лимонад, она предложила прогуляться по саду. Ей уже казалось, что Джек и Пол навечно застряли в конюшне. Мэдди принуждала себя к бессмысленному щебету о погоде, ферме и ее истории, о новых розовых кустах, недавно высаженных садовником. Но Джанет ее поразила: в глазах гостьи стояли слезы. Джанет трудно было назвать привлекательной из-за лишнего веса и общей невзрачности, во всем ее облике было что-то беспросветно грустное. Теперь это впечатление многократно усилилось: еле сдерживающая слезы, миссис Маккатчинс вызывала жалость и сочувствие.

– Вам нехорошо? – задала Мэдди первый пришедший на ум вопрос, хотя и так было видно, что бедняжке плохо. – Я могу что-то для вас сделать?

Но Джанет Маккатчинс в ответ только покачала головой и расплакалась.

– Простите… – выдохнула она.

– Что вы! – утешала гостью Мэдди, подводя ее к садовому креслу, чтобы она могла присесть и успокоиться. – Хотите воды?

Джанет отрицательно покачала головой. Мэдди деликатно отвернулась, она высморкалась и подняла глаза. Их взгляды встретились, и теперь Мэдди испытала к Джанет искреннее сочувствие.

– Я не знаю, как мне быть, – призналась гостья дрожащим голосом, еще сильнее растрогав Мэдди.

– Может, я все же могу чем-то помочь? – Уж не больна ли бедняжка? Или, может, болен кто-то из ее детей? Она была так растеряна, так глубоко несчастна! Мэдди терялась в догадках, что стряслось.

– Здесь никто не поможет… – В ее голосе слышалась безнадежность, даже отчаяние. – Я не знаю, что делать, – повторила она. – Дело в Поле. Он меня ненавидит.

– Ну что вы! Уверена, что это не так! – воскликнула Мэдди, чувствуя себя невыносимо глупо. Как поступить в такой ситуации? Насколько она разбиралась в людях, сенатор действительно терпеть не мог свою жену. – С чего вы взяли?

– Это продолжается уже много лет. Он меня мучает. Ему пришлось на мне жениться из-за беременности.

– В наше время он не обязан с вами жить. Раз живет, значит, хочет.

Их старшему ребенку было уже 12 лет, после него родилось еще двое детей. С другой стороны, Мэдди ни разу не видела, чтобы Пол был с женой хотя бы учтив, не говоря уж о ласке. Это, помимо всего прочего, ее в нем крайне раздражало.

– Мы не можем позволить себе развестись. Пол говорит, что развод погубит его политическую карьеру. – Это весьма вероятно, хотя другие политики разводились и выживали. Но после следующего заявления Джанет Мэдди почти перестала дышать. – Он меня бьет.

От этих слов гостьи у Мэдди похолодела кровь. Джанет неуверенно закатала рукав и продемонстрировала свежие синяки. До Мэдди уже много лет доходили слухи о вспыльчивости и необузданности сенатора, теперь же она получила наглядное этому подтверждение.

– Какой ужас, Джанет! – Она не знала, что еще сказать, но на выручку пришло сердце: ее так и подмывало заключить бедняжку в объятия. – Не оставайтесь с ним! – воскликнула она. – Не позволяйте ему издеваться над собой! Я сама девять лет была замужем за таким. – Мэдди слишком хорошо знала, что это такое, хотя последние восемь лет старалась накрепко забыть.

– Как вы сумели вырваться? – Они вдруг превратились в двух подруг по несчастью, соединенных общей тайной.

– Я сбежала, – ответила Мэдди храбро, хотя тогда, во время бегства, вовсе не была такой храброй. Ей хотелось быть честной с этой женщиной. – Я была напугана. Джек мне помог.

Но у этой женщины нет своего Джека Хантера. Она не молода, не красива, у нее нет надежды на будущее, любимого дела, работы и, следовательно, выхода, к тому же ей пришлось бы забрать троих детей. Ситуации абсолютно разные.

– Он говорит, что убьет меня, если я уйду и заберу детей. А если кому-то пожалуюсь, то он грозит запереть меня в сумасшедший дом. Однажды он уже так сделал… Это было после рождения моей малышки. Там меня лечили электрическим током.

Мэдди подумала, что это его самого следовало так полечить, присоединив электрод к самому важному для него месту, но не стала говорить этого Джанет. Несчастная столько пережила – достаточно одного взгляда на ее синяки, – что у Мэдди сердце разрывалось при мысли об этом.

– Вам необходима помощь! Почему бы вам не укрыться в каком-то надежном месте? – предложила Мэдди.

– Он меня найдет, я знаю. Найдет и убьет, – всхлипнула Джанет.

– Я вам помогу, – заявила Мэдди без малейшего колебания. Она была просто обязана что-то сделать для этой женщины. Оттого, что та ей раньше не нравилась, она чувствовала себя еще более виноватой. Джанет нуждалась в помощи именно сейчас, и Мэдди, пережившая подобный ужас, посчитала своим долгом оказать ей эту помощь. – Я узнаю, где вы могли бы спрятаться вместе с детьми.

– Это обязательно попадет в газеты, – простонала Джанет, рыдая от отчаяния.

– Вот если он вас убьет, это непременно будет в газетах, – отчеканила Мэдди. – Обещайте мне, что что-то предпримете. Он поднимает руку на детей?

Джанет отрицательно покачала головой, но Мэдди знала, что все не так просто. Даже если отец их не трогал, он калечил их души, пугал их. В один несчастный день его дочери выйдут замуж за таких же уродов – сама Мэдди поступила именно так, – а потом их сыновья будут считать нормальным колотить своих жен. Из дома, где бьют мать, никто не выходит невредимым. Сама Мэдди угодила из родительского дома прямиком в лапы Бобби Джо, уверенная, что он вправе делать из нее боксерскую грушу.

В тот момент, когда Мэдди схватила Джанет за руку, они услышали, что приближаются мужья, и Джанет поспешно высвободилась. Ее лицо снова стало безразличным. Когда мужчины появились в саду, казалось, никакого разговора и не было.

Вечером, оставшись с мужем наедине, Мэдди поведала ему о случившемся.

– Он ее бьет, – сказала она, все еще не придя в себя от услышанного.

– Пол? – удивился Джек. – Он, конечно, тот еще грубиян, но не думаю, что на такое способен. С чего ты это взяла?

– Мне рассказала сама Джанет, – ответила Мэдди, переживая за новую подругу. Наконец-то у двух женщин нашлось что-то общее.

– Я бы не относился к этому чересчур серьезно, – спокойно сказал Джек. – Много лет назад Пол говорил мне про ее проблемы с психикой.

– Я собственными глазами видела синяки! – взвилась Мэдди. – Я ей верю, Джек. Я сама через такое прошла.

– Знаю. Но откуда у тебя уверенность, что у этих синяков именно такое происхождение? Вдруг она все подстроила, чтобы выставить его чудовищем? Я знаю, что он уже давно с кем-то встречается. Вдруг Джанет вздумала с ним поквитаться, возведя на него напраслину?

Неужели ее муж может сомневаться в подобном? Мэдди не верила своим ушам. О Поле Маккатчинсе она не могла вспоминать без ненависти.

– Почему ты ей не веришь? – зло спросила Мэдди. – Не понимаю.

– Потому что знаю Пола. Он бы такого не сделал. – Слушая мужа, Мэдди готова была закричать. Они спорили, пока не легли спать, и она была так на него сердита за нежелание ей верить, что испытала облегчение оттого, что в этот вечер у них обошлось без любви. Джанет Маккатчинс стала ей гораздо ближе, чем собственный муж. А тот, похоже, даже не замечал, как расстроена жена.

Назавтра Мэдди сообщила гостье, что обязательно попытается помочь ей. Джанет никак не отреагировала на эти слова, боясь, как бы Пол их не подслушал. Садясь в машину, она лишь слегка кивнула. Через несколько минут гости уехали. Летя с Джеком обратно в Вашингтон, Мэдди молча смотрела в иллюминатор на раскинувшиеся внизу пейзажи. Она снова думала о Бобби Джо и том отчаянии, в котором провела несколько одиноких лет в Ноксвилле. Потом она вспомнила Джанет и синяки у нее на руках. Бедная женщина стала пленницей и не имела ни отваги, ни сил для побега. Она была убеждена, что подобное ей не под силу. Приземляясь в Вашингтоне, Мэдди мысленно поклялась, что сделает все возможное для помощи Джанет.

Глава третья

В понедельник, в самом начале рабочего дня, еще только входя в студию, она столкнулась с Грегом, следом за ним вошла в его кабинет и там налила себе кофе.

– Как прошли выходные у самой популярной и обаятельной телеведущей Вашингтона? – Он обожал поддевать коллегу на тему ее образа жизни, постоянно напоминая о том, что они с Джеком часто наведываются в Белый дом. – Ты составила компанию самому президенту или просто прошвырнулась по магазинам с первой леди?

– Очень смешно, прямо обхохочешься. – Мэдди отхлебнула горячий кофе. Из головы у нее не выходили признания Джанет Маккатчинс. – Ну да, Джек в субботу был на ланче у президента в Кэмп-Дэвиде.

– Слава богу! Какое облегчение! Я бы не пережил, если бы оказалось, что вы вместе с остальными смертными стояли в очереди на автомойку. Обожаю жить вашей жизнью. Надеюсь, вы в курсе. Все мы только и ждем, что новостей от вас.

– Поверь, все это вовсе не так увлекательно. – Мэдди не считала такую жизнь своей, ей всегда казалось, что она всего лишь заимствует часть света от прожекторов, направленных на ее мужа. – У нас в Виргинии гостили Маккатчинсы. Господи, ну и мерзкий тип!

– Наш сенатор – настоящий красавец. Очень важный персонаж! – съязвил Грег.

Мэдди долго молчала, соображая, стоит ли быть с Грегом до конца откровенной. Наконец решила, что стоит: столько проработав вместе, они почти сроднились, как брат и сестра. У нее в Вашингтоне было не так уж много друзей, на то, чтобы расширять их круг, не хватало времени, а те, на ком она останавливала свой выбор, не нравились Джеку, и он настаивал, чтобы жена перестала с ними видеться. Мэдди не возражала, ведь стараниями Джека она была постоянно занята работой. Сначала, когда она еще встречалась с новыми подругами, Джек всегда находил, за что их покритиковать: эта жирная, та уродливая, эта не умеет себя вести, та вообще не годится; все они, по его мнению, завидовали ей. Он бдительно стерег Мадлен, изолируя ее от остального мира. Возможность сблизиться с людьми оставалась только на работе. Она знала, что Джек, охраняя ее, заботится о ее же интересах, и не протестовала, но в результате самым близким ей человеком был Джек, а в последние годы еще и Грег Моррис.

– Произошла ужасная вещь, – осторожно начала Мэдди, все еще сомневаясь, порядочно ли будет посвятить коллегу в тайну Джанет. Мэдди знала, что той не хочется, чтобы ей перемывали косточки.

– Ты сломала ноготь? – поддел ее Грег. Обычно она встречала его подшучивания смехом, но в этот раз даже не улыбнулась.

– Дело в Джанет.

– Вполне тусклая особа. Никакая. Видел ее пару раз на приемах в сенате.

Мэдди вздохнула и решила открыть карты. Она полностью доверяла Грегу.

– Он ее бьет.

– Что? Сенатор?! Ты уверена? Это серьезное обвинение.

– Серьезнее не бывает. Я ей верю. Она показала мне синяки.

– У нее в порядке с головой? – недоверчиво спросил Грег. Реакция Джека на ее слова была похожей, и это разозлило Мадлен.

– Почему мужчины всегда говорят так о женщинах, подвергаемых насилию? Что было бы, если бы я сказала тебе, что она отделала его клюшкой для гольфа? Ты бы мне поверил? Или сказал бы, что этот жирный мерзавец врет?

– Прости, но ему я бы поверил скорее. Потому что мужчины таких вещей не выдумывают. Насилие женщины в отношении мужчины встречается нечасто.

– Женщины тоже не врут. Просто такие люди, как ты и мой муж, заставляют их думать, что подобные вещи происходят по их собственной вине, вот они и держат язык за зубами. Да, одно время она находилась в заведении для душевнобольных, но, на мой взгляд, она совершенно нормальная, а эти синяки – не плод ее воображения. Он ее совершенно запугал. Я слышала, что он измывается над своими сотрудниками, но не знала, что к тому же склонен распускать руки.

Мадлен никогда не рассказывала Грегу всей правды о своем собственном прошлом. Подобно многим другим женщинам, пережившим домашнее насилие, она считала, что каким-то образом виновата во всем сама, потому и держала язык за зубами.

– Я пообещала ей помочь найти безопасное место. Не знаешь, с чего лучше начать?

– Как насчет Коалиции за женщин? Там заправляет моя знакомая. Прости меня за мою болтовню, впредь буду сначала думать, а потом говорить, – сказал Грег с видом кающегося грешника.

– Да, думать никогда не мешает. Спасибо, я ей позвоню.

Он написал на листочке имя – Фернанда Лопес. Мэдди припомнила, что делала о ней репортаж, когда только пришла на канал. С тех пор минуло лет пять-шесть, но она помнила, что Фернанда произвела на нее сильное впечатление.

Звонок, уже из собственного кабинета, мало что дал: оказалось, что сама Фернанда взяла годичный академический отпуск, а ее заместительница вот-вот должна родить. Женщина, которой предстоит заменить их обеих, приступит к обязанностям через две недели, тогда Мэдди непременно перезвонят… Когда она объяснила, в чем дело, ей продиктовали еще несколько имен. Она сделала несколько звонков, но по всем номерам отвечал автоответчик, а «горячая линия для женщин, подвергшихся насилию» оказалась непробиваемо занята. Она решила перезвонить позже. А потом их с Грегом захватили текущие дела, и эта тема вылетела у нее из головы. Вспомнив про Джанет уже перед самым пятичасовым эфиром, Мэдди пообещала себе снова заняться ею завтра утром. Джанет мучилась уже давно и, без сомнения, могла потерпеть еще чуть-чуть; главное, Мэдди искренне хотелось ей помочь. Для нее было очевидно: Джанет, парализованная страхом, и пальцем не пошевелит, чтобы что-то сделать самой. Ситуация вполне предсказуемая.

Выйдя в эфир в 17.00, Грег и Мэдди уделили, как водится, внимание местным новостям, а также национальной и международной политике. Выпуск в 19.30 почти весь был посвящен авиакатастрофе в нью-йоркском аэропорту Кеннеди.

Возвращалась из студии Мэдди на машине Джека одна: у него была новая встреча с президентом. Она ломала голову, что они так часто обсуждают. Но, вернувшись домой, сразу вспомнила о Джанет и стала думать, как бы ей позвонить. Испугавшись, что Пол может прослушивать телефонные переговоры жены, она отбросила эту идею.

Мэдди проглядела несколько статей, которые давно отложила для ознакомления, и пролистала новую книгу о достижениях в профилактике и лечении рака груди, думая о том, стоит ли включить в свой выпуск новостей интервью с ее автором. Потом привела в порядок ногти и легла пораньше. Джек вернулся ближе к полуночи. Она слишком устала, чтобы с ним беседовать, и уснула еще до того, как он лег, а утром проснулась от шума воды в ванной.

Спустившись к завтраку, Мэдди застала Джека в кухне за чтением «Уолл-стрит джорнел». Он поднял глаза и поприветствовал ее улыбкой. Она уже успела натянуть джинсы, красный свитер и ярко-красные мокасины от «Гуччи» и выглядела свежей, молодой и сексуальной.

– Теперь я жалею, что не разбудил тебя вечером, – усмехнулся Джек. Она засмеялась в ответ, налила себе кофе и потянулась за газетой.

– Вы с президентом определенно задумали что-то недоброе, все не можете друг от друга оторваться! Хотелось бы, чтобы это было что-нибудь поинтереснее очередной рокировки в кабинете.

– Возможно, ты не будешь разочарована, – бросил он, явно не намереваясь вдаваться в эту тему. Оба вернулись к своим газетам. Внезапно Мэдди вскрикнула. Джек уставился на нее.

– Что случилось?

Сразу ответить не получилось: на глаза навернулись слезы, она старалась дочитать статью, но безуспешно. Через минуту Мэдди повернулась к мужу.

– Вчера вечером Джанет Маккатчинс покончила с собой, вскрыла себе вены в их доме в Джорджтауне. Кто-то из детей нашел ее и позвонил в службу спасения, но приехавшие спасатели констатировали смерть. По их словам, ноги и руки у нее были в синяках. Возникли подозрения, но муж объяснил, что это от падения с лестницы: бедняжка споткнулась о роликовую доску сына… Мерзавец, он ее прикончил! – Говорить было трудно – душили рыдания.

– Это не убийство, а самоубийство, Мэдди, – тихо возразил Джек. – Ты сама с этого начала.

– Она считала, что у нее нет другого выхода, – сказала Мэдди сдавленным голосом. Глядя на мужа, она вспоминала, как сама чувствовала когда-то нечто подобное. – Я закончила бы так же, если бы ты не забрал меня из Ноксвилла.

– Ты сама знаешь, что это чушь. Ты бы сначала убила его. Она была не в себе, недаром однажды лежала в психбольнице. У нее могла быть куча других причин, чтобы так поступить.

– Как ты можешь такое говорить? Почему не хочешь верить, что несчастную довел до самоубийства этот жирный боров? Это так невероятно? Неужели он тебе нравится? Почему не предположить, что Джанет говорила правду? Потому что она женщина? – Мэдди пришла в бешенство. Даже Грег усомнился в правдивости рассказанной ею истории! – Почему вы всегда считаете женщину лгуньей?

– Может, она и не лгала. Но то, что она наложила на себя руки, свидетельствует о ее слабости.

– Это свидетельствует о том, что она не видела выхода из ситуации и совершенно отчаялась. Настолько, что лишила своих детей матери. Даже риск, что кто-то из них может обнаружить ее тело, не остановил Джанет!

Теперь Мэдди плакала в голос – от ужаса, боли и… бессилия. Она слишком хорошо знала, какая это пытка, какой это страх – быть загнанной в угол и не иметь надежды на спасение. Если бы не ее молодость и красота, если бы не решение Джека, что она нужна ему и его каналу, ее судьба сложилась бы так же, как у Джанет Маккатчинс. Она сомневалась в правоте Джека, говорившего, что она сначала расправилась бы с Бобби Джо. Мэдди сама частенько задумывалась о самоубийстве темными бессонными ночами, когда он валялся пьяный, а у нее ныло все тело, распухшее от ударов его кулаков. Ей не стоило труда представить себя в шкуре Джанет. Потом она вспомнила о своих попытках куда-нибудь дозвониться, чтобы ей помочь.

– Вчера я звонила в Коалицию для женщин и на «горячую линию». Как же я ругаю себя, что не связалась с ней вчера! Мне было страшно – вдруг Пол подслушает, и ей будет только хуже? А она…

– Ты уже не смогла бы ей помочь, Мад, сама видишь. Не кори себя.

– Ничего я не вижу, Джек, черт возьми! Она не была сумасшедшей, ее погубил страх. Откуда ты знаешь, где было это чудовище и что с ней сделало перед тем, как она свела счеты с жизнью?

– Он подонок, но не убийца, готов поспорить на что угодно, – спокойно сказал Джек, видя, что Мэдди все сильнее распаляется.

– С каких пор вы так сдружились? Откуда ты знаешь, что он с ней сделал? Ты понятия не имеешь, как такое происходит!

Она содрогалась от рыданий, оплакивая у себя на кухне женщину, которую едва знала. Ее собственная дорога еще совсем недавно вела туда же, но Мэдди стала одной из немногих счастливиц, навсегда свернувших с нее. Джанет не повезло.

– Очень даже имею, – невозмутимо возразил Джек. – Когда я на тебе женился, тебя мучили ночные кошмары, ты спала в позе зародыша, обхватив голову руками. Я знаю, детка, знаю… Я тебя спас.

– Да, спас, – согласилась она, всхлипывая. Высморкавшись и глубоко вздохнув, продолжила: – Я никогда этого не забуду. Просто мне очень жаль Джанет… Подумай только, что было у нее на душе, когда она это делала! Вся ее жизнь оказалась сплошным ужасом.

– Да, наверное, – так же спокойно согласился Джек. – Пола и детей тоже жаль. Им придется нелегко. Надеюсь, пресса проявит к ним снисхождение.

– А я надеюсь, что какой-нибудь молодой непоседливый репортер пороется в этой истории и разоблачит его издевательства над женой. Не только ради бедной Джанет, но и ради всех тех женщин, находящихся в таком же положении.

– Непонятно, почему она его не бросала, раз все было так плохо. Не надо было с ним оставаться. И кончать с собой тоже не надо было.

– Возможно, она не видела другого выхода, – немного подумав, с тоской сказала Мэдди, но Джек остался непоколебим.

– Ты же вырвалась, Мэдди! Она тоже могла бы.

– Мне понадобилось для этого целых восемь лет и твоя помощь. Не всем везет так, как мне. Если бы не божья милость и не страшные усилия, ничего бы не вышло. Еще год – и он бы меня прикончил.

– Ты бы этого не допустила, – уверенно заявил Джек. Но Мэдди совершенно не была в этом уверена.

– Я терпела и терпела, пока не появился ты. Моя мать тоже терпела, конец ее мучениям положила только смерть моего папаши. Клянусь, ей потом до самой гробовой доски недоставало побоев и его самого! Люди даже не представляют, какие это темные и запутанные отношения – насильника и его жертвы.

– Любопытное наблюдение, – недоверчиво протянул Джек. – Наверное, некоторые сами напрашиваются. Кто-то ждет этого, кто-то просто позволяет этому происходить, потому что слишком слаб, чтобы сопротивляться.

– Ничего ты об этом не знаешь, Джек, – резко сказала Мэдди, быстрыми шагами покинула кухню и поднялась наверх – за сумочкой и жакетом. Спустилась она в прекрасно скроенном темно-синем блейзере и с маленькими бриллиантовыми сережками в ушах. Она всегда старалась хорошо выглядеть и дома, и на работе: никогда не знаешь, с кем столкнешься, ведь с некоторых пор она превратилась в публичного человека и следила за своим имиджем.

Этим утром супруги ехали на студию в молчании. Некоторые слова Джека рассердили Мэдди, но она не хотела спорить. На работе ее уже ждал Грег: он прочел печальную новость и сильно огорчился.

– Мне очень жаль, Мэдди. Представляю, как тебе сейчас паршиво… Знаю, ты хотела ей помочь. Наверное, у тебя все равно не получилось бы. – Он старался ее успокоить, но только сильнее разозлил.

– Почему? Потому что у нее были не все дома, как у всех подвергающихся насилию женщин, и ей ХОТЕЛОСЬ вскрыть себе вены? Так ты рассуждаешь?

– Я просто хотел сказать, что страх все равно не позволил бы ей спастись. Это как контузия на войне. – Он не сдержался и добавил: – Как ты думаешь, почему она это сделала? Потому что он ее бил или потому, что у нее было не все в порядке с головой?

Мэдди этот вопрос привел в бешенство.

– Джек тоже так считает, как и большинство остальных! Для них женщины в таком положении все равно сумасшедшие, не важно, что с ними вытворяют мужья. Никто не понимает, почему женщина не уходит. А все дело в том, что некоторые просто не могут. Не могут, и все…

Она разрыдалась, и Грег, обняв, стал ее утешать.

– Знаю, милая, знаю… Прости… Вряд ли тебе удалось бы ее спасти.

Его голос звучал искренно, Мэдди была признательна ему за утешение и объятия.

– Мне так хотелось ей помочь… – Она снова еле сдерживала рыдания при мысли о том, какой ужас должен был обуревать Джанет, если та решилась на самый последний шаг, и о том, как сейчас приходится ее детям, потерявшим мать.

– Как ты собираешься это освещать? – спросил Грег, когда она понемногу успокоилась.

– Мне бы хотелось выступить с комментарием о женщинах – жертвах домашнего насилия, – задумчиво произнесла Мэдди, беря из его рук чашку с кофе.

– Наш формат теперь не предусматривает комментариев, помнишь?

– Я скажу Джеку, что все-таки хочу сделать один, – твердо заявила она. Грег покачал головой. – Как мне хочется вывести мерзавца Маккатчинса на чистую воду!

– На твоем месте я бы даже не пытался. Джек ни за что не разрешит тебе дать комментарий. Даже то, что ты спишь с ним каждую ночь, делу не поможет: начальству виднее. Никаких комментариев на общественно-политические темы, голые новости – и точка. Что произошло, о том и говорим, ничего не добавляя.

– Что он сделает – уволит меня, что ли? И потом, это самая что ни на есть голая новость. Жена сенатора покончила с собой, потому что муж ее бил.

– Вот увидишь, Джек не позволит тебе озвучить это, тем более выступить с комментарием на эту тему, или я его совсем не знаю. Разве что ты ворвешься в студию с дробовиком. Честно, Мэдди, это ему очень не понравится.

– Спорить не собираюсь. Но все равно сделаю то, что хочу. У нас же прямой эфир, меня нельзя просто выключить – получится страшный скандал! Так что давай сделаем еще один редакторский комментарий, а потом извинимся. Если Джек взбеленится, я переживу.

– Ты смелая женщина, – сказал Грег с широкой жемчужной улыбкой, неизменно завораживавшей женщин. Он был одним из самых популярных холостяков в Вашингтоне, и немудрено: умница, красавец, мил, успешен – редкостное и чрезвычайно завидное сочетание. Мэдди сама была от него без ума – в самом невинном смысле: она обожала работать с ним в паре и гордилась этой возможностью. – Не уверен, что позволил бы себе бросить вызов Джеку Хантеру, нарушив его распоряжение.

– У меня есть связи, – заявила Мэдди и тоже улыбнулась – впервые с тех пор, как прочла про Джанет Маккатчинс.

– А еще – лучшие на нашем канале ножки, это тоже невредно!

Перед пятичасовым выпуском Мэдди сильно нервничала. Вид у нее был собранный и безупречный, как всегда: красный свитер, аккуратная прическа, простые бриллиантовые «гвоздики». Но Грег слишком хорошо ее знал, чтобы не заметить волнение на отсчете секунд перед эфиром.

– Ты не раздумала? – спросил он ее шепотом перед самым началом передачи. Она утвердительно кивнула, улыбнулась в нацеленную на нее камеру и поздоровалась со зрителями, назвав себя и своего коллегу.

Они зачитали новости, как делали всегда: четко, ясно, профессионально. Потом Грег, зная, что сейчас произойдет, немного отъехал в кресле в сторону, и лицо Мэдди, пристально смотрящей в камеру, посерьезнело.

– Один из сюжетов сегодняшнего выпуска новостей касается всех нас, но некоторых – больше, чем остальных. Речь о самоубийстве Джанет Скарброу Маккатчинс в собственном доме в Джорджтауне, оставившей сиротами троих детей. Это, конечно, трагедия, никто доподлинно не знает, какое горе вынудило миссис Маккатчинс лишить себя жизни, но есть вопросы, которые нельзя обойти стороной, хотя ответов на них, возможно, так и не последует. Почему она так поступила? Что терзало ее в тот момент и раньше? И почему никто ее не выслушал, почему никто не разглядел ее отчаяния? В недавнем разговоре со мной Джанет Маккатчинс сказала, что однажды была госпитализирована для лечения от депрессии. Но, как утверждает источник, близкий к миссис Маккатчинс, дело было связано с насилием в семье, что и довело женщину до самоубийства. Если это так, то Джанет Маккатчинс – не первая женщина, добровольно лишившая себя жизни вместо того, чтобы подать на развод. Трагедии, подобные этой, происходят слишком часто. Возможно, у Джанет Маккатчинс были и другие причины уйти из жизни. Возможно, о них известно ее родным, мужу, близким друзьям, детям. Но ее смерть заставляет всех нас приглядеться к боли, страху, отчаянию некоторых женщин. Я не могу сказать, по какой причине Джанет Маккатчинс выбрала смерть, и не буду строить догадки. Говорят, она оставила письмо детям, но я уверена, что мы его никогда не увидим.

Но мы не можем не задаться вопросом, почему мир бывает глух к женским слезам, почему слишком многие среди нас говорят в таких случаях: «Наверняка с ней что-то не так… Вероятно, она сумасшедшая». А вдруг нет? Женщины гибнут ежедневно, накладывая на себя руки или от рук насильников. А мы очень часто не верим им, когда они кричат о своей боли, или просто отмахиваемся. Вероятно, нам слишком тяжело это слушать.

Женщины, вынужденные терпеть насилие, не сумасшедшие, большинство их полностью в своем уме, они не ушли от мужей не по лени или глупости. Просто они боялись. Боялись принять волевое решение. И единственным их выбором оставалось самоубийство. А бывает, они медлят с бегством и позволяют мужьям себя убивать. Так бывает. Такова реальность. Нельзя отворачиваться от таких женщин. Мы обязаны их спасти.

А пока я прошу вас не забывать Джанет Маккатчинс. Когда мы в следующий раз услышим о подобной смерти, давайте спросим себя: почему это произошло? И выслушаем ответ, как бы пугающе он ни прозвучал.

С вами была Мэдди Хантер. До новых встреч.

Сразу после этого дали рекламу. В студии тем временем все опомнились и начался настоящий кавардак. Завороженные речью Мэдди, коллеги не посмели ее перебить, пустив рекламу раньше времени. Грег сиял и знаками выражал свой восторг, она улыбалась ему в ответ.

– Ну как тебе? – спросила она еле слышно.

– Настоящий динамит! Ждем визита твоего мужа. Я даю ему четыре секунды. Время пошло.

На третьей секунде Джек ворвался в студию как ураган, весь дрожа от гнева, и кинулся к ней.

– Ты совсем сбрендила? Пол Маккатчинс вышвырнет меня из бизнеса!

Он стоял всего в паре дюймов от нее и орал прямо ей в лицо. Мэдди побледнела, но не подумала отступить. Она держала оборону, хотя тоже дрожала. Его ярость, как и ярость любого другого человека, всегда приводила ее в ужас, но на сей раз Мэдди знала, что игра стоит свеч.

– Я всего лишь сказала, что близкий к ней источник указывает на вероятность побоев. Брось, Джек, я сама видела ее синяки! Она сказала мне, что он ее бьет! Какой еще вывод напрашивается, когда днем позже она кончает с собой? Я просила людей подумать о женщинах, решающихся на самоубийство, только и всего. По закону он ничего не может с нами сделать. При необходимости я повторю слова Джанет под присягой.

– Придется, черт возьми! Ты оглохла, разучилась читать? Я сказал: никаких комментариев! Это серьезно, серьезнее не бывает!

– Извини, Джек. Я не могла иначе. Это был мой долг перед ней и перед другими женщинами, оказавшимися в ее положении.

– Ради бога…

Джек нервно ерошил себе волосы, не в состоянии поверить в бунт жены, в то, что эти болваны в студии позволили ей сделать комментарий. Никто не мешал им вывести Мэдди из эфира, однако они заняли ее сторону. Им, видите ли, понравилось то, что она наговорила о домашнем насилии над женщинами! Пол Маккатчинс заслужил репутацию крикливого грубияна, он с наслаждением устраивал выволочки своим подчиненным, а в молодости отличался в потасовках в барах. Его ненавидели в Вашингтоне из-за вспыльчивого характера, который он периодически проявлял. Никто не торопился его защищать, и то, что он поднимал на жену руку, вполне могло оказаться правдой, хотя Мэдди не сказала этого напрямую.

Джек все еще метался по студии, крича на всех по очереди, когда продюсер Рейф Томпсон прибежал с сообщением, что его требует к телефону сенатор Маккатчинс.

– Вот черт! – крикнул он жене. – Держу пари, он намерен подать на меня в суд!

– Мне очень жаль, Джек, – тихо и бесстрастно проговорила Мэдди. В следующую секунду помощник продюсера сообщил, что ей звонит первая леди. Муж и жена разошлись, чтобы разговаривать со своими собеседниками без свидетелей.

Мэдди сразу узнала голос Филлис Армстронг и с трепетом прижала к уху трубку.

– Я так горжусь вами, Мадлен! – с чувством проговорила пожилая супруга президента. – Вы совершили отважный и так необходимый поступок. Замечательная передача, Мэдди.

– Спасибо, миссис Армстронг, – ответила Мэдди, сохраняя спокойствие. Она не стала говорить, что Джек на нее накричал. – Я как раз собиралась позвонить вам насчет комиссии против насилия над женщинами. Я просила Джека передать вам это.

– Он так и сделал. Это чрезвычайно интересно. Он, конечно, сказал мне, что вы будете в восторге, но мне хотелось услышать это самой. Наши мужья так и норовят пристроить нас туда, куда нам совсем не хочется. Мой – не исключение…

У Мэдди, слушавшей первую леди, отлегло от сердца.

– В данном случае он был прав: я действительно в восторге.

– Рада это слышать. Наша первая встреча намечена на пятницу. Белый дом, мой личный кабинет, два часа дня. Потом мы подумаем о более подходящей штаб-квартире. Нас пока совсем немного, всего дюжина. Мы поразмыслим, как воздействовать на общество, как сделать его чувствительнее к домашнему насилию над женщинами. Кажется, вы сделали первый важный шаг в этом направлении. Мои поздравления!

– Еще раз большое спасибо, миссис Армстронг, – прошептала Мэдди. Повесив трубку, она широко улыбнулась Грегу.

– Как я погляжу, ты теперь занимаешь в рейтинге Армстронгов первое место, – сказал он с гордостью в голосе.

Ему понравилось ее выступление. Мэдди как журналисту потребовалась отвага, пусть даже владельцем телеканала был ее супруг. Теперь ей придется отвечать за свои слова дома. Всем было известно, что Джек Хантер – далеко не всегда душка, особенно если ему перечить. Для Мэдди не делалось никаких исключений.

В тот момент, когда Мэдди собралась передать Грегу слова миссис Армстронг, Джек подскочил к ним, вне себя от негодования.

– Ты знал? – набросился он на Грега, желая выместить на ком-нибудь злость. Вид у него был такой, словно он намерен задушить жену.

– Не во всех подробностях, но более-менее. Знал, что она собиралась кое-что высказать, – честно признался Грег. Он не боялся Джека, более того – пусть это и было страшной тайной для Мэдди – терпеть его не мог. Он считал его заносчивым и высокомерным, ему не нравилось, как он помыкает Мэдди, хотя никогда не обсуждал с ней ее мужа. Ей и так доставалось, не хватало еще за Грега заступаться!

– Ты мог бы ее остановить! – продолжал бушевать Джек. – Заговорил бы одновременно с ней, и все закончилось бы, не начавшись!

– Для этого я ее слишком уважаю, мистер Хантер. И потом, я согласен с каждым ее словом. Когда она рассказала мне про Джанет Маккатчинс в понедельник, я ей не поверил. Это был предупредительный звонок для тех из нас, кто не желает задуматься о том, в какое отчаянное положение попадают женщины, на которых поднимают руку мужья. Это происходит рядом с нами каждый день, просто мы не хотим видеть и слышать этого. Джанет Маккатчинс была замужем за сенатором, поэтому она до нас докричалась, хотя уже после смерти. Может быть, после сегодняшнего выступления Мэдди смерть Джанет Маккатчинс не пройдет незамеченной. При всем к вам уважении, я думаю, что Мэдди поступила правильно. – Последние слова Грег произнес дрожащим голосом, заставив Джека вытаращить на него глаза.

– Представляю, как обрадуются наши спонсоры, когда на нас подадут в суд!

– Маккатчинс звонил, чтобы пугать нас судом? – озабоченно спросила Мэдди. Она не раскаивалась в своих словах, но ей не хотелось огорчать Джека. Она собственными глазами видела, что Маккатчинс делал с женой, и была готова дать показания, если понадобится. В эфире она хватила лишнего, не думая о том, как это отразится на ней самой и на канале.

– Он завуалированно угрожал, причем вуаль была совсем тонкая. Пообещал, что следующий звонок сделает уже его адвокат, – резко ответил Джек жене.

– Вряд ли он зайдет так далеко, – задумчиво промолвил Грег. – Реальность выдает его с потрохами. Джанет Маккатчинс была с Мэдди откровенна. Это прикроет наши задницы.

– Как изысканно ты выражаешься, Грег! – фыркнул Джек. – Ты все отлично понимаешь: опасность грозит одной заднице – моей. А все из-за вашей глупости и безответственности!

И умчался к себе наверх.

– Ты еще дышишь? – обратился Грег к Мэдди, озабоченно глядя на нее. Она утвердительно кивнула.

– Я знала, что Джек будет вне себя. Надеюсь, обойдется без иска. – Но голос Мэдди звучал неуверенно. Оставалось надеяться, что Маккатчинс не посмеет подать на них в суд, ведь это грозило бы ему разоблачением.

– Ты рассказала ему о звонке Филлис Армстронг? – поинтересовался Грег.

– Не успела, – призналась она. – Расскажу дома.

Но этим вечером Мэдди пришлось ехать домой одной. Джек вызвал своих юристов, чтобы пересмотреть запись передачи и обсудить с ними возможные риски, поэтому он вернулся в Джорджтаун только в час ночи. Мэдди еще бодрствовала, но он не сказал ей ни слова, а только решительно прошествовал через спальню в свою ванную.

– Как дела? – осторожно спросила она, когда он соизволил оглянуться на нее по пути.

– Не могу поверить, что ты так со мной поступила! Надо же было сморозить такую глупость!

Эти слова Джека были равносильны пощечине. Не вызывало сомнения, что он считает ее предательницей.

– Сразу после нашего эфира позвонила первая леди, – начала оправдываться Мэдди. – Передача привела ее в восторг, она назвала ее очень смелой. На этой неделе я начну работать в ее комиссии.

Она еще не знала, как загладить свою вину перед мужем, но была полна решимости попытаться. Не хватало, чтобы он возненавидел ее из-за работы!

– Я уже принял это решение за тебя. – Упоминание комиссии по борьбе с насилием против женщин стало для него поводом напомнить об ее подчиненном положении.

– Я решаю за себя сама, – тихо возразила Мэдди. – У меня есть это право, Джек.

– Значит, ты теперь отстаиваешь женские права вообще, а не только права избиваемых женщин? Какой еще телекомментарий меня ждет? Может, нам сделать твое собственное шоу, чтобы ты могла разглагольствовать весь день, забыв о новостях?

– Раз первой леди понравилось, то, может, не все так плохо?

– Хуже некуда. Теперь ждем, что скажут юристы Маккатчинса.

– Может быть, через несколько дней все уляжется, – с надеждой произнесла она.

Джек медленно подошел к кровати и остановился, глядя на Мэдди с плохо скрываемым негодованием. Его распирало от гнева.

– Если еще раз выкинешь что-нибудь подобное, я не посмотрю, что ты моя жена, – тут же уволю! Поняла?

Она молча кивнула. Теперь ей казалось, что она поступила плохо, предала его. За девять прожитых вместе лет он еще ни разу так на нее не злился. Мэдди уже боялась, что ей никогда не будет прощения, особенно если каналу действительно грозит суд.

– Я думала, что совершаю важный поступок…

– Мне плевать, что ты думала! Я плачу тебе не за мысли, а за внешность и грамотное считывание новостей с телесуфлера. Больше мне от тебя ничего не надо.

Выкрикнув это, Джек ушел в свою ванную и громко хлопнул дверью. Мэдди расплакалась. Этот вечер оказался тяжелым для них обоих. Но в глубине души она по-прежнему считала, что поступила правильно, не важно, чего это ей стоило. Пока что все указывало на то, что цена будет высокой.

Выйдя из ванной, Джек улегся, не сказав ей ни слова, потушил свет и отвернулся. Скоро она услышала его храп. Впервые за долгие годы ей стало страшно. Еле сдерживаемое бешенство мужа всколыхнуло старые воспоминания, а с ними вернулся страх. В эту ночь ее впервые после большого перерыва опять мучили кошмары.

За завтраком Джек снова молчал и собрался ехать на работу один.

– Как я попаду на студию? – удивленно крикнула она ему вслед, оставшись на тротуаре.

Он посмотрел на нее в упор, сел в машину, хлопнув дверцей, и бросил в окно как совершенно чужому человеку:

– Возьмешь такси.

Глава четвертая

Хоронили Джанет Маккатчинс утром в пятницу, и Джек передал Мэдди через свою секретаршу, что намерен отправиться в церковь с ней. Они выехали в его машине: он в черном костюме и галстуке в черную полоску, она в черном льняном платье от «Шанель» и в темных очках. Водитель доставил их к церкви Святого Иоанна, что напротив Белого дома, за парком Лафайет. Служба длилась долго, хор пел «Аве Мария», на передних скамьях сидели дети Джанет, ее племянники и племянницы. Даже сенатор пустил слезу. Присутствовали все важные политики города. Мэдди смотрела на плачущего сенатора, не веря своим глазам. При взгляде на детей у нее разрывалось сердце. В конце службы ее рука коснулась руки Джека. Он покосился на жену и демонстративно отстранился – по-прежнему был зол на нее. С вечера вторника они почти не разговаривали.

Хантеры вышли вместе с остальными скорбящими на паперть. Гроб погрузили в катафалк, семья расселась по лимузинам и отправилась на кладбище. Джек и Мэдди знали, что после похорон в доме Маккатчинсов будут поминки, но ехать туда не захотели, потому что не принадлежали к числу близких друзей. В студию они возвращались бок о бок, но в ледяном молчании.

– Сколько это будет продолжаться, Джек? – не выдержала Мадлен.

– Столько, сколько продлится такое мое отношение к тебе, – отрезал он. – Ты очень меня подвела, Мэдди. Это если выбрать самое парламентское выражение…

– На кону стояло нечто большее, Джек. Женщина, которую регулярно избивал муж, покончила с собой, и ее могли объявить умалишенной. Ей и ее детям требовалась справедливость. А еще нужно было указать пальцем на мучителя.

– И при этом крепко насолить мне. Что бы ты ни предприняла, она все равно ушла в мир иной с ярлыком сумасшедшей. От фактов никуда не денешься: она лежала в психбольнице, где полгода лечилась электрошоком. Думаешь, она после этого осталась нормальной, Мад? Стоило ли из-за нее подвергать меня такой опасности?

– Прости, Джек, но я иначе не могла. – Мэдди по-прежнему считала, что поступила правильно.

– Ты такая же чокнутая, как она! – с отвращением процедил Джек и отвернулся к окну. Эти обидные слова были сказаны каким-то брезгливым тоном, как, впрочем, и все немногие слова последних трех дней.

– Может быть, заключим перемирие хотя бы на уик-энд? – предложила Мэдди, заранее боясь выходных, если муж останется в таком настроении. Она уже подумывала отказаться ехать с ним в Виргинию.

– Это ни к чему, – холодно ответил он. – К тому же у меня есть дела здесь. Меня ждут в Пентагоне. Делай что хочешь, у меня не будет на тебя времени.

– Ты что, Джек? Не путай работу с жизнью.

– В нашем случае одно слишком сплетено с другим. Надо было вспомнить об этом, прежде чем раскрывать рот.

– Что ж, значит, я заслуживаю кары. Но это уже превращается в ребячество.

– Если Маккатчинс меня засудит, то, поверь, сумма иска будет совершенно не детской.

– Вряд ли он на это пойдет, тем более после того, как передачу одобрила сама первая леди. К тому же что он скажет в свою защиту? Если начнется расследование, то против него будут свидетельствовать фотографии ее синяков в отчете коронера.

– Вероятно, ему в отличие от тебя нет дела до первой леди.

– Почему бы тебе не отпустить ситуацию, Джек? Что сделано, то сделано, и я не раскаиваюсь. Лучше перешагнуть через это и жить дальше.

Услышав это, Джек повернулся к Мэдди и прищурил глаза. В них блеснул лед.

– Может, немного освежишь свою память, Жанна д’Арк? Сдается мне, до того, как у тебя прорезался вкус к крестовым походам за права обездоленных, до того, как я тебя подобрал, ты сама была никем. Кем ты была, Мад? Ноль! Провинциалка, которую ждала жизнь среди пивных банок и побоев в трейлерном городке! Кем бы ты ни вообразила себя теперь, не забывай, что это я тебя создал. Ты передо мной в долгу. Хватит с меня этого идеализма, этих охов и вздохов из-за жирного невзрачного куска дерьма по имени Джанет Маккатчинс! Она недостойна того, чтобы из-за нее страдала моя или твоя задница, не говоря обо всем канале!

Теперь Мэдди смотрела на мужа так, словно перед ней был совершенно чужой человек; возможно, он и был им, просто раньше она не желала этого замечать.

– Меня от тебя тошнит. – Она потянулась вперед и похлопала водителя по плечу. – Остановите машину, я выйду.

Джек удивился.

– Я думал, ты возвращаешься на работу.

– Да, но лучше пройтись пешком, чем слушать такие речи. Я все поняла, Джек. Ты меня создал, я перед тобой в долгу. Каков размер долга? Моя жизнь? Мои принципы? Мое достоинство? Сколько должна заплатить бывшая «белая шваль» своему спасителю? Дай знать, когда посчитаешь. Мне нужна точность. Только смотри, не продешеви.

После этой отповеди она вышла из машины и быстро зашагала в сторону студии. Джек, ничего не сказав, поднял стекло. Добравшись до своего офиса, он не стал ей звонить.

Их разделяло всего пять этажей. Мэдди решила перекусить сандвичем в обществе Грега.

– Как прошли похороны? – спросил он сочувственным тоном, видя, как неважно она выглядит.

– Тоска! Мерзавец прорыдал всю службу.

– Сенатор?! – Она кивнула с полным ртом. – Может, чувствует свою вину?

– Еще бы! Можно считать, что это он ее убил. А Джек по-прежнему уверен, что у Джанет было не в порядке с головой. – Он так себя вел, как будто и ее пытался заставить в это поверить.

– Джек все еще бесится? – осторожно спросил Грег, передав ей свой маринованный огурчик. Она их очень любила.

– Это еще мягко сказано! Он уверен, что я специально его подставила.

– Ничего, переживет. – Откинувшись в кресле, Грег любовался Мэдди, отдавая должное ее уму, душевным качествам и внешности. Ему нравилась ее готовность отстаивать свои взгляды, но его тревожила ее озабоченность и удрученность. Она всегда тяжело переносила недовольство Джека, к тому же за все семь лет их брака муж впервые был на нее настолько зол.

– Почему ты думаешь, что переживет? – Сама Мадлен теперь вовсе не была в этом уверена. Впервые она испугалась за свой брак. Эта неизвестность вселяла в нее ужас.

– Потому что он тебя любит, – ответил Грег безапелляционно. – Любит и нуждается в тебе. Ты – одна из лучших телеведущих во всей стране, если не самая лучшая. Не сумасшедший же он!

– Сомневаюсь, чтобы этого было достаточно для любви. Я бы предпочла другие причины, более важные.

– Будь благодарна за то, что имеешь, детка. А он успокоится, вот увидишь. На следующей неделе опять станет шелковым.

– В уик-энд ему предстоят встречи в Пентагоне.

– Наверное, назревает что-то крупное! – заинтересованно воскликнул Грег.

– Причем уже давно, – подхватила Мэдди. – Джек ничего не рассказывал, но уже несколько раз встречался с президентом.

– Как бы мы не собрались сбросить бомбу на Россию! – улыбнулся Грег. Оба они в такое не верили.

– Разве это не в прошлом? – спросила Мэдди, тоже улыбаясь. – В общем, рано или поздно они раскроют карты. – Она посмотрела на часы и встала. – Мне пора на заседание комиссии первой леди. Оно начинается в два. Я вернусь вовремя, чтобы успеть загримироваться к пятичасовому эфиру.

– Ты и без грима хороша, – подбодрил ее Грег. – Повеселись, тебе будет полезно! Передай от меня привет первой леди.

Мэдди весело помахала ему рукой, спустилась вниз и остановила такси. До Белого дома было всего пять минут езды. Кортеж первой леди только что вернулся из дома Маккатчинсов. Они вместе вошли в Белый дом, окруженные сотрудниками Секретной службы. Миссис Армстронг спросила, была ли Мэдди в церкви на отпевании, и, получив утвердительный ответ, сказала, что ей тоже было больно смотреть на осиротевших детей.

– Пол тоже выглядел очень огорченным, – добавила первая леди. Поднимаясь с Мэдди в лифте в свои апартаменты, осторожно спросила: – Вы верите, что он ее избивал? – Вопросов об источнике этой информации она не задала.

Мэдди сперва заколебалась, но потом вспомнила, что супруга президента никогда не говорит лишнего.

– Я абсолютно в этом уверена. Джанет сама рассказала мне о побоях, я видела, как она боится мужа. Она показала мне свежие синяки на руках и, несомненно, говорила чистую правду. Думаю, Пол Маккатчинс все знает. Он попытается заставить всех забыть о том, что я рассказала.

Именно поэтому Мэдди считала, что сенатор не подаст на телеканал в суд. Первая леди сокрушенно покачала головой и со вздохом вышла вместе со своей гостьей из кабины лифта. Их встретила охрана и ее секретарь.

– Как печально это слышать!

В отличие от Джека и Грега она сразу поверила в рассказ Мэдди, по-женски отметая все сомнения. К тому же Пол Маккатчинс вызывал антипатию и у нее: она угадывала в нем настоящего монстра.

– Мы здесь сегодня именно поэтому. Какой ужасный пример безнаказанного издевательства над женщиной! Я так рада, что вы выступили с этим комментарием, Мадлен! Как насчет реакции?

Этот вопрос вызвал у Мэдди улыбку.

– Мы получаем тысячи писем от восторженных телезрительниц! А вот от мужчин – почти ничего. Мой муж вообще готов со мной развестись из-за этой передачи.

– Джек? Какая ограниченность! Вы меня очень удивили. – Судя по виду Филлис Армстронг, она говорила искренне. Как и ее муж, она всегда благоволила Джеку Хантеру.

– Он боится, что сенатор подаст на него в суд, – объяснила Мэдди.

– Может, сенатору и хочется так поступить, но он вряд ли осмелится, – прагматично рассудила Филлис Армстронг, входя вместе с Мэдди в комнату, где их уже ждали остальные члены новой комиссии. – Особенно если все это правда. Он не станет рисковать: вдруг вы докажете его вину? Кстати, она не оставила записку?

– Как будто было письмо детям, но я не знаю, прочел ли его кто-нибудь. Полиция, найдя письмо, сразу отдала его Полу.

– Держу пари, что этим все и закончится. Передайте Джеку, что он может расслабиться. А вы – молодец! Вы высветили огромную проблему нашего общества – домашнее насилие над женщинами.

– Я передам мужу ваши слова, – с улыбкой пообещала Мэдди, разглядывая собравшихся. В комнате собрались, считая ее саму, восемь женщин и четверо мужчин. Среди последних она узнала двух федеральных судей, а из знакомых женщин были судья апелляционного суда и журналистка. Первая леди представила ей остальных женщин: двух учительниц, адвоката, психиатра и врача. Один из незнакомых Мэдди мужчин тоже оказался врачом, другой – Биллом Александером, бывшим послом США в Колумбии, чья жена погибла от рук террористов. По словам первой леди, Госдепартамент предоставил ему отпуск, который он использовал для написания книги. Группа подобралась интересная, разношерстная: азиаты, афроамериканцы и белые, кто-то постарше, кто-то помоложе, все профессионалы, несколько человек очень известны. Мэдди оказалась моложе всех и при этом самой знаменитой, не считая, естественно, первой леди.

Филлис Армстронг объявила заседание открытым. Сотрудники Секретной службы остались за дверью. Члены комиссии сидели в уютной гостиной. На большом серебряном подносе, стоявшем на старинном английском столе, были расставлены чашки с кофе и с чаем, тарелки с печеньем. Первая леди поговорила с каждым из приглашенных, называя его по имени, потом с материнской заботой оглядела комнату. Она уже рассказала всем о смелом выступлении Мэдди во вторник и о Джанет Маккатчинс; некоторые видели передачу Мэдди и были о ней как о ведущей самого высокого мнения.

– То, что муж ее бил, – достоверный факт? – спросила одна из женщин. Мэдди поколебалась, прежде чем ответить.

– Я не знаю, как ответить правильно. Конечно, он бил жену, хотя доказать это в суде она вряд ли смогла бы. Я знаю об этом только с ее слов. – Мэдди вопросительно посмотрела на первую леди. – Полагаю, все, что здесь говорится, конфиденциально и не подлежит огласке. – Это правило часто действовало в президентских комиссиях.

– Именно так, – заверила ее Филлис Армстронг.

– Я поверила Джанет, – продолжила Мэдди, – хотя первые же два человека, с кем я этим поделилась, высказали сомнения. Оба – мужчины: один – ведущий телешоу, мой партнер, другой – мой муж. Я ждала от них понимания, но, как видите…

– Мы собрались здесь сегодня с целью обсудить, что мы в силах предпринять для предотвращения преступлений, совершаемых против женщин, – начала свою вступительную речь миссис Армстронг. – С чего начать? С подготовки законодательной базы? Или надо начинать с общества? Достаточно ли оно осведомлено об этих проблемах? Мы попытаемся привлечь к ним внимание. – Все присутствующие закивали. – Предлагаю кое-что необычное. Пускай каждый из нас объяснит, почему он здесь оказался, по каким профессиональным или личным причинам – если, конечно, вам ничто не помешает быть откровенными. Мой секретарь ничего не будет записывать, тот, кто не хочет говорить, имеет полное право промолчать. Просто мне кажется, это будет интересно. – Она не стала говорить о своей уверенности, что это всех сплотит. – Если не возражаете, я буду первой.

Все превратились в слух. Им предстояло услышать нечто, чего никто раньше не знал о главной женщине страны.

– Мой отец был алкоголиком и каждую пятницу после получки избивал мою мать. Они прожили в браке сорок девять лет, когда она умерла от рака. Эти побои были для всех нас – у меня было трое братьев и сестра – своего рода ритуалом. Мы принимали их как должное, как неизбежность вроде церкви по воскресеньям. Я старалась прятаться в своей комнате, чтобы ничего не слышать, но все равно слышала. Потом до меня доносились из спальни всхлипывания матери. Но она не уходила от отца, не останавливала его, не пыталась бороться. Все мы это ненавидели, а потом, когда подросли, мои братья сами превратились в алкоголиков. Старший, став взрослым, жестоко обращался с собственной женой, другой брат, оставшийся трезвенником, стал пастором, младший умер в тридцать лет от алкоголизма. У меня самой, если кому-то интересно, нет проблемы с алкоголем. Всю жизнь у меня была другая проблема – мысль, вернее, реальность, что женщины по всему миру подвергаются насилию, чаще всего собственными мужьями, и никто ничего в связи с этим не предпринимает. Я всегда клялась себе, что рано или поздно этим займусь. Теперь мне бы хотелось хоть что-то сделать для изменения ситуации. На женщин нападают на улицах, их подвергают домогательствам и сексуальному насилию, бьют и убивают мужья, а мы почему-то с этим миримся. Нам это не нравится, мы это не одобряем, мы плачем, когда узнаем об этом, особенно если знакомы с жертвой. Но мы не останавливаем мучителя, не беремся за оружие, не выхватываем нож – я ведь ни разу не перехватила руку отца. То ли мы не знаем, как это сделать, то ли нам по большому счету все равно… По-моему, мы просто не желаем задумываться о подобных проблемах, но нам не все равно. Вот я и хочу заставить людей начать думать, начать действовать. Кажется, время пришло, причем уже давно. Помогите мне покончить с насилием против женщин ради меня, ради вас самих, ради моей матери, ради наших дочерей, сестер и подруг. Спасибо вам за то, что вы здесь, за вашу готовность помочь.

Миссис Армстронг умолкла со слезами на глазах. Некоторое время все молча смотрели на нее. Такого рассказа никто не ожидал. Он сблизил первую леди с простыми смертными.

Психиатр, выросшая в Детройте, поведала похожую историю с той лишь разницей, что ее отец убил ее мать и сел за это в тюрьму. Она призналась, что лесбиянка, а когда ей было 15, ее изнасиловал и избил парень, с которым они вместе выросли. Вот уже 14 лет она живет с одной женщиной, считает, что избавилась от последствий насилия в юном возрасте, но озабочена как ростом числа преступлений против женщин даже в гей-сообществе, так и нашей всеобщей привычкой отворачиваться от происходящего.

Некоторые из присутствующих никогда не сталкивались с домашним насилием, но оба федеральных судьи сказали, что их отцы распускали руки и били их матерей и что сами они считали это в порядке вещей, пока не стали взрослыми и не увидели другую жизнь. Когда настала очередь Мэдди, она сначала замялась. Ей еще не приходилось во всеуслышание рассказывать свою историю, и сейчас она чувствовала себя смущенной.

– Наверное, моя история не очень отличается от других, – начала она. – Я выросла в Чаттануге, штат Теннесси. Мой отец постоянно бил мою мать. Порой она давала ему сдачи, но так бывало нечасто. Иногда он набрасывался на нее спьяну, иногда просто со зла или вообще без повода. Мы были очень бедны, он не мог удержаться ни на одной работе и из-за этого тоже лупил мою мать. Во всем, что с ним случалось, он обвинял ее. Когда рядом не оказывалось ее, доставалось мне, но это было редко. Ссоры и драки родителей были фоном моего детства, я под них росла. – Мэдди перевела дыхание. Впервые за много лет она уловила в своей речи южный акцент. – Мне хотелось одного – сбежать от всего этого подальше. Я ненавидела свой дом, своих родителей, их отношения. Поэтому в семнадцать лет выскочила замуж за школьного дружка, который сразу после свадьбы стал поднимать на меня руку. Он много пил и мало работал. Его звали Бобби Джо, я ему верила, когда он говорил, что это я во всем виновата, не будь я такой занудой, такой плохой женой, неряхой и попросту дурой, ему бы не пришлось меня бить. А так – приходилось… Однажды он сломал мне обе руки, в другой раз спихнул с лестницы, и я сломала ногу. Я тогда работала на телестанции в Ноксвилле, которую продали одному техасцу, а тот купил вашингтонский кабельный канал и увез меня с собой. Дальнейшее, полагаю, большинству известно. Его зовут Джек Хантер. Я оставила на кухонном столе в Ноксвилле свое обручальное кольцо и встретилась с Джеком на автобусной станции. У меня был чемоданчик с двумя платьями, и я стремглав примчалась в Вашингтон, чтобы работать у него. Я развелась с Бобби Джо и спустя год вышла за Джека. С тех пор меня никто пальцем не тронул, да я и не позволила бы – теперь-то я знаю, что к чему. Стоит кому-то косо на меня посмотреть – и я бегу во весь опор. Не знаю, за что мне так повезло, но факт остается фактом. Джек меня спас, я теперь такая благодаря ему. Если бы не он, меня бы уже, наверное, не было в живых. Думаю, Бобби Джо в конце концов убил бы меня: столкнул бы с лестницы так, что я сломала бы шею, или нанес бы смертельный удар в живот. А может, я в конце концов сама захотела бы умереть. Я никогда ничего об этом не рассказывала, потому что мне было стыдно, но теперь хочу помочь таким женщинам, как я, тем, кому повезло меньше, тем, кому некого просить о помощи и кого не ждет в лимузине Джек Хантер, чтобы увезти в другой город. Я хочу их спасти. Мы им нужны, – закончила Мэдди со слезами на глазах, – это наш долг перед ними.

– Спасибо, Мадлен, – тихо произнесла Филлис Армстронг. Всех присутствующих сейчас в этой уютной гостиной – во всяком случае, большинство, юристов, врачей, судей, даже первую леди – связывали истории насилия и жестокого обращения, им оставалось благодарить только свою удачу и мужество за то, что они выжили. Все они остро сознавали, что несть числа другим, не столь везучим людям, нуждавшимся в их помощи. Собравшиеся у первой леди мечтали им помочь.

Последним заговорил Билл Александер, чья история, как Мэдди и подозревала, была самой неординарной. Он вырос в хорошей семье в Новой Англии, его родители любили его и друг друга. Он познакомился со своей будущей женой, студенткой колледжа Уэллсли, когда был студентом Гарварда, защитил диссертацию по вопросам международной политики, несколько лет преподавал в Дартмуте и Принстоне. Затем его, 50-летнего преподавателя Гарварда, назначили послом в Кении. Следующим его местом службы был Мадрид, оттуда он отправился в Колумбию. Билл рассказал о трех своих детях – враче, юристе и банкире, – достойных профессионалах и респектабельных людях. По его словам, он вел нормальную тихую жизнь – скучноватую, добавил он с улыбкой, но полностью его устраивающую.

Колумбия стала для него новым вызовом, тамошняя политическая ситуация требовала аккуратности, главной проблемой была наркоторговля. Она проникла во все сферы бизнеса, замарала всех политиков, погрязших в коррупции. Работа полностью захватила Билла, и он отлично справлялся со своими обязанностями, пока его жену не похитили. Он говорил об этом с дрожью в голосе. Семь месяцев женщину продержали в плену, рассказывал он, борясь с подступающими слезами, но все же не сумев справиться с собой. Психиатр, сидевшая рядом с ним, дотронулась до его руки, чтобы успокоить, Билл ответил ей благодарной улыбкой. Все они были теперь друзьями, знали самые сокровенные тайны друг друга.

– Мы все испробовали, чтобы ее вызволить, – продолжил он низким взволнованным голосом. Мэдди прикинула: после всех дипломатических постов ему должно было быть лет шестьдесят. У него были седые волосы, голубые глаза, молодое лицо, спортивная фигура. – Госдепартамент направил для переговоров с террористами, державшими ее заложницей, опытных переговорщиков. Террористы хотели обменять ее на сто политических заключенных. Госдепартамент не соглашался. Я понимаю, чем они руководствовались, но так не хотелось ее терять! ЦРУ тоже попробовало освободить женщину, была попытка ее выкрасть, но все кончилось неудачей: ее увели в горы, дальнейших следов найти не удалось. В конце концов я сам заплатил выкуп, который они требовали, а потом совершил непростительную глупость…

Голос Билла дрогнул, но он продолжил рассказ. У Мэдди, как у всех присутствующих, от услышанного разрывалось сердце.

– Я вздумал сам вести с ними переговоры. Я сделал все, что мог, чуть с ума не сошел, стараясь вернуть жену. Но они оказались слишком хитроумны, слишком ловки, слишком безжалостны – таких не одолеть. Мы заплатили выкуп, но спустя три дня они все равно ее убили и оставили тело на ступеньках посольства. – Он всхлипнул, не сумев совладать с собой. – Ей отрубили руки.

Некоторое время Билл сидел молча, борясь со слезами. Все боялись пошевелиться. Наконец Филлис Армстронг обняла его за плечи, он ответил на это глубоким вздохом, и тогда остальные наперебой кинулись произносить слова сочувствия. Потрясенные, они с трудом понимали, как можно такое пережить.

– Я чувствовал свою вину за то, что все так повернулось. Не надо было вступать с ними в переговоры самому, это еще больше их взбесило. Мне казалось, что я смогу помочь, но теперь меня преследует мысль: если бы доверил всю операцию специалистам, эти звери продержали бы мою жену в плену год, а то и два, как многих других, но в конце концов выпустили бы. А так, взяв все на себя, я стал ее убийцей.

– Это не так, Билл, – твердо сказала Филлис, – надеюсь, вы это понимаете. Можно только гадать, как получилось бы в том или ином случае. Это жестокие, аморальные люди, человеческая жизнь для них – пустой звук. Возможно, они все равно ее убили бы. Нет, я совершенно уверена, что этим бы все и кончилось.

– А я живу с чувством, что я ее убил, – возразил Билл безнадежным тоном. – Газеты писали это прямым текстом.

Слушая его, Мэдди вдруг вспомнила слова Джека, что Билл Александер повел себя как дурак. Теперь, узнав правду из первых уст, она удивлялась, как муж мог быть таким бессердечным.

– Газетам подавай сенсацию, – вмешалась она, потрясенно глядя на Билла. – Чаще всего они вообще не соображают, что несут.

Мэдди впервые столкнулась с такой бездной боли, ей хотелось дотронуться до него, утешить, но это было невозможно – они сидели слишком далеко друг от друга.

– Им нужно рассказать историю, и точка. Я знаю это по собственному опыту, господин посол. Я искренне вам сочувствую!

– Спасибо, миссис Хантер, – сказал он и высморкался в носовой платок, который достал из кармана.

– У всех нас за плечами печальный опыт, потому мы здесь и собрались, – опять взяла слово Филлис Армстронг, медленно завладевая вниманием присутствующих. – Я мало что знала о ваших историях, когда вас собирала. Я пригласила вас как умных и неравнодушных людей. Поэтому вы здесь, поэтому хотите помочь комиссии. Все мы, во всяком случае большинство, по опыту знаем, что такое трудности, через что приходится пройти жертвам насилия. Теперь нам надо подумать о том, что со всем этим делать, как помочь тем, кто по-прежнему страдает. Мы выжили, а их выживание пока что под вопросом. Нам надо поскорее добраться до несчастных, до прессы, до общественности. Часы тикают, медлить нельзя, иначе мы многих недосчитаемся. Женщины умирают каждый день, их убивают мужья, их насилуют на улицах, похищают и мучают террористы, но большинство гибнет от рук родных людей, чаще всего – мужей. Наш долг – просветить общество, объяснить женщине, куда обратиться за помощью, пока не стало поздно. Нужно попытаться изменить законы, сделать их суровее. Мы должны добиться, чтобы приговоры о лишении свободы соответствовали тяжести преступлений, и тогда возмездие за акт насилия против женщины и против кого-либо вообще отбивало бы охоту его совершать. Это практически война, война, в которой мы обязаны одержать победу. Хочу, чтобы все вы по дороге домой поразмыслили о том, с чего начать, чтобы добиться перемен. Предлагаю снова встретиться через две недели, прежде чем большинство из вас разъедется на лето, и попробовать договориться о конкретных шагах. Сегодняшнее заседание – это в основном знакомство. Я всех вас знаю, некоторых даже очень хорошо, а теперь и вы знаете, с кем вам предстоит взаимодействовать и зачем. Всех нас объединяет общая цель. Некоторые из нас пострадали лично, но все мы хотим перемен и в силах добиться своего. Каждый из нас на многое способен, а вместе мы можем превратиться в неодолимую силу. Я возлагаю на вас большие надежды и сама собираюсь все это обдумать перед нашей следующей встречей. – Первая леди встала и одарила всех теплой улыбкой. – Спасибо за то, что собрались сегодня здесь. Можете остаться и побеседовать, а меня, к сожалению, ждут дальнейшие дела.

Было около четырех часов дня, и Мэдди не верилось, что она столько услышала всего за два часа. Ее собеседники тоже испытали такие сильные эмоции, что, казалось, провели вместе несколько дней. Теперь Мэдди хотелось побеседовать с Биллом Александером. Он выглядел добряком, а его история была такой трагической! Казалось, он еще не полностью ее пережил, и этому не приходилось удивляться: со времени его тяжелейшей психической травмы минуло всего лишь семь месяцев. Она даже удивлялась, что он успел восстановить способность к связной речи.

– Очень вам сочувствую, посол, – начала она проникновенно. – Я помню, как все это было, но услышать подробности от вас – новое, совсем другое переживание. Какой же кошмар выпал на вашу долю!

– Не уверен, что мне когда-нибудь удастся его пережить, – честно ответил Билл. – Я до сих пор не могу спокойно спать.

Он поведал Мэдди о своих ночных кошмарах. Психиатр спросила, посещает ли он психотерапевта. Билл ответил, что посещал несколько месяцев, а теперь пытается справляться сам. У него был вид нормального здорового человека, он определенно обладал недюжинным умом, но Мэдди не переставала задаваться вопросом, как после такого удара можно сохранить спокойствие и здравомыслие. Он определенно был незаурядным человеком.

– Я предвкушаю сотрудничество с вами, – сказала она ему с улыбкой.

– Благодарю вас, миссис Хантер, – ответил он, тоже улыбаясь.

– Можете называть меня Мэдди.

– А я Билл. Я видел вашу передачу о Джанет Маккатчинс. Там, очевидно, все непросто.

Она встретила комплимент грустной улыбкой и словами благодарности, а потом сказала:

– Я все еще жду, чтобы меня простил за нее муж. Он очень расстроен возможными последствиями для канала.

– Иногда приходится собирать в кулак волю и идти напролом. Вы знаете это не хуже меня. Надо прислушиваться к своему сердцу, а не только к советчикам. Уверен, он это понимает. Вы видели, каким будет верный шаг, и сделали его.

– Вряд ли он с вами согласился бы. Но я рада, что поступила именно так.

– Это необходимо зрителям. – Голос Билла окреп. Беседуя с Мэдди, он на глазах молодел, производя на нее сильное впечатление – и своим внешним обликом, и самообладанием. Она хорошо понимала решение Филлис позвать его.

– Согласна, они должны были это услышать. – Мэдди посмотрела на часы: уже начало пятого, ей пора в студию – причесываться и гримироваться.

– Жаль уходить, но у меня эфир в пять часов. Увидимся на следующей встрече.

Мэдди попрощалась за руку с несколькими людьми, буквально выбежала из Белого дома, остановила такси и помчалась на студию.

Грега она застала уже в кресле гримера.

– Как успехи? – спросил он ее как ни в чем не бывало. На самом деле работа комиссии первой леди вызывала у него большое любопытство, он считал, что это блестящий материал для репортажа.

– Страшно интересно! Мне понравилось. Я познакомилась с Биллом Александером, бывшим послом в Колумбии, жену которого в прошлом году убили террористы. Ужасная судьба!

– Что-то припоминаю… Когда тело привезли в посольство, на него страшно было смотреть… Нельзя его за это винить. Как он сейчас, бедняга?

– Как будто неплохо, но, по-моему, потрясение еще не прошло. Он пишет обо всем этом книгу.

– Может получиться любопытно. Кто еще там был?

Мэдди назвала несколько имен, но умолчала о прозвучавших историях, потому что обязалась держать язык за зубами и не собиралась изменять своему слову. После грима она, устроившись в студии, просмотрела новости, которые ей предстояло читать. Ничего особенного, обычные дела. Они с Грегом уверенно отработали выпуск, и Мэдди вернулась в свой кабинет. Ей хотелось подробнее ознакомиться с некоторыми сюжетами и кое-что проработать перед эфиром в 19.30. В восемь вечера она собралась домой. Позади остался долгий день. Перед уходом она позвонила Джеку. Он был еще наверху, на совещании.

– Ты меня отвезешь или мне брести домой пешком? – спросила она.

Джек не мог сдержать улыбку. Он все еще был зол на жену, но знал, что не сможет злиться вечно.

– Ты полгода будешь бежать за машиной, искупая свои грехи и расходы, которые я могу из-за тебя понести.

– Филлис Армстронг считает, что Маккатчинс не подаст на нас в суд.

– Надеюсь, она не ошибается. А вдруг ошибается? Президент оплатит расходы? Счет будет внушительным.

– Давай надеяться, что этого не произойдет, – ответила она невозмутимо. – Между прочим, комиссия произвела на меня сильное впечатление. Там собрались незаурядные люди.

Первый раз после вторника у них завязался нормальный разговор. Мэдди обрадовалась, что Джек понемногу оттаивает.

– Встретимся внизу через десять минут, – сказал он скороговоркой. – Мне здесь еще надо кое с чем разобраться.

Увидев мужа внизу десять минут спустя, она убедилась, что он не особо рад ее видеть, но выглядит уже не таким свирепым, как последние три дня. Оба старались избегать скользкой темы по пути домой. Остановились, чтобы купить пиццу; Мэдди подробно рассказывала о заседании комиссии, но избегала личных деталей, сосредоточившись на планах. Ей хотелось защитить своих новых знакомых.

– У вас есть что-то общее или вы просто умники, севшие на одного любимого конька?

– То и другое. Удивительно, насколько насилие затронуло каждого в тот или иной момент. Все были поразительно откровенны. – Это был предел ее собственной откровенности перед мужем.

– Ты ведь не поведала им свою собственную историю? – Джек с тревогой ждал ответа, пристально глядя на жену.

– Честно говоря, не удержалась. Там никто ничего не скрывал.

– Очень глупо, Мад! – Он еще не простил ее и не давал ей спуску. – Вдруг кто-нибудь проболтается журналистам? В каком виде ты нас представишь? Кому нужно знать, как Бобби Джо спихивал тебя с лестницы в Ноксвилле?

Ее насторожил его злой тон, но вместо того чтобы вступить в спор, она сказала:

– Надеюсь, это кому-то поможет понять, что жестокое обращение случается в жизни и таких людей, как я. Если это кому-то спасет жизнь, то я не прочь приоткрыть неприглядную сторону своей жизни. Хочется подарить людям надежду на спасение.

– Ты подаришь себе самой головную боль, только и всего. А еще – воспоминания о прозябании в трейлерном городке. Я столько потратил, чтобы избавить тебя от них! Не понимаю, как можно так сглупить!

– Я просто была честной, как и все остальные. Некоторые истории были гораздо хуже моей. – Начать хотя бы с пережитого самой первой леди! Тем не менее даже она ничего не утаила. Все были предельно откровенны, в этом и заключалась главная прелесть встречи. – В комиссии участвует Билл Александер. Он рассказал о похищении своей жены.

Эта ужасная история стала достоянием широкой публики, поэтому, рассказывая о ней Джеку, Мэдди не нарушала свое слово. Но тот всего лишь пожал плечами. Добиться от него сочувствия не получилось.

– С тем же успехом Билл мог пристрелить жену собственноручно. Он ужасно сглупил, сам ввязавшись в переговоры. Весь Госдеп твердил ему не делать этого, но он не стал никого слушать.

– Он отчаялся и, наверное, уже не мог рассуждать здраво. Ее семь месяцев удерживали заложницей, прежде чем убить. Он спятил от ожидания. – Вспоминая о Билле, Мэдди испытывала к нему острую жалость, но Джеку было все равно, и это ее тревожило. Казалось, он не испытывает ни малейшего сострадания к несчастному, столько пережившему. – У тебя на него, случайно, не зуб? Складывается впечатление, что ты его недолюбливаешь.

– Билл недолго ходит в президентских советниках, а до того преподавал в Гарварде. Он – настоящий выходец из средневековья, все его принципы и мораль – прямиком оттуда. Пилигрим какой-то! – Эта безжалостная характеристика покоробила Мэдди.

– По-моему, о нем можно сказать гораздо больше. Он производит впечатление чрезвычайно чуткого, умного и достойного человека.

– Наверное, он мне просто не по душе. Не чувствую в нем достаточно жизни, сексапильности, что ли.

Странно было слышать такое от Джека: во-первых, Билл был очень красив, во-вторых, искренен. Он выглядел полной противоположностью той фальшивой публике, с которой предпочитал общаться Джек Хантер. Стиль и идеи Билла она еще не вполне уяснила, но то, что для ее мужа он был недостаточно блестящим, уже поняла.

К десяти вечера они вернулись домой. Мэдди вопреки обыкновению включила новости и замерла: сообщалось о новом вторжении войск США в Ирак. Она повернулась к Джеку, который тоже смотрел репортаж, и заметила в его взгляде что-то странное.

– Ты ведь знал, что так будет? – спросила напрямик.

– Я не даю президенту советов по вопросам войн, только по массмедиа.

– Ерунда, ты знал! Для этого и ездил на прошлой неделе в Кэмп-Дэвид! А в этот выходной тебя ждут в Пентагоне. Почему ты скрыл это от меня?

Раньше Джек делился с Мэдди строго секретными сведениями, но в этот раз не стал. У нее впервые возникло ощущение, что он ей не доверяет, и она огорчилась.

– Слишком щепетильная и важная тема.

– Мы потеряем там кучу наших парней, Джек, – встревожилась Мэдди. Она лихорадочно соображала. В понедельник это станет важной темой ее передачи.

– Иногда приходится идти на жертвы, – произнес он холодно. По его мнению, президент принял правильное решение. У них с Мэдди уже случались разногласия на эту тему: она была не так убеждена в правоте действий президента, как ее муж.

Они досмотрели выпуск новостей до конца. Ведущий сообщил, что в перестрелке с иракскими солдатами погибли девятнадцать американских морских пехотинцев. После этого Джек выключил телевизор, и она побрела за ним в спальню.

– Интересно, что президент Армстронг держит тебя в курсе таких вещей. Почему, Джек? – спросила она с подозрением.

– Почему бы и нет? Он мне доверяет.

– То ли доверяет, то ли использует в роли пиарщика, помогающего ему заставить американцев проглотить это без вреда для его имиджа.

– Он имеет право получать советы о том, как обращаться с прессой. Разве это преступление?

– Нет, не преступление, но не очень-то это честно – по дешевке загонять общественности то, что в дальнейшем может оказаться очень неудачной идеей.

– Избавь меня от своих политических взглядов, Мад. Президент знает, что делает.

Он отмахивался от нее, что еще сильнее расстраивало и огорчало Мэдди. В то же время она была заинтригована тем, что Джек становится таким значительным человеком для администрации. Она заподозрила, что этим отчасти объясняется раздражение мужа ее комментарием о Джанет Маккатчинс во вторник. Возможно, он испугался, что поднявшаяся шумиха не даст ему сделать следующий шаг в администрацию президента. Джек всегда внимательно следил за раскладом политических сил, стараясь уловить собственную выгоду. Он тщательно анализировал свои слова и поступки, свои знакомства и отношение к нему людей, в первую очередь влиятельных. Но в постели он в этот вечер был с Мэдди ласковее обычного, и, когда привлек ее к себе, она почувствовала, как он по ней изголодался.

– Прости, эта неделя выдалась для нас тяжелой, – сказала она примирительно.

– Больше так не поступай, Мад. В следующий раз я тебя не прощу. Знаешь, что будет, если я тебя уволю? – Ее удивил его жесткий, холодный голос. – Ты уже назавтра сядешь на мель. С тобой будет покончено, Мад. Твоя карьера зависит от меня, не смей об этом забыть. Со мной шутки плохи, Мэдди. Я могу задуть твою карьеру, как свечку. Ты никакая не звезда, как бы ни воображала себя таковой. Тебе везет только потому, что ты – моя жена.

Тон Джека очень ее расстроил: дело было не в самой угрозе, а именно в том, как она прозвучала. Мэдди ничего не ответила. Джек крепко, даже слишком, сжал ее грудь и без дальнейших слов доказал, кто из них главный. Мэдди не имела никакого значения, все решал муж. Она все больше склонялась к мысли, что ему важны только сила и власть.

Глава пятая

Когда Мэдди проснулась в субботу, Джек уже оделся. Он торопился на встречу и предупредил ее, что проведет весь день в Пентагоне и они увидятся только ближе к ужину.

– Зачем тебе туда? – спросила она, наблюдая за мужем из постели.

Он прекрасно выглядел, продумав свой облик до мелочей: брюки, блейзер, серая водолазка. На улице было тепло, но она знала, что он весь день проведет под кондиционером и может замерзнуть.

– Теперь они начнут приглашать меня на некоторые свои совещания. Благодаря этому у нас будет представление, что у них там творится. Мы не сможем выдавать в эфир то, что я услышу, но информация все равно полезная, а президенту нужен совет, как лучше, по моему мнению, препарировать это для прессы. По-моему, здесь я могу ему помочь.

Именно это Мэдди и заподозрила накануне: Джек превращался в президентского пиарщика.

– Было бы правильно, если бы ты нашел способ раскрывать американцам правду. Наконец-то сделаешь хоть что-то полезное.

Говоря это, она пристально смотрела на мужа. Ее часто пугала его готовность искажать истину с целью придания новости «правильного» звучания. То, как он за это брался, выводило ее из себя. Для Мэдди же существовало четкое разделение на «черное» и «белое», на правду и ложь. Джек в отличие от нее улавливал целую гамму оттенков и переливов. Истина для него имела бесчисленное количество разновидностей и вариантов смысла.

– Существуют разные версии правды, Мад. Наша цель – нащупать ту, с которой людям будет удобнее всего.

– Ты ведь сам знаешь, что это чепуха! Пиар тут ни при чем. Правда – вот и все, что имеет смысл.

– Как раз поэтому я буду там сегодня, а ты нет. Чем ты сегодня, кстати, займешься? – Он решил подсластить пилюлю, отвлечь внимание жены от своих слов, не дать ей задуматься над их смыслом.

– Еще не знаю. Наверное, побуду дома, отдохну. А может, займусь покупками.

Ей очень хотелось сделать это в обществе подруги, она уже много лет скучала по веселому шопингу. Но у нее давно не было времени на поддержание дружеских отношений с кем-либо: Джек занимал все ее свободное время, полностью завладев ее вниманием. Главным для Мадлен стала работа. А единственные люди, с кем супруги общались, были так или иначе связаны с бизнесом – взять хоть тот прием Маккатчинсов в Виргинии.

– Почему бы тебе не слетать на денек в Нью-Йорк? Могла бы пройтись по магазинам, тебе бы понравилось.

Обдумав это предложение, Мэдди согласно кивнула.

– А что, действительно… Я мечтала попасть на новую выставку в «Уитни»[2]. Может, еще успею. Ты действительно не возражаешь, чтобы я воспользовалась самолетом?

Супруги вели фантастическую жизнь, она никогда об этом не забывала. Джек обеспечивал ей такую роскошь, такие возможности, о каких она даже помыслить не могла, живя в Ноксвилле. Это напомнило ей о вчерашних словах мужа, что без него она бы пропала. Слышать такое было больно, но и отрицать смысла не имело. Всем хорошим, что с ней когда-либо происходило, Мэдди, конечно, была обязана Джеку.

Перед уходом он позвонил своему пилоту и велел ему ждать Мадлен к десяти часам и за это время получить разрешение на посадку в аэропорту Ла-Гуардиа и на возвращение этим же вечером в Вашингтон.

– Наслаждайся! – улыбаясь, напутствовал ее Джек перед уходом. Она поблагодарила его, в который раз думая о том, что идет ему на мелкие уступки, а взамен получает неизмеримо больше. Да, ее раздражение в этом случае выглядело неоправданным.

Она приехала в аэропорт в 10.15, одетая в белый льняной брючный костюм, с аккуратно уложенными волосами. Пилот уже ждал ее, спустя полчаса они взлетели и взяли курс на Нью-Йорк. В 11.30 приземлились в Ла-Гуардиа, а в полдень Мэдди уже была в городе. Первым делом она посетила «Бергдорф Гудман энд Сакс», потом прогулялась по Мэдисон-авеню, заглядывая в свои любимые магазины. Обойдясь без ланча, в половине третьего она добралась до музея «Уитни». Как же ей нравилась такая жизнь! Джек возил ее на уик-энд в Лос-Анджелес, Новый Орлеан, Сан-Франциско, Майами, а то и в Лас-Вегас. Она знала, что очень избалована, но была бесконечно благодарна ему за это. И всегда отдавала себе отчет в том, чем хороша ее жизнь с Джеком, какую карьеру он ей обеспечил. С ним сложно было спорить: все эти невероятные блага обрушивались на нее только потому, что она стала миссис Джек Хантер. Мэдди твердо верила в то, что говорил муж: если бы не он, она ничего бы не добилась. И тихо покорилась ему – эту покорность посторонние считали бесхитростной и притягательной. Мэдди ничего не принимала как должное и ценила не себя, а мнение своего мужа. Он убедил ее даже в том, что ее награды – и те принадлежат ему.

В пять часов она вернулась в Ла-Гуардиа, в шесть летчику дали разрешение на вылет. В половине восьмого она уже вошла в двери своего дома на R-стрит. День удался, Мэдди получила массу удовольствий: купила два брючных костюма, несколько купальников и новую шляпу – и в прекрасном настроении ввалилась в гостиную со своими покупками. Джек сидел на диване с бокалом вина и смотрел вечерние новости. Главной их темой снова был Ирак. Джек внимательно слушал.

– Привет, милая, – весело сказал он. Казалось, прошлая ночь положила конец их ссоре. От этого Мэдди еще больше воодушевилась – она была счастлива видеть Джека, и он, дождавшись рекламы, одарил жену широкой улыбкой.

– Как у тебя прошел день, Мад? – спросил он, наливая себе новый бокал вина.

– Превосходно! Прогулялась по магазинам, успела в «Уитни». А у тебя? – Она знала, как он наслаждается ролью президентского пиарщика.

– Лучше не придумаешь! Кажется, мы кое-чего добились. – Его довольный вид свидетельствовал о переполнявшем Джека чувстве собственной значимости. Это заметил бы любой знавший его человек, в первую очередь Мэдди.

– Ты что-нибудь можешь мне рассказать или все – большой-большой секрет?

– Ты даже не представляешь какой!

Мэдди разберется, что к чему, получив свежий материал для выпуска новостей. Но вот чего ни она, ни кто-либо другой никогда не поймет – как события разворачивались на самом деле, до правки и шлифовки.

– Какие есть предложения насчет ужина? – спросил Джек, выключая телевизор.

– Если хочешь, я что-нибудь приготовлю. – Мэдди раскладывала свои покупки. Выглядела она потрясающе и, несмотря на насыщенный день, оставалась свежа и прекрасна. – Или давай что-нибудь закажем.

– А может, где-нибудь поужинаем? Я весь день провел взаперти с небольшой кучкой военных. Хорошо бы теперь посмотреть на обычных людей.

Он снял трубку и заказал на девять часов столик в «Ситронель» – самом модном сегодня вашингтонском ресторане.

– Иди приоденься.

– Есть, сэр. – Мэдди улыбнулась и понесла свои нью-йоркские покупки наверх.

Через час она спустилась – после душа, причесанная, благоухающая, в черном коктейльном платье, в босоножках на высоких каблуках. Из украшений она предпочла бриллиантовые сережки и жемчужное ожерелье. Джек иногда покупал ей симпатичные вещицы, и они очень шли Мэдди. Эти сережки и обручальное кольцо с восьмикаратным бриллиантом были ее любимыми драгоценностями. «Недурно для девчонки из трейлерного городка в Чаттануге», – часто повторяла она Джеку, а он, желая подразнить жену, обзывал ее «белой швалью». Она понимала, что это шутка и к тому же правда, но все равно обижалась. Ее прошлое осталось далеко позади, она давно переросла его, но правда по-прежнему колола глаза. Джек, говоря этак, попросту шутил, но воспоминания Мэдди оставались невеселыми.

– Как же ты хороша! – восхитился Джек.

Мэдди в ответ улыбнулась. Она любила их совместные выходы, испытывала гордость за то, что принадлежала ему, и старалась, чтобы это все видели. Она по-прежнему радостно трепетала от мысли, что вышла за него замуж, пусть сама уже стала знаменитостью. Ее знали больше людей, чем его – во всяком случае, не меньше. Джек был всемогущ, руководил телеканалом и принимал серьезные решения, с ним советуется по вопросам взаимодействия с прессой сам президент страны, а на Мэдди хотели походить женщины, и ее вожделели мужчины. Она общалась с ними каждый вечер, люди ей доверяли и готовы были услышать от нее самую страшную правду – например, о печальной участи Джанет Маккатчинс и других женщин вроде нее. Мэдди всегда удавалось оставаться предельно честной, и ей верили. Красота и честность – это сочетание сводило с ума. Недаром Грег не жалел для коллеги превосходных эпитетов. Сейчас, отправляясь с мужем ужинать в ресторан, она была достойна самых громких похвал.

Джек сам сел за руль, что делал нечасто. По дороге они болтали о Нью-Йорке. Мэдди все больше убеждалась, что муж не хочет откровенничать с ней о своих встречах с президентом.

Метрдотель усадил их за столик на самом виду. На супругов обращали внимание, о них восхищенно перешептывались. Женщины не оставляли без внимания красавца Джека, позволяя себе откровенные взгляды и улыбки: ему нельзя было не отдать должное. Хантеры излучали успех и силу, а в Вашингтоне это ценилось прежде всего. Люди то и дело останавливались у их столика, чтобы переброситься парой слов, – по большей части политики, но подошел и советник президента. У Мэдди просили автограф, она никому не отказывала и с улыбкой расписывалась, добавляя каждому несколько теплых слов.

– Как тебе не надоест, Мад? – не вытерпел Джек, подливая жене вина. Это было Chateau Cheval Blanc урожая 1959 года: Джек прекрасно разбирался в винах, и оно оказалось великолепным.

– Пока терплю, – отозвалась она. – Мне приятно, что меня узнают, что ко мне подходят с просьбой об автографе.

Она никогда не капризничала, и люди отходили от нее с ощущением, что нашли нового друга, а такое отношение дорогого стоит. Подойти к Джеку было гораздо труднее, он выглядел не так дружелюбно.

Супруги покинули ресторан около полуночи. А в воскресенье улетели в Виргинию. Джек не упускал ни малейшей возможности там побывать. Он поездил верхом, потом они с Мэдди сели обедать на веранде. День выдался жаркий, и Джек предположил, что будет хорошее лето.

– Мы куда-нибудь поедем? – осмелилась спросить Мэдди на обратном пути. Она знала, что муж терпеть не может строить планы, предпочитая принимать решение в последнюю минуту и тем самым ошарашивать ее. Скорее он оперативно подберет ей замену для телешоу и куда-нибудь ее увезет. Собственно, это нравилось ей больше, чем заблаговременное уведомление. Бывало, она узнавала о внезапно возникшем у него плане накануне или даже в утро дня отъезда. Сказать, что ей требуется больше времени на сборы, у нее не поворачивался язык: детей у них не было, а он – ее босс и, если решал взять ее с собой, отказа не предполагал, да ей и самой не хотелось отказываться. Для того чтобы находиться рядом с мужем, Мэдди всегда была свободна.

– Я еще не определился с летом, – туманно ответил Джек. Он никогда не спрашивал ее, где ей хочется побывать, но неизменно выбирал те места, которые нравились жене. Жизнь с Джеком была полна сюрпризов. И кто она такая, чтобы жаловаться? Разве без него она могла бы себе такое позволить? – Скорее всего мы слетаем в Европу.

Мэдди знала, что подробностей пока не последует – да они были и ни к чему.

– Предупреди, когда надо быть готовой, – бросила она, словно отмахнулась – сорваться с места по щелчку пальцев не было для Мэдди проблемой. И Джек это знал.

– Обязательно, – кивнул он и достал из портфеля бумаги – сигнал, что тема отдыха исчерпана.

На обратном пути она читала порекомендованную первой леди книгу о насильственных преступлениях против женщин, полную угнетающей, но занятной статистики.

– Что за книга? – спросил Джек при приземлении в Вашингтоне.

– Ее дала мне Филлис. Это о насильственных преступлениях против женщин.

– Каких? Лишение бедняжек кредитных карт?

Он сказал это с улыбкой, но Мэдди отреагировала болезненно. Ей не нравилось, когда муж пренебрежительно высказывался о важных для нее темах.

– Не надо слишком увлекаться этой комиссией, Мад. Для твоего имиджа это, конечно, полезно, потому я и предложил тебе в ней участвовать, но давай без фанатизма. Зачем тебе становиться главной защитницей избиваемых женщин?

– Мне нравится то, чем собираются заняться в комиссии, я разделяю их цели. Тема для меня особенная, ты же знаешь. – Они вели этот очень нелегкий для Мэдди разговор, пока самолет катился по посадочной полосе.

– Просто я тебя хорошо знаю. Ты принимаешь некоторые вещи слишком близко к сердцу. Речь просто о твоем имидже, Мад, а не о превращении в Жанну д’Арк. Смотри на вещи трезво, не увлекайся. Многое из того, что говорится об этих несчастных, – пустая болтовня.

– Что именно? – взвилась Мэдди, чувствуя, как по спине пробегает противный холодок. О чем Джек вообще говорит?

– Да хоть «дружеское изнасилование» и «сексуальные домогательства». Наверное, больше половины женщин, которым мужья отвешивают пинки, даже убитые мужьями, вполне это заслужили. – Убежденность, с которой Джек произносил эти слова, просто лишила Мэдди дара речи.

– Ты серьезно? – через несколько секунд опомнилась она. – Не могу поверить, что это говоришь ты! Получается, я тоже заслужила такое обращение от Бобби Джо? Я права?

– Он был ничтожеством, уродом, пьяницей. Мало ли какими словами ты могла спровоцировать его агрессию? Многие люди драчливы, Мад, некоторые обмениваются оплеухами, кому-то достается больше, кому-то меньше, но это не обязательно должно становиться поводом для крестового похода и общенациональной мобилизации. Поверь, если ты спросишь Филлис наедине, то она признается, что собирается спасать женщин от насилия по тем же причинам, по которым я посоветовал тебе заняться этим. Это хорошо для имиджа.

Мэдди затошнило от его речей.

– Я ушам своим не верю! – прошептала она. – Ее отец всю жизнь третировал ее мать, Филлис с этим выросла. Как и я. У многих та же история, Джек. Бывает, побоями дело не ограничивается, и мужчины убивают женщин, доказывая свою крутость и их никчемность. Это тебе тоже кажется невинным обменом оплеухами? Когда ты последний раз сталкивал женщину с лестницы, бил табуреткой, прижигал раскаленным утюгом, тыкал горящей сигаретой? Ты хоть представляешь, через что проходят все эти несчастные?

– Опять ты села на своего любимого конька, Мад! Это все исключения, а не правило. Конечно, по некоторым плачет психушка, но эти убивают не только женщин. Разве кто-то говорит, что мир избавлен от психов?

– Разница в том, что большинство этих женщин живут со своими мучителями или даже убийцами по десять, двадцать, пятьдесят лет и позволяют над собой всячески издеваться.

– Вот и выходит, что у самих женщин не все дома. Они всегда могут положить этому конец, просто уйти, но нет, они этого не делают. Черт, может, им все это нравится?

Никогда в жизни Мэдди не испытывала такого разочарования, как сейчас, потому что Джек говорил голосом большинства людей в мире. Она сомневалась, что способна до них достучаться, и чувствовала себя беспомощной.

– Чаще всего они слишком напуганы, чтобы уйти. Большинство мужчин, грозящих убить своих жен, рано или поздно совершают убийство. Статистика ужасает, да и сами женщины знают, что им грозит. Но им страшно уйти, страшно сбежать. У них дети, им некуда податься, у многих нет работы, почти у всех – денег. Их жизнь зашла в тупик, человек рядом грозит убить их или детей, а то и всех вместе, если они шелохнутся. Что бы ты сделал в таком положении? Обратился бы к своему адвокату?

– Нет, сбежал бы, как ты.

Тогда она попыталась зайти с другого боку.

– Жестокое обращение такого рода – привычка. Оно становится для тебя нормой. Ты с этим вырастаешь, все время это наблюдаешь, тебе твердят, что ты плохая и сама это заслужила, и ты этому веришь. Это как гипноз, ты полностью парализована. Ты изолирована от всех, совершенно одинока, тебе некуда идти, может, ты даже хочешь умереть, потому что это представляется тебе единственным выходом. – В голосе Мэдди слышались слезы. – Почему, по-твоему, я позволяла Бобби Джо поднимать на меня руку? Думаешь, мне это нравилось? Нет, я считала, что у меня нет выбора и я это заслужила. Родители говорили мне, что я плохая, Бобби Джо твердил, что я сама виновата, я ничего другого не знала, пока не встретила тебя, Джек.

Он ни разу не причинил ей боли, и уже это в ее представлении значило быть хорошим мужем.

– Вот и помни об этом, Мад, когда в следующий раз захочешь меня подвести. Я тебя пальцем не тронул и не трону. Вы счастливая женщина, миссис Хантер.

Он с улыбкой поднялся. Самолет уже подрулил к терминалу, и Джек потерял интерес к этой теме, такой важной для Мэдди.

– Наверное, именно поэтому я чувствую необходимость помогать другим, тем, кому повезло меньше, – сказала она, размышляя, почему его последние слова так ее задели. Но Джека этот разговор заметно утомил, и по дороге в Джорджтаун оба уже не касались волнующей темы.

Вечер прошел спокойно. Мэдди приготовила пасту, оба почитали, потом занялись любовью, хотя Мэдди совершенно не была к этому расположена. Она чувствовала обиду, даже горечь, и позже, лежа без сна, размышляла о том, что говорила о женщинах, страдающих от жестокого обращения. Она знала одно: в ее словах была правда, а то, что возразил Джек, и тем более КАК он это сделал, – сильно ее покоробило. Ночью ей приснился Бобби Джо, и она проснулась от собственного крика. Мэдди видела его налитые ненавистью глаза, его кулаки обрушивались на нее, а Джек стоял рядом и наблюдал за избиением, качая головой; она, зная, что сама во всем виновата, пыталась увернуться, но Бобби Джо снова и снова настигал ее.

Глава шестая

Следующий день в студии выдался очень суетливым. Нужно было много всего прочесть о военных действиях в Ираке и об американских потерях за выходные дни. Погибло еще пятеро морских пехотинцев, был сбит самолет, оба молодых летчика погибли. При всех стараниях Джека помочь президенту представить происходящее в позитивном ключе факты говорили сами за себя, и с тем, что с обеих сторон гибнут люди, невозможно было поспорить.

Рабочий день Мэдди завершился, как обычно, в восемь. Сегодня Хантеры были приглашены на официальный прием к бразильскому послу; Мэдди захватила с собой вечернее платье, чтобы переодеться после эфира. Когда она переодевалась у себя в гримерной, зазвонил телефон. Это был Джек.

– Я буду готова через пять минут.

– Придется тебе ехать туда без меня. У меня внезапная встреча.

Она догадалась, в чем дело: президент был встревожен реакцией общественности на потери в Ираке с начала военных действий.

– Наверное, тебя вызвали в Белый дом?

– Типа того.

– Ты подъедешь позже? – Она привыкла бывать на приемах одна, но ей больше нравилось общество мужа.

– Сомневаюсь. Придется кое над чем поломать голову. Увидимся дома. Если я освобожусь не поздно, то успею на прием, но на всякий случай уже перезвонил им и предупредил, что вряд ли буду. Прости, Мэдди.

– Ничего страшного. В Ираке все выглядит не блестяще, правда?

– Все будет хорошо. Мы найдем выход.

Его задачей было успокоить общество, но Мэдди сама все отлично понимала, да и Грег, конечно, не обольщался. Тем не менее в выпусках новостей не было никаких комментариев: ведущим не полагалось высказывать собственное мнение.

– До встречи, – сказал Джек и повесил трубку.

Мэдди переоделась в бледно-розовое платье, прекрасно подходящее к ее кремовой коже и темным волосам, в качестве украшений выбрала топазовые серьги того же оттенка, что и платье, и дополнила образ атласной накидкой. Джек оставил ей машину, а сам отправился в Белый дом на автомобиле телекомпании с водителем.

Посольство располагалось на Массачусетс-авеню. Там уже собралось человек сто, переговаривавшихся на испанском, португальском и французском языках под негромкие звуки самбы. Бразильский посол и его супруга всегда с блеском и изяществом развлекали гостей, пользуясь любовью в официальном Вашингтоне. Мэдди, оглядев толпу, с радостью обнаружила Билла Александера.

– Добрый вечер, Мэдди, – произнес он с теплой улыбкой, подойдя к ней. – Как поживаете?

– Отлично! Как провели уик-энд? – Они столько узнали друг о друге, что стали друзьями.

– Без происшествий: побывал в Вермонте, у детей. У сына там дом. У нас вышло увлекательное знакомство, вы согласны? Удивительно, как много людей так или иначе страдает от домашнего насилия или от насильственных преступлений. Самое странное – все мы считаем, что и другие ведут нормальную жизнь, но ведь это не так…

У Билла были темно-голубые глаза, почти как у нее, только еще темнее, тщательно причесанная густая седая шевелюра, ему очень шел смокинг. Ростом он был под два метра, Мэдди чувствовала себя рядом с ним малюткой.

– Я давно в этом убедилась. – Ведь даже сама первая леди, как оказалось, через это прошла! – Раньше я очень стыдилась своей юности, да и сейчас мне бывает неловко, но теперь я знаю, что такое случается и с другими. Но чувство вины не проходит.

– Наверное, самое главное и самое сложное – понять, что вы не виноваты. Уж в вашем случае – точно. Когда я вернулся в Вашингтон, мне сначала казалось – все, абсолютно все, считают, что Маргарет убил я.

Мэдди удивилась и, задавая следующий вопрос, смотрела на Билла с ласковой улыбкой:

– С чего вы взяли?

– Я сам так считал. И теперь осознаю, что страшно сглупил.

– То же самое могло бы произойти и без вашего участия. Вероятно, исход в любом случае был бы один. У террористов свои правила игры, Билл, вы же сами знаете.

– Трудновато с этим смириться, когда цена – жизнь любимого человека. Не знаю, удастся ли мне когда-нибудь это принять. – Он был с ней так откровенен, так честен! Ей это очень нравилось. Все в нем свидетельствовало о благородстве.

– По-моему, с насилием вообще невозможно смириться, – тихо проговорила Мэдди. – То, с чем столкнулась я, было гораздо проще, но я все равно не могла этого по-настоящему понять. Почему одному человеку надо так поступать с другим? И почему я позволяла так с собой поступать?

– Из-за отсутствия вариантов, выбора, выхода, помощи. Вам некуда было деваться. Хоть что-то из этого подходит к вашему случаю?

Мэдди утвердительно кивнула. Похоже, Билл отлично понимал, что к чему, гораздо лучше, чем ее муж и многие другие.

– Вы все правильно говорите, – сказала она с улыбкой. – Что вы думаете об Ираке? – решила сменить тему Мэдди.

– Зря мы снова туда влезли. Победить там невозможно. Думаю, в обществе возникнет много неприятных вопросов, особенно если мы будем терять наших мальчиков с такой скоростью, как в эти выходные.

Мэдди была полностью с ним согласна, невзирая на уверенность Джека, что в его силах изобразить ситуацию так, чтобы люди одобрили вторжение и по-прежнему поддерживали действия президента. Джек относился к этому куда оптимистичнее, чем она.

– Мне все это совершенно не нравится, – продолжил Билл. – Думаю, люди боятся, что игра не стоит свеч.

Ее так и подмывало сказать, что за все это надо благодарить Джека. Она была рада, что Билл на ее стороне. Они продолжили беседу. Билл поинтересовался о планах Мэдди на лето.

– Пока еще точно не знаю. Мне надо закончить работу над одним сюжетом. Мой муж терпеть не может строить планы. Он просто говорит мне собирать чемоданы, обычно прямо в день отъезда.

– Зато какая интересная жизнь! – усмехнулся Билл, недоумевая, как ей это удается. Большинство людей нуждается в заблаговременном предупреждении и тщательной подготовке к отдыху. Как относятся к этому ее дети? – У вас есть дети? – спросил он.

Немного помявшись, Мэдди ответила:

– Вообще-то нет.

Он не удивился. Она была молода, делала карьеру, требовавшую больших усилий, у нее еще было много времени на то, чтобы завести детей. Вряд ли правила светской беседы требовали от Мэдди признания, что она не может иметь детей, что Джек, женившись на ней, поставил такое условие…

– В вашем возрасте у вас еще достаточно времени, чтобы подумать о детях.

После всего им пережитого Билл предположил, что привлекательная молодая женщина откладывает рождение детей из-за психологической травмы в детстве. Ну что ж, это понятно!

– А что делаете этим летом вы, Билл? – спросила Мэдди, снова меняя тему.

– Обычно мы ездим на Мартас-Винъярд[3]. Но теперь мне это будет нелегко. На лето я отдал дом дочери. У нее трое детей, им там нравится. Я всегда могу воспользоваться гостевой комнатой, если захочу.

Он производил впечатление приятного человека и явно был близок со своими детьми.

Они еще поболтали, потом к ним присоединилась занятная французская пара – молодые дипломаты. Через несколько минут подошел поздороваться с Биллом аргентинский посол, и мужчины перешли на испанский. Билл отлично владел этим языком. Через несколько минут Мэдди с удивлением обнаружила, что Билл – ее сосед за столом. Пришлось просить прощения за то, что отняла у него столько времени перед ужином.

– Я не сообразила, что мы сидим вместе…

– Честно говоря, я сам это устроил, – сознался он со смехом. – Это оказалось нетрудно. Наверное, мне повезло.

– Мне тоже, – откликнулась Мэдди, взяла его под руку, и они проследовали к столу.

Вечер удался. По другую сторону от нее оказался сенатор-демократ от Небраски, с которым она раньше не была знакома, хотя всегда им восхищалась. Билл развлекал Мэдди рассказами о своей преподавательской деятельности в Принстоне и Гарварде. Судя по всему, у него остались о той поре самые лучшие воспоминания, как и о недолгой дипломатической карьере, прервавшейся так трагически.

– Чем вы думаете заняться теперь? – спросила его Мэдди за десертом. Она знала, что он пишет книгу. Билл ответил, что книга почти закончена.

– Буду с вами честен, Мэдди, четкой программы у меня нет. Я подумываю вернуться к преподаванию. Работать над книгой было интересно. Не знаю, в какую сторону двинуться после этого. У меня есть несколько предложений от университетов, в том числе, конечно, из Гарварда. Есть соблазн податься на Запад и поработать в Стэнфорде. Или, может, провести годик в Европе? Мы с Маргарет всегда любили Флоренцию. Меня привлекает Сиена. Еще мне предложили год преподавать американскую внешнюю политику в Оксфорде, но я не уверен, что мне этого хочется, да и тамошний климат слишком суров. Меня избаловала Колумбия – во всяком случае, погода.

– У вас есть выбор! – Мэдди пришла в восхищение. Она хорошо понимала, почему Билл нарасхват. Он умен, деликатен, открыт для новых идей и взглядов.

– Как насчет Мадрида? У вас превосходный испанский.

– Об этом я еще не думал… Придется снова осваивать корриду.

Оба засмеялись, представив себе эту картину. Когда ужин подошел к концу, Мэдди пожалела, что пора расставаться. Билл оказался прекрасным собеседником, а после приема предложил подвезти ее до дому. Она отказалась, сказав, что ее ждет машина с водителем.

– Тогда до встречи на новом заседании комиссии. Такая удивительная, разнообразная группа! Я, по правде говоря, мало чем могу ей помочь. Я не очень большой знаток темы жестокого обращения и домашнего насилия. Боюсь, мое столкновение с насилием получилось нестандартным. Но приглашение Филлис мне, конечно, польстило.

– Она знает, что делает. Думаю, у нас сложится сильная команда, мы привлечем внимание прессы. Надо открыть людям глаза на вопросы жестокого обращения и вообще женской судьбы.

– Вы прекрасно исполните роль нашего представителя! – сказал Билл.

Она в ответ улыбнулась. Разговор продолжался еще несколько минут, потом Мэдди уехала домой. Расслабленный Джек читал в постели.

– Жаль, что тебя не было, прием был прекрасный! – Она сняла серьги, сбросила туфли и нагнулась, чтобы его поцеловать.

– Я решил, что уже к вам не успею. Встретила интересных людей?

– Целую кучу! Взять хоть Билла Александера. До чего приятный человек!

– Мне он всегда казался занудой. – Джек махнул рукой, захлопнул книгу и одобрительно оглядел жену: даже без серег и туфель она была неотразима. – Шикарный вид, Мад.

Он говорил искренне, и Мэдди поблагодарила его новым поцелуем.

– Спасибо.

– Ложись быстрее.

В его глазах появился знакомый блеск. Через несколько минут, едва дав жене раздеться, он уже доказывал ей свою любовь. Отсутствие детей имело свои преимущества. Занимаясь любовью, Хантеры ни на что не отвлекались, полностью сосредоточиваясь друг на друге.

Потом Мэдди долго нежилась в объятиях Джека, тесно к нему прижавшись, чувствуя спокойствие и удовлетворение.

– Как все прошло в Белом доме? – спросила она, зевая.

– Неплохо. Думаю, мы приняли разумные решения. Вернее, решения принимает президент, я только делюсь с ним своими мыслями, а он сопоставляет их с тем, что слышит от других, и решает, как действовать. У него острый ум, чаще всего он прав. Я попал туда, где делается история.

– А по-моему, это худшая работа на свете. Я бы не стала ее делать ни за какие деньги.

– У тебя бы получилось, – усмехнулся Джек. – Все в Белом доме были бы прекрасно одеты и элегантны, сам Белый дом стал бы воплощением изысканности и стиля, все проявляли бы учтивость, сострадание, следили бы за своей речью и любое событие переживали бы всем сердцем. Таков твой совершенный мир, Мад.

Это прозвучало как комплимент, но Мэдди почему-то стало обидно. Она промолчала, а потом и вовсе забыла слова Джека. Утром было уже не до размышлений: оба торопились на работу.

Хантеры примчались в студию к восьми часам. Мэдди и Грег занялись специальным репортажем об американских танцорах. Мэдди обещала Грегу помочь с этим материалом, и они провозились до полудня, когда их отвлекли суета и шум в коридоре.

– Что случилось? – недовольно спросил Грег, отрываясь от монитора.

– Как бы не новое обострение в Ираке! Джек провел вчерашний вечер с президентом. Наверняка они что-то задумали.

Оба выбежали в коридор узнать, что стряслось. Мэдди остановила одного из исполнительных продюсеров.

– Ну что там?

– Рейс в Париж взорвался через двадцать минут после вылета из аэропорта Кеннеди. Говорят, взрыв слышал весь Лонг-Айленд. Никто не выжил.

Это была укороченная версия трагедии, но Грег и Мэдди, бросившиеся в новостную студию, убедились, что этим новость пока и исчерпывается. Ответственность за взрыв никто на себя не взял, но Мэдди была уверена, что история только начинается.

– Получен анонимный звонок. Звонивший как будто знал, о чем говорил, – продолжил продюсер. – Якобы авиакомпании было известно об угрозе еще до объявления посадки на рейс. Информация поступила к ним вчера в полдень, но они ничего не предприняли.

Грег и Мэдди переглянулись. Что за безумие? Как можно такое допустить? Авиакомпания была американская.

– Что у тебя за источник? – нахмурившись, спросил продюсера Грег.

– Мы не знаем. Но они владеют информацией, упомянули много достоверных и легко проверяемых деталей. Мы знаем только, что Федеральное авиационное агентство получило вчера какое-то предупреждение, но никак на него не отреагировало.

– Кто отслеживает новость? – воодушевился Грег.

– Хочешь – берись за это сам. У нас уже есть список тех, кому надо звонить. Информатор назвал имена и направления.

Грег, глядя на Мэдди, приподнял бровь.

– Подключите и меня, – вызвалась она.

Они вдвоем заторопились к тому, кто составил список.

– Не могу поверить! – сказала Мэдди на бегу. – Кто же сажает пассажиров на рейсы, которые грозят взорвать?

– Может, так бывает, просто мы этого не знаем… – пробормотал Грег.

Они получили список. А через два часа, сидя друг напротив друга у нее за столом, недоверчиво переглядывались. Все, с кем они переговорили, подтверждали новость. Угроза была, только неконкретная. Федеральное авиационное агентство получило информацию, что на одном из рейсов из аэропорта Кеннеди в течение ближайших трех дней будет заложена бомба. Вот и вся информация, подробности не сообщались, поэтому на самом высоком уровне было принято решение повысить меры безопасности, но не отменять вылеты, если не найдут бомбу или не поступит дальнейшая информация. Но ни того ни другого не случилось.

– Никакой ясности, – сказала Мэдди в оправдание рокового решения. – Возможно, они приняли это за ложную угрозу.

Существовало, правда, подозрение, что эта угроза исходит от одной из двух опасных террористических организаций, на счету которых уже были подобные случаи, поэтому имелись веские основания принять ее всерьез.

– Не все так просто. – Тон Грега стал подозрительным. – Я чую неладное. Надо дозвониться кому-нибудь из шишек авиационного агентства.

Они уже исчерпали все свои возможности и теперь напряженно размышляли, как быть дальше. Наконец Мэдди осенило. Она с решительным видом вскочила с кресла.

– Что ты задумала?

– Посмотрим, выгорит ли. Я вернусь через пять минут.

Оставив Грега недоумевать, она поехала в частном лифте наверх, к мужу. Тот провел вчерашний вечер в Белом доме и мог быть в курсе угрозы такого масштаба.

Джек оказался на совещании, но она попросила секретаря вызвать его на минуту по важному делу. Он вышел к ней со встревоженным видом и спросил, отведя в сторону:

– Ты здорова?

– Вполне. Я занимаюсь разбившимся самолетом. Нам известно, что катастрофе предшествовал телефонный звонок с угрозой, тем не менее ни один рейс не отменили. Похоже, никто не знал, который из них обречен.

Джек в ответ на ее рассказ не выказал ни огорчения, ни даже удивления.

– Так иногда бывает, Мад. Никто ничего не мог поделать. Такое неопределенное предупреждение вполне могло оказаться ложным.

– Теперь мы можем рассказать об этом правду. Во всяком случае, это убойный сюжет. Ты ничего не слышал об этом вчера?

Мэдди напряженно смотрела на мужа, дожидаясь ответа. Что-то в его взгляде подсказывало ей, что он в курсе дела.

– В общем-то нет, – последовал уклончивый ответ.

– Подумай, Джек, дело-то серьезное. Раз было предупреждение, надо было отменять рейсы. Кто принимал решение?

– Разве я сказал, что мне что-то известно? Давай пораскинем мозгами. Что, по-твоему, надо было предпринять после такого туманного предупреждения? Отменить на три дня все вылеты из аэропорта Кеннеди? Это равносильно запрету на всю американскую авиацию! Такое попросту невозможно.

– Откуда тебе известно про вылеты и про трехдневный срок? Получается, ты знал?

Мэдди вдруг осенило – конечно же, Джека срочно вызвали накануне в Белый дом именно с целью получить совет, что говорить американцам и говорить ли вообще, что предпринять и предпринимать ли что-либо. Как прикрыть свои задницы в случае, если какому-то самолету все-таки не посчастливится? Даже если решение принимал не Джек – а это была не его компетенция, – то его голос мог иметь важное значение, когда решалось, уведомлять ли общество.

– Пойми, Мэдди, запретить все вылеты из аэропорта Кеннеди на три дня немыслимо! Знаешь, что это значит? Пришлось бы запретить и все посадки – вдруг от взрыва достанется и садящимся бортам? Страна превратилась бы в сумасшедший дом, рухнула бы ее экономика.

– Не верю! – крикнула Мэдди. Ее охватило бешенство. – Ты и еще бог знает кто решили просто закрыть глаза, никого не предупреждать, заботясь об экономике? Побоялись нарушить расписание полетов? Убеди меня, что все было не так, как я себе представляю! Скажи, что четыреста двадцать человек погибли не ради бесперебойной работы нашей авиаиндустрии! Это ты мне пытаешься сказать? Что это было решение в интересах бизнеса? Кто же его принял?

– Наш президент, идиотка! А ты что думала? Что такие решения принимаю я? Вопрос стоял очень серьезно, но угроза была слишком туманной. Невозможно было ничего сделать, разве что ползать по каждому самолету с лупой и кисточкой, прежде чем дать ему добро на вылет. Только учти: если ты меня процитируешь, я тебя убью, так и знай!

– Мне плевать, что ты сделаешь. Речь о человеческих жизнях, о детях, в том числе младенцах, о ни в чем не повинных людях, которые сели в заминированный самолет, потому что ни у кого не хватило духу закрыть на три дня аэропорт Кеннеди. А надо было закрыть, Джек, черт возьми!

– Ты не знаешь, что несешь! Нельзя из-за угрозы взрыва закрыть на три дня крупнейший аэропорт страны и остаться в бизнесе!

– Закрывают же его из-за снежной бури, и ничего, экономике ни жарко ни холодно. Чем угроза взрыва лучше?

– Они выставили бы себя болванами и спровоцировали бы панику.

– Что ж, наверное, четыреста с лишним жизней – небольшая плата за то, чтобы избежать паники. Боже, я ушам своим не верю! Неужели ты, все зная, совершенно ничего не предпринял?

– Что я должен был делать? Помчаться в аэропорт и раздавать там листовки?

– Нет, дубина, ты – владелец телеканала! Тебе достаточно было бы свистнуть, даже анонимно, чтобы заставить закрыть аэропорт.

– Тогда для меня навсегда был бы закрыт вход в Белый дом. Думаешь, они не узнали бы о происхождении утечки? Глупости! А главное, – Джек вдруг схватил Мэдди за руку и стиснул, – не смей больше никогда называть меня дубиной. Я знал, что делаю.

– Ты и та компания, с которой ты вчера забавлялся, убили сегодня в полдень четыреста двадцать человек! – Она почти плюнула ему в лицо этими словами, ее голос дрожал. Она никак не могла поверить, что ее муж причастен к этому ужасу. – Почему бы тебе просто не купить ружье и не начать палить по людям? Это чище и гораздо честнее. Ты хоть знаешь, что все это значит? Очень просто: бизнес гораздо важнее людей. Это значит, что женщина, садясь с детьми в самолет, не может быть уверена в том, что долетит до места назначения, потому что у кого-то могут возникнуть перебои в бизнесе и ею и ее детьми запросто пожертвуют, сочтя их жизни не очень высокой платой за многомиллионные прибыли.

– Так и есть, если рассуждать в больших масштабах. Ты наивна и плохо соображаешь. Иногда людьми приходится жертвовать ради более значительных интересов. – Слушая Джека, Мэдди боялась, что ее стошнит. А он все не унимался: – И вот что я тебе скажу: если ты посмеешь хотя бы словом об этом обмолвиться, я собственноручно отволоку тебя в твой долбаный Ноксвилл и оставлю на крыльце у Бобби Джо! Одно слово – и будешь отвечать перед президентом Соединенных Штатов. Надеюсь, тебя упекут в тюрьму за государственную измену. Это – вопрос национальной безопасности, им занимались люди, знающие, что делают, и имеющие высочайшую степень допуска к секретам. Это тебе не свихнувшаяся ноющая домохозяйка и не жирный слюнявый сенатор. Откроешь эту банку с червями – и наживешь себе врагов в лице самого президента, не говоря о ФБР, авиационном агентстве и всех остальных федеральных агентствах. Я погляжу тогда, как тебя сожрет пламя. Не смей этого касаться! Ты ничего в этом не смыслишь. Учти, тебя живо возьмут в оборот и в пять минут похоронят. Тебе не выиграть, можешь не надеяться.

Мэдди знала, что в его словах есть доля истины: все будут упорно лгать и изворачиваться, развернется крупнейшая после Уотергейта операция прикрытия, а телезрители скорее всего ей не поверят. Ее голос станет жалким одиноким писком в море громких воплей, ее в два счета перекричат, более того, могут навсегда дискредитировать. С них станется даже пойти на убийство. Эта мысль пугала Мэдди, но обманывать людей, скрывать правду значило бы изменить самой себе. Общество имело право знать, что пассажиры рейса 263 были принесены в жертву экономическим интересам. Для тех, кто принимал это решение, они ничего не значили.

– Ты слышала, что я тебе сказал? – спросил Джек, метая глазами молнии. Она все больше его боялась. Он первым уничтожит ее, если почувствует в ней угрозу своему каналу.

– Слышала… – выдохнула Мэдди. – Как же я тебя за это ненавижу!

– Мне наплевать, что ты по этому поводу думаешь или чувствуешь. Меня заботит одно – твои действия. В этот раз лучше не совершать ошибок, иначе тебе крышка. У тебя не будет ни меня, ни моего канала. Тебе ясно, Мад?

Она долго на него смотрела, потом развернулась и побежала вниз по лестнице, решив не ждать лифта. К себе она пришла бледная, вся дрожа.

– Что случилось? Он что-то знал? – спросил Грег. Он сразу сообразил, куда она направилась; в таком состоянии он видел ее впервые: мертвенная бледность, больной вид. Несколько минут она молчала.

– Нет, не знал. – Вот и все, что она ответила, обретя дар речи.

Мэдди потребовались большая чашка кофе и три таблетки аспирина. Как и следовало ожидать, через десять минут зашел главный продюсер. Сурово глядя на них с Грегом, он изрек:

– Представите мне перед эфиром свои тексты, оба! Все, что будет отклоняться от утвержденной версии, вырезается и заменяется рекламой. Вам ясно?

– Ясно, – кивнул Грег, как и Мэдди, догадавшийся, откуда дует ветер. Он не знал, что случилось наверху, но понимал, что ничего хорошего там произойти не могло – достаточно одного взгляда на бедную Мэдди. Дождавшись ухода продюсера, он вопросительно уставился на нее. – Насколько я понимаю, Джек все-таки знал… Можешь не отвечать, если хочешь.

Мэдди, глядя на него похоронным взглядом, кивнула.

– Мне этого не доказать. Мы вынуждены помалкивать. Все, кто в этом замешан, будут отпираться.

– Значит, лучше не лезть на рожон, Мад. Слишком щекотливая тема! Нам ее не потянуть. Если они знали, то, можешь не сомневаться, позаботятся о том, чтобы прикрыть свои задницы. Там замешаны птицы очень высокого полета.

Грега сильно впечатлило, что теперь к птицам очень высокого полета относится и Джек Хантер. Он уже слышал, что Джек превратился в пиарщика самого президента – значит, играет в высшей лиге.

– Он пообещал вышибить меня с канала, если я пикну. – Но, говоря это, Мэдди выглядела не так испуганно, как ожидал Грег. – Мне плевать! Лгать в эфире – вот что я больше всего ненавижу!

– Иногда приходится, – осторожно возразил Грег. – Мне это тоже не по нутру, но что поделать! Крупные шишки вздернут нас на виселицу за ослушание.

– Джек грозит мне тюрьмой, если не чем-то похуже.

– Он не перегибает палку?

Грег сказал это с такой потешной улыбкой, что Мэдди не удержалась и прыснула. Потом она вспомнила, как Джек стиснул ее руку, и стало не до смеха. Ей еще не приходилось видеть его таким взбешенным и таким напуганным. Дело приняло серьезный оборот.

Мэдди и Грег записали свои тексты для дневного эфира и отдали продюсеру. А через полчаса получили их назад с серьезной правкой. Об авиакатастрофе надлежало сообщать максимально бесстрастно, наверху хотели, чтобы упор был сделан на видеоматериал.

– Осторожнее, Мад, – шепотом предостерег ее Грег в студии, когда начался обратный отсчет перед эфиром. Она молча кивнула. Грег знал, какая она одержимая перфекционистка – может, как камикадзе, ринуться в самое пекло, лишь бы восторжествовала истина. Но сейчас он был уверен, что Мэдди придержит коней.

Когда она читала материал о катастрофе рейса 263, у нее один раз дрогнул голос. О пассажирах, особенно о количестве детей на борту, говорила спокойно и сосредоточенно. Видеоряд, который при этом демонстрировался, лучше всяких слов живописал трагедию. Какой-то человек на Лонг-Айленде стал свидетелем катастрофы и снял пугающие кадры. Мэдди уже собиралась заканчивать, но тут Грег заметил, что она сцепила руки на столе и уже не смотрит на телесуфлер. Ему только и оставалось, что с ужасом ждать продолжения.

– Не вздумай, Мэдди… – еле слышно прошептал он, убедившись, что камера уже не снимает его. Но ей было не до Грега. Она неотрывно смотрела в камеру, прямо в глаза и сердца американцев.

– О сегодняшней катастрофе ходит множество слухов, – осторожно начала она. – Некоторые вызывают сильную тревогу…

Грег увидел панику на лице вскочившего с места продюсера. Тем не менее переключения на рекламу не произошло.

– Например, тот, что Федеральное авиационное агентство было заблаговременно предупреждено о том, что неуточненный рейс из аэропорта Кеннеди на этой неделе будет заминирован. Доказательств обнаружено не было. Сейчас нам известно одно: мы потеряли четыреста двадцать жизней. Можно только заключить, что раз ФАА было в курсе, то им надо было поделиться этой информацией с общественностью. – Мэдди подошла к самой черте, но все же не переступила через нее. Грег следил за ней, затаив дыхание. – Все сотрудники канала WBT, – продолжила она, – соболезнуют родным и близким жертв рейса двести шестьдесят три. Это невероятная трагедия. Всего доброго. С вами была Мэдди Хантер.

После этого пошла реклама. Грег сидел бледный, Мэдди с суровым видом снимала микрофон.

– Ну и напугала ты меня! Я думал, нам несдобровать! Ты уже занесла ногу над пропастью. – Она задала вопрос, но не ответила на него – а зря!

– Я сказала все, что могла. – А могла она совсем немного, и оба это знали.

В дверях студии Мэдди увидела продюсера и своего мужа, занятых беседой. Через мгновение Джек быстро направился к ней. Он остановился, едва в нее не врезавшись.

– Ты играла с огнем, Мэдди. Мы были готовы в любую секунду убрать тебя из эфира.

Он не был довольным, но и злым тоже не был. Мэдди не подставила его, даже имея на руках все карты. Она даже не пыталась – хотя понятно, что ей бы этого не позволили.

– Знаю, – холодно ответила она. Ее глаза превратились в яркие холодные кристаллы. Между супругами произошло то, что она не в силах будет забыть. – Ты доволен? – Голос был ледяным, как и взгляд.

– Ты спасла себя, а не меня, – процедил Джек. Его слышала только она: продюсер удалился, Грег вернулся к себе. – Опасность грозила тебе.

– А публику обвели вокруг пальца.

– Люди взбесились бы, если бы аэропорт Кеннеди три дня не принимал и не отправлял рейсы.

– Что ж, я рада, что мы не позволили им взбеситься, а ты? Пассажиры парижского рейса – те и подавно ликовали! Гораздо лучше убить людей, чем рассердить.

– Не перегибай палку, Мэдди, – грозно произнес Джек. Она видела, что он не склонен шутить. Ничего не ответив, ушла к себе.

Грег уже торопился домой.

– Ты в порядке? – спросил он шепотом, опасаясь, что Джек рядом, но тот остался в студии, продолжая беседовать с продюсером.

– Не очень-то, – честно призналась Мэдди. – Сама не знаю, что со мной. Я совсем пала духом. Я выдохлась, Грег. – Она из последних сил боролась со слезами, ненавидя себя за малодушие.

– У тебя не было выбора. Забудь! Такое тебе не по плечу. А что он? – Грег имел в виду ее мужа. – Взбеленился? И напрасно. Ты преподнесла ему все на блюдечке с голубой каемочкой, обелила ФАА и всех остальных.

– Кажется, я его напугала, – пробормотала она, улыбаясь сквозь слезы.

– Да пошел он! Представляю, как он струхнул! Я уже собирался набросить тебе на голову свой пиджак, чтобы ты заткнулась и осталась в живых. С них станется тебя укокошить. Потом они заявили бы, что у тебя случился нервный срыв, что ты уже много месяцев проявляла признаки неуравновешенности, находилась под наблюдением психиатров, вообще была не в себе, а они сделали все, что могли. Я рад, что ты не натворила глупостей.

Мэдди собиралась ответить Грегу, но тут в кабинет вошел Джек.

– Собирайся, мы уезжаем.

На Грега он даже не взглянул. Его устраивал рейтинг Грега, но он всегда его недолюбливал и никогда этого не скрывал. К Мэдди Джек обращался сейчас как к служанке, которой можно отдавать приказания. Она взяла сумочку и молча вышла. Она еще не знала, как именно все пойдет дальше, но чувствовала, что отныне между ними все будет иначе. Оба чувствовали себя преданными.

Молча дошли до лифта, молча спустились вниз. Только в машине Джек снова заговорил:

– Сегодня ты была в одном шаге от краха своей карьеры. Надеюсь, ты сознаешь это.

– Ты и твои друзья убили четыреста двадцать человек. Не представляю, что вы должны чувствовать. По сравнению с этим моя карьера – мелочь.

– Рад, что ты так считаешь. Ты играла с огнем. Тебе было ясно сказано: зачитать утвержденный текст.

– Я подумала, что гибель четырехсот с лишним человек заслуживает хотя бы короткого комментария. Я не сказала ничего такого, против чего ты мог бы возразить.

После этого обмена репликами супруги молчали до самого дома. Джек поглядывал на жену презрительно, как бы напоминая о ее ничтожестве.

– Собирай вещи, Мад. Завтра мы уезжаем.

– Куда? – спросила она безразлично.

– В Европу. – Как обычно, он обходился без подробностей и не спрашивал ее мнения.

– Я не поеду, – твердо заявила Мэдди, решив в этот раз дать ему бой.

– Я не спрашиваю, а ставлю тебя в известность. Ты снята с эфира на две недели. Хочу, чтобы ты отдохнула и повторила основные правила, прежде чем снова выйти в эфир. Тебя заменит Элизабет Уоттс. Если хочешь, могу назначить ее постоянной ведущей.

Он не преувеличивал: в свое время именно место Элизабет Уоттс заняла Мэдди. Она до сих пор выходила на замену, когда Мэдди отправлялась в отпуск. Это было предусмотрено ее контрактом, хотя она, конечно, считала, что Мэдди ее подсидела.

– Сейчас мне это не важно, Джек, – холодно проговорила Мэдди. – Хочешь меня уволить – валяй.

Она храбрилась, хотя ей было страшно смотреть на мужа. Он никогда еще не вел себя так агрессивно по отношению к ней, однако часто пугал этой возможностью. Власть, которой он обладал, распространялась и на нее.

– Если я тебя уволю, ты станешь посудомойкой. Думай, прежде чем болтать языком! Мы едем на юг Франции, потом в Париж и Лондон. Не станешь собирать свои вещи – я сам сделаю это за тебя. Я хочу увезти тебя из страны. Ты не даешь комментариев и интервью, не высказываешь никаких мнений. С этой минуты ты в официальном отпуске.

– Это придумал президент или ты?

– Я. Здесь я главный. Ты работаешь на меня. Ты замужем за мной. Тобой владею я. – Это было сказано так безапелляционно, что у нее перехватило дыхание.

– Ты мной не владеешь, Джек. Согласна, я на тебя работаю, я твоя жена, но о владении речи нет. – Мэдди говорила тихо, но твердо и борясь с собой. С самого детства она терпеть не могла ссор и скандалов.

– Кто собирает вещи – я или ты? – спросил Джек, положив конец спору.

Она долго колебалась, потом прошла через спальню в гардеробную и достала чемодан. На глаза навернулись слезы, и, швыряя в чемодан купальники, шорты, футболки и босоножки, она уже рыдала. В сущности, в ее жизни ничего не изменилось. Раньше Бобби Джо сталкивал ее с лестницы, а теперь Джек делает то же самое, пальцем ее не трогая. Почему такие мужчины, как они, мнят себя ее хозяевами? Может, она сама таких выбирает? Или сама напрашивается на такое отношение? Складывая четыре льняных платья и кладя в чемодан три пары туфель на высоких каблуках, Мэдди пришла к выводу, что пока что не разобралась в этом толком.

Через двадцать минут она собралась и пошла принимать душ. Джек собирался в своей ванной.

– Когда вылетаем? – спросила Мэдди, снова оказавшись с ним в спальне.

– Выезжаем из дома в семь утра. Полетим в Париж.

Это максимум того, что она узнала о предстоящем путешествии, но ей было совершенно все равно. Джек расставил точки над «i», и она смирилась. Как бы смело ни звучали ее речи, она подтвердила – он действительно ее хозяин.

– Во владении собственным самолетом есть явное преимущество, – сказала она, ложась в постель.

– Какое? – лениво поинтересовался Джек.

– Мы по крайней мере знаем, что в него не заложена бомба. Это очевидный плюс.

И повернулась к нему спиной. Он не ответил ей и молча выключил свет. В этот раз он до нее не дотронулся.

Глава седьмая

Они приземлились в Париже в десять вечера по местному времени. Их ждала машина. Был чудесный теплый вечер. В одиннадцать они уже прибыли в «Ритц». Вандомская площадь была ярко освещена, портье сразу узнал их. Но, несмотря на окружающую красоту, настроение у Мэдди было далеко не романтическое. Впервые за многие годы она чувствовала себя пленницей. Джек переступил черту. Она вошла следом за ним в холл, ничего не чувствуя.

Обычно ей нравилось бывать с ним в Париже, но это ощущение осталось в прошлом. Теперь их отношения сковал лед. Много лет у нее не было тошнотворного чувства, что над ней совершается насилие, и вот она снова его испытала; да, Джек ее не бил, но его слова были равносильны побоям. С этой стороной его натуры Мэдди раньше не сталкивалась и теперь смотрела в будущее со страхом. Прежде она об этом не думала, но сегодняшние чувства она уже испытывала когда-то в Ноксвилле, с Бобби Джо. Все вокруг было несравненно красивее и лучше, но она-то осталась прежней! Мэдди угодила в ту же западню, в которой томилась раньше. Слова, произнесенные Джеком прошлым вечером, все еще звенели у нее в ушах, когда она открывала чемоданы. «Я тобой владею!» Что ж, она согласилась с этим, поехав с ним.

Апартаменты в «Ритце» были, как всегда, роскошными. Окна выходили прямо на Вандомскую площадь, в распоряжении Хантеров оказались гостиная, спальня, две ванные комнаты. Все стены в номере были затянуты бледно-желтым атласом, в трех вазах стояли желтые розы на длинных стеблях. Мэдди пришла бы от всего этого в восторг, если бы не была так удручена своими отношениями с Джеком.

– Есть объяснение, зачем мы здесь? – осведомилась она безжизненным голосом, когда он налил два бокала шампанского и один протянул ей. – Просто с целью убрать меня из эфира или еще для чего-то?

– Я подумал, что отпуск нам не повредит, – просто объяснил Джек. Она приняла у него бокал «Кристалл» с ощущением, что вся его злость прошлого дня ей приснилась. Ей не хотелось шампанского, просто надо было как-то успокоиться. – Я знаю, как ты любишь Париж, вот и решил, что это доставит удовольствие нам обоим.

– Как ты можешь это говорить после всего того, что сказал за два последних дня? – Перспектива совместного отдыха сейчас казалась Мэдди абсурдной.

– Тогда был бизнес, а это – жизнь, – невозмутимо возразил он. – Ты влезла в дела, имеющие отношение к национальной безопасности, которые совершенно тебя не касаются. Я просто старался тебя защитить, Мэдди.

– Чушь! – фыркнула она, отпивая шампанское. Она еще не была готова простить ему угрозы, грязь, что от него услышала, особенно то, что она – его собственность. Но сейчас ей было не до споров. Слишком она была обессилена и удручена.

– Почему бы не забыть обо всем и не насладиться Парижем? Нам обоим пора отдохнуть.

Кажется, ей пора на лоботомию – или на поиски нового мужа. За все годы их брака она еще ни разу не чувствовала себя настолько несчастной. Трудно было представить, что отношения могут наладиться. Что должно произойти для этого?

– Я люблю тебя, Мад. – Джек приблизился к ней, стал гладить по руке – той, которую недавно стискивал. То болезненное ощущение не прошло, и она знала, что оно не пройдет никогда.

– Не знаю, что тебе сказать, – честно призналась Мэдди. – Я обозлена, оскорблена, и, главное, я стала тебя бояться. Меня тошнит от всего, что произошло. – Она всегда была предельно откровенной с мужем, в гораздо большей степени, чем он с ней.

– Именно поэтому мы здесь, Мад. Чтобы забыть про работу, проблемы, наши расхождения во взглядах. Мы здесь для того, – продолжил он вкрадчиво, ставя свой бокал на столик в стиле Людовика XV, – чтобы друг друга любить.

Но ей не хотелось любви. Ее тянуло куда-нибудь в тихое место, чтобы побыть одной, зализать раны, разобраться в своих чувствах. Но Джек ни за что не позволил бы ей сделать это. Он уже целовал ее, расстегивая молнию на ее платье. Он успел стянуть с нее лифчик, прежде чем она сумела его остановить.

– Не надо, Джек… Мне нужно время… Я не могу…

– Можешь, можешь…

Он так впился поцелуем ей в губы, словно вознамерился ее проглотить, потом потянулся губами к ее груди, сорвав платье и нижнее белье, опрокинул Мэдди на пол и принялся целовать, осыпать ласками. Он так умело пользовался языком, что ей пришлось собрать все силы для сопротивления, но их все равно не хватило. К своему огорчению, Мэдди вскоре убедилась, что больше не хочет останавливать Джека. Он взял ее прямо здесь, на полу, они стискивали друг друга в объятиях и одновременно достигли неожиданно мощной кульминации. Она снова принадлежала ему. Некоторое время Мэдди лежала, восстанавливая дыхание и прижимаясь к мужу. Невозможно понять, как это случилось и почему.

– Что ж, это тоже способ начать каникулы, – пробормотала она и смутилась, почувствовав себя глупо. Произошедшее походило на наваждение, на штормовую волну, но не имело никакого отношения к любви. Наоборот, это стало лишним доказательством того, что она – собственность Джека. И на борьбу с ним у нее не было сил.

– Не знаю, как это вышло, – проговорила она, глядя на него, лежащего рядом.

– Если хочешь, я могу показать. Возможно, этому поможет шампанское. – Он приподнялся на локте и улыбнулся ей. Она уже не была уверена, что ненавидит его, зато нисколько не сомневалась, что Джек чертовски красив и она никогда не могла ему сопротивляться. Он не оставлял ей выбора.

Печально глядя на мужа, Мэдди села и вопреки своему желанию взяла у него бокал и пригубила шампанское.

– Вчера я тебя ненавидела. Раньше я так к тебе не относилась, – призналась она. Он, казалось, пришел в замешательство.

– Знаю. Это опасная игра. Надеюсь, ты усвоила урок. – Снова плохо скрытая угроза.

– Какой урок мне полагается усвоить?

– Не совать нос туда, куда не следует. Просто делай свое дело, Мад. Читай новости – это все, что от тебя требуется. Перед тобой не ставится задача высказывать свое суждение.

– Вот, значит, как это работает? – Она чувствовала, что немного захмелела, и была рада этому.

– Именно так. Твоя работа – прекрасно выглядеть и читать телесуфлер. То, откуда на нем берется текст и что он значит, – не твоя забота.

– До чего просто! – хихикнула Мэдди. Но смех этот был горьким. Ей не просто указали на ее место, ее унизили – и добились цели.

– Проще не бывает, Мад. Как и у нас с тобой. Я тебя люблю. Ты моя жена. Нам не из-за чего выяснять отношения, тебе незачем меня задирать. Я хочу, чтобы ты мне обещала, что больше такого не сделаешь.

– Нет, я не могу, Джек, – честно ответила она. Ей не хотелось его обманывать, не важно, что ей был отвратителен любой конфликт. – Вчера речь шла о профессиональной этике и морали. Я чувствую ответственность перед людьми, которые смотрят мою передачу.

– Ты ответственна передо мной, – сказал Джек ласковым тоном, и она снова испытала страх, сама не зная почему. Сейчас в нем не было ничего пугающего, наоборот, он опять ее ласкал, да так, что можно было обо всем забыть…

– Я говорил тебе, чего хочу… Хочу, чтобы ты мне обещала, что будешь хорошей девочкой. – Его язык проникал в самые чувствительные местечки ее тела, что не мешало ему бормотать все эти смущающие ее слова.

– Разве я не хорошая девочка? – Мэдди невольно хихикнула.

– Нет, Мад, вчера ты была плохой, очень плохой. Если это повторится, мне придется тебя наказать… Или наказать прямо сейчас? – Джек просто дразнил ее, его голос звучал не грозно, а соблазнительно. – Я не хочу тебя наказывать, Мад. Я хочу делать тебе приятно…

О, это у него получалось хорошо, даже слишком! У нее не было сил его остановить, она устала и измучилась, да и шампанское сделало свое дело. Сейчас она была не прочь напиться. Это помогало.

– Ты делаешь мне приятно, – сказала она хрипло, забыв свою недавнюю злость. Но одно дело – тогда, другое – сейчас. Сейчас они в Париже. Страх, возмущение, чувство, что ее предали, вдруг исчезли. Мэдди старалась вспомнить о них, но помешал Джек, снова овладев ею. Все ее тело полыхнуло огнем.

– Ну, будешь хорошей девочкой? – простонал он, терзая ее наслаждением. – Обещаешь?

– Обещаю! – выдохнула она.

– Обещай еще раз, Мад… – Он был в таких делах мастером. – Давай!

– Обещаю… обещаю… обещаю… Я буду хорошей, клянусь! – Теперь ей хотелось одного – доставить ему удовольствие, хотя она будто видела себя со стороны и презирала себя за эту слабость. Она опять ему продалась, отдалась; что ж, Джек – слишком могущественная сила, чтобы ей сопротивляться.

– Кому ты принадлежишь, Мад? Кто тебя любит? Ты моя собственность, я тебя люблю. Повтори, Мэдди…

– Я люблю тебя… Я принадлежу тебе.

Он рвал ее снаружи и внутри. Услышав ответ Мэдди, вернее, ее стон, Джек поднажал и причинил ей боль. Она вскрикнула и попыталась вырваться, но он еще сильнее прижал ее к полу и проявил такое неистовство, что она застонала. Это Джека не останавливало, он еще больше распалялся. Мэдди пыталась что-то ему сказать, но он заткнул ее рот своим и стал вколачивать в пол. Их кульминация сопровождалась крупной дрожью; Джек в пылу страсти укусил жену за сосок. Пошла кровь, но у нее не было сил даже заплакать. Что с ним: приступ ненависти или любви? Наказание или доказательство желания, такого сильного, что муж даже не сознавал, что причинял ей боль? Мэдди больше не знала, что сама к нему испытывает: любовь, желание, ненависть?

– Я сделал тебе больно? – спросил он озабоченно. – Боже, Мад, у тебя кровь, прости меня… – Из левого соска текла струйка крови, у нее было ощущение, что над ней надругались – так оно, собственно, и было. Возможно, Джек не шутил и действительно наказывал ее? Но его взгляд был полон любви; он взял мокрую салфетку, которой вытирал бутылку, и приложил к ее груди.

– Прости, детка. Я так тебя хотел, что впору было рехнуться.

– Ничего страшного, – пролепетала Мэдди, еще не придя в себя и чувствуя головокружение. Он помог ей встать, и они, перешагивая через одежду на полу, побрели в спальню. Ей хотелось одного – уснуть, даже принять душ не хватило сил. Она знала, что близка к обмороку.

Джек нежно уложил ее в постель, она благодарно улыбнулась ему, и стены закружились вокруг нее в хороводе.

– Я люблю тебя, Мэдди. – Он смотрел на нее сверху вниз, она тоже пыталась сфокусировать на нем взгляд, но мешало усиливающееся головокружение.

– Я тоже тебя люблю, Джек, – выдавила она, с трудом ворочая языком. И в следующее мгновение – он еще стоял над ней, не отрывая взгляд, – погрузилась в сон.

Джек погасил свет, вернулся в гостиную и плеснул себе виски. Опрокидывая рюмку, гордо взирал на Вандомскую площадь, довольный собой. Урок пошел впрок, Мэдди усвоила его науку.

Глава восьмая

Они ужинали в самых модных парижских ресторанах: «Тайеван», «Тур д’Аржан», «Ше Лоран», «Люка Картон», обедали в маленьких бистро на Левом берегу. В промежутках между этими праздниками чревоугодия посещали бутики, магазины антиквариата, художественные галереи. В «Картье» Джек купил Мэдди изумрудный браслет. Это смахивало на второе свадебное путешествие, и ей было стыдно, что в первый вечер она напилась. О нем у нее остались странные воспоминания: вожделение, граничащее с опасностью, тревога и наслаждение. После этого она пила очень мало – не видела смысла. Джек окружил ее неустанным вниманием и заваливал подарками, так что она была пьяна от его любви. Он делал все, чтобы ее заворожить. В итоге ко времени отъезда на юг Франции Мэдди снова очаровалась им. Он опять вел игру.

Они поселились в «Отель дю Кап» на мысе Антиб, в роскошном номере с видом на океан. На пляже у них было свое место, вполне уединенное, чтобы заниматься любовью, чем они регулярно пользовались. Никогда еще Джек не был таким обходительным, таким влюбленным. У Мэдди все чаще шла кругом голова. Казалось, то, что она чувствовала раньше – гнев, негодование, ощущение, что ее предали, – было иллюзией, а единственная реальность – та, что она обрела теперь.

Им предстояло провести на Лазурном берегу пять дней, а затем, с сожалением расставшись с этим раем, перебраться в Лондон. Они взяли яхту и плавали в Сен-Тропе, делали покупки в Каннах, ужинали в Жуан-ле-Пэн, а вечером, вернувшись в «Отель дю Кап», танцевали. Все было так чудесно, так романтично! Мэдди чувствовала себя абсолютно счастливой. Никогда еще муж так часто не занимался с ней любовью. Ко времени переезда в Лондон ей уже было больно сидеть.

Там у Джека скопилось гораздо больше дел, но он все равно старался быть с ней: водил по магазинам и ужинать в «Харри’з Бар», танцевать в клуб «Аннабел», а в «Графф’с» купил ей маленькую изумрудную ленту, подходившую к парижскому браслету.

– Почему ты так меня балуешь? – спросила она со смехом, выходя из «Графф’с» на Нью-Бонд-стрит.

– Потому что я тебя люблю, ты – моя лучшая ведущая, моя звезда! – ответил Джек с широкой улыбкой.

– Вот оно что! Подкуп вместо повышения? – Мэдди пребывала в приподнятом настроении, но в глубине души все еще недоумевала. Он был так учтив и обходителен, а ведь перед поездкой вел себя так жестоко!

– Похоже на то. Меня прислали сюда с заданием тебя соблазнить. – Он изобразил шутливую суровость и заставил ее расхохотаться. Ей хотелось любить его, хотелось его любви.

– Что-то тут не так, тебе что-то от меня нужно, Джек! – не унималась она.

И оказалась права. Ему нужно было ее тело, он требовал его день и ночь. Мэдди начинала чувствовать себя машиной для секса. Раз-другой он в пылу любви напоминал ей, что она принадлежит ему с потрохами. Такие разговоры были ей не по нутру, но Джек, казалось, еще больше от них заводился, поэтому она старалась не возражать. Если это для него так важно – пусть; хотя у нее все чаще возникало подозрение, что это не шутка, что он действительно так думает. Но нет, она не его собственность, они любят друг друга, он ее муж!

– Я уже чувствую себя леди Чаттерлей[4], – призналась она однажды со смехом, когда он в очередной раз кинулся ее раздевать, лишь только они вернулись в свой гостиничный номер. – Ты принимаешь какие-то витамины? Ты ими, случайно, не злоупотребляешь?

– Много секса не бывает, Мад. Это полезно для нас обоих. Обожаю заниматься с тобой любовью в отпуске!

Впрочем, он и дома не отлынивал от супружеского долга. Казалось, у него никогда не проходил аппетит к Мэдди. Ей это чаще всего нравилось, не считая случаев, когда он допускал грубость, как тогда в Париже.

В их последний вечер в «Кларидж» Джек опять сорвался. Лишь только они вернулись с танцев в «Аннабел» в свой роскошный номер, он прижал Мэдди к стене, порвал на ней трусики и чуть не изнасиловал. Она пыталась заставить его подождать или хотя бы дойти до спальни, но он знай себе пригвождал ее к стене и отказывался уняться, потом затащил в ванную и овладел ею на мраморном полу, не реагируя на ее мольбы. Он опять причинял ей боль и был так возбужден, что ничего не слышал. А потом просил его простить, уложив Мэдди в ванну с теплой водой.

– Сам не знаю, что ты со мной делаешь, Мад. Ты сама виновата, – говорил он, массируя ей спину. А через минуту забрался к ней в воду. Она подозрительно покосилась на него, боясь, что он опять грубо на нее набросится, но в этот раз Джек позаботился о ласках и взял ее без боли. Жизнь с ним была непрерывной каруселью наслаждения и мучения, ужаса и страсти, бесконечной нежности и неотвратимой жестокости. Это было трудно объяснить, но Мэдди постеснялась бы о подобном говорить. Иногда Джек принуждал ее к такому, за что ей потом бывало стыдно. Но он убеждал, что все в порядке, ведь они муж и жена, он ее любит, а когда делал ей больно, твердил, что она сводит его с ума и все это ее вина. Это было и лестно, и больно. Мэдди пребывала в постоянном смущении.

Когда они с Джеком наконец вылетели домой, минувшие две недели казались месячным отпуском. Давно уже она не чувствовала такой близости к мужу, давно так не радовалась. Целых две недели она провела в центре его внимания. Он ни на минуту не оставлял ее одну, изо всех сил баловал, любил так, что она уже не помнила себя от наслаждения.

В день возвращения в Джорджтаун Мэдди казалось, что это был ее медовый месяц. В холле дома Джек поцеловал ее. Он отнес наверх чемоданы, в том числе наполненный парижскими и лондонскими покупками. Пока Джек забирал почту из ящика, Мэдди прослушала автоответчик и удивилась, насчитав целых четыре сообщения от Грега Морриса. Его голос звучал непривычно серьезно, но перезванивать ему было поздновато.

Интересных писем не оказалось. Супруги перекусили, приняли душ и улеглись спать. Следующим утром им предстояло вернуться к работе.

По дороге в студию они болтали. Оставив Джека в вестибюле, Мэдди поспешила наверх. Ей не терпелось увидеться с Грегом и рассказать ему о своем путешествии, однако вот незадача: Грега на студии не оказалось. Она стала одна разбирать накопившуюся почту. Часы уже показывали десять, Грег все еще не появлялся, и Мэдди забеспокоилась. Она заглянула к секретарю и спросила, не заболел ли коллега. Судя по выражению лица Дебби, ей было неудобно отвечать.

– Выходит, вам никто ничего не сказал? – выдавила она.

– Чего не сказал?.. – Мэдди начала паниковать. – С ним что-то случилось? – Вдруг с Грегом произошло несчастье, но ей не захотели портить настроение в отпуске?

– Он ушел, – отрезала Дебби.

– Куда? – Мэдди никак не могла взять в толк.

– Он теперь нигде не работает, миссис Хантер. Я думала, вы в курсе дела. В понедельник у вас появится новый соведущий. Пока что вам придется работать в одиночку. Грег ушел на следующий день после вашего отъезда в отпуск.

– Что он сделал?! – Она не верила своим ушам. – С кем-то повздорил и хлопнул дверью?

– Я не знаю подробностей, – соврала Дебби, не желая, чтобы Мэдди все узнала от нее. Дальше ей изворачиваться не пришлось: Мэдди уже стремглав неслась к продюсеру.

– Что случилось с Грегом? – крикнула она с порога кабинета. Продюсер Рейф Томпсон поднял на нее глаза. Это был рослый мужчина, обычно напускавший на себя такой утомленный вид, словно у него на плечах лежала вся тяжесть мира. Порой это бывало недалеко от истины.

– Он ушел, – отрезал Рейф.

– Это мне уже известно. Куда? Когда? А главное – почему? Мне нужны ответы на эти вопросы! – крикнула Мэдди, сверкая глазами.

– Поменялся формат программы. Грег ему не соответствовал. Думаю, он станет спортивным комментатором на NBC. Подробностей не знаю.

Дебби несет ту же самую чушь. К кому идти за подробностями?

Собственно, вопрос был риторическим. Не медля ни минуты, она поехала наверх, влетела в кабинет, не дожидаясь, пока о ней доложат, и, подойдя к рабочему столу, уставилась на Джека. Он только что положил телефонную трубку, на столе за две недели отсутствия выросла устрашающая гора бумаг.

– Ты уволил Грега? – спросила она без предисловий.

Прежде чем ответить, Джек долго смотрел на нее.

– Да, принято такое административное решение.

– Что это значит? И почему ты ничего мне не говорил, пока мы были в Европе? – У Мэдди было ощущение, что ее обвели вокруг пальца.

– Я не хотел тебя огорчать, Мад. Я решил, что ты заслужила полноценный отпуск.

– У меня было право знать, что ты уволил моего соведущего. – Вот и объяснение четырех сообщений Грега на ее автоответчике и странного тона. Неудивительно, что его голос звучал огорченно! – За что ты его уволил? Он неподражаем, его рейтинги тоже.

– Мы пришли к иному мнению, – возразил Джек. – С тобой ему не сравниться, милая. Нам нужен кто-то посильнее, чтобы тебя уравновесить.

– В каком смысле «посильнее»? – Мэдди не понимала, о чем он, решение об увольнении Грега совершенно сбило ее с толку, а способ, каким оно было претворено в жизнь, привел в ярость.

– Уж больно он мягкий, женоподобный, ты его забиваешь, ты намного профессиональнее его. Уж прости, рядом с тобой должна быть яркая личность, ведущий с большим опытом.

– Кого же ты подобрал? – спросила она взволнованно. Известие о Греге сильно ее расстроило, ведь они прекрасно сработались, к тому же он стал ее близким другом.

– Брэда Ньюбери. Не знаю, помнишь ли ты его. В свое время он был корреспондентом CNN на Ближнем Востоке. Он – настоящий профи. Уверен, тебе понравится работать с ним, – твердо сказал Джек.

– Брэд Ньюбери? – Мэдди была совершенно ошарашена. – Он же настоящий зануда, даже слушая его репортажи из зоны боев, можно было уснуть! Чья это идея?

– Коллективная. Он профессионал, опытный репортер. Мы решили, что лучшего контрапункта тебе не придумать.

Мэдди терпеть не могла стиль Ньюбери, да и сам он всегда был ей неприятен. Они встречались нечасто, и он запомнился ей как высокомерный субъект, смотревший на нее свысока.

– Он сухой и скучный, плохо смотрится в эфире! – доказывала она. – Он всех усыпит! В его исполнении даже конфликт на Ближнем Востоке становится тоскливым…

– Он очень опытный репортер.

– Грег тоже. Наши рейтинги никогда не были так высоки, как в последнее время.

– Это ТВОИ рейтинги зашкаливали, Мад, а его, наоборот, падали. Не хотелось тебя огорчать, но была опасность, что он утащит тебя вниз за собой.

– Все равно не понимаю, – не унималась Мэдди. – Почему ты ничего мне не говорил?

– Я уже объяснил: чтобы не огорчать. Это бизнес, Мад, шоу-бизнес. Нам приходится зорко следить за мячом.

Но Джеку не удалось ее успокоить. Вернувшись к себе, она набрала номер Грега.

– Не могу в это поверить, Грег! Мне никто ничего не сказал. Я подумала, ты приболел или еще что, когда не пришел к десяти утра. Что произошло после моего отъезда? Ты кого-то разозлил?

– Хотелось бы мне это знать… – ответил он огорченно. Ему тоже нравилось работать с Мэдди, к тому же оба знали, что их программа – настоящий хит. И сейчас Грег все-таки лучше владел ситуацией, чем она. – Через день после твоего отъезда Том Хелмсли, – (так звали исполнительного продюсера их шоу, – звонит мне и сообщает: от меня избавляются, короче говоря, я уволен. Мол, мы с тобой стали слишком близки, похожи на неформальную парочку, на современных Эббота и Костелло[5].

– С чего он это взял? Когда мы с тобой последний раз шутили в эфире?

– Не припомню. Думаю, ключевое слово здесь «близки». Наверное, кто-то решил, что мы с тобой чересчур сблизились. А что, Мэдди, ты и правда мой лучший друг. Думаю, кое-кому в твоей жизни это не понравилось… – Он не назвал имени, но все было ясно и так.

– Ты о Джеке? Брось, Грег, ты с ума сошел!

В это невозможно поверить. Уволить Грега по такой причине?! Джек ни за что не стал бы рисковать рейтингом шоу по личным соображениям. Брэд Ньюбери? Очень странный выбор! У нее возникла догадка, что Грег подозревает Джека в ревности, но она не согласилась с этим.

– Понимаю, Мад, тебе это кажется сумасшествием. Но для этого есть и другое название – изоляция. Об этом ты подумала? Вот скажи, много у тебя друзей? Часто он позволяет тебе с кем-то встречаться? Со мной было сложнее, мы все-таки работали вместе. Но, как видишь, он и с этим разобрался. Подумай об этом.

– Зачем ему меня изолировать?.. – В голосе Мэдди слышалось замешательство, и Грег раздумывал, насколько откровенным может быть с ней. Он заметил проблему давно, а она, похоже, раньше ни о чем не подозревала и пока что была склонна все отрицать.

– Он хочет тебя изолировать, Мад, потому что ему надо тебя контролировать. Он управляет твоей жизнью, принимает за тебя все решения, никогда с тобой не советуется. Даже об отъезде в Европу сообщает только накануне вечером. Он обращается с тобой как с бумажной куклой. Когда ему не нравятся твои поступки, он напоминает тебе, что ты происходишь из «белой швали» и что если бы не он, мигом вернулась бы в загаженный трейлер. Как часто он повторяет тебе, что без него ты – ноль без палочки? Ты хоть сознаешь, что на самом деле все наоборот? Это без тебя обрушились бы рейтинги его новостной программы! Если ты уйдешь из WBT, тебя с радостью пригласят на любой крупный телеканал. Что ты сама обо всем этом скажешь, Мад? У тебя просто любящий муж или у этой ситуации есть другое определение?

Мэдди никогда еще не связывала все происходящее с ней в систему, но сейчас, слушая Грега, испугалась. Что, если Джек и впрямь вознамерился ее изолировать? Она вдруг стала припоминать, сколько раз за последнее время он называл ее своей собственностью. От одной мысли об этом она содрогнулась.

– Смахивает на насилие… – пролепетала она чуть слышно.

– Наконец-то сообразила! Тоже мне новость! Или ты будешь утверждать, что это еще никогда не приходило тебе в голову? Единственное, чего он еще не стал делать, – избивать тебя субботними вечерами, но это лишнее, потому что ты и так находишься полностью под его контролем. Когда ты начинаешь брыкаться и действовать ему на нервы, он тащит тебя в Европу, на две недели отлучив от эфира, и заодно увольняет меня. Сдается мне, ты замужем за психом, свихнувшимся на почве контроля. – Грег удержался от слова «насильник», но подразумевал именно это.

– Может, ты и прав, Грег, – проговорила Мэдди, разрываясь между желанием оправдать Джека и сочувствием к Грегу. Тот рисовал ей отталкивающую картину, но ей было трудно с ним спорить. Просто она не знала, как ей быть.

– Прости, Мад, – тихо сказал Грег. Мэдди много для него значила, но он уже давно был возмущен тем, что вытворяет с ней Джек, а она этого не замечает. Зато Грег все замечал и был уверен, что его уволили отчасти из-за этого. Оставлять его рядом с Мэдди было слишком опасно. – То, что Джек с тобой делает, – форменное насилие.

– Не спорю, – грустно согласилась Мэдди. – Но все равно не до конца уверена. Ты не преувеличиваешь, Грег? Все-таки он меня не бьет. – На самом деле она все понимала, просто отворачивалась от реальности, жмурила глаза и затыкала уши. Но все равно от правды было никуда не деться.

– Как ты думаешь, он тебя уважает?

– Я думаю, он меня любит, – сразу выпалила она. То, что происходило в их европейском путешествии, казалось убедительным тому доказательством. – Думаю, он хочет сделать для меня лучше, хотя не всегда поступает наилучшим образом.

Грег совершенно не был с ней согласен. Он хотел одного: чтобы Мэдди задумалась, проанализировала свою жизнь с Джеком.

– Я думаю, даже мужчины, склонные к жестокому обращению, любят женщин, над которыми измываются. Думаешь, Бобби Джо тебя не любил?

– Нет, не любил. – Она не верила своим ушам: Грек сравнивал Джека с Бобби Джо! Это была настолько ужасная мысль, что Мэдди не желала ничего об этом слышать. Одно дело – мысленно признавать, что Джек насильник, другое – слышать это от Грега. Ей снова стало нехорошо.

– Ладно, допустим, Бобби Джо тебя не любил. Но подумай о том, что с тобой вытворяет Джек. Он таскает тебя за собой как вещь, как предмет, который он купил за деньги. Как ему нравится твердить тебе, что без него ты ничего бы не добилась! Ему нужно, чтобы ты в это поверила.

Хуже того, она уже в это верила, и Грег это знал.

– Мэдди, – не унимался он, – пойми, он хочет, чтобы ты считала себя его собственностью.

От этих его слов у нее по спине пробежал отвратительный холодок. Именно это Джек говорил ей в Европе.

– Почему ты так говоришь?

– Потому что он мучает не меня, не меня превращает в свою собственность. Мэдди, я хочу, чтобы ты кое-что для меня сделала.

Она решила, что он попросит ее уговорить Джека принять его обратно. И была готова сделать это, хотя не ждала, что Джек к ней прислушается.

– Я сделаю все, чего ты захочешь, – пообещала она.

– Ловлю тебя на слове. Ты должна записаться в группу для женщин, подвергаемых жестокому обращению.

– Глупости, мне это не нужно. – Предложение Грега сильно ее удивило.

– Сначала сходи туда, потом решишь, нужно или нет. По-моему, ты просто не понимаешь, что с тобой происходит и кто в этом виноват. Обещай мне, что послушаешься. Я сам найду для тебя такую группу.

Именно это она хотела сделать для Джанет Маккатчинс, но ведь та была вся в синяках, а где синяки у Мэдди?

– Думаю, это откроет тебе глаза, Мад. Я сам пойду с тобой туда.

– Ладно, допустим… Если ты найдешь группу. А вдруг меня кто-нибудь узнает?

– Тогда ты скажешь, что привела меня. Мэдди, через все это прошла моя сестра. Она дважды пыталась покончить с собой, прежде чем сообразила, что с ней происходит. Я ходил в группу с ней. Это просто сюжет «Газового света»[6]. Она успела родить от мужа четверых детей.

– Что было с ней дальше?

– Она развелась с мужем и нашла нового, очень хорошего. Но для этого ей понадобилось три года психотерапии. Она думала: раз он ее не колотит так, как колотил нашу мать наш отец, значит, он настоящий герой. Но всякое насилие оставляет следы.

С этим было трудно не согласиться, но Мэдди еще хотелось верить, что Джек не такой, не хотелось признавать себя жертвой, а Джека – насильником.

– Ты, конечно, не в своем уме, но все равно я тебя люблю. Как ты теперь поступишь, Грег?

Ей было за него тревожно, она гнала от себя мысли о том, что он наговорил о Джеке. Это слишком ее пугало. Она уже начала уговаривать себя, что Джек не насильник. Просто Грег огорчен и сбит с толку, твердила она себе.

– Пойду в спортивные комментаторы на NBC. Я получил отличное предложение, начинаю через две недели. Ты знаешь, кто теперь будет с тобой работать?

– Брэд Ньюбери, – вздохнула Мэдди.

Она не хотела признаваться Грегу, до какой степени ей будет его не хватать. Возможно, полезно пойти с ним в группу, по крайней мере так они смогут видеться. Она была уверена, что Джек не позволит ей поддерживать отношения с Грегом, найдет способ полностью изолировать ее от него «ради ее же блага». Уж это она знала о своем муже наверняка.

– Репортер из CNN? – недоверчиво воскликнул Грег. – Ты шутишь. Он ужасен!

– Да уж, без тебя наши рейтинги наверняка обвалятся.

– Нет, не обвалятся. У канала есть ты. Все будет хорошо, детка. Ты просто подумай о моих словах, это все, о чем я тебя прошу. Обязательно подумай!

Грег был прав: чтение новостей на пару с Брэдом было наименьшей из ее проблем.

– Я так и сделаю, – ответила она не слишком уверенно.

До середины дня Мэдди в тревоге размышляла о Греге. Его страстная речь задела ее за живое, и она изо всех сил сопротивлялась этой правде. Когда Джек говорил, что она – его собственность, то имел в виду всего лишь свою страстную любовь к ней. С другой стороны, когда она теперь вспоминала свой отдых, то даже эта страстная любовь, особенно в последнее время, представлялась ей странной. Джек неоднократно причинял ей боль, в Париже дошло даже до крови. Сосок заживал после его укуса целую неделю. Когда муж любил ее на мраморном полу в лондонском «Кларидже», она сильно ударилась спиной и до сих пор чувствовала боль. Но это ведь не намеренно, просто он ненасытный и очень сексуальный мужчина, он постоянно ее хочет… А еще он терпеть не может строить планы. Разве это насилие – повезти ее в Париж, поселиться с ней в «Ритц», даже не предупредив заранее? Купить ей браслет в «Картье» и ленту в «Графф’с»? Нет, Грег просто бесится, он ужасно огорчен увольнением, и его трудно не понять. Самое недопустимое сумасшествие – сравнивать Джека с Бобби Джо. Между ними ровным счетом ничего общего, более того, Джек спас ее от Бобби Джо. Одного она не могла понять: почему ей становилось плохо всякий раз, когда она вспоминала сегодняшние слова Грега. После разговора с ним она долго не могла успокоиться. Вот до чего довели даже мысли о мужской жестокости!

Все еще под влиянием разговора с Грегом Мэдди пришла в понедельник на заседание комиссии первой леди и села рядом с Биллом Александером. Он загорел, объяснив, что навестил в Вермонте сына и дочь.

– Как продвигается ваша книга? – поинтересовалась она шепотом, когда уже началось заседание.

– Медленно, но хорошо, – ответил он с улыбкой. Как и все остальные, Билл любовался и восхищался Мэдди. Она пришла в синей мужской рубашке и в белых брюках – очаровательный летний вид.

Первая леди пригласила на заседание Юджинию Флауэрс, психиатра, специализировавшуюся на жертвах жестокого обращения в семье и выступавшую в поддержку многих пострадавших женщин. Мэдди много о ней слышала, но никогда не встречала. Доктор Флауэрс обошла всех присутствующих и с каждым немного побеседовала. Она была приятной на вид, привлекала теплой улыбкой и смахивала на добрую бабушку, но взгляд у нее был цепкий, и она хорошо знала, кому что сказать. Она спрашивала своих собеседников, как бы они определили склонность к насилию, и получала ото всех примерно один и тот же ответ: что это повторяющееся нанесение жертве ударов разного свойства.

– Так оно и есть, – согласилась доктор. – Это наиболее очевидные проявления. – Но она тут же перечислила ряд других, в том числе извращенные и малопонятные, от одной мысли о которых присутствующие неприязненно морщились. – Как насчет других форм? Насильники многолики, в кого они только не рядятся! Взять хотя бы контроль над другим человеком, отслеживание каждого его поступка, движения, даже мысли. Покушение на его уверенность в себе, изоляция, запугивание. Это может быть даже пугающе быстрая езда в опасной ситуации. А взять неуважение, принуждение к мысли, что белое – это черное, а черное – белое, доведение жертвы до полной растерянности, лишение ее средств к существованию, настойчивое утверждение, что без насильника она – ничто, что она – его собственность. Покушение на свободу воли, принуждение к размножению вопреки желанию жертвы: либо к постоянному деторождению, либо, наоборот, к постоянным абортам, а то и отказ в самом праве завести ребенка. Разве все это не относится к насильственным действиям? Это именно они, их классические проявления, такие же болезненные, опасные, даже смертоносные, как и те, что оставляют на теле следы…

Мэдди слушала Юджинию, затаив дыхание. Она так побледнела, что Билл Александер заметил это, но ничего не сказал.

– Насилие над женщинами бывает разным, – продолжила Юджиния. – Порой оно очевидно, иногда не столь явно, но всегда опасно. Коварнее всего те, что действуют исподволь, потому что жертвы в подобных случаях не только верят своим мучителям, но и винят в таком отношении самих себя. Если насильник хитер, он может сочетать все формы насилия, убеждая свою жертву, что все происходит по ее вине. Жертву можно довести до самоубийства, алкоголизма, страшной депрессии, даже до убийства. Любое насилие каждую минуту представляет для жертвы смертельную опасность. Но труднее всего противостоять более тонким формам насилия, которые нелегко разглядеть. Хуже всего то, что жертва очень часто настолько убеждена, что все происходит по ее собственной вине, что буквально напрашивается на новое насилие, помогает своему мучителю, потому что ощущает свой долг перед ним, чувствует себя настолько виноватой и никчемной, что он оказывается прав, а она – заслуживающей наказания. Жертва верит, что без насильника превратится в ничто.

Мэдди слушала доктора в полуобморочном состоянии: психиатр во всех подробностях описывала ее брак с Джеком! Он никогда не прибегал к физическому насилию, кроме того единственного раза, когда больно стиснул ее руку, зато делал все то, о чем говорила психиатр. Мэдди хотелось с криком выбежать из комнаты, но вместо этого она сидела, боясь шелохнуться.

Так продолжалось около получаса, после чего первая леди предложила задавать доктору вопросы. Спрашивали в основном о том, как защитить женщин не только от насильников, но и от самих себя.

– Во-первых, им необходимо отдать себе отчет в происходящем. Им нужна воля. Но большинство этих женщин, подобно детям, которых наказывают, выгораживают своих мучителей, все отрицая и виня самих себя. Чаще всего им стыдно признать происходящее с ними и рассказать об этом миру. Им больно, ведь они верят всему, что слышат от насильников. Так что первым делом надо помочь жертвам увидеть сложившуюся картину в правильном свете, потом – избавиться от ситуации, провоцирующей насилие, что тоже не всегда просто. У них своя жизнь, дети, дом. Их уговаривают рискнуть, уйти от угрозы, которую они не видят, которую даже не считают по-настоящему опасной. Проблема в том, что она так же реальна и так же опасна, как направленный прямо в лоб револьвер, однако большинство женщин попросту этого не сознает. Некоторые оказываются прозорливее, но и они чаще всего трусят, как все остальные. А ведь я толкую об умных, образованных женщинах, порой даже достигших определенных высот в своих профессиях, у которых, казалось бы, не должно быть иллюзий. Но от участи жертвы насилия не гарантирован никто. Это может случиться с любой из нас – и случается: на самой лучшей работе, в лучших учебных заведениях, и при очень высоких, и при низких доходах. Иногда это происходит с красавицами и умницами – казалось бы, они-то как до такого дошли? Но порой именно они оказываются излюбленными мишенями. Знающие, опытные женщины труднее клюют на обман, вот на них и обрушивается насилие. Других мучают более изощренно. Жестокое обращение не различает оттенков кожи и рас, оно процветает повсюду, при любых общественно-экономических условиях. Оно касается всех нас, тем более людей с «прошлым».

Например, если женщина с детства наблюдала насилие дома – отец мучил мать, – ей кажется, что мужчина, не распускающий рук, уже большой молодец, хотя на самом деле он может быть в десять раз более склонен к насилию, чем ее отец, просто к более изощренному и потому гораздо более опасному. Такой муж может женщину контролировать, изолировать, запугивать, терроризировать, оскорблять, унижать, демонстративно отказывать ей в уважении, лишать ее заботы, нежности, обеспечения. Он бросает ее в беде, грозит забрать у нее детей, и при этом на ней нет ни царапины, и он твердит, что ей страшно повезло. Хуже того, она этому верит. Такого ни за что не упечь за решетку, потому что, даже если мерзавца повезет уличить, он объявит свою жертву сумасшедшей, идиоткой, истеричкой, обманщицей, интриганкой. Всему этому она тоже верит. Таких женщин приходится медленно вытягивать из отношений, медленно возвращать им ощущение безопасности. При этом они будут упорно сопротивляться, самоотверженно выгораживать своих семейных деспотов – их глаза откроются далеко не так быстро, как хотелось бы…

Мэдди боялась разреветься в разгар заседания, поэтому старалась сохранять внутреннее спокойствие, пока не пришло время расходиться. Когда она наконец встала, у нее предательски тряслись коленки. Билл Александер, глядя на нее, решил, что это от жары. Полчаса назад она была белая как полотно, а теперь вообще позеленела.

– Не хотите выпить воды? – участливо обратился он к Мэдди. – Было очень интересно, вы не находите? Правда, я так и не понял, как помогать женщинам в таких ситуациях, разве что вразумлять и поддерживать…

Мэдди опять села, согласно кивая. У нее отчаянно кружилась голова, но, на счастье, ее недомогания никто не замечал. Билл пошел за водой. Пока она его ждала, к ней подошла Юджиния.

– Я ваша большая поклонница, миссис Хантер, – начала она, улыбаясь Мэдди, которая не могла встать и только беспомощно улыбалась. – Я каждый вечер смотрю ваши новости. Для меня это единственный способ узнавать о событиях в мире. Особенно мне понравился ваш комментарий о Джанет Маккатчинс.

– Спасибо, – пролепетала Мэдди пересохшими губами.

Подошел Билл с бумажным стаканчиком. Его посетила догадка, что она беременна. Юджиния сочувственно смотрела, как она пьет. Допив воду, Мэдди встала. Она не собиралась признаваться, что у нее подкашиваются ноги. Правда, неясно было, как она доберется до такси. Билл как будто уловил ее состояние.

– Хотите, я вас подвезу? – учтиво спросил он, и Мэдди, не подумав, утвердительно кивнула.

– Мне надо обратно на работу. – Она не была уверена, сможет ли выйти в эфир. На секунду появилось опасение, что она чем-то отравилась. Но нет, беда была не в том, что она съела, а в том, за кого вышла замуж.

– Хорошо бы нам с вами встретиться еще раз, – сказала ей доктор Флауэрс.

Мэдди попрощалась с ней и первой леди. Юджиния вручила ей свою визитную карточку, Мэдди поблагодарила и побрела прочь, спрятав карточку в нагрудный карман. После разговора с Грегом и этого заседания она была сломлена двойной дозой неприглядной правды и уже не понимала, во сне она или наяву. Ощущение такое, что ее переехал поезд. Спускаясь в лифте с Биллом, Мэдди ужаснулась, увидев себя в зеркале. До парковки шли молча.

Билл распахнул перед ней дверцу, и Мэдди села в машину. Он устроился за рулем и с тревогой оглянулся. У нее был ужасный вид.

– Как вы себя чувствуете? Я испугался, что вы лишитесь чувств.

Она кивнула и промолчала. Обмануть его, сослаться на грипп? Нет, это ни к чему. Она чувствовала такую растерянность, такое одиночество, как будто у нее отняли все, чему она верила, чему хотела верить. Это было невыносимое ощущение сиротства. Никогда еще она не испытывала такого страха, такой уязвимости. По ее щекам покатились слезы. Билл сочувственно коснулся ее плеча. Мэдди не сдержалась и разрыдалась. Остановиться было совершенно невозможно.

– Трудно все это слушать, – сказал он, а потом неожиданно для самого себя обнял женщину и прижал ее голову к своей груди. Он не знал, что еще сделать. Так утешали его другие люди, когда он горевал о жене, так утешал своих детей он сам. В его порыве не было ничего личного. Он просто обнимал Мэдди, пока она рыдала. Наконец она перестала всхлипывать и подняла на него глаза. Он увидел в них животный страх.

– Я здесь, Мэдди. С вами не случится ничего плохого. Теперь все хорошо.

Но она покачала головой и опять расплакалась. Все было плохо, совсем плохо уже много лет; возможно, уже ничего нельзя было исправить. До нее дошло вдруг, какая опасность над ней нависла, как она унижена, как оторвана от всех, кто способен разглядеть ее беду и попробовать ей помочь. Джек систематически устранял ее друзей, прогнал даже Грега, превратив ее в свою одинокую, беспомощную жертву. Внезапно все, что он говорил и делал на протяжении долгих лет, даже совсем недавно, приобрело новое, пугающее значение.

– Что я могу сделать, чтобы вам помочь? – спросил Билл.

Мэдди вздрагивала от рыданий у него на груди. Никогда в жизни она не могла так довериться никому, даже родному отцу.

– Мой муж вытворяет все то, что перечисляла сегодня эта женщина. Один человек сказал мне буквально то же самое пару дней назад. Раньше я была слепой. Когда она заговорила об этом, до меня наконец дошло. Последние семь лет муж упорно изолировал меня от людей, он был со мной жесток, а я считала его героем: как же, он ведь меня не колотит! – Она откинулась в кресле и в ужасе уставилась на Билла, не веря, что все ему рассказала. Он смотрел на нее с нескрываемой тревогой.

– Вы уверены?

– Совершенно уверена. – Теперь Мэдди понимала, что без сексуального насилия тоже не обходилось. Грубость Джека не была случайностью, вызванной приливом страсти: это осознанное унижение и контроль. Так он годами причинял жене допустимую боль. Почему она не задумалась об этом раньше?

– Я не смогу описать вам всего, что он со мной выделывает. Кажется, уже все испробовал… – Мэдди глядела на Билла, губы ее дрожали. – Как мне теперь быть? Он говорит, что без него я – ничто. Иногда обзывает меня нищей белой швалью и говорит, что, не будь его, мое место было бы в грязном трейлере.

Именно такую ситуацию описывала только что Юджиния Флауэрс. Биллу оставалось только изумленно таращить глаза.

– Он, наверное, шутит? Вы – самое громкое имя в телеиндустрии страны. Вас возьмут на работу где угодно. У вас есть единственный способ снова увидеть трейлер – купить его.

Билл ее рассмешил. Отсмеявшись, Мэдди долго смотрела в окно. У нее было чувство, что ее дом сгорел и ей теперь негде жить. Страшно было подумать о возвращении к Джеку, снова увидеть его после того, как она трезво разглядела все то, что он натворил. Но поверить в реальность происходящего по-прежнему нелегко. Мэдди уговаривала себя, что все получилось против его воли, что она ошибается…

– Я не знаю, что делать, – сказала она тихо. – Что я ему скажу? Мне хочется одного: спросить его, почему он так поступает.

– Возможно, он просто не умеет по-другому, – проговорил Билл задумчиво. – Хотя это его совершенно не оправдывает. Как я могу вам помочь? – Он очень хотел оказаться ей полезным, но был растерян не меньше ее.

– Я должна обдумать свои дальнейшие действия, – после паузы решительно произнесла Мэдди. Билл повернул ключ в замке зажигания и повернулся к ней.

– Может, заедем куда-нибудь и выпьем по чашечке кофе? – Ничего другого, чтобы ее успокоить, он не придумал.

– С удовольствием.

Билл вел себя очень по-дружески, и она была благодарна ему за это. Она чувствовала его тепло и искренность, с ним ей ничего не угрожало. В его объятиях возникло ощущение безопасности. Инстинкт подсказывал, что в отличие от Джека этот человек никогда не причинит ей вреда. С Джеком всегда приходилось быть настороже, он говорил ей обидные вещи, заставлял чувствовать свою зависимость от него. Билл Александер, наоборот, вел себя так, словно считал большой удачей шанс помочь ей. Мэдди догадывалась, что может быть с ним откровенной, и не ошиблась.

Они подъехали к маленькому кафе. Садясь за угловой столик, она еще была очень бледна. Билл заказал чай, Мэдди – капучино.

– Простите меня, – начала она, – я не хотела втягивать вас в свою личную драму. Сама не знаю, что со мной произошло. Доктор такого наговорила, что я не выдержала.

– Возможно, она именно к этому и стремилась. Ее выступление – это судьба. Что вы теперь предпримете, Мэдди? Нельзя продолжать жить с человеком, который с вами жесток. Слышали, что сказала доктор? Это все равно что позволять приставлять к вашему лбу дуло пистолета. Возможно, вы еще не вполне это сознаете, но вам грозит серьезная опасность.

– Я, кажется, начинаю прозревать. Но не могу же просто так взять и уйти!

– Почему нет?

Как легко у него все получается! Ей необходимо уйти от Джека, чтобы он больше не причинял ей боли. Ему это было ясно как божий день. Ему – но не Мэдди.

– Всем, чем я стала, что у меня есть, я обязана только ему. Это он меня создал. Я на него работаю. И потом, куда мне идти? Что делать? Если я от него уйду, то прощай, работа. Вряд ли меня куда-нибудь примут, уж Джек постарается этого не допустить. И потом, – глаза Мэдди наполнились слезами, – он меня любит…

– Я в этом не совсем уверен, – твердо возразил Билл. – Обращаться с человеком так, как описывает доктор Флауэрс, – никакая не любовь. Вы действительно верите в его любовь к вам?

– Не знаю… – В Мэдди боролись противоречивые чувства: страх и угрызения совести. Мысли и слова о муже вызывали у нее сильное чувство вины. Вдруг она ошибается? Вдруг с Джеком все обстоит совсем не так?

– По-моему, вы боитесь, потому и отказываетесь признавать очевидное. Вы-то сами, Мэдди, любите его?

– Раньше думала, что люблю. Мой первый муж в разное время сломал мне обе руки и ногу. Он меня мучил, сталкивал с лестницы. Однажды прижег мне спину сигаретой. – На спине остался шрам, который ей самой трудно было теперь разглядеть. – А Джек вытащил меня оттуда, привез в Вашингтон в лимузине, дал работу, вернул к жизни. Женился на мне. Разве можно просто так взять и бросить его?

– Из всего, что вы о нем говорите, следует, что он вовсе не так хорош. То, что он вытворяет, тоньше и потому не так очевидно для вас, чем то, что делал ваш первый муж. Но вспомните предостережение доктора Флауэрс: опасность не менее велика. Женитьба на вас – не благодеяние. Вы – самое лучшее, что когда-либо происходило в его жизни, главный приз. Он отлично знает, что делает. Помните слова доктора? Он вас контролирует.

– Как Джек поступит, если я от него уйду?

– Найдет вам замену в программе и станет мучить кого-нибудь еще. Его не исправить, Мэдди. Лучше спасайтесь сами. Если он захочет измениться, то найдет способ. Для вас главное – вырваться, пока он не нашел новый способ делать вам больно, иначе потом у вас не хватит духу на этот шаг. Вы сами это видите прямо сейчас. Вы знаете, что происходит. Вам надо спасаться, думать только о себе. Вы рискуете не только своим благополучием, но и жизнью. В этот раз может обойтись без синяков. Если он делает все то, что вы перечисляете, то вам нельзя терять ни минуты. Бегите от него сломя голову!

– Если я от него уйду, он меня убьет.

В прошлый раз Мэдди произнесла эти слова девять лет назад, но сейчас они были так же верны. Джек много в нее вложил и не простит предательства.

– Вам нужно укрыться в безопасном месте. У вас есть родственники?

Она покачала головой. Родители давно умерли, с родней в Чаттануге она давно не поддерживала никакой связи. Можно было бы попроситься к Грегу, но именно там Джек стал бы ее искать прежде всего, да еще обвинил бы Грега в ее бегстве, а ей не хотелось подвергать его опасности. Других настоящих друзей у Мэдди не было: Джек постарался. При ее известности странно было бы искать укрытие. Но получалось так, что другого выхода не оставалось.

– Как насчет моей дочери и ее семьи в Вайнъярде? Там всем хватит места. У нее чудесные дети.

Это предложение Билла заставило ее оценить то, что натворил Джек, а до него – Бобби Джо. Пока она жила в браке с Бобби Джо, у нее было шесть абортов: первые два потому, что он говорил, что не готов к отцовству, остальные потому, что она не хотела рожать от него и обрекать детей на безрадостное существование. Джек вообще настоял, чтобы она прооперировалась сразу после замужества. У них теперь не могло быть детей. Оба мужа убеждали ее, что так будет лучше для нее самой, и она им верила. Внезапно Мэдди почувствовала себя опустошенной. Какой же она была дурой, когда их слушала! Оба лишили ее возможности стать матерью.

– Я не знаю, что думать, Билл, не знаю, куда идти. Мне нужно время, чтобы принять решение.

– Боюсь, вы уже не можете этого себе позволить, – возразил он, вспоминая сказанное доктором Флауэрс. Если она права, то Мэдди нельзя было медлить. Ждать дальше было бы попросту опасно. – По-моему, вам опасно долго раскачиваться. Если ваш муж исправится, если что-то поменяется, если все наладится, то вы всегда сможете к нему вернуться.

– Что, если он больше меня не примет?

– Это будет значить, что он не изменился. Зачем он вам такой? – Точно так же Билл разговаривал бы с собственной дочерью. Он хотел сделать максимум возможного, чтобы защитить Мэдди и помочь ей, и она была признательна ему за это. – Вы должны хорошо все обдумать и принять решение, но очень быстро. Джек тоже может догадаться, что кое-что изменилось, что у вас открылись глаза. Если он почувствует опасность, то сделает вашу жизнь совсем невыносимой. Лучше до такого не доводить.

Мэдди понимала, что Билл прав. Посмотрев на часы, она спохватилась – через десять минут нужно гримироваться. Извинившись, она сказала Биллу, что ей пора возвращаться на работу.

Они вышли из кафе, он посадил ее в свою машину и отвез на студию. Прощаясь с Мэдди, он выглядел очень встревоженным.

– Я буду волноваться за вас. Обещайте что-то сделать! У вас открылись глаза. Теперь за дело!

– Обещаю, – сказала она с улыбкой, еще не представляя, как ей быть.

– Я позвоню вам завтра, – сказал Билл твердо. – Хочу услышать, что есть прогресс. В противном случае мне придется похитить вас и увезти к моей дочери.

– Звучит заманчиво. Как мне вас благодарить? – Мэдди и вправду испытывала к нему горячую признательность. Он вел себя с ней по-отечески, она полностью ему доверяла, совершенно не опасаясь, что он предаст огласке то, что от нее услышал. Перед расставанием он сам успокоил ее на этот счет.

– Единственный способ меня отблагодарить, Мэдди, – это начать действовать. Я надеюсь, вы не станете сидеть сложа руки. При необходимости буду рад прийти вам на выручку.

Билл записал свой номер на клочке бумаги, который она спрятала в сумочку. Поблагодарив его и чмокнув в щеку, Мэдди поспешила в студию. Ей предстояло впервые выйти в эфир с Брэдом Ньюбери, предварительно переодевшись и сделав прическу и грим. Билл, впечатленный всем услышанным от Мэдди, проводил ее взглядом. Трудно было поверить в то, что такой женщиной кто-то осмеливается манипулировать, подчинять своей воле, изолировать от друзей и угрожать возвращением в треклятый трейлер, если она осмелится бросить мужа. Это не может быть правдой, тем не менее пример Мэдди оказался яркой иллюстрацией к словам Юджинии Флауэрс: она – классическая жертва психологических истязаний.

Когда Билл отъезжал от студии, Мэдди уже торопилась в гримерную.

Там находился Брэд Ньюбери: его причесывали и подкрашивали, а он таращился на Мэдди. Выглядел он надутым индюком – она отказывалась понять выбор Джека. Правда, Брэд сразу постарался ей понравиться; когда ее стали причесывать, он благоговейно умолк. Потом признался, что горд возможностью работать с Мэдди, хотя вид его не оставлял сомнений, что он делает ей одолжение. Она вежливо отвечала, что тоже рада такому партнерству. В действительности она уже скучала по Грегу и не переставала думать о нем и Билле Александере, переодеваясь в своей комнате. Она еще не придумала, как поступить с Джеком: на это у нее не было времени. До начала программы оставалось меньше трех минут. Мэдди заняла свое место перед камерами буквально в последнюю секунду. Пока шел обратный отсчет времени, она старалась отдышаться.

Эфир начался с того, что она представила зрителям Брэда. Его стиль подачи новостей оказался сухим и бесстрастным, однако Мэдди была вынуждена признать, что новый соведущий умен и эрудирован. Различие стилей настолько бросалось в глаза, что их пара оказалась слишком контрастной. Мадлен Хантер – живая, естественная, привлекательная, Брэд Ньюбери – равнодушный и отстраненный. Гармонии и легкости, отличавшей пару Мэдди – Грег, не было и в помине, и она заранее боялась цифр рейтинга.

Между двумя эфирами коллеги пообщались, и это помогло снять напряжение перед камерами, хотя все равно недостаточно, чтобы произвести должное впечатление на зрителя. Выпуск показался Мэдди плоским, продюсер хмурился. Ей передали, что Джек этим вечером задержится, поэтому оставляет ей машину. Но она решила пройти несколько кварталов пешком, а потом взять такси. Вечер выдался теплый, солнце еще не село. Ее, правда, не покидало ощущение, что за ней следят. «Паранойя», – решила она. День выдался слишком тяжелый, вот и разгулялось воображение. Не наговаривает ли она на Джека лишнего? Она уже ставила под сомнение собственные выводы: то, что она рассказала Биллу, не делало ее предательницей мужа? Вдруг Джек совершенно не повинен в том, в чем она его обвиняет? Его поведению могла быть масса разных объяснений.

Выйдя из такси, Мэдди увидела возле своего дома двух полицейских, а напротив – машину без опознавательных знаков. Что произошло?! Прежде чем войти в дом, она обратилась с этим вопросом к полицейским.

– Просто несем дежурство в квартале, – ответили полицейские с улыбкой.

Через два часа, выглянув в окно, она убедилась, что они все еще дежурят, и сказала об этом Джеку, когда он вернулся.

– Я тоже их видел. Наверное, у кого-то из соседей сработала сигнализация. Они сказали, что побудут здесь еще немного и нам не о чем беспокоиться. Вдруг кто-то угрожает судье Верховного суда, живущему неподалеку? Так или иначе, нам присутствие этих полицейских только на руку.

После этого Джек отчитал жену за то, что она отпустила водителя и взяла такси. Ему хотелось, чтобы она пользовалась машиной с водителем постоянно.

– Подумаешь, просто решила пройтись, – возразила Мэдди. Ей уже было тяжело с ним разговаривать: если она в нем не ошибается, то непонятно, как им дальше общаться! А потом ей опять стало стыдно: он о ней заботится, вот и о машине подумал…

– Как тебе Брэд? – спросил Джек, ложась в постель.

Мэдди задрожала: вдруг ему придет охота заняться с ней любовью? Сейчас она этого категорически не желала.

– Как-то плоско, – призналась она. – Он неплох, но не слишком вдохновляет. Я посмотрела запись пятичасового выпуска: он получился совершенно безжизненным.

– Ну, так вдохни в эфир жизни, – резко сказал Джек, возлагая всю ответственность на нее.

Мэдди поймала себя на том, что смотрит на мужа как на совершенно чужого человека. Она уже не знала, что и как ему говорить, какой он на самом деле. Жесток он с ней или просто стремится все держать под своим контролем, управлять ее жизнью, потому что она ему небезразлична? Что такого уж дурного он сделал? Обеспечил ей великолепную карьеру, поселил ее в чудесном доме, дал машину с водителем для поездок на работу, дорогую одежду, драгоценности, поездки в Европу, личный джет для полетов в Нью-Йорк в любое время, когда ей заблагорассудится? У нее не все дома? С чего она взяла, что он жестокий семейный деспот? Мэдди уже убеждала себя, что все это – плод ее воображения, что нехорошо даже позволять себе подобные мысли, а Джек тем временем потушил свет и повернулся к ней с хорошо знакомым выражением лица. Улыбаясь, протянул руку и дотронулся до ее груди, а потом, не дав жене опомниться, так крепко ее стиснул, что она ахнула и взмолилась отпустить.

– Почему? – спросил он равнодушным тоном и рассмеялся. – Почему, детка? Ответь мне. Ты меня не любишь?

– Люблю, но ты делаешь мне больно…

У Мэдди в глазах появились слезы. Джек, не обращая на это внимания, стянул с нее ночную сорочку и нырнул головой ей между ног, заставив стонать от возбуждения. Это была знакомая игра – чередование боли и наслаждения.

– Давай сегодня не будем… – пролепетала она, но он не слушал. Собрав в кулак ее волосы, заставил запрокинуть голову и стал целовать ей шею так страстно, что у нее вспыхнуло все тело, а потом вошел в нее с такой силой, словно решил разорвать на части. Мэдди вскрикивала и умоляла его перестать, Джек в ответ опять стал ласковым и, пока она рыдала от отчаяния в его объятиях, забился в экстазе.

– Я люблю тебя, детка, – прошептал он, приникая головой к ее шее. Она недоумевала, что он понимает под этим словом, и гадала, сможет ли когда-нибудь от него избавиться. В том, как они занимались любовью, было что-то дикое. Это был способ ее запугать – теперь Мэдди осознавала это абсолютно ясно. Любовь Джека для нее опасна, она может погубить.

– Я тебя люблю, – повторил он, уже засыпая.

– И я тебя, – ответила она шепотом, глотая слезы. Хуже всего было то, что это соответствовало действительности.

Глава девятая

Наутро, когда Джек и Мэдди отправлялись на работу, у их дома по-прежнему стояли двое полицейских. На студии охрана тоже как будто стала строже. У всех требовали пропуска, всех по три раза прогоняли через металлодетектор, пока не убеждались, что аппарат реагирует на серебряный браслет.

– Что происходит? – спросила Мэдди у Джека.

– Обычное дело, – отозвался тот, – наверное, кто-то пожаловался на ослабление бдительности.

Больше Мэдди об этом не вспоминала. Наверху ей предстояла встреча с Брэдом: они договорились обсудить свою работу и найти способы улучшить передачу. Они оказались настолько разными по стилю, что Мэдди настояла на репетициях, которые помогли бы взаимному привыканию. Джек ошибался: работа в выпуске новостей представляла собой не только чтение телесуфлера.

Потом Мэдди позвонила Грегу, чтобы рассказать о встрече с доктором Флауэрс, но его не оказалось дома. Тогда она решила выйти и купить сандвич. День был чудесный, ветер смягчал вашингтонскую жару. Но стоило ей выйти на улицу, как вернулось ощущение слежки. Оглянувшись, она не заметила ничего подозрительного, кроме шагавших позади двух мужчин: они беседовали и смеялись.

Как только она вернулась к себе, позвонил Билл и поинтересовался ее самочувствием и тем, приняла ли она какое-то решение.

– Пока нет, – ответила Мэдди. – Вдруг я ошиблась? Вдруг с ним просто трудно? Знаю, это звучит по-идиотски… Но я его люблю и знаю, что он любит меня.

– Вам виднее, – спокойно сказал Билл. – Но после вчерашнего выступления доктора Флауэрс я не могу отделаться от впечатления, что вы отрицаете очевидное. Может, вам лучше посоветоваться с ней?

– Она дала мне свою визитную карточку. Я об этом подумывала…

– Вот и позвоните.

– Обязательно, обещаю. – Мэдди еще раз поблагодарила Билла за вчерашнюю помощь и пообещала перезвонить завтра, но только чтобы его успокоить. Он очень приятный человек, и она искренне признательна ему за дружбу и заботу.

Вторую половину дня она посвятила своим новостным сюжетам. Пятичасовой выпуск прошел легче, чем накануне, но не слишком. Брэд раздражал своей неуклюжестью. Его речь звучала умно, но сам стиль, вернее, его отсутствие, был как у новичка. Брэд никогда раньше не работал ведущим, и у него не оказалось ни шарма, ни харизмы.

Рабочий день завершился, но Мэдди не покидали мысли о новом партнере. Джек отправился на очередную встречу в Белый дом, а жене велел взять машину и дома хорошенько запереться. Это показалось ей излишним: она и так никогда не забывала запереть двери. К тому же теперь, когда рядом с их домом топтались полицейские, им тем более ничего не могло угрожать. Вечер был так хорош, что Мэдди попросила водителя высадить ее за несколько кварталов от дома, решив прогуляться по Джорджтауну. Уже стемнело, настроение у нее было лучше, чем накануне. Дойдя до последнего перед их домом угла, она стала думать о Джеке. Внезапно ее схватили и потащили в кусты. Никогда еще ее не сжимали с такой силой. Лица напавшего на нее Мэдди не видела: он подкрался сзади и заломил ей руки за спину. Она хотела закричать, но он зажал ей ладонью рот. Она начала вырываться, как тигрица, потом сообразила ударить обидчика каблуком по колену и при этом устояла на ногах. Она боролась не только с ним, но и со своей паникой. Наконец они повалились на землю. Незнакомец оседлал женщину и стал одной рукой задирать ее юбку, а другой стягивать трусики. Обе его руки оказались заняты, и Мэдди воспользовалась этим, чтобы закричать что было силы. Послышались чьи-то торопливые шаги, и в тот момент, когда насильник, все-таки сумевший стянуть с нее трусики, стал расстегивать молнию на своих штанах, кто-то оттащил его. Ублюдка рванули с такой силой, что он буквально взмыл в воздух. Мэдди осталась лежать на земле, ловя ртом воздух. Потом повсюду замелькали полицейские, вспыхнули «мигалки», кто-то помог ей встать. Она лихорадочно поправляла на себе одежду, стараясь отдышаться. Волосы были растрепаны, спина в грязи, но сама Мэдди не пострадала, только вся дрожала.

– Вы в порядке, миссис Хантер? – спросил ее один из полицейских.

– Кажется, да…

Несостоявшегося насильника запихнули в полицейский фургон. От этого зрелища у Мэдди застучали зубы.

– Что это было?

– Он попался. Я заранее знал, что так и будет. Надо было только дождаться, пока он опять осмелеет. Он, конечно, конченый псих, но после сегодняшнего сядет за решетку. Мы ничего не могли поделать, пока он на вас не напал.

– Вы за ним наблюдали? – недоверчиво спросила Мэдди. Только что она думала, что чуть не стала случайной жертвой.

– Конечно. С тех пор, как он начал бомбардировать вас письмами.

– Письмами? Что еще за письма?

– По одному в день на протяжении всей прошлой недели. Ваш муж побывал у нашего лейтенанта. – Слушая полицейского, Мэдди кивала, чтобы не показывать, как глупо она себя чувствует, и гадая, почему Джек ничего не говорил ей об этом. Он обязан был по меньшей мере ее предостеречь! Потом она вспомнила его непонятные требования: ездить на машине, запирать двери. Он скрыл от нее, в чем в действительности дело, поэтому она чувствовала себя в полной безопасности, прогуливаясь по своей улице, и угодила прямо в лапы негодяя!

К возвращению домой Джека Мэдди еще не отошла от потрясения. Он уже знал о произошедшем: полицейские позвонили ему прямо в Белый дом и сообщили, что преступник схвачен.

– Тебе плохо? – спросил Джек встревоженно. Он покинул совещание, не досидев до конца, по настоянию президента. Того напугал звонок из полиции, но сообщение, что Мэдди практически не пострадала, принесло облегчение.

– Почему ты ничего мне не говорил? – спросила она мужа, все еще смертельно бледная.

– Не хотел тебя пугать, – пожал он плечами.

– Ты не считаешь, что у меня было право знать? Я решила пройтись до дома пешком, вот он на меня и накинулся…

– Тебе было сказано – поехать на машине, – напомнил Джек полувстревоженно-полураздраженно.

– Я не знала, что меня выслеживают. Я не ребенок, Джек. Ты должен был меня предупредить.

– Я считал, что в этом нет смысла. Полиция охраняла тебя и здесь, и на канале. – Вот и объяснение ее ощущения в последние два дня, что за ней следят: так оно и было!

– Я не хочу, чтобы ты все решал за меня.

– Почему нет? – удивился он. – Если бы ты решала все сама, ты бы растерялась. Тебя надо защищать.

– Я ценю это, – сказала Мэдди, стараясь, чтобы ее тон звучал благодарно, и борясь со страхом задохнуться от гнева, – но я взрослая женщина и имею право делать выбор и принимать решения. Мне нужны друзья. Даже если тебе не понравится мой выбор, у меня все равно останется это право.

– Тебе не нужны неправильные друзья. И потом – зачем так утруждаться? Последние девять лет я все решал за тебя. Разве что-то изменилось?

– Наверное, я выросла. Это не значит, что я тебя разлюбила.

– И я тебя люблю, потому и не позволяю делать глупости.

Джек твердо отказывал ей в праве хотя бы на минимум самостоятельности. Мэдди пыталась что-то ему доказать, но он не желал ослабить поводья, лишал ее права распоряжаться ее собственной жизнью.

– Ты очень хороша собой, Мад, но и только. Думать за тебя приходится мне. Твое дело – читать новости и хорошо выглядеть.

– Я не идиотка, Джек, – не выдержала она. Сегодняшнее происшествие порядком вывело ее из себя. – Я способна на большее, чем просто причесываться и читать новости. Господи, не считаешь же ты меня совсем безмозглой?

– Непростой вопрос, – отозвался Джек с презрительной усмешкой, и ей впервые в жизни захотелось отвесить ему пощечину.

– Ты меня оскорбляешь!

– Что поделать, если это правда? Помнится, в колледже ты не училась, Мад. Я даже не уверен, что ты дотянула до конца средней школы.

Унижение хуже этого трудно было придумать: муж прозрачно намекал, что она слишком глупа и необразованна, чтобы думать собственной головой. Он сознательно ее оскорблял, но в этот раз Мэдди не демонстрировала покорность, а открыто негодовала. Он и раньше говорил ей все эти гадости, но отпор получил впервые.

– Это не помешало тебе взять меня на работу. Мне это не помешало добыть тебе лучший рейтинг.

– Повторяю, люди делают стойку на смазливую мордашку. Не пора ли в постель?

– Как это понимать? Что тебя разобрала охота? Ты опять пылаешь страстью? Хватит с меня одного истязания за вечер.

– Осторожнее, Мэдди. – Джек подступил к ней вплотную, и она увидела в его глазах ярость. Но сегодня не стала пятиться. Надо положить этому безобразию конец. Его страсть больше ее не убеждала. – Ты переходишь все границы! – прошипел он ей в лицо.

– Как и ты, когда делаешь мне больно.

– Я не делаю тебе больно. Ты сама этого хочешь, ты это любишь.

– Я люблю тебя, но мне не нравится, как ты со мной обращаешься.

– Кто промыл тебе мозги? Этот черный обормот, с которым ты раньше работала? Ты хоть знаешь, что он бисексуал, или это для тебя не сюрприз? – Джек попытался оскорбить Грега, унизить его в глазах жены, но только еще сильнее разозлил ее.

– Представь, я в курсе дела. Меня это не касается, как и тебя, кстати. Ты за это его уволил? Если да, то очень надеюсь, что он вчинит тебе иск за дискриминацию. Ты этого заслуживаешь.

– Я уволил его потому, что он плохо на тебя влиял. О вас ходили слухи. Я не стал тебя смущать обсуждением этой темы, а просто вышвырнул его пинком под зад. Поделом ему!

– Как тебе не стыдно говорить такие гадости? Ты же знаешь, что я тебя никогда не обманывала.

– Поверю тебе на слово. Но на всякий случай я решил избавить тебя от соблазна.

– А на какой случай ты посадил в студию эту надутую мумию, которая не умеет даже толком прочесть новости? Телесуфлер для него делают размером с рекламный щит. Берегись, из-за него твои рейтинги отправятся в унитаз.

– Если это произойдет, детка, ты отправишься следом за ними. Так что лучше молись, чтобы Брэд поскорее освоился. Возьми его на буксир, как брала своего чернокожего дружка. Если рейтинги обрушатся, то ты вылетишь с работы. Тогда тебе прямая дорога на родину, будешь там скрести полы. Ты же ничего другого не умеешь делать, верно?

Он выплевывал ей в лицо одну гадость за другой, забыв, что только что клялся в любви. Слушая мужа, Мэдди боролась с желанием наброситься на него с кулаками.

– Зачем ты это делаешь, Джек?

У нее в глазах появились слезы, но ему не было дела до ее чувств. Он подскочил к ней, схватил за волосы и рванул, заставив смотреть себе в лицо.

– Затем, плакса, чтобы напомнить тебе, кто здесь главный, а то ты, похоже, запамятовала. Не смей больше мне угрожать, забудь про любые требования. Я скажу, чего хочу, когда и если захочу сам. Если я чего-то тебе не рассказываю, значит, это не твое дело, и не суйся! Тебе остается только читать новости, иногда делать специальный репортаж, спать со мной и не скулить, что тебе больно. Ты понятия не имеешь, что такое боль, и лучше бы тебе с ней не знакомиться. Тебе повезло, что я вообще соглашаюсь с тобой спать.

– Ты отвратителен, – прошептала Мэдди, почувствовав тошноту.

Джек даже не уважал ее, о любви и вовсе говорить не приходилось. Ей хотелось сообщить ему, что она уходит от него, но было страшно. Полиция, поймав насильника, сняла пост у их дверей. Теперь Джек вызывал у нее страх, и она знала, что он это видит.

– Я устал тебя слушать, Мад. Марш в постель. Лежи и жди. Я сообщу тебе о своих намерениях.

Она долго стояла перед ним, вся дрожа. Отказаться лечь с ним в постель? Как бы от этого не стало еще хуже. То, что раньше выглядело просто грубоватой манерой заниматься любовью, все больше превращалось в настоящее насилие. Все началось тогда, когда она вознамерилась разобраться в истории с Джанет Маккатчинс; с тех пор он наказывал ее за неповиновение.

Мэдди молча поднялась наверх и легла, молясь, чтобы Джек ее не тронул. В этот раз ей повезло: улегшись, он отвернулся, не сказав ни слова. Мэдди испытала огромное облегчение.

Глава десятая

На следующий день Мэдди не поехала на работу вместе с Джеком. Он уезжал рано, и она отговорилась тем, что должна перед уходом сделать несколько звонков. Он не стал ничего спрашивать. О прошлом вечере не вспоминали: он не просил прощения, она тоже молчала. Как только Джек ушел, она позвонила Юджинии Флауэрс и договорилась о встрече. Психиатр согласилась принять ее на следующий день. Мэдди тревожилась, как пережить еще один вечер с мужем. Она понимала – надо что-то делать, иначе ей несдобровать. Теперь ему было мало просто ее унижать, называть «нищей белой швалью»: Джек стал прибегать к откровенной жестокости, и Мэдди уже склонялась к мнению, что он испытывает к ней только ненависть и презрение.

Как только она добралась до работы, позвонил Билл.

– Как дела?

– Неважно, – призналась она. – Похвалиться нечем.

– Будет еще хуже, если вы там останетесь, Мэдди. Помните, что говорила доктор Флауэрс?

– Я записалась к ней на прием завтра.

Мэдди рассказала Биллу о нападении. Она знала, что об этой истории напишут газеты и что ей предстоит процедура опознания.

– Господи! Мэдди, он мог вас убить!

– Это была попытка изнасилования. Похоже, Джек все знал, но скрывал от меня. Он считает, что я скудоумная и не могу принимать решения, раз не училась в колледже.

– Тем не менее вы – одна из умнейших женщин, которых я знал, Мэдди! Как вы теперь поступите?

– Не знаю. Мне страшно, – созналась она. – Если я от него уйду, то последствия могут быть самые непредсказуемые.

– А мне страшно, что может произойти, если вы с ним останетесь. Он способен даже на убийство.

– До этого не дойдет. А вот что будет, если я не найду другой работы? Что, если я снова окажусь в Ноксвилле? – Мэдди была близка к панике, в голове мелькали мысли одна другой ужаснее.

– Не тревожьтесь об этом. У вас будет работа еще лучше теперешней. С Ноксвиллом покончено, поймите.

– Вдруг он прав? Вдруг больше никто не захочет дать работу такой дуре? Я же не училась в колледже, тут он говорит правду… – Теперь Мэдди чувствовала себя мошенницей, обманщицей.

– Ну и что?! – Как ей помочь, когда она в таком состоянии? – Вы красивы, молоды и талантливы. У ваших новостей высочайший рейтинг. Даже если бы Джек был прав и вам пришлось бы мыть полы – чего, конечно, не случится, – все равно вам будет лучше, чем сейчас. Он вас ни во что не ставит и просто издевается над вами.

– Раньше он не позволял себе такого.

Она, конечно, кривила душой. Джек не бил ее так сильно, как Бобби Джо, но на соске остался шрам после того укуса в Париже. Его способ насилия был утонченнее и извращеннее, чем то, на что хватало ума у первого мужа, но не менее разрушительным для ее психики.

– Думаю, доктор Флауэрс скажет вам то же самое, что и я.

Они поболтали еще несколько минут, и Билл пригласил ее на ланч, но как раз на это время было назначено опознание.

Грег, позвонивший днем, говорил почти словами Билла:

– Ты играешь с огнем, Мад. Это совершенно чокнутый сукин сын. Он обязательно за тебя возьмется, причем очень скоро. Лучше не ждать, когда это произойдет. Беги оттуда куда глаза глядят!

Но Мэдди вдруг парализовало какое-то сомнение, и она не могла заставить себя сделать решающий шаг. Что, если Джек по-настоящему взбеленится? Вдруг он действительно ее любит? После всего, что он для нее сделал, она не могла так с ним поступить, не могла просто взять и бросить его. Доктор Флауэрс в телефонном разговоре назвала их классической иллюстрацией насильника и его жертвы, но понимала, что Мэдди парализована страхом. Она не подталкивала ее так, как Билл и Грег, зная, что сначала надо подготовиться. После телефонного разговора с доктором Мэдди воспряла духом. Анализируя ситуацию и размышляя о предстоящей встрече с психиатром, она, не обращая внимание на происходящее вокруг, возвращалась после ланча. И на входе в студию не заметила девушку, наблюдавшую за ней с противоположного тротуара: хороша собой, в черной мини-юбке и туфлях на высоких каблуках. Она не сводила с Мэдди глаз.

На следующий день, когда Мэдди отправилась пообедать с Биллом, девушка была на том же месте. Мэдди встретилась с Биллом внизу, и они поехали в ресторан на Пенсильвания-авеню, 701, ни от кого не прячась. Им было нечего скрывать: они вместе работали в комиссии первой леди, и Мэдди была уверена, что даже Джеку нечего будет на это возразить.

Обед прошел очень мило, они обсудили массу тем. Мэдди рассказала Биллу о разговоре с доктором Флауэрс и восторженно отозвалась о том, какая та понимающая.

– Надеюсь, она вам поможет, – сказал Билл. Вид у него был встревоженный. Он осознавал всю опасность положения, в котором оказалась Мэдди, и боялся за нее.

– Я тоже на это надеюсь. Между мной и Джеком что-то изменилось…

Объясняя происходящее Биллу, она пыталась разобраться в этом сама, но пока безуспешно. В ее отношения с мужем вкралась патология, которой раньше не было; по словам доктора Флауэрс, он чувствовал, что жена ускользает от него, и делал все возможное, чтобы вернуть ее под свой контроль. Чем независимее и самостоятельнее Мэдди, тем меньше это нравится Джеку. Доктор Флауэрс предупреждала ее об осторожности. Даже не склонные к насилию деспоты способны в любой момент сменить тактику; именно эту опасность она порой и чувствовала, имея дело с Джеком.

Мэдди долго разговаривала с Биллом. Он сказал, что на следующей неделе собирается в Вайнъярд, но побаивается ее оставлять.

– Перед отъездом я сообщу вам свой номер. Если что-то случится, я тут же вернусь.

Казалось, Билл уже чувствует ответственность за эту женщину, особенно с тех пор как узнал, что у нее нет друзей, к которым можно обратиться за помощью, кроме Грега, но тот уже уехал работать в Нью-Йорк.

– Со мной все будет хорошо, – ответила Мэдди, убеждая скорее саму себя. Ей не хотелось нагружать его своими проблемами.

– Очень на это надеюсь…

Билл планировал отсутствовать две недели и за это время закончить свою книгу. И, как истинный яхтсмен, предвкушал плавание под парусом в компании детей.

– Как бы мне хотелось, чтобы вы ко мне присоединились! Уверен, вам бы понравилось! Вайнъярд – чудесное место.

– Я бы с радостью. Нам предстоит поездка на несколько дней на ферму в Виргинию, но Джек так занят с президентом, что мы перестали куда-либо выбираться. Недавняя поездка в Европу не в счет.

Слушая ее, Билл удивлялся, как владелец телеканала, человек, приближенный к самому президенту, может быть семейным деспотом, и как женщина, настоящая телезвезда, успешная, высокооплачиваемая, красавица, умница, позволяет ему над ней измываться. Доктор Флауэрс права: эта беда может обрушиться на любого, невзирая на классовую принадлежность, деньги, власть, образование.

– Надеюсь, к моему возвращению вы решитесь на главный шаг. Мне не будет покоя, пока вы этого не сделаете.

Сказав это, Билл серьезно посмотрел на Мэдди. Он не мог понять, как при ее красоте, достоинстве, искренности, очаровании она могла оказаться жертвой. Он наслаждался ее обществом и уже мечтал о том, чтобы так было каждый день. Их дружба крепла день ото дня.

– Если ваша дочь приедет в Вашингтон, я с радостью с ней познакомлюсь, – улыбнувшись, сказала Мэдди.

– Уверен, она вам понравится, – подхватил Билл. К своему удивлению, он только что сообразил, что Мэдди – ровесница его дочери. Но его отношение к ней становилось иным. Он видел в ней не ребенка, а женщину, она была мудрее и утонченнее. Мэдди многое пережила, поэтому больше годилась в друзья ему, чем его дочери.

В три часа они вышли из ресторана. Когда Мэдди вошла в вестибюль студии, там стояла красивая длинноволосая брюнетка в мини-юбке и смотрела прямо на Мэдди, у которой мелькнула мысль, что она знает девушку, но вот откуда… Брюнетка отвернулась, как будто боялась, что ее узнают. Когда Мэдди уехала наверх, она спросила у охранника, на каком этаже находится офис миссис Хантер. Охранник отправил гостью прямиком к Джеку – таковы были инструкции. Любой, кто спрашивал миссис Хантер, оказывался у ее супруга, чтобы тот без ведома Мэдди разобрался с посетителем. Она понятия об этом не имела. Посетители не возражали, уважая действующие на телеканале правила.

Секретарь спросила вышедшую из лифта девушку, чем может быть ей полезна.

– Мне нужна миссис Хантер, – звонко ответила посетительница, которой на вид было не больше двадцати.

– По делу или по личному вопросу? – осведомилась секретарь, занеся над блокнотом ручку. Девушка, назвавшаяся Элизабет Тернер, ответила, почти не колеблясь, что пришла по личному вопросу.

– Сегодня миссис Хантер никого не принимает, она очень занята. Возможно, вы изложите ваше дело мне или оставите записку. Я обязательно ее передам.

Девушка кивнула. Она была явно разочарована. Взяв у секретаря листок, черкнула несколько слов и отдала секретарю. Та развернула листок, прочла написанное и встала со взволнованным видом.

– Подождите минутку, пожалуйста, мисс… Тернер.

Девушка молча кивнула. Секретарь отнесла записку Джеку. Тот прочел ее и в бешенстве уставился на секретаря.

– Где она?! Какого черта! Что она здесь делает?

– Она в приемной, мистер Хантер.

– Давайте ее сюда! – Он лихорадочно размышлял, как быть. Лишь бы она не попалась на глаза Мэдди! Хотя та все равно ее не узнает, так что не беда…

Посетительница вошла в кабинет, и Джек вскочил, разглядывая ее. Его взгляд был холодным и жестким, но улыбка, с которой он заговорил с девушкой, говорила о многом. Мэдди ничего о ней не знала.

Глава одиннадцатая

Отправляясь на прием к доктору Флауэрс, Мэдди постаралась уйти как можно незаметнее. О ее встрече с психиатром знал один Билл Александер. Доктор встретила Мэдди так же приветливо, с тем же материнским участием, как в первый раз, в Белом доме.

– Как ваши дела, моя дорогая? – тепло спросила она. Мэдди коротко охарактеризовала свою ситуацию с Джеком, когда звонила, но тогда у нее не было времени вдаваться в подробности.

– Я многое почерпнула из вашего выступления, – начала Мэдди, опустившись в удобное кожаное кресло. У доктора оказался уютный кабинет, хотя мебель выглядела как с дешевой распродажи: разрозненная, местами ветхая, кресла вытерты, картины, похоже, принадлежали кисти детей психиатра. Зато здесь было чистенько, мило, очень по-домашнему.

– Я выросла в доме, где насилие было нормой жизни: отец колотил мать каждый выходной, когда напивался. В семнадцать лет я вышла замуж за человека, который стал обращаться со мной так же, – начала рассказывать Мэдди, отвечая на вопрос доктора Флауэрс о своем прошлом.

– Печально это слышать, дорогая. – Доктор Флауэрс была само сострадание и забота, но ее опекающий тон резко контрастировал с ее глазами – словно прожигающими насквозь. – Знаю, как это тяжело, и не только физически, знаю, какие оставляет рубцы. Долго вы с ним прожили?

– Девять лет. Я ушла только после того, как он сломал мне ногу и обе руки. К этому времени я сделала шесть абортов.

– Полагаю, вы с ним развелись? – Проницательные глаза смотрели на Мэдди сурово.

Она задумчиво кивнула. Когда начала об этом говорить, вспомнились ужасные эпизоды. Перед ее мысленным взором предстал Бобби Джо – такой, каким она его видела последний раз.

– Я сбежала. Мы жили в Ноксвилле. Меня увез Джек Хантер. Он приобрел телеканал, где я работала, а потом предложил мне работу в Вашингтоне. Он приехал за мной в Ноксвилл на лимузине. Оказавшись здесь, я первым делом развелась с мужем. Два года спустя, через год после того, как меня наконец развели, мы с Джеком поженились.

Доктора Флауэрс интересовали не только слова, она умела «слышать» между строк. У нее был сорокалетний опыт работы с женщинами – жертвами домашнего насилия, поэтому она анализировала пациенток целиком и догадывалась о том, в чем они еще не признавались сами себе. Глядя Мэдди в глаза, Юджиния долго молчала.

– Расскажите мне о вашем теперешнем муже, – тихо попросила она.

– В браке с Джеком я состою семь лет. Он был со мной добр, даже очень: я обязана ему карьерой, у нас роскошный образ жизни. Дом, самолет, у меня благодаря ему прекрасная работа, у нас, то есть у него ферма в Виргинии… – Под взглядом доктора она запнулась. Та уже знала ответы на незаданные вопросы.

– У вас есть дети?

– У него два сына от первого брака, и когда мы поженились, он сказал, что больше не хочет детей. Мы это подробно обсуждали, и он решил… МЫ решили, что я прооперируюсь.

– Вы довольны этим решением или сожалеете о нем?

Это был честный вопрос, заслуживавший честного ответа.

– Иногда, когда вижу детишек, я жалею, что у меня их нет… – Глаза Мэдди наполнились слезами. – Но, думаю, Джек прав. У нас нет времени на детей.

– Время здесь ни при чем, – невозмутимо молвила доктор Флауэрс. – Это вопрос желания и потребности. У вас есть чувство, что ребенок вам НУЖЕН, Мэдди?

– Иногда бывает. Но теперь уже поздно. Мне не только перевязали, но и для верности перерезали фаллопиевы трубы. Это необратимо, – грустно объяснила Мэдди.

– Если бы муж хотел, ребенка можно было бы усыновить.

– Не знаю, – глухо отозвалась Мэдди. Их проблемы были гораздо сложнее. По телефону она лишь наметила их пунктиром.

– Не знаете, как отнеслись бы к усыновлению? – Слова пациентки удивили психиатра: такого ответа она не ждала.

– Нет, я об отношении мужа. И о том, что вы говорили тогда. Перед этим у меня была беседа с коллегой о том же самом… И я подумала… я думаю… – По щекам Мэдди покатились слезы. – Муж меня тиранит. Он не бьет меня, как первый муж. Он ни разу не поднял на меня руку, во всяком случае, в буквальном смысле. У нас бывает грубый секс, просто Джек очень пылкий… – Она замолчала и посмотрела на доктора, решив все ей выложить. – Я думала, он просто грубый, но на самом деле он жестокий, он насильник, он причиняет мне боль – полагаю, специально. Он меня контролирует. Постоянно. Все решает за меня. Обзывает «нищей белой швалью», напоминает, что я необразованная, твердит, что если он меня уволит, то я потеряю все, потому что никто и никогда не даст мне работу. Он постоянно твердит, что спас меня. Не позволяет иметь друзей, изолирует меня. Заставляет чувствовать себя ничтожеством. Он врет мне, унижает меня, лишает веры в саму себя. Унижение и страх – вот обстановка, в которой я живу. В постели он становится все грубее, это меня пугает. Раньше я боялась посмотреть правде в глаза, но на самом деле мой муж делает все то, что вы перечисляли в нашу первую встречу.

Все это Мэдди выпалила на одном дыхании с льющимися из глаз слезами.

– А вы ему позволяете, – тихо проговорила доктор Флауэрс. – Потому что считаете, что он прав и вы все это заслужили. Вы думаете, что скрываете от всех страшную тайну: он прав, вы плохая, и если перестанете ему подчиняться, то об этом все узнают.

Мэдди кивала, слушая Юджинию. Каким же облегчением было услышать из ее уст именно то, от чего у нее самой пухла голова!

– Теперь, когда вы все это сознаете, какими будут ваши действия? Вы хотите с ним остаться?

Снова прямой вопрос. Мэдди уже не боялась сказать в ответ правду, как бы безумно это ни прозвучало.

– Иногда. Я люблю его. Он тоже считает, что любит меня. Мне все кажется, что, если бы до него дошло, как он меня мучает, он бы зарекся так себя вести. Возможно, если бы я любила его еще сильнее, если бы могла помочь ему понять, какую боль он мне причиняет, все это прекратилось бы. Вряд ли он действительно хочет, чтобы я страдала.

– Не исключено. Хотя маловероятно, – сказала психиатр, глядя на пациентку. Она не выносила ей приговор, а просто распахивала окна и двери. Больше всего ей хотелось открыть Мэдди перспективу. – Что было бы, если бы вы узнали, что он мучает вас сознательно? Все равно согласились бы с ним остаться?

– Не знаю… Может быть. Мне страшно от него уходить. Что, если он прав? Что, если я не смогу найти работу, если меня все отвергнут?

Мысленно доктор Флауэрс поражалась, как такое великолепное существо может бояться, что никто его не полюбит, никто не даст заработка… А все дело было в том, что никто никогда ее не любил – ни первый муж, ни родители, ни даже Джек Хантер. В этом Юджиния была совершенно уверена. Вины самой Мэдди тут не было. Просто она выбирала мужчин, которым нужно было одно: причинять ей боль.

Но Мэдди еще только ждало прозрение.

– Мне казалось, что все просто. Что стоит мне сбежать от Бобби Джо – и с насилием будет покончено. Я клялась себе, что больше не допущу, чтобы на меня поднимали руку. Джек и не поднимает. Он обходится без рук.

– Все ведь оказалось далеко не так просто? Бывают другие формы жестокого обращения, еще более разрушительные: ваш муж метит вам прямо в душу, его цель – разрушить вас как личность. Будете ему потворствовать, Мэдди, он вас уничтожит. Это ему и надо, этим вы и позволяли ему заниматься целых семь лет. Хотите – можете продолжать. Вы не обязаны от него уходить. Никто вас не заставляет.

– Два моих единственных друга твердят, что я должна уйти, иначе он меня погубит.

– Он может. И почти непременно это сделает, тем или другим способом. Не обязательно сам. Очень вероятно, что вы сами расправитесь с собой. – Чудовищная перспектива! – Бывает, человек разрушается изнутри. То, о чем вас предупреждают друзья, вовсе не преувеличение. Вы так любите его, что готовы на этот риск?

– Не думаю… И не хочу. Но мне страшно уйти и… – Мэдди всхлипнула и продолжила: – И мне будет его не хватать. У нас была хорошая жизнь. Мне нравится быть с ним.

– Какое у вас чувство, когда вы с ним?

– Чувство собственной важности. Нет, не то… С ним я чувствую себя дурочкой, у меня ощущение, что мне ужасно повезло, что я с ним.

– А вы дурочка?

– Нет, – сквозь слезы усмехнулась Мэдди, – только по-дурацки выбираю себе мужчин.

– Сейчас у вас есть кто-нибудь еще?

– В общем-то нет… Во всяком случае, не в смысле романа. Билл Александер – просто хороший друг. В тот день, когда вы выступили у нас в комиссии, я все рассказала ему о себе.

– И каково его мнение?

– Что мне надо немедленно собрать вещи и сбежать от Джека, пока со мной не случилось страшное.

– Страшное уже случилось, Мэдди. А Билл? Вы в него влюблены?

– Что вы! Мы просто добрые друзья.

– Ваш муж знает об этом? – озабоченно спросила доктор Флауэрс.

– Нет, не знает… – Почему-то Мэдди испугалась. Психиатр долго смотрела на нее.

– Вам надо пройти трудный путь, Мэдди, только в его конце вас ждет безопасность. Даже когда вы его пройдете, вам иногда будет хотеться обратно. Вы станете тосковать по Джеку, по тому, как вы ощущали себя с ним, по хорошим моментам, а не по плохим. Тираны дьявольски умны, они пользуются очень сильным ядом. Женщинам хочется еще, потому что хорошие моменты так сладки! Зато плохие – ужасны. Это похоже на отвыкание от наркотиков, от курения, от любого вредного пристрастия. К жестокому обращению, как это ни прискорбно, привыкаешь.

– В это я могу поверить. Я так к нему привыкла, что не могу представить свою жизнь без него. А бывает так, что хочется бежать куда глаза глядят, лишь бы он до меня не добрался.

– Знаю, это звучит жестоко, но вам нужно стать такой сильной, чтобы он не смел к вам прикасаться, где бы вы ни были, потому что вы ему не позволите. Это должно исходить от вас самой, больше никто не сможет вас защитить. Друзья могут спрятать вас от него, могут его отвадить, но если вас припрет, вы сбежите обратно к нему ради того наркотика, которым он вас снабжает. Только это опасный наркотик, не менее, а то и более опасный, чем другие. Как вы думаете, у вас хватит сил, чтобы бросить?

Мэдди неторопливо кивнула. Ей требовалось именно это, остальное придет само. Смелость – вот что ей было нужно.

– Если вы мне поможете. – В глазах Мэдди снова стояли слезы.

– Я согласна. Это потребует времени, вам придется запастись терпением. Когда будете готовы, сможете уйти от мужа. Вы поймете, что пришло время, когда чаша вашего терпения переполнится и когда у вас найдутся силы для этого поступка. А пока что вам придется заботиться о своей безопасности, не рисковать, не позволять ему тиранить вас еще сильнее, чем раньше. Он это почувствует. Такие люди – как звери в джунглях: у них тонкое чутье и редкая способность к самозащите. Теперь наша задача – поработать над вашим чутьем, над вашей самозащитой. Если он почувствует, что добыча ускользает, то попробует загнать вас в ловушку, вселить в вас ощущение страха, безумия, беспомощности. Он будет убеждать вас, что выхода нет, что без него вы погибнете. Вам захочется ему поверить. Не поддавайтесь! Не идите у него на поводу! В этом ваше спасение – не поддаваться насилию, не унижаться, не терпеть побои. Прислушайтесь к вашему внутреннему голосу, он не обманет вас.

Доктор Флауэрс ни на минуту не сомневалась в том, что Джек – тиран и насильник. Все, что она слышала о нем, убеждало ее в этом заключении. Глаза Мэдди были живым свидетельством того, как сильны ее раны. Но спасение еще было возможно, и Юджиния знала, что рано или поздно Мэдди победит – но только когда будет готова, и ни минутой раньше. Ей придется самой искать выход, все остальное бессмысленно.

– Как долго это, по-вашему, продлится? – спросила Мэдди с испугом. Билл Александер настаивал, чтобы она ушла от Джека в тот же день, когда он обо всем узнал. Но в действительности момент еще не настал.

– Трудно сказать. Вы сами поймете, когда будете готовы. Иногда это происходит в считаные дни, иногда требуются месяцы, даже годы. Все зависит от того, как сильно вы его боитесь, насколько сильно ваше желание ему верить. Он будет много вам обещать, будет вас запугивать, все испробует, лишь бы вас удержать, совсем как наркоторговец, предлагающий кучу препаратов на выбор. Сейчас вы сидите на наркотике под названием «склонность мужа к насилию». Когда попытаетесь слезть с этой «иглы», он испугается и разойдется еще больше.

– Звучит страшновато, – призналась Мэдди. Ее смутило сравнение с наркоманкой, но она понимала, что оно справедливо и затронуло у нее внутри знакомую струну.

– Тут нечего стыдиться. Многие из нас через это прошли. Храбрые способны в этом сознаться. Другим будет трудно поверить, что вы любите человека, который так с вами обходится. На самом деле это уходит далеко вглубь, в историю, в то, что вам наговорили о вас самой в детстве. Если вам говорили, что вы никчемная, плохая, ужасная, недостойны любви, то это – очень мощный негатив для дальнейшей жизни. Теперь наша задача – наполнить вас светом, убедить вас, что вы – замечательный человек. Скажу вам одно: вы не только найдете себе новую работу уже в первые пять минут после того, как лишитесь этой, но и не будете знать отбоя от мужчин, хороших мужчин со здоровой психикой, с той самой минуты, когда они узнают, что дверь открыта. Но все это не будет иметь значения, пока вы сами в это не поверите.

Мэдди представила себе то, что предсказывала доктор, и не удержалась от смеха. Картинка была, конечно, соблазнительная, согревающая сердце. Настроение сразу улучшилось. Она нисколько не сомневалась в способности доктора Флауэрс справиться с ее ситуацией и была признательна ей за желание помочь, зная, как она загружена.

– Я хочу, чтобы вы пришли ко мне поговорить через несколько дней. Расскажете о своем самочувствии. О себе, о муже. Сейчас я дам вам специальный номер, по нему вы можете звонить мне и днем, и ночью. Если произойдет что-то, что вас напугает, Мэдди, или вы решите, что вам грозит опасность, – звоните. При мне постоянно сотовый, мне всегда можно дозвониться.

Это оказался телефон «горячей линии» для женщин – жертв жестокого обращения! Узнав об этом, Мэдди испытала облегчение и еще больше благодарности к доктору.

– Вы должны знать, Мэдди: вы не одни. Есть масса людей, желающих вам помочь. Если захотите, у вас все получится.

– Я уже хочу. – Она произнесла это шепотом, не так уверенно, как следовало бы, зато с присущей ей откровенностью. – Для этого я сюда и пришла. Просто я не знаю, как это сделать, не знаю, как от него освободиться. Во мне сидит страх, что без него я никто.

– Именно эту уверенность он и стремится в вас вселить. Тогда он будет вам нужен, тогда он сможет вертеть вами, как ему заблагорассудится. При здоровых отношениях люди не принимают решений друг за друга, не утаивают информацию, не говорят партнеру, что тот – пустое место, нищая белая шваль, чье место будет в сточной канаве, если другой от него отвернется. Это и есть жестокость, Мэдди. Необязательно плескать вам в лицо хлоркой или лупить вас раскаленной кочергой. Это лишнее. Он причиняет вам достаточно вреда словами и мыслями, распускать руки ему не приходится. То, что он делает, и так эффективно.

Мэдди, слушая доктора, молча кивала.

Через полчаса вернулась на работу. Длинноволосую брюнетку, снова наблюдавшую за ней, она не заметила. В восемь вечера, когда Мэдди садилась в машину, чтобы ехать домой, девушка все еще несла свой караул, только на другой стороне улицы, а не у входа в студию. Казалось, она чего-то ждет. Мэдди пока не обращала на нее внимания. Когда Джек, выйдя из студии немного погодя, остановил такси, девушка кинулась прочь, закрывая лицо, чтобы он ее не увидел. Они уже сказали все, что было необходимо, и она знала, что ничего от него не добьется.

Глава двенадцатая

На следующий день Мэдди с Брэдом готовили сюжет о сенатской комиссии по этике, когда раздался телефонный звонок. Трубку сняла Мэдди. На том конце провода молчали. Ей стало страшно: вдруг это очередной маньяк или еще какой-нибудь сумасшедший? Наконец раздались короткие гудки, и она, вернувшись к работе, забыла о звонке.

То же самое произошло вечером дома. Она пожаловалась Джеку, но тот только пожал плечами и бросил: «Наверное, ошиблись номером». Теперь он насмехался над ней, говоря, что она пугается собственной тени из-за одного случая с жалким психом. Она каждый день в эфире, так чего же удивляться, что на нее клюют неуравновешенные люди? Такова участь всех знаменитостей.

– Никуда не денешься, Мэдди, – спокойно сказал он. – Ты ведущая новостей, тебе ли этого не знать?

Между супругами как будто установился штиль, но Мэдди никак не могла забыть, что Джек не предупредил ее о возможной опасности нападения. Он оправдывался тем, что у него и так полно забот и он достаточно позаботился о безопасности своей ведущей. Но она по-прежнему считала, что муж должен был ее предостеречь.

В понедельник ей позвонила личный секретарь первой леди и сообщила о переносе очередного заседания комиссии. Первой леди предстояло сопровождать президента в Великобританию и присутствовать на королевском приеме в Букингемском дворце, поэтому она составляла новый график, соотносясь с возможностями Мэдди и остальных одиннадцати членов своей комиссии. Мэдди изучала свой календарь, когда в ее кабинет вошла девушка в джинсах и белой футболке, с длинными прямыми волосами. Выглядела она аккуратно и скромно, а главное – сильно нервничала. Кто эта девушка и что ей нужно? Мэдди видела ее впервые и предположила, что это посыльная из другого отдела или ей попросту нужен автограф. Девушка явилась без пропуска и с пакетом пончиков. Видимо, этот пакет и заменил ей пропуск, позволив проникнуть в здание.

– Нет, благодарю. – Мэдди махнула рукой, отправляя непрошеную гостью восвояси, но та не двинулась с места, продолжая таращиться. Мэдди охватила паника. Очередная докучливая сумасшедшая? Что, если у нее револьвер или нож, что, если она – маньячка? Теперь уже ничему не приходится удивляться – Мэдди потянулась к тревожной кнопке под столом, но почему-то медлила.

– В чем дело? – спросила она, прикрыв ладонью телефонную трубку.

– Мне надо с вами поговорить, – ответила девушка. Мэдди подозрительно прищурилась. Что-то в облике гостьи действовало на нее пугающе.

– Не возражаете подождать за дверью? – твердо предложила ей Мэдди. Девушка нехотя вышла, забрав с собой пончики.

Мэдди продиктовала секретарю Филлис Армстронг три даты на выбор, и та обещала перезвонить. Повесив трубку, она включила внутреннее переговорное устройство и сказала дежурной внизу:

– Ко мне пришла незнакомка. Не знаю, чего она хочет. Может быть, поговорите с ней, потом расскажете мне?

Девушка могла быть просто поклонницей знаменитостей, собирательницей автографов, соискательницей должности, но Мэдди насторожила легкость, с которой она к ней проникла. Учитывая недавние неприятности, это не могло не тревожить.

Через несколько минут в переговорном устройстве раздался голос дежурной:

– Она утверждает, что у нее к вам личный разговор.

– О чем? О намерении меня прикончить? Пусть объяснит вам поподробнее, иначе я ее не приму.

Говоря это, она подняла глаза и увидела настырную девицу, снова стоявшую в двери.

– Слушайте, – обратилась к ней Мэдди, – у нас здесь другие правила. Не знаю, что вам нужно, но сначала вам придется поговорить с кем-то еще и только потом – со мной. – Голос тверд и спокоен. Палец – на тревожной кнопке, но сердце бешено колотилось. – Что у вас за дело ко мне?

– Просто разговор на пару минут… – Казалось, девушка вот-вот расплачется, да и пончики куда-то делись.

– Не знаю, смогу ли вам помочь, – неуверенно проговорила Мэдди. Ей пришла мысль, что визит незнакомки как-то связан с ее участием в комиссии по насилию против женщин или с каким-то ее телесюжетом. Возможно, девушка решила, что найдет у нее сочувствие. – Так в чем дело? – спросила она, немного оттаивая.

– В вас, – ответила девушка дрожащим голосом. Руки ее тряслись.

– В каком смысле? – осторожно спросила Мэдди. Что еще за новости?! Сердце странно сжалось, словно в предчувствии чего-то нехорошего.

– Я думаю, вы – моя мать, – произнесла гостья шепотом, так тихо, что слова трудно было разобрать. Мэдди откинулась в кресле, будто от удара кулаком.

– Что?! Что вы несете?! – Мэдди побелела от гнева, теперь у нее самой задрожали руки, палец с трудом попадал на тревожную кнопку. Неужели бедняжка и впрямь умалишенная? – У меня нет детей.

– И никогда не было? – У девушки дрожали губы, в глазах уже появилось разочарование. Трехлетние поиски матери, похоже, снова завели ее в тупик. Несколько раз она уже ошибалась. – Никогда – никогда? Меня зовут Элизабет Тернер, мне девятнадцать лет, родилась пятнадцатого мая в Гетлинберге, Теннесси, в Дымных горах. Кажется, моя мать была родом из Чаттануги. Я поговорила со всеми, с кем только могла. Все, что я знаю, – она произвела меня на свет в пятнадцать лет. Думаю, ее звали Мадлен Бомон, но не уверена. Один человек из тех, с кем я говорила, утверждает, что я – вылитая она.

Недоверчиво глядя на девушку, Мэдди убрала палец с кнопки и положила руку на стол.

– Почему вы решили, что ваша мать – я? – спросила она, стараясь не выдать волнение.

– Не знаю… Вы из Теннесси, я прочла это в интервью, ваше имя – Мэдди, вот я и… Кажется, я немного на вас похожа… Знаю, это звучит по-дурацки. – От напряжения и страха нового разочарования девушка все-таки расплакалась. – Наверное, мне просто хотелось, чтобы это оказались вы. Я смотрю вас по телевизору, вы мне нравитесь.

В кабинете воцарилась оглушительная тишина. Мэдди оценивала ситуацию и ломала голову, как поступить. Чем дольше она смотрела девушке в глаза, тем больше чувствовала, как внутри у нее рушатся стены, как освещаются закоулки памяти, которые она годами гасила, считая, что никогда больше не позволит себе подобных чувств. Но процесс был запущен, и уже никто не в силах был его остановить. Мэдди могла решить вопрос: достаточно было сказать, что она не та Мадлен Бомон, что в Теннесси их пруд пруди, хотя ее девичья фамилия действительно Бомон. Ей ничего не стоило сказать, что она никогда не была в Гетлинберге, что ей очень жаль, и пожелать бедняжке удачи? Но, взглянув еще раз на девушку, она поняла, что не может так с ней поступить.

Мэдди молча встала, заперла дверь в кабинет и обернулась к той, которая утверждала, что она – тот самый ребенок, от которого Мадлен Бомон отказалась в пятнадцать лет в надежде никогда больше не увидеть. Ребенок, по которому она годами рыдала, годами тосковала, о котором больше не позволяла себе думать. Ребенок, о котором никогда не рассказывала Джеку. Он знал только об ее абортах.

– Откуда я знаю, что это именно ты? – спросила Мэдди хрипло. Она была близка к обмороку от смешанных чувств раскаяния, страха, вернувшейся боли. Родив ребенка, Мэдди больше не видела его, да и держала на руках один-единственный раз. Девушка могла быть кем угодно: ребенком присутствовавшей при родах медсестры, дочерью соседа, вздумавшего ее шантажировать ради денег. Были люди, знавшие ее тайну, и Мэдди всегда была признательна им за молчание. Сколько лет она прожила в тревоге!

– У меня есть свидетельство о рождении, – пробормотала девушка, доставая из сумочки свернутую бумажку, обтрепанную и выцветшую. Вместе со свидетельством она отдала Мэдди маленькую фотографию младенца, на которую та уставилась, держась за стол, чтобы не упасть. Точно такую же фотографию ей вручили тогда в родильном отделении больницы: краснолицая новорожденная в розовом одеяльце. Мэдди много лет хранила ее в бумажнике, но в конце концов выбросила из страха, что ее найдет Джек. Бобби Джо знал ее тайну, но ему было наплевать. Многие их знакомые рожали нежеланных детей и отдавали на усыновление, с некоторыми это случалось еще раньше, чем с ней. Но Мэдди тщательно хранила этот свой секрет.

– Ребенок, ну и что? – холодно продолжала она. – Ты могла взять эту фотографию у кого-то другого, даже из больницы. Она ничего не доказывает.

– Если бы вы согласились, что я могу быть вашей дочерью, можно сделать анализ крови, – разумно предложила девушка. У Мэдди от жалости к ней разрывалось сердце. Она совершила подвиг, но Мэдди не спешила раскрывать ей объятия. Ведь девчонка вздумала разрушить ее жизнь, напомнить ей о том, что она столько лет пыталась забыть. И как теперь объясняться с Джеком?

– Присядь на минутку, – предложила ей Мэдди и сама опустилась в кресло рядом. Как ей хотелось до нее дотронуться! Отцом девушки был старшеклассник из школы, где училась Мэдди, они даже не были толком знакомы, но он ей нравился, и они пару раз встречались после очередной ее ссоры с Бобби Джо. Парень погиб в автокатастрофе через три недели после рождения ребенка, к тому времени она уже отказалась от младенца. Она так и не сказала Бобби Джо, кто отец девочки, а тому и не было до этого дела, хотя он раз-другой поколотил ее по этому поводу, ставшему просто очередной причиной для избиений после женитьбы.

– Как ты сюда попала, Элизабет? – Мэдди произнесла ее имя с большой осторожностью, как будто само его звучание могло предопределить судьбу, к которой она еще не была готова. – Где ты живешь?

– В Мемфисе. Я приехала на автобусе. Я с двенадцати лет работала, копила деньги. Я всегда хотела найти свою мать. Отца тоже пыталась найти, но о нем мне ничего не удалось узнать. – Она по-прежнему не представляла, что ей ответит Мэдди, и поэтому страшно нервничала.

– Твой отец погиб через три недели после твоего рождения, – тихо заговорила Мэдди. – Хороший был паренек, ты немного на него похожа. – Но с матерью у нее было гораздо больше сходства: тот же цвет кожи и волос, те же черты лица. Мэдди чувствовала: отвергнуть дочь она уже не сможет, даже если бы очень захотела. Покоя не давала мысль о том, как подадут эту историю таблоиды.

– Откуда вы про него знаете? – Элизабет смотрела на Мэдди неуверенно, еще не до конца поняв смысл услышанного. Она была сообразительной девочкой, но происходящее стало для нее слишком сильным потрясением, впрочем, как и для Мэдди. Обеим сейчас было сложно мыслить трезво.

Мэдди долго смотрела на гостью. Только что осуществилось ее самое заветное тайное желание, хотя еще не было уверенности, что это не розыгрыш, не шантаж и не кошмар, а девушка не окажется самозванкой; последнее, впрочем, выглядело маловероятным. Мэдди собралась что-то сказать, но вместо слов у нее вырвалось рыдание. Девушка в соседнем кресле очутилась в ее объятиях. Прошло много времени, прежде чем она сумела вымолвить слова, которые уже не надеялась произнести никогда в жизни:

– Я твоя мама…

Элизабет вскрикнула и закрыла ладонью рот. С полными слез глазами она уставилась на Мэдди, потом прильнула к ней. Они долго сидели так, сжимая друг друга в объятиях и обливаясь слезами.

– Боже, боже, я и не думала, что это окажетесь вы… Просто хотела попытать счастья… Господи!

Они раскачивались вместе, не разжимая объятий, и никак не могли наглядеться друг на друга. Элизабет улыбалась сквозь слезы, Мэдди от потрясения совсем перестала соображать. Она знала одно: произошло чудо, мать и дочь обрели друг друга. Что с этим делать, как быть дальше, она понятия не имела. Прошло столько лет – и жизнь предстояло начинать заново.

– Где твои приемные родители? – додумалась наконец спросить Мэдди. Раньше ей было дозволено знать только, что они – жители Теннесси, других детей не имеют, зато у них хорошая работа. И все. В те времена до более подробной информации было не докопаться, и, обладая таким минимумом сведений, найти кого-то нельзя было и мечтать. Именно поэтому информация и утаивалась. Хотя с годами законы, касавшиеся тайн старых усыновлений, изменились, Мэдди никогда не пыталась отыскать свою дочь. Она решила, что уже слишком поздно, лучше об этом не думать. И вот – дочь перед ней!

– Их я тоже не знала, – стала рассказывать Элизабет, вытирая слезы и не выпуская руку матери. – Они умерли, когда мне был только годик, погибли при крушении поезда. До пяти лет я росла в приюте в Ноксвилле.

Мэдди чуть в обморок не упала: она в то время жила там же, была замужем за Бобби Джо и могла бы забрать дочку к себе… Но у нее не было ни малейшей возможности выяснить, где она находится.

– После этого я побывала в разных приемных семьях. Некоторые были хорошие, другие ужасные. Я много колесила по штату, нигде не удерживалась дольше чем на полгода, потому что не хотела. Всюду чувствовала себя чужой. Одни родители плохо со мной обращались, и я с радостью перекочевывала к другим…

– Тебя больше не удочеряли? – Мэдди с облегчением увидела, что Элизабет отрицательно качает головой.

– Наверное, именно поэтому мне так хотелось найти… тебя. Раз-другой меня чуть не удочерили, но приемные родители оба раза решали, что это будет для них дороговато. У них же были собственные дети, и позволить себе еще одного они не могли. С некоторыми я поддерживаю связь, особенно с последними: у них пятеро детей, и они были ко мне очень добры. У них одни мальчишки, за старшего я даже чуть не выскочила замуж, но вовремя сообразила, что брак с братом – это не дело. Теперь я живу одна в Мемфисе, учусь в городском колледже и работаю официанткой. После окончания учебы хочу перебраться в Нашвилл и попробовать петь в ночном клубе. – У нее была такая же воля к жизни, как у ее матери.

– А ты поешь? – удивленно спросила Мэдди. Ей уже не терпелось узнать все о дочери. Сердце болело при мысли, как бедняжка мыкалась по сиротским приютам и приемным семьям, лишенная родных и любви. Как ни странно, Элизабет удалось преодолеть все препятствия и выжить. Рядом с ней сидела милая девушка, закинув ногу на ногу точно так же, как ее мать.

– Я люблю петь. Кажется, у меня неплохой голос. Так меня, во всяком случае, убеждают.

– Раз так, ты не можешь быть моей дочерью! – воскликнула Мэдди со смехом, опять готовая расплакаться. Ее переполняли чувства. Они по-прежнему сидели в кабинете, держась за руки. Чудо продолжалось: им никто не мешал, утро выдалось на редкость спокойное. – Что еще тебе нравится?

– Лошади. Я неплохая наездница. А коров терпеть не могу. У одного моего приемного семейства была молочная ферма. Клянусь, никогда не выйду за фермера! – Обе прыснули. – Еще я люблю детишек. Я переписываюсь со всеми своими братьями и сестрами из приемных семей, кроме некоторых. Большинство были славными людьми. Люблю Вашингтон. – Она улыбнулась. – Нравится смотреть тебя по телевизору. Люблю одежду, мальчишек, пляж…

– А я люблю тебя! – вырвалось у Мэдди, хотя она почти не знала дочь. – И тогда любила, просто не могла бы о тебе позаботиться. Ведь мне было всего пятнадцать, и родители не позволили тебя оставить. Я проплакала много лет, часто задумывалась, где ты, хорошо ли тебе, добры ли с тобой люди. Убеждала себя, что тебя удочерила чудесная любящая семья. – Мэдди переживала, что все оказалось ровно наоборот и ее дочь росла, скитаясь по чужим углам.

– У тебя есть дети? – спросила Элизабет. Вопрос резонный. Мэдди печально покачала головой. Но теперь у нее был ребенок, ее дочь. Больше она ее не потеряет: это она уже твердо знала.

– Нет. Я больше не рожала. Теперь уже не смогу.

Элизабет не спрашивала почему – понимала, что пока не пришло время. Учитывая непростое прошлое дочери, Мэдди была впечатлена ее деликатностью, воспитанностью, правильностью речи.

– А читать ты любишь? – воодушевилась Мэдди.

– Обожаю! – Это она тоже унаследовала от матери вместе со стойкостью, отвагой и целеустремленностью. Решив найти мать, упорно двигалась к своей цели, посвятив ей жизнь.

– Сколько тебе сейчас лет? – спросила Элизабет, желая убедиться, что правильно угадала возраст матери. Она точно не знала, сколько лет было Мэдди, когда она отказалась от своего младенца, – пятнадцать или шестнадцать.

– Тридцать четыре. – Они были больше похожи на сестер, чем на мать и дочь. – Я замужем за владельцем этого телеканала. Его зовут Джек Хантер. – Мэдди не ожидала, что на эту нехитрую информацию последует реакция, которая заставит ее оцепенеть.

– Знаю. Я говорила с ним на прошлой неделе, в его офисе.

– Что?! Как тебе это удалось? – Мэдди не поверила своим ушам.

– Я осведомилась о тебе внизу, но сюда меня не пустили, а отправили прямо к нему. Я поговорила с его секретарем и написала тебе записку о том, что хочу спросить, не ты ли моя мать. Она отдала записку ему и позвала меня в его кабинет. – В этом невинном изложении все выглядело естественной последовательностью событий. Неестественно было только то, что Джек ни словом не обмолвился об этом Мэдди.

– И что потом? – спросила Мэдди. Сердце билось так же, как когда Элизабет объявила, что Мэдди – ее мать. – Что он тебе сказал?

– Что это совершенно невозможно, что у тебя никогда не было детей. Наверное, он принял меня за лгунью или даже за шантажистку. Он меня выгнал и запретил возвращаться. Я показала ему свое свидетельство о рождении и фотографию. Я боялась, что он их у меня отнимет, но он не стал этого делать. Только сказал, что у тебя была другая девичья фамилия, но меня уже было не переубедить. Я решила: он врет, чтобы тебя защитить. А потом подумала – он ничего не знает, ты ничего ему не рассказывала.

– Не рассказывала, – подтвердила Мэдди. – Потому что боялась. Он был добр ко мне, увез меня девять лет назад из Ноксвилла и заплатил за мой развод. Это благодаря ему я стала той, кем сейчас являюсь. Я не знала, как он воспринял бы правду, поэтому утаила ее.

Но теперь, все зная, Джек молчал. Потому ли, что не поверил Элизабет и не захотел волновать жену или с намерением использовать это против нее? Похоже, второй вариант ближе к истине. Что ж, теперь остается ждать, когда Джек откроет карты. Скорее всего он выжидал момент, когда это причинит ей наибольший вред. В следующую секунду ей стало стыдно за такие мысли.

– Что ж, теперь он все знает, – сказала Мэдди со вздохом, глядя на дочь. – Как же нам быть?

– Наверное, никак, – ответила практичная Элизабет. – Мне от тебя ничего не нужно. Просто хотелось найти тебя, познакомиться с тобой. Завтра я вернусь в Мемфис. Мне дали недельный отгул, который уже заканчивается.

– И все? – Мэдди сильно удивилась. – Я хочу снова тебя увидеть, Элизабет, узнать тебя лучше. Возможно, мне удастся приехать в Мемфис.

– Было бы отлично! Ты можешь остановиться у меня, хотя тебе вряд ли там понравится. – Она застенчиво улыбнулась. – Я снимаю комнатушку, маленькую и вонючую. Все деньги трачу на учебу… и на поиски тебя. Второе, думаю, теперь в прошлом.

– Мы могли бы пожить вместе в отеле.

У девушки загорелись глаза. Мэдди была тронута: Элизабет действительно ничего от нее не ждала.

– Я никому об этом не скажу, – робко произнесла Элизабет. – Только квартирной хозяйке, боссу и одной из моих приемных мамаш, если ты не возражаешь. Не захочешь – вообще никому не скажу. Не буду создавать тебе проблемы. – Она не догадывалась, какие могут быть у Мэдди «проблемы».

– Приятно, что ты обо мне заботишься, Элизабет, но я сама не знаю, как теперь быть… Мне надо все обдумать, обсудить с мужем.

– Вряд ли ему это понравится. – Тут Мэдди была с ней согласна. – Знакомство со мной пришлось ему не по душе. Неприятный сюрприз!

– Могу себе представить! – усмехнулась Мэдди. Это стало шоком и для нее самой, но теперь она испытывала радость. У нее была дочь – так здорово! Неизвестность закончилась, старая рана, мучившая ее столько лет, перестала ныть. На такое счастье она даже не смела надеяться. – Ничего, привыкнет. Как и все мы.

Мэдди пригласила дочь пообедать, Элизабет пришла в восторг и попросила называть ее Лиззи. Они отправились в кафе на углу. По пути туда Мэдди обнимала дочь за плечи. За клаб-сандвичем и гамбургером Лиззи все ей выложила о своей жизни, друзьях, страхах, радостях, а потом сама засыпала Мэдди вопросами. Об этой встрече она мечтала всю жизнь; Мэдди о ней и мечтать не смела.

В три часа они вернулись в студию. Мэдди дала дочери все свои контакты, записала ее номер и пообещала часто звонить, чтобы быть в курсе ее дел. Разобравшись с Джеком, она хотела пригласить дочь на уик-энд в Виргинию. Услышав, что за ней пришлют самолет, Лиззи изумленно вытаращила глаза.

– У вас собственный самолет?!

– У Джека.

– Вот это да! Моя мама – телезвезда, а у папы личный самолет! С ума сойти!

– Какой он тебе папа… – возразила Мэдди так мягко, как только могла, думая о том, что подобные новости совершенно не входят в его планы. Он не испытывал удовольствия даже от общения с собственными сыновьями, что уж говорить о незаконнорожденной дочери Мэдди! – Но человек он неплохой… – Ей стало неудобно, потому что это была ложь. Но пока не имело смысла объяснять Лиззи, насколько она несчастна, тем более говорить о консультациях у психиатра, чтобы набраться храбрости и уйти от мужа. Оставалось надеяться, что Элизабет в отличие от нее не подвергалась насилию. Вроде она ничего такого не говорила – похоже, ее дочь прекрасно приспосабливается к обстоятельствам. Как ни тяжело было признать, но Мэдди не исключала, что судьба Лиззи сложилась удачнее, чем можно было предположить для сироты – она не видела, как Бобби Джо сталкивает ее мать с лестницы, а Джек всячески тиранит… Но сорваться с крючка – непростое дело, к тому же Мэдди чувствовала ужасную вину за свой поступок. От одного слова, даже произнесенного мысленно, ее начинала бить радостная дрожь. Дочь! У нее есть дочь!

На прощание Мэдди поцеловала Элизабет. Они долго стояли обнявшись. Улыбаясь дочери, Мэдди ласково проговорила:

– Спасибо, что нашла меня, Лиззи. Я еще тебя не заслужила, зато так счастлива, что тебя обрела!

– Это тебе спасибо, мама, – прошептала в ответ Лиззи, и обе стали поспешно вытирать слезы. Мэдди проводила дочь взглядом. Она знала, что обе никогда не забудут этот момент. Остаток дня прошел как в тумане. Когда позвонил Билл Александер, Мэдди еще пребывала в растерянности.

– Какие у вас сегодня новости? – спросил он, страшно ее рассмешив.

– Не знаю, поверите ли вы, если я расскажу…

– Звучит загадочно. Случилось что-то серьезное? – Он приготовился услышать, что она ушла от мужа, но потом спохватился, что она еще не готова к этому.

– Расскажу при встрече. Это долгая история!

– Уже сгораю от желания ее услышать! Как вы уживаетесь с новым соведущим?

– Не без проблем. Он ничего, но пока что это смахивает на танец с носорогом. – Мэдди ждала падения рейтинга программы. Уже поступили сотни писем с жалобами на уход Грега Морриса. Лучше не думать, что скажет, увидев их, Джек.

– В конце концов вы друг к другу привыкнете. Это чем-то похоже на супружество.

– Возможно, – неуверенно сказала Мэдди. Брэд Ньюбери был неглуп, но их дуэт не вселял больших надежд, и зрители не могли этого не заметить.

– Как насчет ланча завтра? – предложил Билл. Его по-прежнему беспокоила безопасность Мэдди, и после всех ее рассказов ему хотелось убедиться, что ей ничего не угрожает. К тому же она ему нравилась.

– С радостью!

– Тогда и поведаете вашу долгую историю. Мне уже не терпится ее услышать. – Они договорились о месте встречи, и Мэдди с улыбкой повесила трубку. Немного погодя она отправилась причесываться и гримироваться.

Оба выпуска новостей прошли удачно, потом она встретилась в вестибюле с Джеком, который разговаривал по мобильному телефону. Разговор продолжился в машине. Когда он наконец закончил, она воздержалась от комментариев.

– У тебя сегодня серьезный вид, – бросил Джек равнодушно. Он понятия не имел о ее встрече с Лиззи, и Мэдди не стала ничего ему говорить, пока они не доедут до дома. Там он стал искать, что бы перекусить. Они решили никуда не ехать ужинать и как будто не испытывали голода.

– Что новенького? – спросил Джек, не оглядываясь. Ее молчание свидетельствовало о чем-то важном, о котором она пока не решалась говорить. Глядя на мужа, Мэдди кивнула, давая понять, что новости есть. Сначала она подбирала правильные слова, а потом бросилась в омут с головой.

– Почему ты не сказал мне, что к тебе приходила моя дочь? – Задавая этот вопрос, она смотрела прямо в холодные и жестокие глаза Джека. В них вспыхнул недобрый огонек.

– Лучше скажи, почему ты не говорила мне, что у тебя есть дочь? – спросил он так же резко. – Поневоле задумаешься, сколько еще тайн ты от меня скрываешь, Мад. Эта тайна стоит сразу десяти. – Он подсел к барной стойке с бутылкой вина и налил себе бокал, не предлагая Мэдди.

– Я бы рассказала тебе, если бы это не было тайной. Все произошло за десять лет до знакомства с тобой. Я хотела оставить это в прошлом. – Она была с ним честна, как всегда. Единственный ее грех перед мужем пока что состоял просто в молчании.

– Забавно, как иногда к нам возвращается наше прошлое! Ты воображала, что избавилась от нее, а она тут как тут, как чертик из табакерки! – Ее коробил пренебрежительный тон Джека. Лиззи оказалась отличной девушкой, и Мэдди уже хотелось ее защитить.

– Напрасно ты так о ней, Джек. Она славная. Не ее вина, что я родила ее в пятнадцать лет и бросила. Она все равно выросла достойным человеком.

– Откуда ты знаешь, черт возьми? – взвился он, даже не пытаясь скрыть негодования. – Вдруг она уже сегодня вечером даст интервью журналу «Энквайрер»? Вдруг завтра ты увидишь ее личико в телевизоре и услышишь рассказ о том, как ее бросила знаменитая ныне мамаша? Так поступают очень многие. Ты даже не знаешь, та ли она, за кого себя выдает. Она вполне может оказаться самозванкой. Мало ли, что у нее за душой? При такой-то матери!

Было ясно, что он имеет в виду: дочь уродилась в свою отвратительную мать. Мэдди сразу вспомнила доктора Флауэрс. Именно о таком тиранстве они и говорили: подлом и неявном.

– Она очень похожа на меня, Джек. Спорить с этим бессмысленно, – спокойно ответила Мэдди, оставляя без внимания его подколки и комментируя только факты.

– Да на тебя похожа любая деревенщина в Теннесси! Думаешь, темные волосы и голубые глаза – большая редкость? Все вы на одно лицо, Мэдди, ты вовсе не уникальная.

Мэдди и эти обидные слова пропустила мимо ушей.

– Объясни, пожалуйста, почему ты не сказал мне, что видел Элизабет. Почему скрывал? – Хотя прекрасно знала ответ: он собирался обрушить на нее эту новость в тот момент, когда она потрясла бы ее сильнее всего.

– Я пытался оградить тебя от того, что счел похожим на шантаж. Прежде чем говорить тебе, я бы ее проверил. – Это звучало разумно и даже благородно, но Мэдди не верила Джеку.

– Как мило с твоей стороны! Я ценю это. Но предпочла бы узнать о вашей встрече без промедления.

– Я учту это при появлении следующего твоего отпрыска. Сколько их, кстати, у тебя в общей сложности?

– Я была очень рада познакомиться с ней, – тихо продолжила Мэдди, не удостоив ответом издевательский вопрос. – Она – прелесть! – Это прозвучало с грустью.

– Что ей от тебя понадобилось? Денег?

– Просто увидеться. Она искала меня три года. А я всю жизнь о ней думала.

– Как трогательно! Вот увидишь, теперь она не оставит тебя в покое. Можешь не надеяться на семейную идиллию, лучше приготовься к неприятностям. – После этих циничных слов Джек налил себе еще вина и злобно уставился на жену.

– Не исключено. Люди есть люди, чего только не бывает…

– Только не с приличными людьми, Мад, – он метал в нее слова, точно дротики в цель. – Приличные женщины от такого застрахованы. Они как-то умудряются не родить в пятнадцать лет, чтобы потом подбрасывать младенцев на паперть, как мусор. – Слова уже превратились в пощечины.

– Все было не так. Хотя не думаю, что тебе интересно услышать эту историю. – Джек был ее мужем, и Мэдди считала своим долгом рассказать ему все начистоту, виня себя за то, что не сделала этого раньше.

– Ничуть, – оборвал он ее. – Мне одно любопытно: как ты намерена поступить, когда все выплывет наружу и ведущая новостей на национальном канале предстанет потаскухой. Мне, как видишь, приходится беспокоиться о твоей программе и о канале.

– Думаю, люди все поймут. – Мэдди сохраняла присутствие духа, но внутри у нее все кипело. От дерзости Джека ее мутило. – Она не серийная убийца, я тоже.

– Нет, просто шлюха. Нищая белая шваль. Кажется, одно другого стоит.

– Как ты смеешь говорить мне такие вещи? – Ее обида его совершенно не трогала. Он намеренно причинял ей боль. – Разве ты не понимаешь, как сильно это меня ранит?

– Так и задумано. У тебя нет оснований гордиться собой, и если ты все-таки пыжишься, значит, у тебя не все дома. Так скорее всего и есть, Мад. Ты ее бросила, ты лгала мне. Бобби Джо знал?

– Знал, – честно ответила Мэдди.

– Потому, наверное, тебя и лупил. Вот и объяснение! Ты всего недоговаривала, когда на него жаловалась. Теперь я не уверен, что его можно осуждать.

– Довольно болтовни! – крикнула Мэдди. – Что сделано, то сделано. Я не заслуживала такого обращения тогда, не заслуживаю и сейчас. Ты действуешь подло, сам знаешь.

– А врать о ребенке – не подлость? Каково сейчас мне, а, Мад? Ты шлюха, дешевая потаскуха. Наверное, спала со всеми подряд с двенадцати лет! Поневоле задумаешься, кто рядом со мной. Такое впечатление, что я тебя совсем не знаю.

– Брось вилять! – Джек умудрился сделать ее кругом виноватой. – Мне было пятнадцать. Да, я оступилась, но со мной произошла ужасная вещь, самая страшная и трагическая за всю мою жизнь, даже побои от Бобби Джо перед этим меркнут. Когда я отказывалась от дочери, я почти сходила с ума.

– Расскажи это ей, а не мне. Может, выпишешь ей чек? Только не покушайся на мои деньги! Я прослежу.

– Я никогда не трогала твои деньги! – крикнула Мэдди. – Я на все трачу только свои! – В ее голосе слышалась гордость.

– Держи карман шире! Забыла, кто платит тебе зарплату? Эти деньги тоже мои, – самодовольно заключил Джек.

– Я их заработала.

– А вот и нет! Я так тебе переплачиваю, что ты обогнала по доходам всех остальных телеведущих.

– За Брэдом мне все равно не угнаться. За Брэдом, который загубит твои новости. Жду не дождусь, когда это произойдет.

– Когда это произойдет, сестричка, ты вылетишь к черту вместе с ним. Ты так себя ведешь в последнее время, так мне дерзишь, что твои дни сочтены. Думаешь, я стану такое терпеть? С какой стати? Я могу вышвырнуть тебя отсюда, как только захочу. Не собираюсь сносить твое вранье, воровство. Вечно мне, что ли, быть твоей жертвой? Господи, женщина, сам не верю, что позволяю тебе так меня тиранить!

Мэдди решила, что ослышалась. Этот деспот смеет изображать из себя жертву! Что ж, доктор Флауэрс предупреждала ее, что он прибегнет к этой эффективной уловке. Она все знала, все понимала, но все равно почувствовала себя виноватой и приготовилась защищаться.

– А главное, не вздумай привести сюда свою соплячку! Она наверняка шлюха, вся в мать.

– Она моя дочь! – крикнула Мэдди, опять не поверив своим ушам. – Я вправе с ней видеться, если захочу. Здесь мой дом.

– Ты живешь здесь, только пока я тебе позволяю, не забывай.

С этими словами Джек встал и вышел. Мэдди некоторое время стояла как вкопанная, пытаясь справиться с дыханием. Воздуха не хватало. Дождавшись, пока наверху послышатся шаги мужа, она аккуратно затворила дверь кухни и набрала номер доктора Флауэрс и рассказала ей обо всем: о Лиззи, о том, что Джек скрыл от нее, что ее ищет дочь, о том, как он взбеленился оттого, что она столько лет держала его в неведении.

– Что вы сейчас чувствуете, Мэдди? В эту самую минуту? Только честно. Подумайте.

– Я чувствую себя виноватой. Надо было с самого начала сказать ему правду. Но я пыталась все забыть.

– Когда он называет вас бранными словами, вы верите, что вы такая?

– Кое-чему верю.

– Почему? Если бы он рассказал вам что-то подобное о себе, вы бы его простили?

– Да, – ответила она сходу, – я бы смогла понять.

– А он понять вас не в состоянии. Как это его характеризует?

– Как мерзавца. – Разговаривая с доктором, Мэдди настороженно озиралась.

– Вот видите! А вы другая, в этом все дело. Вы – хороший человек, с которым произошла ужасная история, одна из самых трагических, какие только могут случиться с женщиной: вам пришлось отказаться от собственного ребенка. Вы можете себе это простить?

– Попытаюсь. Со временем.

– Вы считаете, что заслуживаете оскорблений, которыми вас осыпает Джек?

– Нет.

– Подумайте, что он собой представляет. Вслушайтесь в то, что он о вас говорит, Мэдди. Это неправда и служит единственной цели – причинить вам боль. Он достигает ее, и за это вас не приходится осуждать.

В холле раздались шаги, и Мэдди сказала Юджинии, что ей пора идти. Доктор успела ее обнадежить. В следующее мгновение дверь распахнулась, и Джек ворвался в кухню.

– С кем ты болтала? Со своим дружком?

– Нет у меня никакого дружка, Джек, ты же знаешь, – кротко ответила она.

– Тогда с кем?

– С подругой.

– Нет у тебя никаких подруг. Ты никому не нужна. Опять этот черномазый педик, в котором ты души не чаешь? – Мэдди поморщилась от лексикона Джека, но смолчала. – Лучше держи язык за зубами. Не хочу, чтобы ты загубила мое шоу. Скажешь хоть слово – я тебя убью. Поняла?

– Поняла, – пробормотала она, готовая расплакаться. За прошедший час муж наговорил ей столько обидного, что ей стало все равно – оскорблением больше, оскорблением меньше… Она чувствовала себя оплеванной.

Дождавшись, когда Джек уберется вон, Мэдди позвонила в отель, где остановилась Лиззи. Она знала, что та уедет только утром.

Дежурный позвонил Лиззи в номер, и она ответила спустя всего секунду. Девушка лежала и размышляла о матери. Любуясь ею в выпуске новостей, она не могла сдержать улыбку.

– Мэдди… то есть мама… то есть…

– Мама будет в самый раз. – Мэдди обрадовалась этому голосу, уже ставшему родным. До нее дошло, что голос Лиззи похож на ее собственный. – Я позвонила просто сказать, что люблю тебя.

– И я тебя люблю, мамочка. Как здорово это звучит, правда?

Мэдди залилась слезами.

– Еще бы, милая! Я позвоню тебе в Мемфис. Счастливого пути!

Теперь, когда они обрели друг друга, она молилась, чтобы с дочерью ничего не случилось. Положив трубку, Мэдди улыбнулась. Как бы Джек ни оскорблял ее, чем бы ни угрожал, ему не отнять у нее дочь. Через столько лет и после стольких потерь она стала матерью.

Глава тринадцатая

Билл и Мэдди встретились в клубе «Бомбей», чтобы пообедать. На ней был белый брючный костюм от «Шанель», темные очки, соломенная сумочка через плечо – настоящая реклама летней коллекции. Красавцу Биллу шел загар: седые волосы резко контрастировали с голубыми глазами и смуглым лицом. Он с радостью дожидался Мэдди, пока она шла к столику. Она выглядела гораздо бодрее, чем в их прошлую встречу, – это обнадеживало.

Обоим принесли белое вино, и они несколько минут поболтали, прежде чем заглянуть в меню. По соседству обедали несколько известных политиков и даже судья Верховного суда, знакомый Билла еще по Гарварду.

– Вы сегодня такая оживленная! – сказал он с улыбкой. – Затишье на домашнем фронте?

– Не сказала бы. Правда, доктор Флауэрс оказывает мне неоценимую помощь. Главное, со мной произошла невероятная история… – При каждой их встрече Билл почему-то боялся, что Мэдди сообщит о своей беременности. Он не понимал, почему это так его пугает, – наверное, зная теперь цену Джеку, он не хотел, чтобы она застряла в этом браке. А ребенок, без сомнения, помешал бы ей расстаться с мужем-деспотом.

– Вы уже вчера на это намекали. Можно спросить, в чем дело, или это тайна?

Его тон рассмешил Мэдди.

– Полагаю, ваш доступ к секретам наивысшей важности позволяет быть с вами откровенной, посол. К тому же я вам доверяю. Хотя это, конечно, тайна.

– Вы ждете ребенка, Мэдди?

Это было сказано почти шепотом, с тревожным видом. Ее улыбка Моны Лизы еще сильнее напугала его.

– Какой забавный вопрос! – Такой реакцией она рассеяла последние сомнения. – Почему вы об этом спрашиваете?

– Сам не знаю… Предчувствие? На последнем заседании комиссии вы были близки к обмороку. А еще меня насторожило сказанное вами вчера. Не уверен, что в данный момент это может вас обрадовать, ведь вы застрянете в тисках брака с жестоким мужем. Значит, я угадал? – Билл выглядел разочарованным, но смирившимся с неизбежным. Мэдди удивила его, покачав головой.

– Уже не жду… – Видя его смятение, она поспешила объясниться. – Ладно, не буду вас мучить. Я не беременна. Дело в том, что я не могу иметь детей.

Странно было разговаривать о таких вещах с Биллом. Но с ним было удивительно комфортно, прямо как с Грегом, только по другой причине. Он знал об ее отношениях с Джеком, и она была готова доверить ему все свои секреты. Инстинкт подсказывал ей, что он никогда ее не предаст.

– Очень вам сочувствую, – сказал он. – Представляю, как это вас огорчает.

– Это так – вернее, так было… Но я не имею права жаловаться. Это мой сознательный выбор. По требованию Джека я согласилась на операцию как на условие нашего брака. Он больше не хочет детей. – Билл уже собрался заклеймить ее мужа-эгоиста, но удержался. – Зато вчера произошло нечто невообразимое…

Мэдди широко улыбалась, глядя в свой бокал. Ее красота буквально ослепляла Билла. Эта женщина была для него лучом солнца. Долгие месяцы он горевал по погибшей жене и до сих пор еще не пришел в себя. Но каждая встреча с Мэдди делала его счастливым, и он все больше дорожил их дружбой. Ему льстили ее доверие, открытость, согласие говорить с ним о вещах, которые она, как он подозревал, скрывала от всех остальных. В последнем он не ошибся.

– Не томите! – взмолился он. – Выкладывайте!

– Не знаю, с чего начать – с начала или с конца… – Она колебалась, он замер в радостном ожидании, догадываясь, что сюрприз будет приятным.

– Начните хоть с середины, только не тяните!

– Хорошо, тогда все-таки с начала. Я попробую коротко. Мне было пятнадцать лет, я уже встречалась с Бобби Джо, за которого вышла вскоре после окончания школы. Пару раз он меня бросал, и однажды я пошла на вечеринку с другим парнем… – Мэдди замялась и нахмурилась. Джек был прав: как об этом ни рассказывай, она будет выглядеть шлюхой. Что Билл о ней подумает? Ей не хотелось оправдываться. Она взволнованно посмотрела на него.

– Что с вами?

– Представляю, что вы обо мне подумаете, когда я расскажу… – Ей это было очень важно, важнее, чем она представляла, начиная свой рассказ. Она уже раскаивалась, что поспешила с признанием.

– Позвольте мне судить самому. Уверен, наша дружба все вынесет, – подбодрил ее Билл.

– Я боюсь за ваше отношение ко мне. – Но Мэдди была готова рискнуть. Она была настолько уверена в нем, что не боялась стать предельно откровенной, лишь бы поделиться с ним самым важным. – В общем, у меня появился другой парень. Мы переспали, хотя очень зря… Он был такой красавчик, такой хороший… Это была не любовь, а просто замешательство и одиночество. Его внимание мне польстило.

– Не надо оправдываться, Мэдди, – ласково произнес Билл. – Все в порядке. Чего только не бывает! Я большой мальчик, стерплю.

Она благодарно улыбнулась. Какая пропасть между его реакцией и теми оскорблениями, которые обрушил на нее муж: «потаскуха», «шлюха», «нищая белая шваль»!

– Спасибо. Это было признание номер один. А теперь признание номер два: я забеременела. Мне было всего пятнадцать, отец меня чуть не прибил. Я спохватилась только через четыре месяца. Что вы хотите: я молоденькая, хорошенькая и глупенькая. Делать что-либо уже поздно. У меня ни гроша. Наверное, я все равно родила бы, даже если бы раньше заметила, что беременна.

– И вы родили ребенка? – В его тоне было изумление, но не осуждение. Понимая, как важна эта разница, Мэдди утвердительно кивнула.

– Родила. Но до вчерашнего дня об этом почти никто не знал. Я уехала на пять месяцев в другой город, там пошла в школу, там и родила. Девочку… – Говоря это, она невольно прослезилась. – Я видела ее всего один раз. Когда выписывалась из больницы, мне дали ее фотографию – все, что у меня от нее осталось. Потом даже фотографию выбросила из страха, что ее найдет Джек. Ему я ничего не говорила. Я отдала малышку на удочерение, а сама как ни в чем не бывало вернулась домой. Бобби Джо знал, но ему было наплевать, и мы снова стали встречаться.

– А что отец ребенка?

– Я сказала ему о своей беременности, но он никак не отреагировал. У его родителей был магазин стройматериалов, нас они считали швалью и, наверное, были правы. Они убедили сына, что ребенок скорее всего чужой. Не думаю, что он им поверил, просто боялся перечить, к тому же мы с ним были едва знакомы. Когда ребенок родился, я ему позвонила, но он не перезвонил. А через три недели он погиб в автокатастрофе – лобовое столкновение. Вряд ли он знал о рождении ребенка… А я не знала, кто удочерил мою девочку, – продолжила Мэдди, немного отдышавшись.

Рассказывать обо всем оказалось труднее, чем она думала, – она сильно волновалась. Билл сжал под столом ее руку, чтобы подбодрить. Он все еще не догадывался, к чему приведет предыстория, просто думал, что Мэдди решила облегчить душу.

– В те времена данные о приемных родителях не разглашались, так что надежды что-то выяснить не было, поэтому я и не пыталась. После окончания школы вышла замуж за Бобби Джо, а еще через восемь лет удрала. Мы развелись, и я вышла за Джека. Знаю, это нехорошо, но я не рассказывала ему о своем ребенке – духу не хватило. Боялась, что он меня разлюбит, если узнает. – Она снова пыталась сдержать слезы, и официантка, собиравшаяся принять у них заказ, благоразумно отошла от столика. – Я все время скрывала это. Я сама боялась прикоснуться к этому кусочку своего прошлого. Даже думать об этом было невыносимо.

Теперь и Билл почувствовал ком в горле.

– А вчера, – Мэдди попыталась улыбнуться, стискивая его руку и не стесняясь своих слез, – она объявилась у меня на работе!

– Кто? – Он боялся своей догадки, слишком невероятной: такое случается только в книгах и в кино.

– Лиззи, моя дочь! – гордо произнесла Мэдди. – Она искала меня целых три года. Люди, удочерившие ее, через год погибли. Бедняжка попала в сиротский приют в Ноксвилле. Я жила в этом городе и ничего не знала! Думала, что ее счастливо удочерили, у нее есть семья. Если бы я только могла… – Она всхлипнула. Зато теперь они обрели друг друга, и это главное. – Все эти годы она кочевала по приемным семьям. Сейчас ей девятнадцать лет, она живет в Мемфисе, учится и работает официанткой. Она красавица. Вот увидите! – В голосе Мэдди звучала гордость. – Вчера мы провели вместе пять часов. Сегодня она уехала обратно в Мемфис, но скоро я привезу ее сюда. Пока что я ничего ей об этом не сказала, но хочу, чтобы она жила здесь, если ей самой это понравится. Я позвонила ей вчера вечером… – Мэдди цеплялась за руку Билла и уже не говорила, а хрипела. – Она назвала меня мамой.

Эта поразительная история растрогала его.

– Как же она сумела вас отыскать? – Он был признателен Мэдди за откровенность и за счастливый финал истории.

– Сама толком не знаю… Искала – и нашла. Наверное, она побывала в Гетлинберге, городе, где родилась, и что-то выяснила. В ее свидетельстве о рождении был указан мой возраст. Она прошлась по тамошним школам и нашла учителя, который все вспомнил. Ей сказали, что меня звали Мадлен Бомон. Самое удивительное, что никто не отождествил Мадлен Бомон с Мэдди Хантер. Хотя прошло почти двадцать лет, наверное, я с тех пор сильно изменилась. Но Лиззи все равно догадалась, увидев меня в выпуске новостей. Я никогда не рассказывала в эфире о своем прошлом, мне особенно нечем гордиться… – На самом деле Джек позаботился, чтобы ей было стыдно за свое прошлое.

– Как раз есть чем! – возразил Билл и сделал официантке жест, чтобы она не беспокоила их еще несколько минут.

– Спасибо, Билл. В общем, потом она отправилась в Чаттанугу и разобралась в том, что больше никому не приходило в голову. Она говорит, что смотрит мои передачи. Где-то вычитала, что моя девичья фамилия была Бомон. Она читает запоем!

Это было сказано с такой гордостью, что Билл не удержался от улыбки. Мэдди внезапно стала матерью – с опозданием на 19 лет, но лучше поздно, чем никогда. К тому же дочь появилась в ее жизни в самый нужный момент.

– Она пришла на студию и попыталась найти меня. – Лицо Мэдди стало серьезным. – А ее отправили к Джеку. Он придумал дикую систему, при которой все, кто спрашивает меня, попадают к нему. Он утверждает, что это сделано ради моей же безопасности, но теперь я понимаю, что это способ контролировать меня и людей, с которыми я общаюсь. Он ей наврал, – даже сейчас Мэдди было трудно в это поверить, – что моя девичья фамилия не Бомон и что я родом не из Чаттануги. То ли она ему не поверила, то ли просто проявила упорство, унаследовав это от меня, но вчера она проникла в наше здание, выдав себя за разносчицу, и поднялась ко мне. Сначала я испугалась, что она – очередная чокнутая. У нее было странное выражение лица, она сильно нервничала. А потом она все мне рассказала… Так что у меня появилась дочь.

Теперь Мэдди сияла. Этой чудесной истории нельзя было не поверить. Биллу оставалось только молча утирать слезы облегчения.

– Ну и ну! – выдохнул он. – А как отреагировал на все это Джек? Теперь вы поставили его в известность?

– Поставила и спросила, почему он ничего мне не сказал. Он ответил, что принял ее за самозванку и испугался, что она станет меня шантажировать. И тут же стал обвинять меня в том, что я утаивала от него свое прошлое. Это его взбесило, и я думаю, что он прав. Знаю, я поступала дурно. Мне было страшно – не знаю, достаточное ли это оправдание. А может, я была отчасти права, потому что теперь он обзывает меня потаскухой и шлюхой и грозится уволить. Ни о какой дочери он и слышать не желает. Но я все равно ее больше не отпущу.

– Конечно, нет! Какая она? Такая же красавица, как мать?

– Куда мне до нее! Билл, она – чудо: такая милая, само очарование! У нее никогда не было настоящего дома, не было любящей матери. Мне хочется так много для нее сделать!

Биллу оставалось надеяться, что девушка окажется такой воспитанной и порядочной, как считает Мэдди. В любом случае она уже считала ее частью своей жизни.

– Джек говорит, что не пустит ее на порог. Он боится скандала, боится за мой имидж, если все выплывет наружу.

– А вы сами?

– Я ничего не боюсь, – честно ответила Мэдди. – Я совершила ошибку. Это может случиться с кем угодно. Уверена, люди все поймут.

– Вашему имиджу это скорее принесет пользу, а не навредит. А вообще-то возникают дела поважнее… Какая трогательная история! – сказал он тихо.

– Самое счастливое событие во всей моей жизни! Я не заслужила такого счастья.

– Конечно, заслужили, – строго возразил Билл. – Вы говорили об этом доктору Флауэрс?

– Да, вчера вечером. Она очень рада за меня.

– Чему же тут удивляться, Мэдди? Я тоже страшно рад. Это чудесный подарок, которого вы заслуживаете. Всю жизнь прожить бездетной – это трагедия. А девочке нужна мать.

– Она так же счастлива, как я.

– Кстати, реакция Джека меня совсем не удивляет. Он не упускает ни одной возможности продемонстрировать вам, какой он сукин сын. Его слова непростительны, Мэдди. Он вас запугивает и заставляет чувствовать себя виноватой. – Оба знали, что ни на что другое Джек попросту не способен.

Наконец-то они заказали еду и устроились поудобнее, чтобы продолжить беседу. Время бежало быстро, и, когда спохватились, было уже полтретьего дня.

– Как же вы теперь поступите? – озабоченно спросил Билл. Ей необходимо было принять несколько решений, касающихся не только вновь обретенной дочери. Муж-деспот не мог исчезнуть как по волшебству.

– Пока не знаю. Наверное, через неделю-другую съезжу в Мемфис, повидаюсь с Лиззи. Хочу, чтобы она перевелась учиться сюда.

– В этом я мог бы вам помочь. Когда будете готовы, дайте мне знать.

– Спасибо, Билл. Еще мне предстоит разобраться с Джеком. Он страшно боится скандала в прессе.

– Ну и что? Вам-то какое до этого дело? – Вопрос был логичный, и Мэдди, обдумывая его, покачала головой.

– Мне важна только реакция Джека. Он меня совсем замучает. – Такая опасность существовала. Билла больше всего беспокоило, как все это скажется на самой Мэдди.

– Жаль, что я завтра уезжаю в Вайнъярд, – сказал он, хмурясь. – Если хотите, я могу остаться, хотя не знаю, как сумел бы повлиять на поведение Джека. Я по-прежнему считаю, что единственный выход для вас – уйти от него.

– Знаю. Но мы с доктором Флауэрс сошлись на том, что я еще не готова. Слишком многим я ему обязана, Билл.

– С этим доктор Флауэрс тоже согласна? – Ему явно не по душе было это промедление. Мэдди застенчиво улыбнулась.

– Нет, не согласна. Но при этом понимает, что пока у меня связаны руки.

– Не ждите слишком долго, Мэдди. Он того и гляди на вас накинется. Ему может стать мало морального тиранства. Вдруг он поднимет ставки?

– Доктор Флауэрс опасается, что он отпустит тормоза, если я стану более независимой.

– Тогда зачем тянуть? Какой смысл рисковать, навлекать на себя опасность? Нет, Мэдди, вам надо поспешить.

Не удивительно, что красавице, умнице, сделавшей блестящую карьеру Мэдди позавидовала бы сейчас любая американка, многое отдавшая бы за возможность занять ее место. В глазах окружающих она олицетворяла независимость, и не зря: у нее были силы, чтобы вырваться из капкана. Одного не знали люди – сама Мэдди не пожелала бы никому оказаться сейчас на своем месте. Жестокое обращение – вещь деликатная, как бы странно это ни звучало. И Джек быстро учился. Он выстраивал вокруг жены непробиваемую стену, заражал ее чувством вины и страха, связывал по рукам и ногам, чтобы не дать уйти, хотя никто вокруг не сомневался, что ей ничего не стоит сделать это. Собственная жизнь казалась теперь Мэдди замедленным кино, но при всем старании ей не удавалось ускорить ритм. Ее не покидало чувство, что она обязана Джеку жизнью. Билл, наблюдая за новой подругой, боялся, что Джек способен перейти от морального насилия к физическому, особенно если утратит возможность контролировать жену. Даже она поняла, к чему все идет, просто была еще слишком напугана, чтобы что-то предпринять. Чтобы набраться храбрости и бежать от Бобби Джо, ей потребовалось восемь лет. Биллу оставалось только надеяться, что в этот раз все решится быстрее.

– Обещайте звонить мне в Вайнъярд, Мэдди. Иначе я не успокоюсь! – Он не преувеличивал, в последнее время Мэдди не выходила у него из головы; такого он не ожидал и пока еще не мог себе объяснить. Он продолжал горевать по погибшей жене, был даже одержим ею, ведь он только-только закончил книгу о ней. Но в последнее время его все чаще отвлекали от траура мысли о Мэдди, обычно радостные. – Я позвоню вам на работу. – Звонить ей домой он побаивался – не хотел добавлять к богатому пыточному арсеналу Джека еще и ревность.

– Обещаю звонить. Не беспокойтесь, со мной ничего не случится. У меня масса дел. Возможно, мы отправимся на несколько дней в Виргинию. Хорошо бы взять с собой Лиззи, но, думаю, Джек не позволит.

– Я бы предпочел, чтобы вы уехали отсюда, – хмуро сказал Билл.

Личной заинтересованности в этом у него не было, их отношения никак нельзя было назвать романом. Но, наблюдая ее страдания, он чувствовал себя беспомощным и от этого испытывал злость и отчаяние. Иногда ситуация напоминала Биллу о бесконечных месяцах, пока его жену удерживали заложницей. Он ежеминутно ждал новостей и был почти сломлен своим вынужденным бессилием. Именно это и подтолкнуло его в итоге к тому, чтобы начать действовать самостоятельно. Своим отчаянием он убил Маргарет, во всяком случае, так он думал. В каком-то смысле нынешняя история с Мэдди выглядела до боли похожей на ту.

– Я хочу, чтобы вы были крайне осторожны, – сказал Билл на прощание, проводив Мэдди к машине, стоявшей у ресторана. – Старайтесь избегать опасных ситуаций. Наверное, сейчас не время конфликтовать с Джеком. Вы ничего не должны доказывать, Мэдди. Вам не нужно добиваться от него согласия. Ваша задача – уйти, когда вы будете к этому готовы. Он вас не освободит, вам придется освободиться самой и бежать от него во весь опор до самой границы.

– Я знаю. Когда бросила Бобби Джо, я оставила на столе обручальное кольцо и в буквальном смысле пустилась наутек. Ему понадобились месяцы, чтобы разузнать, куда я подевалась, а к тому времени мы уже были с Джеком. В первые месяцы работы на канале моей охране позавидовал бы сам папа римский!

– Вполне возможно, вам придется повторить этот подвиг еще раз. – Стоя рядом с Мэдди у машины, Билл жадно в нее вглядывался. – Не хочу, чтобы Джек делал вам больно. – У него чуть не вырвалось «или убил вас», но он успел прикусить язык, хотя считал, что Хантер на это способен: это человек без морали и без души. Билл уже повесил на него ярлык социопата, напрочь лишенного совести. – Берегите себя! – Вспомнив про ее дочь, Билл улыбнулся. – Мама… Мне нравится думать о вас как о матери. Вам это к лицу.

– Мне тоже нравится. Это так здорово! – Мэдди радостно рассмеялась.

– Наслаждайтесь заслуженным счастьем. – Он тепло обнял ее и остался стоять на обочине, провожая взглядом машину.

Через два часа ей доставили огромный букет бледно-розовых цветов с красными воздушными шариками, красным плюшевым мишкой и запиской на открытке: «Поздравляю с новой дочерью! С любовью, Билл». Мэдди спрятала открытку в ящик стола и стала любоваться цветами. Как мило с его стороны! Она была растрогана и позвонила Биллу, чтобы поблагодарить, но он еще не вернулся, поэтому она оставила на автоответчике сообщение с благодарностью и восторгами по поводу букета.

Мэдди все еще улыбалась, глядя на цветы и вспоминая ланч с Биллом, когда час спустя к ней заглянул Джек.

– Что за детский сад? – фыркнул он, указав на шарики и мишку. Его гримаса не предвещала ничего хорошего.

– Невинная шутка, ничего особенного.

– Не морочь мне голову! Кто это прислал? – Джек поискал открытку и не нашел. Мэдди лихорадочно соображала, от кого бы мог быть букет.

– Мой психотерапевт. – Выдвинув эту версию, поняла, что совершила ошибку: она посещала такого специалиста несколько лет назад, потом Джек положил этому конец. Он усмотрел в сеансах угрозу для себя и убеждал жену, что специалист – шарлатан. Ей было проще перестать ходить к нему, чем воевать с Джеком. Теперь понятно, что все это входило в его план, цель которого – полностью ее изолировать.

– Опять ты за старое? С каких пор?

– Она просто добрая знакомая из комиссии против жестокого обращения с женщинами.

– Избавь меня от этой чепухи! Кто она такая? Очередная феминистка-лесбиянка?

– Ей скоро восемьдесят, у нее куча внуков. Очень интересная женщина!

– Могу себе представить! Наверное, в глубоком маразме? Учти, Мэдди, станешь болтать направо и налево – скоро прочтешь о себе в таблоидах. Надеюсь, тебе понравится, потому что в тот же день ты вылетишь с работы. На твоем месте я бы заткнулся. И передай этой маленькой стерве из Мемфиса, чтобы не смела трепать языком, не то я засужу ее за клевету.

– Объявить себя моей дочерью – не значит оклеветать, – процедила Мэдди, стараясь казаться спокойной. – Это значит сказать правду. У нее есть на это право. Но она все равно обещала молчать. И не называй ее стервой, Джек, она моя дочь. – Это было сказано четко и вежливо. Он уставился на жену со злобным видом.

– Не учи, что мне делать, Мэдди. Не забывай, что принадлежишь мне с потрохами.

Она уже готовилась ответить ему, но тут вошла ее секретарь, и разговор закончился. Джек сказал главное: Мэдди – его собственность. Целых девять лет она не спорила с этой его уверенностью, потому что думала так же. Но теперь этому пришел конец. Для действий она еще не набралась смелости, но по крайней мере в ее голове уже прояснилось.

Через несколько секунд Джек хлопнул дверью и отправился к себе наверх.

Буквально в следующий миг зазвонил телефон. Это был Билл: он прослушал ее сообщение и был польщен.

– Чудесные цветы! – повторила Мэдди, снова просияв. Стычка с мужем оставила ее почти равнодушной. Она радовалась, что сообразила спрятать открытку, иначе ей было бы несдобровать. – Вы так внимательны! Я очень вам благодарна, Билл. И за ланч спасибо.

– Я уже по вам скучаю. – Его голос звучал молодо и немного смущенно. Он много лет не посылал цветы никому, кроме жены, но тут не удержался: поздравил Мэдди с возвращением дочери. Билл знал, насколько это ей важно, и был до глубины души тронут ее рассказом и доверием к нему. Он дал себе слово не предавать ее. Теперь его обуревало желание ей помочь, ведь они стали друзьями. – И буду скучать.

Из его уст такие слова звучали странно, и оба не могли этого не заметить. Мэдди почувствовала, что и ей будет его не хватать. Она уже полностью доверяла Биллу, хотя они и встречались нечасто. Зато беседовали теперь ежедневно. Его отъезд в Вайнъярд не мог помешать этим беседам; только по выходным он не мог ей звонить – для нее это было бы слишком опасно.

– Я вернусь через две недели, Мэдди. Постарайтесь прожить это время с удвоенной осторожностью.

– Обязательно, обещаю. А вы насладитесь обществом ваших детей.

– Жду не дождусь встречи с Лиззи, – отозвался Билл.

У нее было ощущение, что с последним фрагментом сложилась вся мозаика ее жизни. Все, чего раньше ей недоставало, появилось и встало на свои места. Мэдди почувствовала это всем сердцем, всей душой.

– Скоро встретитесь, Билл. Счастливо!

Повесив трубку, она, уставившись в окно, стала думать о Билле и его знаках внимания и добром отношении, в очередной раз порадовавшись их дружбе. Жизнь непредсказуема: чего-то лишает, что-то дарит… Мэдди многого лишилась в жизни, зато познакомилась с новыми людьми, увидела новые края. Теперь с прошлым они квиты. Оставалось позаботиться о будущем. Она надеялась, что судьба опять будет к ней милостива.

В своем доме на Данбартон-стрит Билл тоже застыл перед окном. Его молитва, посвященная Мэдди, была определеннее: он просил для нее безопасности, всеми фибрами души чувствуя, что над ней нависла угроза. Она даже не могла вообразить, насколько все серьезно.

Глава четырнадцатая

Две недели, что отсутствовал Билл, прошли для Мэдди спокойно. Они с Джеком отправились на неделю в Виргинию, а там у него обычно улучшалось настроение: он обожал своих лошадей и ферму. Несколько раз он летал оттуда в Вашингтон – на совещания с президентом. Мэдди пользовалась его отсутствием, чтобы позвонить Биллу в Вайнъярд. Раньше он ежедневно звонил ей на работу.

«Как Джек себя ведет?» – спрашивал Билл с тревогой в голосе.

«Все хорошо», – уверяла Мэдди. На отдыхе она скучала, но все же ощущала себя в безопасности. За жестокостью у Джека обычно следовало благодушие. Казалось, он стремился доказать жене, что все недавние беды – плод ее воображения. Доктор Флауэрс предупреждала Мэдди: этот классический стиль поведения даже имел специальное название – «газовая горелка» – и преследовал цель не только выставить ее сумасшедшей, но и заставить ее саму сомневаться в своем здравомыслии, если она посмеет пожаловаться на мужа. В Виргинии Джек следовал именно этой тактике: делал вид, что история с Лиззи совершенно его не злит, хотя повторял, что Мэдди не следует ехать в Мемфис – ее, дескать, могут узнать, к тому же там слишком жарко… Он не желал отпускать ее от себя, был необычайно нежен и обходителен до такой степени, что напоминать о происшествии в Париже теперь было бы глупо. Впрочем, и Мэдди избегала любых споров, хотя доктор Флауэрс предостерегала, что это само по себе может насторожить Джека. Зато она не кривила душой, когда говорила Биллу, что в Виргинии ей спокойно.

«Как ваша книга?» – спрашивала она его каждый раз, привыкнув к его ежедневным отчетам о том, как продвигается работа.

– Дописал! – гордо отрапортовал он в последний выходной перед ее возвращением из Виргинии. Обоим не терпелось обратно в Вашингтон. К тому же в понедельник должно было состояться очередное заседание их комиссии. – Даже не верится…

– Не терпится прочесть!

– Вряд ли это будет приятным чтением.

– Я этого и не жду. Все равно знаю, что буду в восторге. – Мэдди не имела никакого основания гордиться Биллом, но ничего не могла с собой поделать – гордилась.

– Как только текст перепечатают набело, я преподнесу вам копию. Мне тоже не терпится, чтобы вы прочли мой труд.

Повисло смущенное молчание. Он не знал, как признаться, что не перестает о ней думать, что сам не свой от волнения за нее.

– Мне так хочется с вами увидеться, Мэдди! Из-за вас я потерял покой.

– Не стоит, я в порядке. В следующий уик-энд я увижусь с Лиззи: она навестит меня в Вашингтоне. Предвкушаю, как познакомлю ее с вами. Я много ей о вас рассказывала.

– Не представляю, чего вы ей про меня наговорили… – смущенно пробормотал Билл. – Она, наверное, воображает меня памятником доисторической эпохи и заранее зевает от скуки!

– Мне с вами совсем не скучно, Билл, а это главное. Вы – мой лучший друг.

Таких теплых близких отношений не было у Мэдди на протяжении долгих лет ни с кем, кроме Грега; тот, кстати, завел в Нью-Йорке новую пассию, но все равно иногда звонил. Оба знали, что, когда трубку берет Джек, даже сам факт звонка Грега остается Мэдди неизвестным, не говоря о его содержании. О том, чтобы передать ей трубку, и речи быть не могло. Поэтому они с Биллом были чрезвычайно осторожны с периодичностью и условиями своих телефонных переговоров.

– Я тоже по-особенному к вам отношусь, – сказал Билл, подбирая слова, но все равно недовольный выбором. Он еще не разобрался в своих чувствах к Мэдди: она была для него и дочерью, и другом, но в то же время оставалась желанной женщиной.

Точно так же относилась к нему и Мэдди. Иногда он казался ей старшим братом, а иногда она страшилась тех чувств, которые он у нее вызывал. Оба еще ни разу не пытались признаться в своих чувствах друг другу.

– Давайте пообедаем перед заседанием комиссии в понедельник. У вас получится?

– Я с радостью!

Смущение Мэдди усугублялось тем, что в последний уик-энд в Виргинии Джек был с ней особенно ласков: преподнес букет садовых цветов, принес завтрак в постель, гулял с ней, рассказывал, как она для него важна. Занимаясь с женой любовью, был нежен и осторожен, как никогда. Неужели его прежняя жестокость – действительно плод ее фантазий? Опять ей было стыдно за то, что она наговорила о нем Биллу, Грегу, доктору Флауэрс, хотелось исправить превратное впечатление о своем любящем муже. В голову закрадывалась мысль: уж не она ли во всем виновата? Вдруг она сама будит в нем худшие инстинкты? Когда Джек хочет, да еще при поощрении с ее стороны, он умеет быть сущим ангелом!

Как только супруги вернулись в Вашингтон, Мэдди поспешила растолковать все это Юджинии. Но та сразу ее одернула и сурово предостерегла:

– Будьте начеку, Мэдди, вы балансируете на краю пропасти. Вам приготовлена хитроумная ловушка. Он знает, на какие мысли наводил вас недавно, и теперь доказывает, что вы ошибались, внушает вам, что вы сами были во всем виноваты.

Джек выходил у доктора Флауэрс талантливым учеником Макиавелли, Мэдди было даже жаль его. Она мастерски его оболгала, убедив даже профессионала… Правда, за ланчем с Биллом она умолчала об этом из страха, что он окажется заодно с психиатром. Вместо этого речь зашла о его книге. Оказалось, что несколько месяцев назад через агента он уже продал права на ее издание.

– Какие у вас планы на осень? – спросил он ее осторожно, надеясь услышать о решении уйти от мужа. Но Мэдди избежала этой темы. Он заметил, что она выглядит более спокойной, чем раньше, даже счастливой. Видимо, дела пошли на поправку. Тем не менее его тревога за нее никуда не делась. Подобно доктору Флауэрс, Билл боялся, что муж заманивает ее в капкан, чтобы навсегда сделать своей невольницей и, чередуя кнут и пряник, окончательно извести. То, что она обошла вопрос ухода от Джека, сильно его огорчило.

– Я хочу всерьез заняться программой, – рассказывала Мэдди. – Наши рейтинги пошли резко вниз. Я думала, это из-за Брэда, но Джек считает, что я тоже даю слабину и уже не так хороша, как раньше. Он утверждает, что мои репортажи стали скучными. Я планирую на эту осень специальные сюжеты. Постараюсь сделать их как можно более живыми.

Все ясно как день: Джек обвинял Мэдди в том, в чем она вовсе не была виновата. Но это было видно Биллу, а не ей самой: ей хотелось верить мужу. Дело было не в недостатке ума, а в некоей установке, тем более что способности убеждать Джеку было не занимать. Разобраться, что к чему, могли только немногие, проникшие в самую суть. Увы, Мэдди находилась слишком близко к эпицентру, чтобы эту суть увидеть.

Билл уже почти решился сам позвонить доктору Флауэрс после ланча с Мэдди, но передумал, рассудив, что психиатр не станет обсуждать с ним, человеком посторонним, свою пациентку – не позволит профессиональная этика. Оставалось беспомощно наблюдать за происходящим с несчастной женщиной, надеясь, что вскоре представится возможность ей помочь; пока что такой не просматривалось. Снова он вспоминал Маргарет, томительные месяцы ожидания, свою неспособность ее спасти. Больнее всего было то, что из головы не шел трагический финал истории. Сейчас Билл боялся совершить ту же ошибку, спугнуть противника преждевременным ходом. Он лучше всех остальных понимал, с каким могущественным врагом имеет дело: перед ним был опытный, хитроумный террорист. Задачей Билла было спасти Мэдди. Он очень надеялся, что в этот раз не оплошает.

Комиссия трудилась успешно, ее члены договорились встречаться чаще. Первая леди представила шестерых новых участников, и все вместе стали готовить осеннюю кампанию, включавшую рекламные ролики, предостерегающие от домашнего насилия и преступлений против женщин. Таких роликов первоначально предполагалось шесть, к работе над ними приступили шесть подкомиссий. Билл и Мэдди вошли в подкомиссию по изнасилованиям. От того, что они в связи с этим узнали, у обоих волосы встали дыбом. Другая подкомиссия занялась убийствами – участвовать в ней ни ему, ни ей не захотелось.

Лиззи снова приехала в Вашингтон. Мэдди поселила ее в Four Seasons и пригласила выпить с ними чаю Билла, на которого девушка произвела прекрасное впечатление. Мэдди не преувеличивала, называя ее красавицей; умом она ничуть не уступала матери. Учитывая то, как мало возможностей у нее было, ее образованность оказалась достойна восхищения. Лиззи была одержима учебой, обожала свой колледж в Мемфисе и действительно читала запоем.

– Если получится, в следующем семестре я переведу ее в университет Джорджтауна, – сказала Мэдди Биллу за чаем. Лиззи захлопала в ладоши.

– У меня есть кое-какие связи, которые могли бы облегчить задачу, – сказал Билл. – Что бы вам хотелось изучать?

– Внешнюю политику и коммуникации, – без колебаний отчеканила Лиззи.

– Я бы с радостью взяла ее стажироваться на телеканал, но, увы, это невозможно, – сказала Мэдди с сожалением. Она скрыла приезд Лиззи от Джека. Он был пока что очень добр к ней, и ей не хотелось его огорчать. Он уже заговаривал о поездке в Европу в октябре – это она пока что не сказала Биллу. – Если Лиззи переведется учиться сюда, мы снимем ей квартирку в Джорджтауне.

– Надо будет позаботиться о безопасности, – напомнил Билл. Оба они были под впечатлением от статистики изнасилований, которую узнали на последнем заседании комиссии.

– Непременно, – кивнула Мэдди, подумавшая о том же. – Лучше, чтобы она снимала квартиру на пару с другой девушкой.

Когда Лиззи отлучилась, Билл принялся ее расхваливать:

– Какая чудесная девушка! Вы можете ею гордиться.

– Я горжусь, хотя не имею на это права.

Этим вечером они с Лиззи шли в театр. Джеку Мэдди сказала, что приглашена на устроенный комиссией женский ужин; он был недоволен, но, поскольку комиссию возглавляла первая леди, возразить не мог.

После возвращения Лиззи разговор вернулся к теме ее учебы и переезда в Вашингтон, чтобы быть ближе к матери. Для них все это походило на сбывшуюся сказку, но Билл был убежден, что обе это заслужили.

В пять часов он откланялся. Еще через несколько минут Мэдди попрощалась с Лиззи и, оставив ее в отеле, заспешила домой, увидеться с Джеком и переодеться для театра. Они с Лиззи собирались посмотреть новую постановку «Король и я»[7]. Мэдди предвкушала, как поведет Лиззи на первый в ее жизни мюзикл. Дочь ждало истинное удовольствие, и мать мечтала разделить его с ней.

Джека она застала за просмотром субботних новостей. Ведущие выходных дней имели более высокий рейтинг, чем Мэдди и Брэд, но Джек по-прежнему не соглашался с женой, утверждавшей, что это происходит по вине Брэда, который не подходит на роль ведущего. Затея Джека – избавиться от Грега – горько аукнулась. Но он по-прежнему во всем винил Мэдди. Продюсер был на ее стороне, однако опасался признаться в этом Джеку: перечить ему не осмеливался никто.

Джек запланировал ужин с друзьями, хотя не любил проводить уик-энд без жены. Он еще одевался, а ей уже пора было бежать. Они поцеловались на прощание, и Мэдди вышла из дома с приятным чувством: муж все еще был с ней ласков, и это сильно облегчало жизнь. Ей хотелось надеяться, что трудные времена остались позади.

Она заехала за Лиззи на такси, и они отправились в театр. Смотря представление, Лиззи реагировала как маленькая девочка, а в конце от души хлопала.

– Это лучшее из всего, что я когда-либо видела, мама! – воскликнула она, когда они выходили из театра.

В следующий момент краем глаза Мэдди заметила наблюдавшего за ними мужчину с фотоаппаратом. Вспышка – и он пропал. Мэдди решила не беспокоиться: скорее всего это был просто узнавший ее турист, которому захотелось ее сфотографировать. Она тут же об этом забыла: была слишком увлечена разговором с Лиззи. Вечер получился замечательный.

Такси довезло их до отеля, там Мэдди обняла дочь на прощание и обещала прийти утром к завтраку, что означало снова утаивать дочь от Джека. Она терпеть не могла его обманывать, но ничего другого не оставалось: Мэдди решила сказать ему, что идет в церковь, благо он туда никогда не ходил. После этого Лиззи должна была улететь обратно в Мемфис, а ее матери предстояло воскресенье в обществе мужа. Пока все шло гладко. Мэдди была в восторге от проведенного с Лиззи времени и в отличном настроении вернулась в Джорджтаун, домой.

Джек в гостиной смотрел поздний выпуск новостей. Она широко улыбнулась ему, все еще наслаждаясь вечером.

– Хорошо повеселилась? – невинно спросил Джек присевшую рядом с ним жену. Мэдди с улыбкой кивнула.

– Было интересно, – солгала скрепя сердце. Признаться, что была с Лиззи, она не смогла: ведь Джек строго-настрого запретил ей встречаться с дочерью.

– Кто там был?

– Конечно, Филлис, еще большинство женщин – членов комиссии. Все прошло отлично. – Ей не терпелось сменить тему.

– Филлис? Надо же, вот это скорость! Только что ее показывали в новостях: она уже в Киотском храме! Они с президентом прибыли туда сегодня утром.

Мэдди уставилась на мужа, не зная, что сказать.

– Может, расскажешь, с кем ты встречалась на самом деле? С мужчиной? Трахаешься на стороне? – Джек схватил ее за горло и стал сжимать. Она, стараясь не паниковать, смотрела ему в глаза.

– Я бы никогда так с тобой не поступила… – пролепетала она, уже задыхаясь.

– Где же ты тогда была? Постарайся хотя бы в этот раз не соврать.

– Я встречалась с Лиззи… – прошептала Мэдди.

– Это еще кто?

– Моя дочь.

– Господи!.. – Джек отшвырнул ее, и она, упав на диван, с облегчением почувствовала, как в легкие врывается воздух. – Зачем ты притащила сюда эту потаскуху?

– Она не потаскуха, – тихо промолвила Мэдди. – Мне захотелось с ней увидеться.

– Теперь тебя размажут таблоиды. Говорил я тебе не иметь с ней дела?

– Мы нужны друг другу, – с вызовом ответила она, выдерживая его свирепый взгляд. Джек бесился, когда жена не выполняла его приказаний.

– Я говорил тебе, что ты не должна этого делать, иначе тебе несдобровать. У тебя плохие рейтинги. То ли еще будет, когда эта история просочится в прессу! А она просочится, можешь не сомневаться.

– Лиззи просто хочет со мной видеться. Огласка ей не нужна, – проговорила Мэдди так же спокойно, как раньше. Ей было совестно, что она обманула Джека и заставила сердиться. Но его запрет видеться с Лиззи был категорическим и не оставлял ей выбора.

– Это ты так думаешь. Как можно быть такой безмозглой? Посмотрим, как ты запоешь, когда она начнет тянуть из тебя денежки! Ждать недолго. Или уже начала? – Он прищурился. – Знаешь, ты недостойна того, чтобы терпеть от тебя столько неприятностей. Не одно, так другое! Где она сейчас?

– В отеле Four Seasons.

– Везет ей! Говоришь, деньги ее не интересуют?

– Говорю тебе, ей нужна мать. – Как ни старалась Мэдди утихомирить Джека, он метался по комнате, как разъяренный зверь. Потом замер над ней с раздраженным и презрительным видом.

– Ты не устаешь меня нервировать, Мад. То наплетешь невесть что о сумасшедшей жене Пола Маккатчинса, то испортишь наш рейтинг… Теперь дочь. Это тебе даром не пройдет. Вот увидишь, я все предчувствую загодя, Мад. Поверь, когда это случится, ты будешь рвать на себе волосы.

Сказав это, Джек ушел наверх и злобно хлопнул дверью ванной. Мэдди еще посидела в гостиной, раздумывая, как лучше объяснить ему, насколько ей дорога дочь и как сильно она жалеет, что огорчила его. Конечно, она сама виновата: не надо было скрывать от мужа рождение ребенка. Если бы он с самого начала знал правду, то сейчас так не бесился бы. Теперь оставалось только просить прощения и впредь быть начеку. Мэдди знала одно: они с дочерью обрели друг друга, и она ни за что от нее не откажется.

Потушив внизу свет, Мэдди тихо поднялась наверх. Пока надевала ночную сорочку, Джек успел лечь и выключить свет. Однако она была уверена, что он не спит, и оказалась права: стоило ей лечь, как он заговорил с закрытыми глазами:

– Ненавижу, когда ты мне врешь. У меня чувство, что тебе больше нельзя доверять. Ты только и делаешь, что меня подводишь.

– Прости меня, Джек. – Мэдди погладила мужа по щеке, совершенно забыв, что полчаса назад он чуть не задушил ее, обвиняя в супружеской измене. – У меня и в мыслях не было тебя огорчать. Просто я очень хочу с ней видеться.

– Сказано тебе, я этого не желаю! Поймешь ты когда-нибудь?! Я вообще никогда не хотел детей, ты тоже. – Он открыл глаза и уставился на нее. – И уж точно мне совершенно ни к чему возня с какой-то девятнадцатилетней шлюхой из Мемфиса.

– Пожалуйста, не называй ее так! – взмолилась Мэдди. Больше всего она сейчас хотела, чтобы Джек простил ей ложь и предательство, простил то, что она родила в пятнадцать лет, что молчала о ребенке все годы их брака и что дочь вновь возникла в ее жизни. Она понимала, что не вправе требовать от него так много, но не могла не сожалеть, что ее муж отнесся к этой ситуации совсем не так, как Билл. Ему Лиззи, наоборот, пришлась по душе.

– Я хочу, чтобы ты перестала с ней видеться, – сказал Джек, сурово глядя на жену. – Ты передо мной в долгу, Мад. Ты скрывала от меня ее существование. Я хочу, чтобы она исчезла из нашей жизни. Она тебе не нужна. Ты ее даже не знаешь!

– Это невозможно. Я больше не могу иметь детей. Я не должна была от нее отказываться.

– Даже если это перечеркнет наш брак? – Он не скрывал, что угрожает ей.

– Ты ставишь меня перед выбором: ты или она? – ужаснулась Мэдди. Это была явная угроза, принуждение к душераздирающему выбору. В этот момент у нее не было желания расставаться с мужем. Последние пару недель он был с ней так ласков, что затеплилась надежда – их жизнь наладится. Теперь все летело вверх тормашками. Она жалела, что была вынуждена пойти на обман, чтобы повести в театр родную дочь. Ей так хотелось ее увидеть, что Мэдди не придумала, как еще сделать это, не разозлив мужа.

– Не исключено, – ответил Джек на вопрос, угрожают ли ее встречи с Лиззи их браку. – Это полностью противоречит нашей договоренности. Ты вышла за меня обманным путем, сказав, что никогда не имела детей. Ты солгала мне. На этом основании я мог бы расторгнуть наш брак.

– После семи лет? – испугалась Мэдди.

– Если смогу доказать твой обман – а он налицо и доказать его ничего не стоит, – то брак лишится законной силы. Имей это в виду, прежде чем втаскивать эту девицу в нашу жизнь. Пораскинь мозгами, Мад. Я не шучу.

Джек отвернулся, закрыл глаза и через пять минут захрапел. Мэдди в полном замешательстве не сводила с него глаз. О том, чтобы опять отказаться от Лиззи, и речи не могло быть: она не могла поступить так ни с ней, ни с собой. Но и терять Джека не хотелось. Он так много ей дал, а насилие, которому подвергал ее, в последнее время стало казаться плодом ее воображения – в отличие от Лиззи. У Мэдди было чувство, что это она поступила с мужем дурно и в жертву теперь превратился он… В ту ночь она провела много часов без сна, ломая голову над всем происходящим и борясь с чувством стыда перед Джеком.

Настало утро, а ответы так и не появились. Мэдди объяснила мужу, что поедет к Лиззи, позавтракает с ней и проводит в Мемфис, а потом вернется и посвятит день ему.

– Советую тебе, Мад, сказать ей, что вы больше не увидитесь. Ты играешь с огнем, то есть со мной и с прессой. Слишком высокая цена за девчонку, которую ты даже не знаешь и по которой даже не будешь тосковать, если прямо сегодня вы распрощаетесь.

– Я уже сказала тебе, Джек, что это невозможно. – Снова его обманывать Мэдди не смогла бы. Но с его точки зрения она только добавляла новый к своим многочисленным грехам.

– Ничего, никуда не денешься.

– Я с ней так не поступлю.

– Зато со мной – сколько угодно? Теперь понятно, как ты относишься к нашему браку. – Это было сказано с оскорбленным видом. Джек искусно изображал жертву.

– Попробуй отнестись к этому разумно… – начала было Мэдди, но он в ответ обжег ее негодующим взглядом.

– Разумно? Ты смеешься надо мной? Ты в своем уме? Ты что, стала наркоманкой? Навязывать мне свое отродье после стольких лет молчания – по-твоему, это разумно?

– Согласна, я совершила ошибку. Но я ведь не прошу тебя видеться с ней, Джек. Я хочу делать это сама.

– Значит, ты еще более чокнутая, чем я думал! Хочешь, чтобы на обложке «Пипл» появился ваш семейный портрет? Тогда ты успокоишься? Учти, рано или поздно это произойдет. После чего можешь навсегда проститься с публикой.

– Вдруг этого не случится? – возразила Мэдди тихо. – Вдруг публика проявит больше понимания, чем ты?

– Господи, когда же ты образумишься?!

Так они проспорили полчаса. Джек уезжал на гольф с двумя президентскими советниками. Перед уходом он еще раз предостерег Мэдди, что эта ее встреча с Лиззи должна быть последней. Она поспешила к дочери, и они прекрасно провели время вдвоем, хотя Лиззи заметила ее огорченный вид. Мэдди ни в чем не призналась и, конечно, не сказала ей, что они видятся в последний раз, наоборот, пообещала новую встречу в один из ближайших выходных и добавила, что все разузнает про Джорджтаунский университет. На прощание они обнялись и поцеловались. Мэдди предложила дочери денег на проезд до аэропорта и дала бы больше, но Лиззи категорически отказалась. Она и так согласилась на оплату матерью самолета, отеля и такси. Мэдди хотела открыть банковский счет на ее имя, но Лиззи запретила ей делать это, повторив, что деньги в их отношениях не главное. Мэдди знала, что Джек все равно ни за что этому не поверит.

Она вернулась домой к полудню и, так как Джека еще не было, позвонила Биллу, все ему рассказав.

– И все это по моей вине, – грустно закончила она. – Не надо было его обманывать.

Но Билл был другого мнения:

– Он показал себя во всей красе. Видите, как он корчит из себя жертву? Жертва – вы, Мэдди, а не он. Разве вы сами не видите этого?

Она еще ни разу не слышала, чтобы Билл был так огорчен. Они проговорили почти час, и под конец Мэдди совсем пала духом. Она отказывалась понимать Билла, и он уже сомневался, что у нее хватит сил и желания освободиться от цепей. Казалось, она пятится назад, вместо того чтобы двигаться вперед.

Вернувшись вечером домой, Джек ни словом не обмолвился о Лиззи. Мэдди не знала, хороший это знак или плохой; она боялась, что он готовит ей новый ультиматум, и делала все, чтобы его ублажить: приготовила вкусный ужин, развлекала приятной беседой. Они занялись любовью, и она еще сильнее устыдилась того, что так расстроила мужа.

На следующий день правота Джека подтвердилась: нарыв прорвался. Фотография Лиззи и Мэдди, сделанная незнакомцем у театра, появилась в разных вариантах на первых страницах всех таблоидов. Кто-то либо разболтал правду, либо догадался. «Мэдди Хантер и ее вдруг нашедшаяся дочь!» – кричали заголовки. Желтая пресса вывалила все, что удалось выведать: что Мэдди родила ребенка в 15 лет и отдала ее на удочерение. Прилагались интервью с Бобби Джо и ее школьным учителем. Таблоиды отлично подготовили сенсацию.

Джек примчался к Мэдди с охапкой газет.

– Нравится, да? Надеюсь, ты лопаешься от гордости. Как нам теперь быть, черт бы тебя побрал? Мы девять лет продавали тебя как непорочную деву, а теперь маска сорвана, Мад. Ты оказалась шлюхой! Что тебе стоило меня послушать?

На фотографиях они с Лиззи выглядели как близняшки, настолько были похожи. Джек метался по ее кабинету, как раненый бык по арене.

Мэдди связалась с Лиззи в Мемфисе, чтобы предупредить. Когда Джек наконец устал беситься и убрался к себе наверх, она позвонила доктору Флауэрс и Биллу. Оба сказали ей одно и то же: во-первых, она не виновата, а во-вторых, все не так ужасно, как кажется. Зрители ее любят, она хороший человек, кто не совершает ошибок в юности, это только усилит любовь к ней, добавив сочувствия. Ее с Лиззи фотографии на самом деле очаровательны, они так чудесно обнимаются!

Но Джек сделал все, что мог, чтобы запугать ее и сделать виноватой. Даже Лиззи зарыдала в трубку.

– Прости меня, мама! Я не хотела тебе вредить. Джек сходит с ума? – Ей было тревожно за Мэдди, она считала, что от него можно ждать любой гадости. В нем было что-то зловещее.

– Он недоволен, но ничего, переживет. – Это было сильным приуменьшением.

– Он тебя уволит?

– Вряд ли. Да и профсоюз не даст. – Это выглядело бы дискриминацией, разве что Джеку удалось бы использовать пункт о нравственности, зафиксированный в ее контракте. Но в любом случае он был взбешен, а Мэдди страдала, что причинила ему боль. – Как-нибудь разберемся. Главное, обещай мне ничего не говорить репортерам.

– Клянусь! Я молчала раньше, буду молчать и теперь. Я тебя не подведу. Я тебя люблю. – Лиззи всхлипнула, и Мэдди поспешила ее утешить:

– И я тебя люблю, милая. Люблю и верю тебе. Скоро им это надоест. Постарайся не слишком огорчаться.

Но скандальные телешоу стали к полудню подсылать к ней своих людей, на канале все потеряли покой: звонили из всех журналов страны, выпрашивая интервью.

– Может, пойти им навстречу? – сдался наконец главный по пиару. – Так ли это опасно? Ну, родила в пятнадцать лет – эка невидаль! Не убила же она своего ребенка, в конце-то концов! Это можно превратить в сладкую сказку. Что скажете, Джек? – Он смотрел на босса с надеждой.

– То и скажу, что готов перевести ее из столицы в Кливленд! – крикнул Джек, не раздумывая. Никогда еще он не был так зол на Мэдди, да еще столь обоснованно. – Она прокололась уже тогда, когда призналась этой маленькой стерве, что она – ее мать. Мать! Какой смысл в этом слове в такой ситуации? Переспала с каким-то балбесом-одноклассником, залетела и отказалась от младенца, едва произведя его на свет. А теперь изображает святошу и болтает про любимую дочку! Черт, кошка и то роднее своим котятам, чем Мэдди – этой тупой стерве из Мемфиса. Та просто паразитирует на ее популярности. Как Мэдди этого не замечает?

– Вдруг в этой истории не все так просто? – осторожно предположил главный по пиару. Его покоробил цинизм Джека. В последнее время на него страшно давили. Рейтинг программы Мэдди падал с каждым днем, потому, наверное, босс и смешивал ее с грязью. Но при этом все понимали, что она не виновата, и твердили об этом Джеку, который ничего не желал слышать.

По дороге домой он продолжал бушевать, требуя от Мэдди обещания, что она положит конец своим встречам с Лиззи. Но та была тверда. К полуночи он так разошелся, что ушел из дома и отсутствовал до утра. Мэдди понятия не имела, куда он исчез. Убедившись, что дом осадили телевизионщики, она не решилась догонять мужа. Теперь ей оставалось вести себя так, как она советовала Лиззи: сидеть спокойно. Лиззи ночевала у подруги, поэтому ее не нашли; босс разрешил ей не приходить на работу в ресторан до конца недели – так его впечатлило то, что у него трудится дочь самой Мэдди Хантер.

Не впечатлился один Джек. Он на две недели отлучил Мэдди от эфира в наказание за устроенный ею скандал и велел убрать за собой, то есть отказаться от дочери под угрозой увольнения с работы. Она полностью лишилась его доверия. Он со страшным лицом проорал, что если она хотя бы еще раз посмеет его обмануть, то он ее убьет. Слушая это, Мэдди чувствовала одно – свою вину. Что бы ни происходило, виноватой всегда оказывалась она.

Глава пятнадцатая

В сентябре таблоиды стали понемногу терять интерес к Мэдди и ее дочери. Раз-другой репортеры совались в мемфисский ресторан, но босс Лиззи прятал ее в чулане до их ухода, и в конце концов им это бессмысленное занятие наскучило. Мэдди приходилось труднее: она была больше на виду, ей оказалось сложнее избегать прессы, чем Лиззи. По настоянию Джека она никому ничего не комментировала, так что ничем другим, кроме фотографии после мюзикла «Король и я», репортеры не разжились. Мэдди не подтверждала и не отрицала, что Лиззи – ее дочь, как ей ни хотелось провозгласить на весь мир, что она ею гордится и восхищена тем, что Лиззи ее нашла. Ради Джека она молчала.

Они с Лиззи решили, что девушке пока не следует появляться в Вашингтоне, однако это не мешало Мэдди искать ей место в Джорджтаунском университете. Билл тоже делал все, чтобы им помочь. Лиззи была перспективной студенткой: у нее высокие оценки и прекрасные рекомендации от мемфисских преподавателей.

Заседания комиссии первой леди продолжались, и Билл был счастлив встречаться на них с Мэдди. Правда, он замечал, как она угнетена, утомлена, встревожена. Атака таблоидов не прошла незамеченной, к тому же она не скрывала, что Джек никак ее не простит. Кроме того, его злили ее рейтинги: теперь он утверждал, что это результат скандала из-за незаконнорожденной дочери. Билл многое знал о жизни Мэдди из ежедневных телефонных разговоров с ней, но одно оставалось неясным: наберется ли она мужества уйти от Джека. Эту тему она больше не поднимала, более того, теперь винила почти во всех своих семейных проблемах одну себя.

Билл был так этим огорчен, что на очередном заседании комиссии завел разговор с доктором Флауэрс. Та не раскрыла ему никаких тайн, но по крайней мере обнадежила.

– Многие женщины терпят жестокое обращение долгие годы, – сказала она, оценив его неравнодушие. Было видно, что из-за Мэдди он лишился покоя. – Здесь мы сталкиваемся с самым иезуитским тиранством. Такие мужчины, как Джек, в этом деле большие мастера. Он заставляет ее считать себя ответственной за то, что сам вытворяет, выставляя жертвой себя. Но обратите внимание, Билл, она позволяет ему делать это.

– Как мы можем ей помочь? – Ему было невыносимо бездействие, но все его попытки что-либо придумать оказывались безуспешными.

– Оставаться ее друзьями. Слушать. Ждать. Честно говорить, что мы думаем и видим. Если ей хочется считать себя виноватой перед Джеком, значит, так и будет. Рано или поздно она разберется, как ей из всего этого выпутаться. Пока что вы делаете все, что можете.

Юджиния умолчала о том, что знала от Мэдди о ежедневных звонках Билла. Эта дружеская преданность вызывала у нее уважение. Вопрос, что это – просто дружба или нечто большее, возникал сам собой, но Мэдди настаивала, что они всего лишь друзья и что у обоих нет даже мыслей о романе. Доктор Флауэрс подозревала, что это не совсем так. В любом случае она симпатизировала Биллу и испытывала к нему и к Мэдди огромное уважение.

– Боюсь, что он вот-вот сбросит маску и покажет себя во всей красе, – сказал Билл. – Как бы не поднял на нее руку…

– Он и сейчас причиняет ей боль, – сказала психиатр. – Обычно такие, как он, не переходят к рукоприкладству. Не могу вам обещать, что этого не случится, просто надеюсь, что у него хватит ума сдержаться. Хотя чем больше шанс, что добыча от него ускользнет, тем больше опасность. Просто так он ее не отпустит.

После ухода Мэдди Билл и Юджиния еще немного поговорили. Домой он возвращался в плохом настроении. Такую же беспомощность до этого он чувствовал единственный раз в жизни. И был уверен, что его страх за Мэдди проистекает из горького опыта – похищения и убийства Маргарет. До этого дня Билл не верил в возможность подобного кошмара.

На следующей неделе он вручил Мэдди чистовую распечатку своей книги. За выходные она успела прочесть половину. Джек застал ее в слезах за чтением.

– Что тебя так расстроило? – полюбопытствовал он.

Они проводили дождливый уик-энд в Виргинии. Мэдди полдня пролежала на диване, читая и обливаясь слезами. То, как Билл описывал похищение жены террористами, разрывало ей сердце.

– Книга Билла Александера. Очень хорошо написано.

– Зачем тебе эта ерунда? Этот тип – форменный лузер, трудно поверить, что он способен накропать что-то стоящее. – Джек не испытывал к Биллу ни малейшего уважения, он был ему скорее неприятен. Знай он, как Билл поддерживает Мэдди, неприязнь сменилась бы лютой ненавистью. Она боялась, как бы Джек не почувствовал, что между ней и Биллом существует некоторая связь.

– Получилось очень трогательно.

Джек больше об этом не заговаривал, но вечером она хватилась распечатки: ее нигде не было. Пришлось спросить Джека, не видел ли он.

– Не просто видел, а решил избавить тебя от слез и отправил ее туда, где ей самое место, – на помойку.

– Выбросил?! – не поверила своим ушам Мэдди.

– Ты могла бы проводить время с большей пользой. Поработала бы, к примеру, над повышением рейтинга своей программы.

– Ты знаешь, как я стараюсь! – обиделась она. Ее внимание сейчас занимал назревающий в ЦРУ скандал и еще один сюжет – о нарушениях таможенных правил. – И вообще программа теряет популярность не из-за моей лени.

– Из-за чего же еще? Может, из-за того, что ты стареешь? Понимаешь, зрителям не нравятся женщины старше тридцати. – Джек был готов брякнуть любую чушь, лишь бы унизить Мэдди.

– Ты не имел права выбрасывать эту книгу. Я еще ее не дочитала и обещала автору вернуть копию.

Но Джеку не было никакого дела до ее огорчения. Просто еще один повод проявить неуважение к жене и Биллу Александеру. На счастье, это была только копия, а не оригинал.

– Не трать зря время, Мад.

И он отправился наверх, в спальню. Когда она легла, Джек занялся с ней любовью. В последнее время Мэдди замечала, что он опять стал допускать при этом грубость, как будто наказывая ее за многочисленные грехи. Это была не жестокость, на которую можно всерьез жаловаться, поэтому он отмахивался от упреков жены, объясняя их ее воображением. Но убеждай не убеждай – в подобных вещах обманывать было трудно.

На следующей неделе, когда Хантеры вернулись в Вашингтон, Брэд удивил всех, решив главную проблему их программы. Он собрался поговорить с Джеком, а перед этим сказал Мэдди, что понимает – ему нелегко вести программу даже с такой опытной партнершей, как она.

– Я всегда думал, что хорошо работаю в эфире, но оказалось – это совсем не то, что повисеть пару минут на дереве или покрасоваться на танке. Кажется, я для этого не очень гожусь. Честно говоря, мне самому такая работа не доставляет большого удовольствия.

Оказалось, что он уже договорился с другой телекомпанией, что станет ее корреспондентом в Азии, и ждет не дождется вылета в корпункт в Сингапуре. Мэдди уже начала привыкать к Брэду, тем не менее его уход принес ей облегчение. Теперь она с нетерпением ждала реакции Джека.

К ее изумлению, Джек промолчал. На следующий день он письменно довел до всех сотрудников информацию о том, что Брэд Ньюбери работает у них последнюю неделю. У него с каналом Джека был контракт на полгода, потому что он сам сомневался, что его устроит такая работа. По виду Джека Мэдди понимала, что он недоволен, но муж ничего не объяснял, сказал только, что ей станет труднее, придется потерпеть, пока для нее подыщут нового партнера.

– Надеюсь, твой рейтинг не пойдет круто вниз, – хмуро добавил он.

Однако эти страхи не оправдались. Рейтинги не только не рухнули, а, наоборот, взлетели уже со следующей недели, стоило Брэду покинуть шоу. Продюсер даже предложил оставить Мэдди вести программу в одиночестве. Но Джек не согласился, сказав, что одна она не потянет, лучше найти соведущего. Еще один способ ее принизить. Пока что рейтинг бил все рекорды, и Мэдди была от этого на седьмом небе, несмотря на то что у Джека не находилось для нее ни единого слова похвалы.

Но рейтинги рейтингами, облегчение облегчением, а Билл, разговаривая с Мэдди по телефону, понимал, что живется ей несладко. Работа давалась ей все труднее. Сначала ее лишили Грега, теперь пытались разлучить с Лиззи. Она не знала толком, в чем корень проблемы, но признавалась, что пребывает в растрепанных чувствах.

Наконец Биллу удалось порадовать подругу, когда он позвонил и сказал, что смог перевести Лиззи в Джорджтаунский университет. Его прежних академических достижений оказалось достаточно, хотя местечко для девушки в этом учебном заведении, одном из самых популярных в стране, нашлось не сразу. Биллу пришлось задействовать старые связи и заодно попросить Лиззи представить рекомендации ее профессоров. Мэдди могла ликовать. Она сказала Биллу, что снимет дочери квартирку в Джорджтауне, где они с ней смогут видеться, когда захотят. Ее благодарности и признательности не было предела.

– Представляю, как Лиззи обрадуется!

– Только не говорите ей, что к этому приложил руку я, – попросил Билл. – Она вполне заслужила этого сама. Я всего лишь постучался в нужные двери. Ничего бы не получилось, не будь она такой умницей.

– Вы святой, Билл! – воскликнула Мэдди.

Поборов страх, она призналась Биллу, что Джек выбросил распечатку его книги, но его это не удивило. Он прислал ей другую копию, и она читала ее урывками на работе. Закончив чтение, решила поговорить с Биллом. Она была уверена, что книгу примут на «ура». Автор был не только умен, но и честен, искренен и потрясающе человечен.

В субботу она сама сообщила Лиззи про Джорджтаун. Джек укатил с мужской компанией в Лас-Вегас, и Мэдди воспользовалась случаем, чтобы слетать в Мемфис. Мать и дочь вместе поужинали, строя планы на будущее. Мэдди пообещала найти квартиру в декабре, чтобы у Лиззи к весеннему семестру было жилье. Девушка не верила в свою удачу.

– Только не снимай ничего дорогого, – попросила она мать, хмурясь. – Если учиться как следует, то работать я смогу только по вечерам и в выходные.

– А заниматься когда? – спросила Мэдди, все больше превращаясь в любящую мать. – Хочешь успехов в учебе, значит, тебе будет не до работы, Лиззи. Подумай об этом.

Но с точки зрения Лиззи думать тут было не о чем. Она уже проучилась полтора года в колледже, каждую свободную минуту посвящая работе.

– Мне будут платить стипендию? – спросила она.

– Не они, а я. Не будь дурочкой, Лиззи. Все изменилось, теперь у тебя есть мать. – И не просто мать, а ведущая самых популярных теленовостей, зарабатывающая кучу денег. Она была полна решимости дать дочери доучиться, оплачивая ей квартиру и прочие расходы. И объяснила ей это, чтобы внести полную ясность.

– Я не жду, чтобы ты содержала себя сама. Ты заслужила передышку. Тебе и так пришлось несладко. – Мэдди считала своим долгом ей помочь и радовалась, что это было в ее силах. Прошлого не изменить, зато можно позаботиться о будущем.

– Я не могу этого допустить. Я обязательно все тебе верну, – пообещала Лиззи торжественным тоном.

– Ладно, будешь меня поддерживать как преданная дочь, когда я состарюсь, – сказала Мэдди со смехом.

Они успели друг к другу привязаться. Выходные прошли чудесно. Быстро выяснилось, что на мир они смотрят одинаково, совпадают их вкусы в одежде и во многом другом. Вот только в музыке не нашли общего языка: Лиззи обожала панк-рок и стиль «западный кантри», а Мэдди то и другое терпеть не могла.

– Надеюсь, ты все это перерастешь, – дразнила она дочь, а та клялась, что никогда не изменит своим пристрастиям.

– А ты слушаешь сентиментальную муру! – клеймила Лиззи свою мать.

Они долго гуляли вместе. В воскресенье, побывав в церкви, провели чудесное утро. Потом Мэдди улетела обратно в Вашингтон и оказалась дома еще до возвращения Джека из Вегаса. Он предупреждал, что будет примерно в полночь. Она не оповещала его о своих планах и собиралась помалкивать после его приезда. Лиззи оставалась для них бомбой с часовым механизмом.

В воскресенье вечером, разбирая свой чемоданчик, Мэдди ответила на телефонный звонок и с удивлением услышала в трубке голос Билла – он никогда не звонил ей домой, только на работу, чтобы не нарваться на Джека.

– Я не вовремя? – спросил он напряженно.

– Нет, все хорошо. Я только что вернулась от Лиззи. Она без ума от новости про Джорджтаун.

– Рад это слышать. Я весь день о вас думал. Рад, что у вас все хорошо. Почему-то мне было тревожно.

Ничего удивительного. Появившись в его жизни, Мэдди заняла все мысли Билла. А тут еще ее сложнейшее положение. Она считала себя настолько обязанной Джеку, что была готова покорно сносить все его выходки. Пока что Биллу не удавалось ее переубедить, хотя она уже понимала, что Джек с ней жесток. Для Билла это превратилось в пытку, он постоянно беспокоился за нее. И даже рассказал о ней своим детям, которых заинтересовало это знакомство.

– Ваш муж близко? – спросил Билл на всякий случай, хотя догадывался, что его нет, иначе Мэдди не заикнулась бы про Лиззи.

– Нет, улетел на уик-энд в Лас-Вегас. У них предполагался ужин и позднее представление. Он обещал вернуться к полуночи, но скорее всего объявится не раньше трех утра.

– Тогда, может быть, нам с вами вместе поужинать? – поспешил Билл с предложением, радуясь, что Мэдди одна. – Я как раз сделал себе пасту и салат. Или вас не соблазняет такое простое меню? Если нет, можем куда-нибудь сходить.

Он еще никогда не приглашал на ужин, только на ланч, преимущественно деловой. Мэдди нравилось его общество. Билл превратился в ее наставника и исповедника, а иногда даже играл роль ангела-хранителя. После отъезда Грега он стал ее лучшим другом.

– С радостью принимаю ваше приглашение, – ответила она, не раздумывая. Оба решили, что лучше всего будет увидеться у него дома: появиться где-то вдвоем вечером значило бы породить слухи, тем более что таблоиды разожгли к ней повышенный интерес. Такие проблемы обоим были ни к чему.

– Что мне захватить? Вино, десерт, салфетки? – Мэдди была воодушевлена приглашением.

– Главное – вы сами. Все будет скромно, повар из меня никакой. Я начал осваивать эту премудрость только в прошлом году.

– Не беспокойтесь, я вам помогу.

Уже через полчаса Мэдди была у него с бутылкой красного вина, в белой кофточке и джинсах. С распущенными волосами она еще больше походила на Лиззи. Билл не преминул это подметить.

– Она чудесная девочка, – гордо заявила Мэдди. Можно было подумать, что она воспитывала дочь с пеленок.

Расторопность Билла на кухне произвела на нее сильное впечатление. На нем была накрахмаленная синяя рубашка и джинсы, он закатал рукава и приготовил превосходный салат, подогрел купленный специально для гостьи французский хлеб, феттучини «Альфредо» получились настоящим объедением. Красное вино пришлось в самый раз. Сидя в уютной кухне и любуясь любимым садом Билла, они болтали обо всем на свете: о его дипломатической и академической карьере, его книге, ее программе, его детях. Им было друг с другом легко, как закадычным друзьям. Билл обнаружил, что с Мэдди можно обсуждать все, что угодно, включая даже свои сомнения насчет брака дочери. Отец считал, что она слишком много работает и слишком часто рожает, ему казалось, что зять ее не ценит. У Мэдди складывалось впечатление, что у него милая семья. Она поняла, что завидовала бы ему, если бы в ее жизнь не вошла Лиззи.

– Я поняла, как важны дети, только когда мне стало ясно, что у меня их не будет. Я совершила непростительную глупость, позволив Джеку уговорить меня изуродовать себя… Он так ради меня старался, что я решила – это мой долг перед ним. Всю жизнь я делала то, что мне говорили: иметь или не иметь детей, отказываться от них, вообще лишить себя их…

Мэдди не верилось, что она обсуждает такие темы с мужчиной; это происходило потому, что ее отчасти покинула прежняя горечь – спасибо Лиззи.

– Невозможно даже представить этот ужас – на всю жизнь остаться без детей!

– Действительно, это была бы трагедия. Мои дети придают моей жизни смысл, – согласился Билл. – Иногда мне кажется, что они были важнее для меня, чем для Маргарет. Она относилась к ним небрежнее, чем я: я всегда очень о них беспокоился, чересчур их опекал.

Теперь Мэдди прекрасно понимала его. Она все время переживала за Лиззи, беспокоилась за ее безопасность, боялась лишиться этого величайшего в ее жизни дара. Она словно считала себя недостойной этой благодати, страшилась, что судьба покарает ее, отняв Лиззи.

– Я всегда буду чувствовать вину за то, что отказалась от нее. Чудо, что она оказалась такой стойкой. В чем-то моя дочь гораздо мужественнее меня, – сказала Мэдди с восхищением.

Билл поставил перед ней чашку шоколадного мусса – потрясающе вкусного, как и все, что он делал.

– Ей не пришлось пережить того, что пережили вы, Мэдди. Удивляться надо другому: что вы сохранили себя. Хотя и ей, конечно, изрядно досталось в приемных семьях и сиротских приютах. Слава богу, теперь вы вместе. – А потом он задал ей странный вопрос: – Теперь, когда у вас есть Лиззи и вы понимаете, что значит быть матерью, вы бы хотели еще детей?

– Очень хотела бы, но не думаю, что на это есть шансы. – Мэдди грустно улыбнулась. – Родить я больше не смогу, остается только усыновление, но Джек категорически против.

Билл огорчился, что она по-прежнему включает Джека в свои расчеты. В последнее время он ничего не слышал от нее о намерении уйти от мужа. Она не примирилась со своим положением, но и не набралась храбрости для ухода. Она по-прежнему считала, что у нее перед мужем долг, особенно после истории с появлением Лиззи.

– Если бы не Джек, вы бы хотели усыновить ребенка? – При всей бессмысленности такого вопроса Биллу было очень любопытно услышать ее ответ. Мэдди любит детей, отношения с дочерью приносят ей массу удовольствия. Она оказалась великолепной матерью, как ни ново было для нее это нелегкое поприще.

– Возможно, – сказала она с удивленным видом. – Раньше я об этом не думала. Потому, наверное, что никогда не собиралась уходить от Джека. Даже сейчас я сомневаюсь, что у меня хватит на это смелости.

– А вы этого хотите? Хотите уйти от Джека? – Иногда Биллу казалось, что она хочет этого, иногда – что нет. Ее супружеской жизнью руководило чувство вины. В его глазах брак Хантеров не имел права так называться – в нем Мэдди была жертвой.

– Мне хочется уйти от мучений, страха, чувства вины, которое меня преследует, когда я с Джеком… Наверное, мне бы хотелось, чтобы был только он, а всего этого не было, но такое вряд ли возможно. Но когда я начинаю думать о том, чтобы от него уйти, это превращается в уход от того человека, которым он был раньше. А остаюсь я с мерзавцем, которым он умеет быть и в которого слишком часто превращается. Трудно увязать одно с другим. Я никогда не бываю до конца уверена, кто он и кто я, от кого я ушла бы… – Мэдди старалась как можно понятнее описать свои чувства. Получилось сбивчиво, но Биллу было полезно это послушать.

– Наверное, это бывает со всеми, только в разной степени… – пробормотал он.

Очевидно, что она застряла в неуверенности: обе чаши весов имели для нее одинаковый вес, хотя жестокость Джека, казалось, должна поколебать равновесие. В отличие от Мэдди Билл не подвергался в детстве тому жестокому обращению, которое теперь заставляло взрослую женщину сносить все, что позволял себе ее муж. Ей потребовалось почти девять лет, в том числе семь лет брака с Джеком, чтобы понять, что между ним и Бобби Джо много общего. Просто издевательства Джека были утонченнее.

– Взять хотя бы меня, – продолжил Билл. – Я уже забыл многое из того, что раздражало меня в Маргарет. Теперь, оглядываясь в прошлое, вспоминаю прожитые вместе годы и не вижу никаких изъянов. А ведь и у нас бывали разногласия, как у большинства людей, пару раз случались серьезные ссоры. Когда я получил первое дипломатическое назначение и собрался покинуть Кембридж, она грозилась от меня уйти. Ей никуда не хотелось ехать, она кричала, что я сошел с ума. В конце концов оказалось, – он грустно вздохнул, – что она была права. Если бы я тогда отказался, она осталась бы жива.

– Не говорите так. – Мэдди ласково взяла его руку. – От судьбы не уйдешь. Она могла погибнуть в авиационной или автомобильной катастрофе, при уличном нападении, умереть от рака… Кто знает, что могло бы случиться. Вы же тогда наверняка считали, что правда на вашей стороне.

– Конечно. Кто же знал, что Колумбия окажется таким опасным местом, что там нам будет угрожать смерть? Если бы я это понимал, то ни за что не поехал бы туда.

– Знаю, – сказала Мэдди, не выпуская его руку. Он накрыл ее ладонь своей. Просто находиться рядом с ней уже было утешением. – Уверена, что и она это знала. Но не откажешься же летать на самолете из-за того, что они иногда падают. Человек проживает свою жизнь, разумно ограничивая риски. Чаще всего это приносит плоды. Вы не должны так из-за этого убиваться, это неправильно. Вы заслуживаете лучшего.

– Вы тоже, – тихо ответил Билл. – Хочу, чтобы вы в это поверили.

– Я стараюсь, – кивнула Мэдди. – Столько лет мне твердили противоположное! Трудно было с этим не согласиться.

– Мне так хочется избавить вас от прошлого! Вы заслуживаете несравненно лучшей жизни, чем та, которая у вас была, Мэдди. Я мечтаю вас защитить, помочь вам!

– Вы уже делаете это больше, чем вам кажется. Если бы не вы, я бы совсем растерялась. – Теперь она делилась с Биллом всем: своими надеждами, страхами, проблемами. Он знал о ее жизни гораздо больше, чем Джек. Ей оставалось только благодарить нового друга за то, что он рядом.

Билл налил кофе, и они вышли в сад. Было прохладно, но все равно хорошо. Они сели на скамейку, он обнял Мэдди за плечи. Чудесный вечер – достойное завершение удачного уик-энда.

– Давайте не будем ограничиваться одним разом, – сказал Билл, имея в виду ее приход. Им повезло, что Джек улетел в Лас-Вегас.

– Вряд ли Джек поймет, – честно ответила Мэдди, не уверенная, что сама понимает происходящее. Она не сомневалась, что Джек взбесится, узнав, что она ужинала у Билла Александера, и приняла решение ничего ему не рассказывать. В последнее время ей приходилось многое от него утаивать.

– Я всегда в вашем распоряжении, Мэдди, только скажите. Надеюсь, вы это понимаете, – продолжал он, не отрывая от нее взгляда. На них падал свет из гостиной, высоко в небе светила луна.

– Понимаю, Билл. Спасибо вам.

Они долго смотрели друг на друга. Он крепче прижал ее к себе, и они, замолчав, замерли. Им было хорошо друг с другом. Это было чувство подлинной дружеской близости.

Глава шестнадцатая

Октябрь получился еще более насыщенным, чем обычно. Был в разгаре светский сезон, в мире политики царило очередное напряжение. Конфликт в Ираке продолжал снимать свою скорбную жатву, все сильнее пугая общество. Джек нанял для Мэдди нового соведущего, лучше Брэда, но Мэдди и с ним было нелегко: он был ревнив и вел себя с ней враждебно. Его звали Элиот Нобл. У него уже имелся опыт аналогичной работы, и он, хоть и был холодным как лед, не вредил рейтингу программы. Более того, он даже пошел немного вверх. Но работать с Элиотом оказалось неприятно, не то что с Грегом; даже Брэд в сравнении с ним выигрывал.

Через неделю после появления в программе Элиота Джек сообщил Мэдди, что они едут в Европу. Он собирался посвятить три дня деловым встречам в Лондоне и решил захватить с собой жену. Но она считала, что еще рано доверять программу одному Элиоту, и боялась, как бы зрители не решили, что он взят на замену ей. Джек уверял, что такое никому в голову не придет, и настаивал, чтобы она полетела с ним. Она согласилась, но в последний момент сильно простудилась, у нее воспалилось ухо, и о том, чтобы сопровождать мужа, уже не могло быть речи. Пришлось Джеку лететь одному, как это его ни злило. Зато он решил задержаться в Англии на неделю и провести уик-энд у друга в Хэмпшире. Мэдди это только порадовало: появилась возможность увидеться с Лиззи и даже выбрать для нее квартиру. Они занялись этим вместе, получая огромное удовольствие от общества друг друга, но не нашли ничего подходящего. Впрочем, времени впереди было хоть отбавляй: квартира требовалась только с декабря. Билл пригласил обеих на ужин.

По пути домой Мэдди решила купить что-нибудь для завтрака. У кассы ей бросился в глаза заголовок на первой странице «желтой» газеты: «Муж Мэдди Хантер все еще беснуется из-за ее ребенка?» Ниже было написано: «Сладкая месть: похоже, у него самого новая малышка». Тут же красовалась фотография: Джек с какой-то женщиной. Трудно было понять, фотомонтаж это или нормальный снимок. На нем Джек выходил из танцевального клуба «Аннабел» под руку с молоденькой блондинкой. Выражение его лица было испуганным. Мэдди испугалась еще больше, но, взяв себя в руки, добавила газету к своим покупкам. Дома она внимательно прочла статью и призналась Лиззи, что огорчена.

– Ты же знаешь, как это бывает. Наверное, была большая компания, а может, это просто знакомая, жена или подружка кого-то другого. Все эти папарацци – мерзкие лгуны! Им никто не верит, – успокаивала Лиззи мать. Та, зная, что дочь права, все же чувствовала себя униженной и не могла оторвать взгляд от Джека и его спутницы.

Он не звонил ей уже два дня, и она решила набрать номер отеля «Кларидж», который он ей оставил. Там напомнили, что мистер Хантер уехал на уик-энд, и сказали, что у них нет его номера. Мэдди волновалась весь уик-энд и в понедельник, когда он вернулся, встретила его недовольная.

– Что у тебя с настроением? – будто между прочим спросил он уже вечером, дома. – В чем дело, Мад? Все еще ухо беспокоит? – Сам он был в прекрасном расположении духа.

Она молча сунула ему под нос газету, которую специально приберегла. Джек бросил взгляд на фотографию, пожал плечами и ухмыльнулся:

– Ну и что? Велика важность! У нас была целая компания, мы выходили все вместе. Разве это преступление? – Он совершенно не чувствовал себя виноватым, не думал просить прощения. Это была либо дерзость, либо свидетельство невиновности. Мэдди, глядя на мужа, не знала, что и думать.

– Ты с ней танцевал? – спросила она, буравя его взглядом.

– А как же! И не только с ней. Мы не трахались, если ты об этом. – Он сразу взял быка за рога. Его уже раздражала ее подозрительность. – Ты же в этом меня обвиняешь, Мад? – Тон у него был такой, как будто это она перед ним провинилась, а его верность непоколебима.

– Я беспокоилась. Она хорошенькая, тут все изображено так, будто вы были там вместе.

– А о тебе такое пишут, что можно решить, что ты настоящая шлюха. Я же им не верю!

Эта реплика стала для Мэдди ударом под дых.

– Нехорошо так говорить, Джек, – тихо сказала она.

– Разве это не правда? Меня по крайней мере не фотографируют с незаконнорожденными детьми, так что у тебя нет никаких оснований для претензий. Что, молчишь? Ты столько мне врала, столько от меня скрывала, что никто бы меня не осуждал, если бы я тебе изменил.

Виновата, как всегда, оказалась она. Мэдди не могла не признать, что Джек отчасти прав. Она до сих пор не сказала ему, что переселяет Лиззи в Вашингтон, что иногда видится с Биллом и каждый день с ним разговаривает. Джеку опять удалось все перевернуть и вызвать у нее чувство вины, вместо того чтобы ответить толком, был ли он ей неверен.

– Прости. Просто это так… – Тон у Мэдди тоже был виноватый, она уже устыдилась, что так плохо о нем подумала.

– Не торопись тыкать пальцем, Мад. Так что там на работе?

Как всегда, он с презрением поставил ее на место. Джек соглашался обсуждать предложенную ею тему только тогда, когда ему интересно; в данный момент это было не так. Слова Мэдди он обратил во вред ей же и, как обычно, выставил ее виноватой.

Из-за того что она сказала и подумала, увидев фотографию в газете, он вздумал упрекать ее во флирте с новым соведущим. Элиот был молод, холост и хорош собой, и Джек стал твердить, что о них уже ходят слухи. Мэдди с трудом это терпела и поделилась новой бедой с Биллом, который объяснил, что Джек попросту отвлекает ее внимание. Но она все равно считала, что муж верит слухам, и не находила себе места.

Правда, то, что он говорил об Элиоте, не шло ни в какое сравнение с тем, что он изрыгал по поводу Билла после того, как услышал от кого-то, что их видели вместе за ланчем в клубе «Бомбей».

– Так вот почему ты напустилась на меня из-за тех танцулек? Думала вывернуться? Ты спишь с этим скучным дряхлым дедом, Мад? Если да, мне тебя жаль. Наверное, это все, на что ты можешь претендовать.

– Какая гадость! – крикнула она, не выдержав этого обвинения и пренебрежения к Биллу. Ей самой никогда не пришло бы в голову назвать его скучным и дряхлым. Наоборот, с ним интересно, весело, он добр, благороден и очень симпатичен внешне. Самое забавное – в общении с ним Мэдди не чувствовала 26-летнюю разницу в возрасте.

Потом Джек стал расспрашивать одну из девушек, дежуривших в холле, и та наболтала какие-то глупости: дескать, Билл звонит Мэдди чуть ли не ежедневно. Через пять минут после этого Джек влетел в кабинет жены с обвинениями и угрозами.

– Ах ты, шлюха! Что вы затеяли? С каких пор? Эта ваша комиссия по спасению обиженных баб – форменный бордель! Забыла, что ли, что у этого сукиного сына на руках кровь жены? Смотри, как бы он и с тобой так же не обошелся…

– Как ты можешь это говорить? – Своей бранью Джек довел Мэдди до слез. Она не знала, как ей обороняться, как доказать, что не спит с Биллом Александером. – Мы просто друзья. Я никогда тебе не изменяла, Джек. – Ее взгляд молил о доверии. За поток брани, изрыгавшийся Джеком, его впору было возненавидеть.

– Расскажи это кому-нибудь другому! Я тебе не верю, поняла? Я – тот, кому ты врала про своего ребенка.

– Это разные вещи… – Мэдди всхлипывала, съежившись в кресле за своим рабочим столом, а он продолжал ее карать.

– Это одно и то же. Я больше не верю ни одному твоему слову. Как можно тебе верить? У меня есть все основания в тебе сомневаться. Твоя так называемая «дочь» – лучшее доказательство, других не нужно.

– Мы с Биллом просто друзья, Джек…

Но он не желал ничего слушать. Выбегая из кабинета жены, он с такой силой хлопнул стеклянной дверью, что чуть не разбил. Мэдди трясло крупной дрожью. Звонок Билла час спустя застал ее еще в слезах. Она ничего от него не скрыла.

– Вам нельзя мне больше звонить. Джек думает, что у нас роман…

О совместном ланче сегодня и речи быть не могло. У нее было чувство, что вся ее жизнь рушится. Но выбора не оставалось.

– Я сама вам позвоню, так будет проще, – грустно сказала Мэдди.

– Он не имеет права так с вами разговаривать!

Слыша, как удручен Билл, она вкратце поведала ему о ссоре с мужем, но без подробностей. Если бы он все слышал собственными ушами, то с ума сошел бы от волнения за нее.

– Мне очень жаль, Мэдди…

– Ничего, я сама виновата. Я его раздразнила, обвинив в том, что он с кем-то встречался в Лондоне.

– Вы же видели их фотографию! Что еще вам было подумать? – Билл не сомневался, что Джек обманывает ее, но говорить этого не стал. А задал вопрос, не дававший ему покоя: – Сколько вы будете все это терпеть, Мэдди? Этот человек ни во что вас не ставит, вы для него – грязь под ногами, разве вы не видите?

– Вижу. Но он тоже прав: я обманывала его насчет Лиззи. Я сама его спровоцировала. Про вас я ему лгу. Мне бы тоже не хотелось, чтобы он каждый день вел разговоры с другой женщиной.

– Вы хотите, чтобы мы перестали разговаривать? – испуганно спросил Билл. Она поспешила его успокоить.

– Нет, не хочу. Просто понимаю чувства Джека.

– По-моему, вы совершенно не представляете его чувств. Вы даже не знаете, есть ли у него какие-нибудь чувства. Ему главное – манипулировать вами, он настолько искушен в своих пороках, что заставляет вас ощущать вину. Это он должен просить у вас прощения!

Мэдди стало совестно, что она так огорчила Билла. Они договорились, что она сама будет звонить ему каждый день, но вместе обедать пока перестанут, разве что будут время от времени перекусывать у него дома. Это казалось ей нечестным, но осторожность требовала, чтобы их не видели вместе, а совсем перестать встречаться они уже не могли. Ей был необходим друг, ведь у нее не осталось никого, кроме Лиззи.

Дома атмосфера несколько дней оставалась напряженной. А потом Мэдди и Джека пригласил к себе его знакомый конгрессмен, и среди гостей оказался Билл. Они с конгрессменом вместе учились, и он забыл предупредить Мэдди, что принял приглашение.

Стоило Биллу войти в гостиную, как Джек напрягся и так стиснул руку жены, что она побелела. Она поняла предостережение, но он решил, что этого мало.

– Попробуй только с ним заговорить! Живо вылетишь вон! – прошипел он ей в ухо.

– Я поняла, – выдохнула Мэдди. Она старалась не встречаться с Биллом взглядом, давая ему понять, что им нельзя разговаривать, а когда он оказался поблизости, на всякий случай встала рядом с Джеком. Она была бледна и взволнованна, весь вечер не находила себе места. Когда Джек отлучился, умоляюще посмотрела на Билла. Он проскользнул мимо нее и понял, что с ней происходит.

– Нам нельзя говорить… Джек в бешенстве, – прошептала Мэдди.

– Вам плохо? – Билл искренне за нее переживал, но, поняв ситуацию, воздержался от дальнейших вопросов.

– Все в порядке, – бросила она и поспешно отвернулась. Не успел отойти Билл, как рядом с ней снова вырос Джек, почуявший неладное. Тоном, вызвавшим у нее ужас, он процедил сквозь зубы:

– Одевайся. Мы уходим.

Мэдди радушно простилась с хозяйкой дома, и уже через несколько минут Хантеры откланялись. Они были первыми ушедшими, но ужин уже завершился, поэтому комментариев не последовало. Джек объяснил, что их обоих утром ждут важные встречи. Один Билл встревожился: он не смог позвонить и узнать, все ли в порядке.

Уже в машине Джек так напустился на Мэдди, что впору было выскочить из машины и пойти пешком. Главным поводом для злости стал Билл.

– Ты принимаешь меня за недоумка? Сказано тебе с ним не разговаривать? Я видел, как ты на него смотрела… Чего там, лучше задрала бы юбку и сняла трусы!

– Прошу тебя, Джек! Мы друзья, и только. Я же говорила, он в трауре по жене. Я замужем за тобой. Мы состоим в одной комиссии, вот и все. – Мэдди пыталась говорить спокойно, чтобы не разозлить его еще больше, но с ним невозможно было сладить. Он был в бешенстве.

– Не ври мне, стерва! Ты отлично знаешь, что у вас с ним, и я тоже. Как, наверное, и весь долбаный Вашингтон. Решили выставить меня болваном? Я не слепой, Мэдди. Как ты смеешь так со мной поступать? Прямо не верится!

По пути домой она не сказала больше ни слова. Джек от злости оглушительно хлопал всеми дверями дома, но жену не тронул. Она всю ночь протряслась от страха, что он набросится на нее с кулаками, но бог миловал. Наутро, когда Мэдди наливала Джеку кофе, он был холоден как лед.

– Если ты еще раз с ним заговоришь, я вышвырну тебя на улицу, где тебе самое место, – предостерег он ее. – Понятно? – Она молча кивнула, представляя свою участь и борясь со слезами. – Хватит с меня твоего вранья! Вчера ты меня унизила: не сводила с него глаз, как сучка с кобеля.

Мэдди поборола возмущение и не стала защищаться, а просто кивнула. Они молча доехали до студии. Ей оставалось одно: позвонить Биллу и объяснить, что теперь они не могут не только видеться, но и разговаривать. Она знала, что другого выхода нет. Но он был единственной спасительной соломинкой, за которую она хваталась, единственной надеждой, что она не провалится в пропасть. Мэдди не могла понять ни это ощущение, ни откуда оно возникло, но чувствовала неразрывную связь с Биллом. Невзирая на все угрозы Джека, она не могла разорвать с ним связь, какой бы ни была цена, каким бы ни был риск. Она сознавала, что ей грозит опасность, но, сколько ни твердила себе об этом, знала, что обратного пути уже нет.

Глава семнадцатая

Мэдди была по-прежнему в ссоре с Джеком, тем не менее, соблюдая осторожность, каждый день звонила Биллу из своего кабинета. Однажды, когда они разговаривали, из новостной студии донеслись крики. Прислушавшись, Мэдди поняла – что-то случилось.

– Я перезвоню.

И, бросив трубку, поспешила на шум. Все столпились вокруг одного монитора. Сначала она не разобрала, что привлекло всеобщее внимание. Но кто-то отбежал, освободилось местечко, и Мэдди расслышала сообщение, прервавшее передачи на всех каналах. Президент Армстронг стал жертвой покушения с применением огнестрельного оружия и доставлен вертолетом в Военно-морской госпиталь в Бетесде (пригород Вашингтона) в критическом состоянии.

– Господи, господи… – прошептала Мэдди. Она сразу подумала о первой леди.

– Одевайся! – крикнул ей продюсер. – Тебя ждет вертолет!

Рядом уже стоял оператор, кто-то протягивал ей сумочку и плащ. Она ринулась в лифт, не успев ни с кем и словом перекинуться. В том же сообщении говорилось, что с президентом была первая леди. Прыгнув в машину, которая должна была доставить съемочную группу в аэропорт, Мэдди перезвонила по сотовому телефону на студию, продюсеру.

– Как это произошло? – быстро спросила она.

– Пока что неизвестно. Кто-то вышел из толпы и выстрелил. Ранен сотрудник Секретной службы. Убитых пока нет. – Ключевым словом было это «пока».

– Он выживет? – спросила Мэдди, затаив дыхание.

– Еще ничего не известно. Ситуация сложная. То место, которое сейчас показывают, все в крови. Дают замедленную съемку. Президент пожимал руки людям вроде совершенно безобидным, как вдруг какой-то тип, с виду добропорядочный отец семейства, открыл пальбу. Его схватили. Имя стрелявшего не называют.

– Черт!

– Будь на связи. Говори со всеми, с кем получится: с врачами, медсестрами, агентами Секретной службы. С первой леди, если тебя к ней подпустят.

О дружбе Мэдди с первой леди было известно. Но ее профессия не предполагала деликатность и такт, когда речь шла о добыче информации. Мэдди знала, что не должна упускать ни одной возможности.

– Бригада на случай, если тебя придется сменить, готова. Но нам нужна ты.

– Знаю, знаю…

– Будь все время на связи.

– Хорошо.

Мэдди включила в машине радио, но следующие пять минут слушала то, что ей уже было известно. Немного поколебавшись, позвонила Биллу, чтобы сообщить ему, куда направляется.

– Я быстро, – затараторила она. – Линия должна оставаться свободной. Вы слышали?

– Только что, по радио. Боже, я сначала не поверил…

Повторялась история с Кеннеди, только в ухудшенном варианте: Мэдди знала, что это не только политика, это уже история.

– Я мчусь с Бетесду. Перезвоню.

– Осторожнее там… – Ей самой опасность не грозила, но Билл все равно беспокоился. Положив трубку, он долго смотрел в окно на свой сад, думая о Мэдди.

Следующие пять часов в ее жизни оказались полным безумием. В госпитале отгородили канатами квадрат для прессы, развернули киоски с кофе. Каждые полчаса к журналистам обращался пресс-секретарь президента. Репортеры караулили медицинский персонал. Тем не менее пока что новостей не было.

С полудня президент находился в операционной. К семи вечера операция еще не завершилась. Пуля пробила легкое, задела почки и селезенку. Хирургические бригады сменяли одна другую. Каким-то чудом не было задето сердце, но произошло сильное внутреннее кровоизлияние. К первой леди никого не допускали: она наблюдала за ходом операции по внутреннему монитору. Больше сообщать было не о чем, все ждали заключения врачей. По их предположениям, операция затянется до полуночи. Мэдди запаслась терпением.

В вестибюль госпиталя набилось не меньше сотни журналистов и фотографов: они заняли диваны, кресла и стулья, сидели на своих сумках, некоторые улеглись по углам. Повсюду белели пластмассовые стаканчики, мелькали пакеты с фастфудом, курильщики дымили за дверями. Все выглядело, как прифронтовая зона.

Мэдди и ее оператор устроились в уголке и тихо переговаривались со знакомыми репортерами телеканалов и крупных газет.

Она записала перед госпиталем репортаж для пятичасовых новостей и еще один, для семичасового выпуска – в больничном вестибюле. Элиот Нобл остался в студии один и регулярно с ней переговаривался. Мэдди снова вышла в эфир в одиннадцать вечера, хотя сообщать было почти не о чем, не считая повторения сказанного раньше. Врачи, спасавшие президенту жизнь, высказывали осторожный оптимизм.

Около полуночи ей на сотовый позвонил Джек.

– Неужели нельзя раздобыть ничего интересного, Мад? Одна и та же скукотища! Ты пыталась пробиться к первой леди?

– Она ждет у дверей операционной, Джек. К ней пускают только врачей и охрану.

– Ну так надень белый халат! – Он всегда требовал от нее подвигов.

– Вряд ли кто-то знает больше, чем мы здесь. Пока что все в руках бога.

Выживет ли президент Джим Армстронг? Он был немолод, однажды в него уже стреляли, но в тот раз, на счастье, пуля его только оцарапала.

– Видимо, ты там и заночуешь. – Это был приказ, а не предположение, но Мэдди была готова к бессонной ночи.

– Я хочу быть здесь, мало ли что произойдет… Когда завершится операция, состоится пресс-конференция. Нам обещали выступление одного из хирургов.

– Позвони мне, если будет что-то важное. Я еду домой.

Джек звонил с работы, большинство сотрудников еще не разошлись. День выдался бесконечный, впереди ждала такая же ночь. О том, что произойдет, если президент не выкарабкается, страшно было даже подумать. Мэдди молилась за него и за первую леди. Сейчас оставалось только уповать на Всевышнего. Все было в руках бога – и врачей.

После звонка Джека Мэдди выпила еще кофе, хотя и раньше пила его галлонами, но почти ничего не ела. Происходившее так ее опечалило, что ей было не до еды.

Немного погодя она позвонила Биллу. Решив, что он уснул, долго слушала длинные гудки. Наконец он ответил, порадовав тем, что, судя по голосу, бодрствовал вместе со всеми.

– Я вас не разбудила? – спросила Мэдди на всякий случай. Билл мгновенно узнал ее голос и обрадовался звонку. Он видел все репортажи из госпиталя и не выключал телевизор, чтобы не пропустить ее новое появление на экране.

– Простите, что долго не брал трубку: был в душе. Я ждал вашего звонка. Как дела?

– Пока никак, – ответила она устало, хотя была счастлива поговорить с ним. – Сидим и ждем. Операция должна скоро завершиться. Я все время думаю о Филлис… – Мэдди знала, как сильно она любит мужа. Об этом знали все, первая леди не делала из этого секрета. Они прожили вместе почти пятьдесят лет, и Мэдди была невыносима мысль, что все может вот так закончиться.

– Наверное, вам не удалось ее увидеть? – спросил Билл. Первую леди не показывал ни один телеканал.

– Она где-то наверху. Я бы с радостью повидалась с ней, не для репортажа, а чтобы она знала, что мы о ней думаем, – ответила Мэдди.

– Уверен, она это знает. Господи, как такое могло произойти? Столько охраны – но и она не всесильна… Я видел замедленную видеозапись: мужчина вышел вперед и нажал на курок. Как себя чувствует раненый охранник?

– Его прооперировали днем. Говорят, что состояние тяжелое, но стабильное. Ему повезло.

– Думаю, Джим тоже выкарабкается, – сказал Билл. – Вы-то как? Совсем без сил, наверное?

– Растрачиваю последние. Мы полдня провели на ногах, боясь что-то пропустить. – У обоих не выходили из головы Даллас, Джон Кеннеди. Это произошло до ее рождения, но Мэдди видела все записи. Билл тогда заканчивал университет.

– Хотите, привезу вам поесть? – спросил он. Его заботливость вызвала у нее теплую улыбку.

– Сюда свезли пару тысяч пончиков и весь фастфуд, который нашли в Вашингтоне. Но все равно спасибо.

Она заметила группу врачей, пробирающихся к микрофону, и предупредила Билла, что ей пора идти.

– Звоните мне, если что. Не бойтесь меня разбудить. Я всегда к вашим услугам. – Да, а Джек только и делал, что жаловался на скуку в эфире!

На одном из врачей был хирургический халат и колпак, на ногах бахилы. Мэдди догадалась – он только что из операционной. Хирург взошел на подиум, установленный в вестибюле. Все репортеры сгрудились вокруг него.

– Никаких громких заявлений у нас для вас нет, – серьезно отвечал он на камеры. – Есть только все основания для оптимизма. Президент – сильный здоровый мужчина, и мы оцениваем операцию как успешную. Мы сделали все, что могли на данный момент, и в течение ночи будем снабжать вас бюллетенями о его состоянии. Сейчас он находится под действием сильного седативного средства, но когда я шел сюда, он приходил в сознание. Миссис Армстронг попросила поблагодарить всех вас. Она очень сожалеет, – продолжил доктор с усталой улыбкой, – что всем вам пришлось коротать ночь здесь. Пока что это все.

И хирург, отметая жестом дальнейшие вопросы, покинул подиум. Прессу заранее предупредили, что комментариев не последует. Врачи сделали свое дело, остальное – воля Всевышнего.

Сразу после ухода врача у Мэдди зазвонил сотовый. Это был Джек.

– Возьми у него интервью!

– Не могу, Джек. Нам сказали: никаких расспросов. Хирург после двенадцатичасовой операции. Они говорят все, что знают.

– Так я и поверил! Они скармливают вам всякую чушь. Нам известно, что у президента смерть мозга.

– Что ты мне предлагаешь? Влезть в палату к Армстронгу через вентиляцию? – Мэдди устала и злилась на его чрезмерную требовательность. Все они были в одной лодке. Оставалось ждать новых сообщений; приставание к врачам ничего не дало бы.

– Не ловчи, Мад, – напустился на нее Джек. – Ты решила усыпить зрителей? Или втихаря подрабатываешь на другой канал?

– Ты отлично знаешь, что здесь происходит. Мы все получаем одну и ту же информацию, – взвилась она, теряя терпение.

– Вот и я о том же. Добудь что-нибудь особенное! – И он бросил трубку, не попрощавшись. Репортер с конкурирующего канала пожал плечами, сочувственно улыбаясь:

– Меня тоже теребит начальство. Если они такие умные, почему бы им самим сюда не явиться и не вцепиться во врачей?

– Надо будет сделать такое предложение. – Мэдди плюхнулась в свое кресло и накрылась плащом, чтобы вздремнуть до следующего сообщения для прессы.

В три часа ночи врачи выступили снова. Журналисты, успевшие прикорнуть, очнулись. Но особых новостей почти не было. Ухудшений в состоянии президента не наблюдалось. Он пришел с сознание, состояние по-прежнему критическое, но стабильное, супруга при нем.

Ночь была долгая. В пять утра врачи сообщили примерно то же самое и обещали снова выйти к прессе в семь утра. К этому времени Мэдди успела проснуться и пила кофе. Она проспала урывками три часа, все тело ломило от неудобной позы. Это было похоже на ночь в аэропорту во время снежной бури.

Новости в семь утра прозвучали ободряюще. Президент был слаб, но улыбался жене и благодарил нацию за сочувствие. Врачи были им чрезвычайно довольны. В этот раз они осмелились сказать, что имеют все основания надеяться, что он выживет, хотя осложнения не исключались.

Еще через полчаса Белый дом раскрыл имя человека, покушавшегося на жизнь президента. Теперь его называли «подозреваемым», хотя полстраны видело, как он стрелял. ЦРУ считало, что о заговоре с целью убийства главы страны нет речи. Сын подозреваемого погиб летом в боевых действиях в Ираке, и он решил наказать за это президента. Раньше он не совершал преступлений, не проявлял признаков психического отклонения, просто непонятная и ненужная ему война лишила его единственного сына, что вогнало несчастного в черную депрессию. Он находился под арестом, под строгой охраной. Родственники «подозреваемого» были потрясены, жена билась в истерике. До сих пор он слыл уважаемым членом общества, был успешным бухгалтером. Мэдди, узнав обо всем этом, расстроилась.

Она попросила одного из пресс-секретарей передать Филлис Армстронг записку: она здесь и молится за нее. Через несколько часов записка вернулась. Первая леди приписала на ней: «Спасибо, Мэдди, слава богу, ему лучше. С любовью, Филлис». Мэдди была тронута до глубины души тем, что первая леди нашла время ей ответить.

В полдень Мэдди в очередной раз вышла в эфир и сообщила, что президент отдыхает, и, хотя его состояние остается критическим, врачи надеются, что скоро ему станет легче.

– Если я так и не получу от тебя ничего интересного, – пригрозил ей Джек вскоре после эфира, – то пришлю вместо тебя Элиота, пусть он попробует.

– Пришли, может, ему повезет больше, чем всем остальным. – Она была в таком состоянии, что на нее уже не действовали его обвинения и угрозы.

– Ты заставляешь меня зевать от скуки! – прорычал он.

– Что нам дают, то я и передаю, Джек. Мы все здесь в одинаковом положении.

Но Джек все равно не ленился названивать чуть ли не ежечасно и требовать жареного. Когда вскоре после полудня позвонил Билл, она обрадовалась.

– Когда вы в последний раз ели? – спросил он с нескрываемым волнением.

– Что-то не припомню, – усмехнулась Мэдди. – От усталости даже голод пропал.

В этот раз он уже не предлагал приехать, а просто появился через двадцать минут с клаб-сандвичем, фруктами и колой. Прикинувшись сотрудником Красного Креста, протолкался сквозь толпу репортеров в вестибюле, отыскал ее и заставил сесть в кресло и поесть. Пока она жевала, Билл не сводил с нее глаз.

– Прямо не верится, что вы это сделали! – Мэдди широко улыбнулась. – Я сама не знала, до чего проголодалась. Спасибо, Билл!

– Приятно быть полезным.

Его поразило количество народа в госпитальном вестибюле: репортеры, операторы и звукооператоры, продюсеры… Толпа вываливалась наружу, где были беспорядочно припаркованы фургоны телекомпаний. Парковка госпиталя выглядела как зона чрезвычайной ситуации, чем, собственно, и была. Мэдди доставила Биллу удовольствие, съев сандвич до последней крошки.

– Как долго вы намерены здесь оставаться?

– Пока не минует опасность. Или пока не попадаем с ног от усталости. Одно из двух. Джек грозит прислать мне на замену Элиота, мои репортажи, видите ли, скучные. Но я ничего не могу поделать…

Пока Мэдди это говорила, на подиуме опять появился пресс-секретарь. Все вскочили и подались туда, она в том числе.

В этот раз все услышали, что выздоровление будет длительным. Журналисты могли смениться. Президенту лучше, осложнений нет, все говорит о том, что он пошел на поправку.

– Мы можем его увидеть? – крикнул кто-то.

– Придется подождать еще несколько дней, – ответил пресс-секретарь.

– А миссис Армстронг? С ней мы можем поговорить?

– Еще нет, она ни на минуту не отходит от мужа и останется здесь столько времени, сколько здесь пробудет он. Сейчас они оба отдыхают. Вам тоже неплохо бы поспать, – впервые за сутки пресс-секретарь позволил себе улыбнуться.

После его ухода Мэдди выключила свой микрофон и посмотрела на Билла. Она так устала, что у нее двоилось в глазах.

– Что теперь? – спросил он.

– Я бы отдала правую руку, лишь бы побывать дома и принять душ. Но Джек убьет меня за бегство с поля боя.

– Разве он не может прислать кого-нибудь вам на замену? – Держать Мэдди здесь столько времени было бесчеловечно.

– Может, но вряд ли пришлет. Во всяком случае, не будет торопиться. Джек хочет, чтобы я оставалась здесь. А ведь я бездельничаю, с этим любой справился бы. Вы же слышали, что нам рассказывают: тут не до импровизации. Сообщают только то, что считают нужным. Хотя если они говорят правду, то все более-менее неплохо.

– Вы им не верите? – Билла удивил скептицизм Мэдди, хотя недоверия требовала сама ее профессия, состоявшая именно в том, чтобы находить несоответствия в источниках информации. Это у нее отлично получалось, потому Джек и не хотел никем ее заменять.

– Верю, – ответила она. – Хотя даже если бы президент уже был мертв, нам бы об этом не сказали. – Это звучало ужасно, зато было чистой правдой. – Не думаю, чтобы вранье было вызвано чем-то еще, кроме угрозы национальной безопасности. В данном случае нас, кажется, не обманывают. По крайней мере я на это надеюсь.

– И я! – подхватил Билл.

Он провел с Мэдди еще полчаса и уехал. В три часа дня Джек наконец снял ее с крючка, разрешив съездить домой и переодеться, а потом выйти в эфир в пять часов, уже из студии. Ей едва хватило времени; о том, чтобы подремать, нечего было и мечтать. Он уже приказал жене вернуться в госпиталь для эфира в 19.30. Дома она переоделась в темно-синий брючный костюм. Состояние было такое, что впору уснуть на больничной каталке. Когда ее причесывали и гримировали, Мэдди держалась из последних сил, чтобы не сползти с кресла. Элиот Нобл, наблюдая за ней, не скрывал восхищения:

– Не знаю, как вам это удается, Мэдди. Если бы я вместо вас проторчал в этом госпитале двадцать семь часов, меня вынесли бы оттуда на носилках. Отличная работа!

Ее муж, правда, был другого мнения. Она поблагодарила коллегу за похвалу, хотя знала, что заслужила ее.

– Дело привычки, – ответила скромно. – Я уже давно этим занимаюсь.

Они с Элиотом все больше сближались, сейчас он ей даже понравился. В кои-то веки оценил по заслугам.

– В каком состоянии президент на самом деле, по-вашему? – шепотом спросил ее Элиот.

– Скорее всего нас не обманывают.

Кое-как, не без его помощи, Мэдди пережила пятичасовой выпуск новостей, а потом и эфир в 19.30. К восьми она снова была в госпитале, как приказывал Джек. Между двумя эфирами он заглянул к ней, сам свежий и отдохнувший, и надавал новых поручений, не забыв раскритиковать за предыдущие. Спросить, не устала ли жена, ему и в голову не пришло – просто не было никакого дела до ее состояния. Наступил час икс, и Мэдди должна была показать, на что способна. Она никогда его не подводила. Джек был слишком тщеславен, чтобы это признать, зато об этом твердили все остальные.

В госпиталь Мэдди вернулась как одна из героев первой ночи. Большинство каналов заменили людей, с ней работали новые оператор и звукооператор. Кто-то сжалился над ней и поставил в вестибюле каталку, чтобы она могла прикорнуть в перерыве между пресс-релизами. Мэдди рассказала об этом по телефону Биллу, и тот потребовал, чтобы она не пренебрегала сном.

– Вы свалитесь от недосыпа, – вразумлял он ее. – Вы хотя бы поужинали?

– Перехватила что-то у себя между эфирами.

– Надеюсь, сейчас вы не голодны. Вы не ели никакой гадости? – Его слова вызвали у нее усмешку: он многого не знал о ее профессии.

– Пища – здоровее не придумаешь: пицца и пончики. Стандартный рацион репортера. У меня начнется ломка, если я от нее откажусь. Нормальной едой я балуюсь только на приемах.

– Хотите, я вам что-нибудь привезу? – с надеждой предложил Билл, но Мэдди слишком устала, чтобы с ним видеться.

– Лучше залягу на свою каталку и попробую на пару часов отключиться. Но все равно спасибо. Я позвоню вам утром, если здесь не случится никакого аврала.

Ночь выдалась спокойной. Утром Мэдди съездила домой принять душ и переодеться.

В общей сложности она провела в госпитале пять дней. И в последний день наконец увидела Филлис, но той еще было не до интервью. Первая леди сама послала за Мэдди, и они поговорили в коридоре перед палатой президента, окруженные сотрудниками Секретной службы. Президента тщательно охраняли. Стрелявшего в него человека арестовали, но охрана не хотела рисковать.

– Как вы держитесь? – с искренней озабоченностью спросила Мэдди первую леди. Та выглядела на сто лет, поверх свитера был накинут больничный халат. Вопрос Мэдди вызвал у нее улыбку.

– Похоже, лучше, чем вы. Здесь за нами чудесный уход. Бедняге Джиму, конечно, не позавидуешь, но ему уже гораздо легче. В нашем возрасте такое непросто пережить.

– Мне не верится, что это произошло! – искренне воскликнула Мэдди. – Я всю неделю за вас переживала. Над ним, конечно, хлопочут, а вы-то как?

– Сказать, что это шок, – ничего не сказать. Но ничего, прорвемся. Надеюсь, все вы скоро сможете отправиться по домам.

– Я буду дома уже сегодня вечером.

Пресс-секретарь объявил, что президент вышел из критического состояния. Весь больничный вестибюль радостно приветствовал это сообщение. Большинство журналистов дежурило здесь все эти дни, и некоторые испытали такое облегчение, что даже прослезились. Но с самого начала дежурство отбыла одна Мэдди, за что удостоилась всеобщего восхищения.

Вернувшись вечером домой, она застала Джека за просмотром новостей конкурирующих каналов. Он поднял на жену глаза, но не соизволил пойти ей навстречу. Даже не выразил благодарности за проявленную в эти пять дней самоотверженность. Мэдди не щадила себя, свое здоровье. О том, что их рейтинг превзошел показатели всех других телекомпаний, услышала не от Джека, а от продюсера. Она даже умудрилась сделать репортаж о десятках пациентов, которых пришлось перевести в другие больницы, чтобы освободить этаж для президента, его обслуги и охраны. Никто из переселяемых не роптал, наоборот, все с радостью соглашались, тем более когда узнавали, что за их лечение в других больницах заплатит президентская администрация. Тяжелобольных среди них не оказалось, все находились на разных этапах выздоровления, и перевод ничем не угрожал их здоровью.

– Паршиво выглядишь, Мад, – вот и все приветствие Джека. Так оно и было, хотя, несмотря на усталость, Мэдди умудрялась прилично смотреться в эфире. Да уж, впалые щеки, мертвенная бледность, темные круги под глазами.

– Почему ты все время на меня злишься? – не сдержалась она.

Да, в последние месяцы она сумела его раздразнить: началось с ее незапланированных комментариев в эфире, продолжилось появлением Лиззи; кульминацией стали ее разговоры с Биллом. Но ее истинное преступление состояло в том, что она вышла из-под контроля. За это Джек ее ненавидел. Доктор Флауэрс предупреждала об этом, говоря, что он этого не потерпит, и оказалась права. Он видел в этом угрозу для себя. Но стоило Мэдди подумать о его ненависти, в памяти всплывали слова Джанет Маккатчинс, произнесенные четыре месяца назад: она тоже говорила, что муж ее ненавидит, а Мэдди отказывалась ей верить. Не поверить в ненависть Джека было невозможно: все его поступки свидетельствовали именно о ней.

– У меня есть основания негодовать, – ответил он холодно. – В последние месяцы ты только и делаешь, что предаешь меня. Тебе повезло, что я тебя еще не уволил.

Это «еще» должно было ее напугать, убедить, что увольнение может произойти в любой момент. От Джека вполне можно этого ожидать. Но главным чувством Мэдди была тревога. Бороться с мужем значило предвидеть все последствия. Но сложившаяся ситуация не оставляла ей выбора. Появление Лиззи и знакомство с Биллом изменили Мэдди. У нее появилось ощущение, что она обрела не только дочь, но и саму себя. Джеку это, конечно, не могло понравиться. В эту ночь он уснул, не сказав ей ни слова, утром тоже был непробиваемо холоден.

В последнюю неделю Джек превзошел суровостью самого себя: то он безжалостно критиковал Мэдди, то демонстративно игнорировал. У него почти не находилось для жены доброго слова, но ей уже было все равно. Недостающее одобрение она добирала в разговорах с Биллом. Однажды, когда Джек где-то задержался вечером, она отправилась к нему ужинать. В этот раз он сделал ей бифштекс, считая, что она по-прежнему трудится не жалея сил и нуждается в усиленном питании. Но для нее гораздо важнее были его внимание и забота.

Сначала они говорили о президенте. Он уже две недели находился в госпитале и со дня на день ожидал выписки домой. Мэдди и еще нескольким членам элитного пресс-пула разрешили коротко его проинтервьюировать. Президент исхудал и выглядел крайне утомленным, зато пребывал в приподнятом настроении и не уставал благодарить всех за преданность и участие. Мэдди сумела взять интервью и у его супруги.

Это были небывалые недели. Мэдди была горда своими репортажами, хотя Джек яростно их критиковал. Она даже добилась уважения своего соведущего Элиота Нобла. Он признал, что коллега – неподражаемый репортер, и весь канал был с ним согласен.

Билл взирал на подругу с нежностью и восхищением.

– Как вы теперь будете развлекаться? – спросил он после ужина. В президентов стреляли не каждый день, и ее новым репортажам, естественно, не будет хватать напряжения.

– Что-нибудь придумаю. Буду искать квартиру для Лиззи. – Дело было в начале ноября. – На это у меня есть еще целый месяц.

– Я бы мог вам помочь. – Теперь, дописав книгу, он был не так занят, как раньше, и подумывал о возвращении к преподаванию. Предложений хватало: и из Йеля, и из Гарварда. Мэдди радовалась за Билла, хотя понимала, что будет грустить, если он уедет из Вашингтона. Кроме него, у нее не было друзей.

– С этим придется подождать до следующего сентября, – успокоил он ее. – В новом году я попробую взяться за новую книгу. Возможно, теперь это будет роман.

Мэдди загрустила: радость за Билла сопровождалась чувством, что она упускает собственную жизнь. Она все больше убеждалась, с каким деспотом делит кров, но никак не могла решиться на разрыв. Билл ее не подгонял. Доктор Флауэрс говорила, что она сама предпримет необходимые шаги, когда будет готова, только на это могут потребоваться годы. Билл почти смирился, хотя не переставал за нее переживать. Две недели, проведенные в госпитале, где спасали жизнь президенту США, позволили Мэдди отдохнуть от Джека, хотя он не упускал случая спустить на нее всех собак по телефону. Билл всегда знал, что ей недавно звонил муж: у нее сразу менялся голос. Для этого Джеку не требовалось особого повода.

– Как вы проведете День благодарения? – спросил Билл, убрав со стола после ужина.

– Наверное, как всегда – в Виргинии. Ни у него, ни у меня нет родни. Иногда мы навещаем соседей. А вы, Билл?

– Мы каждый год ездим в Вермонт.

Она знала, ему тяжело: это будет его первый День благодарения без жены, он заранее боялся, как его переживет, и не скрывал своего страха.

– Я бы хотела пригласить Лиззи, – сказала Мэдди, – но не могу. Она пойдет на праздничный ужин в свою любимую приемную семью. Кажется, ее это устраивает. – Конечно, Мэдди предпочла бы, чтобы дочь впервые в жизни провела День благодарения с родной матерью, но пока это было невозможно.

– А вы сами? Вам не будет тяжело? – спросил Билл встревоженно.

– Надеюсь, что нет, – ответила она безо всякой уверенности. Она советовалась с доктором Флаэурс, и та порекомендовала ей примкнуть к группе женщин – жертв домашнего насилия. Мэдди обещала, что так и сделает. Группа собиралась после Дня благодарения.

Накануне отъезда в Виргинию Мэдди увиделась с Биллом. Оба были в подавленном настроении: он – из-за отсутствия жены, она – из-за того, что была вынуждена терпеть общество Джека, отношения с которым совсем испортились. Их словно током отшвыривало друг от друга, Джек смотрел на нее коршуном. Он совершенно перестал ей доверять. Хотя Билл звонил ей теперь не домой, а только на сотовый. Чаще всего Мэдди сама набирала его номер. Меньше всего ему хотелось причинять ей неприятности.

За день до Дня благодарения они опять встретились у него дома. Он сделал чай, она принесла коробку печенья. Они сидели в его уютной кухне и болтали. Погода испортилась, Билл сказал, что в Вермонте уже выпал снег, так что у него намечается катание на лыжах с детьми и внуками.

Мэдди словно забылась в его обществе, а потом спохватилась, что пора на работу.

– Берегите себя, Мэдди, – напутствовал ее Билл.

Его глаза были полны невысказанного чувства. Оба знали, что им не следует давать волю чувствам. Они еще не сделали ничего, о чем потом пожалели бы, потому что слишком друг друга уважали. Приходилось таиться друг от друга. Только беседы с доктором Флауэрс заставляли Мэдди задавать себе вопросы об отношениях с Биллом. Это была странная связь, но оба знали, что не смогут друг без друга. Они были похожи на двоих выживших после кораблекрушения, оказавшихся на необитаемом острове.

Перед уходом Мэдди прильнула к Биллу, и он по-отечески обнял ее сильными руками, прижал к своему любящему сердцу. Ничего другого он не требовал.

– Я буду по вам скучать, – сказал он просто. Они знали, что весь уик-энд не смогут разговаривать: Джек заподозрил бы невесть что, если бы Билл позвонил Мэдди по сотовому. Она тоже не осмелилась бы набрать его номер.

– Если Джек уедет кататься верхом, я попробую вам позвонить, – все же пообещала она. – Постарайтесь не слишком грустить. – Она знала, как тяжело будет Биллу проводить праздник без Маргарет. Но он уже не думал о жене, все его мысли были только о Мэдди.

– Мне будет несладко. Зато увижусь с детьми.

Не справившись с собой, он поцеловал ее в макушку и задержал в объятиях. Расставание опечалило обоих, оба думали о своих потерях. Уезжая, Мэдди чувствовала признательность за то, что он есть. За такую дружбу нельзя было не благодарить бога.

Глава восемнадцатая

Праздничные дни в Виргинии в обществе Джека прошли трудно. Он почти все время находился в дурном настроении и, запершись в кабинете, вел секретные телефонные переговоры. Теперь он не мог звонить президенту: тот все еще находился на излечении, и страной руководил вице-президент, с которым Джек не был близок. Его связывали тесные узы с одним Джимом Армстронгом.

Один раз, решив, что Джек отлучился, Мэдди подняла трубку, чтобы позвонить Биллу, и услышала, что муж разговаривает с какой-то женщиной. Она немедленно швырнула трубку: подслушивать было не в ее правилах. Но в голове зароились всевозможные предположения. Джек не полез за словом в карман, когда объяснял, откуда взялась женщина на фотографии, сделанной перед танцевальным клубом в Лондоне, но в последний месяц очень отдалился от нее и почти перестал заниматься с ней любовью. Это отчасти стало для Мэдди облегчением, но не могло не вызвать недоумение. На протяжении всей супружеской жизни он проявлял к ней неутолимый сексуальный аппетит. А теперь как будто утратил интерес и вспоминал о жене только для того, чтобы обвинить в каком-нибудь прегрешении.

В сам День благодарения ей удалось позвонить Лиззи, а на следующий вечер – Биллу (Джек отлучился к соседям, чтобы поговорить о лошадях). Билл признался, что настроение было не ахти, зато катание на лыжах удалось на славу, праздничная индейка в компании детей – тоже. Мэдди и Джек жевали свою индейку одни, в каменном молчании. Когда она попробовала заговорить с мужем об их отношениях, он отмахнулся, приписав все ее воображению. Она-то знала, что воображение ни при чем: никогда еще она не была так несчастна, разве что когда ее колотил Бобби Джо. Происходившее сейчас мало отличалось от прошлого, разве что тиранили ее более извращенно, но не менее болезненно.

Когда они наконец сели в самолет, чтобы лететь домой, Мэдди испытала облегчение.

– Что это ты так радуешься? – спросил Джек с подозрением.

– Просто хочется домой, – коротко ответила она. Ей в отличие от него не хотелось ссориться.

– Наверное, в Вашингтоне тебя кто-то дожидается, Мад? – не унимался он. Она в отчаянии посмотрела на него.

– Никто меня не дожидается, Джек, ты же знаешь.

– Теперь я ничего о тебе толком не знаю. Но узнаю, если захочу.

Она не ответила, чтобы не нарваться на грубость. Молчание было наилучшим выбором.

На следующий день, отработав свои эфиры, Мэдди отправилась на встречу женской группы, как обещала доктору Флауэрс. Она сделала это помимо воли, боясь, что на занятии ей станет еще тоскливее. Джеку она сказала, что идет на заседание комиссии первой леди. Вероятно, он ей не поверил, но спорить не стал, потому что у него были свои планы – деловая встреча после работы.

Когда Мэдди пришла по адресу, где собиралась группа, ей стало не по себе. Это было обветшалое здание в плохом районе; она уже не сомневалась, что окажется среди опустившихся, вечно жалующихся горгулий. Но с удивлением обнаружила, что ошиблась: жертвы домашнего насилия были в джинсах и в деловых костюмах, одни молодые, другие постарше, некоторые хорошенькие, остальные с обычной внешностью. Большинство выглядели умницами, красоте некоторых можно было даже позавидовать. Руководительница группы с теплотой посмотрела на Мэдди.

– У нас принято обращаться друг к другу по именам, – объяснила она. – Если мы узнаем старых знакомых, то не показываем этого. Мы не здороваемся, встречаясь на улице. Мы никому не рассказываем, кого видим и что слышим. То, что говорится здесь, остается в этих стенах. Нам важно чувство безопасности.

Мэдди согласно кивнула.

Сидя в вытертых креслах, женщины по очереди назвали свои имена. Большинство, видимо, были знакомы по прежним посещениям группы. Руководитель объяснила, что обычно на занятия ходят два десятка женщин, иногда больше, иногда меньше. Группа собиралась дважды в неделю, отсутствие на занятии никак не каралось. В углу стояла кофемашина, некоторые принесли печенье.

Женщины стали рассказывать о себе, о событиях в своей жизни, о своих тревогах и радостях, страхах. Одни находились в ужасном положении, другие ушли от жестоких мужей, третьи оказались гетеросексуалками или лесбиянками, у некоторых были дети. Объединяло их жестокое обращение, которому все они подвергались в семье. Большинство выросло в семьях, где практиковалось насилие, но не все. Некоторые вели внешне завидную жизнь, пока не встречали мужчин или женщин, которые начинали их тиранить. Слушая сестер по несчастью, Мэдди испытывала облегчение, какого не знала много лет. То, что она слышала, было так знакомо, так реально, так похоже на ее собственный опыт, что это можно было сравнить с избавлением от тяжелых доспехов. У нее было чувство, что она вернулась домой, что эти женщины – ее родственницы. Почти все, что они описывали, выглядело как те отношения, через которые прошла она сама, и не только с Бобби Джо, но и с Джеком. Слушая женщин, Мэдди словно слышала свой собственный голос, свою собственную историю; она все больше убеждалась, что Джек был с ней жесток с самого дня их знакомства. Сила, очарование, угрозы, контроль, подарки, оскорбления, унижения, боль – именно так у нее и было. Все вместе женщины рисовали портрет классического домашнего деспота-насильника; Мэдди оставалось удивляться, как она не понимала всего этого раньше. Доктор Флауэрс разложила все по полочкам уже несколько месяцев назад, но тогда это не было ей настолько ясно, как сейчас. Она поймала себя на том, что больше не чувствует ни смущения, ни стыда. Наконец-то ей полегчало: Мэдди была не права только в том, что соглашалась со всей той напраслиной, которую муж на нее возводил, и позволяла себе ощущать вину.

Она поведала товаркам о своей жизни с мужем, о том, что он ей говорил, что делал с ней, повторила слова, которые от него слышала, воспроизвела его тон, обвинения, реакцию на Лиззи. Все кивали, сочувствуя ей, и твердили, что у нее есть выбор. Следующий шаг зависит только от нее.

– Мне очень страшно, – призналась Мэдди шепотом, обливаясь слезами. – Что со мной будет, если я уйду от мужа? Что, если без него у меня ничего не получится?

Ее не подняли на смех за эти слова, не назвали ее сомнения глупыми. Все эти женщины тоже испытывали страх перед решающим шагом, и у многих были на то веские основания. Муж одной из них угодил в тюрьму за попытку ее убить, и она тряслась от мысли, что произойдет через год, когда он выйдет на свободу. Многие подвергались физическому насилию, как сама Мэдди, пока жила с Бобби Джо. Некоторые отказывались от прежней жизни, покидали хорошие дома. Две даже бросили детей – из страха, что иначе мужья с ними расправятся. Они знали, что не заслуживают одобрения, но все равно сбежали. Остальные еще боролись с собой и не были уверены, что смогут уйти от мужей, – совсем как Мэдди. После всех этих историй ей стало понятно одно: каждый час, день, минуту промедления она подвергала себя смертельной опасности. Внезапно до нее дошло то, что ей твердили Билл, доктор Флауэрс, даже Грег. Раньше она их даже не слышала. Только сейчас у нее прорезался слух.

– Как вы теперь поступите, Мэдди? – спросила ее одна из женщин.

– Не знаю, – честно ответила она. – Я ужасно напугана, мне страшно, что он разгадает, расслышит мои мысли.

– Он расслышит только одно: стук двери, когда вы захлопнете ее перед его носом и броситесь наутек. Пока вы этого не сделаете, он останется глух, – подала голос беззубая растрепанная женщина. Несмотря на ее вид и высказывания, Мэдди прониклась к ней симпатией. Теперь она знала, что эти женщины – ее спасение, и понимала, что должна спасаться сама. Они лишь подтолкнут ее к решительному шагу – им она верила.

С собрания Мэдди уходила новым человеком. Однако ее предупредили, что чуда не произойдет. Что бы она ни чувствовала, как бы ни была вдохновлена совместным опытом своих новых подруг, какой бы прилив сил ни испытывала, главное было еще впереди, ее ждало трудное испытание.

– Расстаться с жестоким обращением – все равно что бросить принимать наркотик, – резко сказала одна из женщин. – Это самое сложное, что вам предстоит в жизни, потому что все знакомо, привычно, вы уже многого не замечаете. Насилие для вас – единственное подтверждение любви к вам.

Мэдди уже доводилось слышать подобное, но такие речи всегда ее ранили. Только сейчас она поняла, что это правда. И как же теперь быть? Ходить в группу – а что еще?

– По первости, конечно, не стоит бросаться с сместа в карьер, – услышала она. – Но не обманывайте себя всякими «еще разок», «последний раз», «последний укол»… Потому что это действительно может стать последним разом. Даже человек, никогда не поднимавший на вас руку, способен озвереть. Он плохой, Мэдди, гораздо хуже, чем вы думаете, он способен вас убить. Возможно, ему этого даже хочется, просто духу не хватает. Бегите оттуда, куда глаза глядят, пока он не собрался с духом. Он не любит вас. Ему на вас наплевать, вы ему безразличны, его любовь – всего лишь способ причинять вам боль. Этого он хочет, это и будет делать. Не надейтесь, он не изменится, разве что к худшему. Чем лучше будете вы, тем хуже будет становиться он. Вы в большой опасности.

На прощание Мэдди от души поблагодарила всех женщин в группе и в задумчивости возвращалась домой. Да, все это правда, ее муж тиран. Но по какой-то сумасшедшей причине ей хотелось, чтобы Джек перестал причинять ей боль, чтобы любил ее. Ей хотелось показать ему, как это делается, даже объяснить – пусть он перестанет ее мучить. Но открылась другая истина: он не перестанет, наоборот, будет мучить ее все безжалостнее. Даже если она считает, что любит его, ей придется от него уйти. Это был вопрос ее выживания.

Прежде чем вернуться домой, Мэдди позвонила Биллу и рассказала о занятии группы. Он обрадовался и уповал на то, что группа придаст ей сил и заставит действовать.

Казалось, Джек почуял угрозу. Когда Мэдди вернулась, он странно на нее посмотрел и спросил, где она была. Ей снова пришлось прибегнуть к версии заседания комиссии. Она даже рискнула и заикнулась о том, что инспектировала группу для женщин – жертв насилия, вызвавшую у нее большой интерес. Это привело Джека в бешенство.

– Представляю это стадо психованных дур! Не верю, что тебя отправили в такую клоаку!

Мэдди открыла было рот, чтобы что-то сказать в их оправдание, но вовремя спохватилась. Теперь она знала, что даже вскользь брошенное слово для нее крайне опасно, и больше не собиралась рисковать.

– Откуда этот самодовольный вид? – спросил он.

Мэдди постаралась изобразить безразличие. Только не позволять ему ее провоцировать! Пора применить на практике знания, полученные в группе.

– Было довольно скучно, – бросила Мэдди. – Но я обещала Филлис туда пойти.

Джек, внимательно следя за женой, удовлетворенно кивнул. В кои-то веки она ответила правильно.

В эту ночь, впервые за долгое время, они занимались любовью, но Джек снова был груб, словно напоминал о своей власти. Что бы с ней ни происходило, он не ослабевал контроль над ней. Мэдди, как всегда, смолчала. Потом яростно мылась под душем, но никакая вода, никакое мыло не могли смыть ее ужас перед мужем. Она на цыпочках вернулась в постель и с облегчением услышала его храп.

Утром Мэдди встала раньше обычного, и Джек, спустившись вниз, застал ее уже в кухне. Все вроде было, как обычно, но она чувствовала себя как в тюрьме, шарахалась от стен, а в ее голове уже зрел план побега.

– Что с тобой? – рявкнул Джек, принимая у нее чашку с кофе. – Ты какая-то странная…

Мэдди молилась, чтобы муж не прочел ее мысли. Она почти не сомневалась, что он на это способен, но отказывалась в это верить. Прислушиваясь к его голосу, чувствовала в нем изменения и надвигающуюся серьезную опасность.

– Наверное, подхватила грипп.

– Принимай витамины. Не хочу заменять тебя в эфире, слишком много возни.

О замене речи не шло, но Джек по крайней мере не поставил под сомнение ее недомогание. При этом сам его тон свидетельствовал о том, что он не собирается церемониться с женой.

– Ничего, я смогу выйти в эфир.

Джек кивнул и взял газету. Мэдди уставилась в «Уолл-стрит джорнел», не видя ничего, кроме названия газеты, и молясь, чтобы он не угадал ее мысли. Если повезет, этого не случится. Она знала, что ей необходим план бегства, и очень скоро, пока муж с ней не расправился. Теперь сомнений не осталось: его ненависть к ней, о которой она раньше только подозревала, оказалась настоящей и еще более лютой, чем она могла себе представить.

Глава девятнадцатая

Декабрь, как обычно, оказался очень суетливым: приемы, встречи, планы на рождественские каникулы… Не было ни одного посольства, которое не устраивало бы коктейль, ужин, танцы в соответствии со своими национальными традициями – одно из преимуществ жизни в Вашингтоне, всегда нравившееся Мэдди. В начале брака она обожала ходить с Джеком на приемы, но в последние месяцы, по мере того как их отношения становились все напряженнее, возненавидела эту обязанность. Муж постоянно ее ревновал, следил, не заговорят ли с ней мужчины, а потом обвинял в неподобающем поведении. Ходить с ним куда-то стало невыносимо, поэтому в этот раз она ждала Рождества со страхом.

Больше всего ей хотелось встретить праздник с Лиззи, но Джек категорически запретил ей общаться с дочерью, поэтому Мэдди знала, что из этого ничего не выйдет. Для этого пришлось бы вступить в открытый бой. Компромисс с Джеком был немыслим: он требовал бы одного – чтобы она отказалась от своей затеи. Удивительно, как она раньше этого не замечала! Ведь он всегда отвергал все ее мысли и желания, заставлял стыдиться их. За годы брака Мэдди смирилась с этим. Сейчас она уже не могла вспомнить, как и когда произошла перемена, но в последние месяцы, когда ей открылась вся правда его отношения к ней, желание бороться с мужем постепенно нарастало. И все же в глубине души она не сомневалась в своей любви к нему. А это было страшно, потому что делало ее уязвимой.

Теперь Мэдди знала: спасение в том, чтобы перестать любить Джека. Эта любовь была опасна для ее жизни. Даже любя мужа и нуждаясь в нем, она знала, что придется от него уйти. Каждый новый день с ним лишь увеличивал опасность. Приходилось все время напоминать себе об этом. При этом Мэдди сознавала, что любая попытка объяснить кому-то эту ситуацию ни к чему не приведет; только человек, переживший то же самое, смог бы ее понять. Любому другому ее противоречивые чувства и ощущение собственной вины показались бы признаками сумасшествия. Даже Билл, так за нее переживавший, не мог до конца войти в ее положение. Ему, правда, помогала работа в комиссии, где он многое узнавал о прямом и косвенном насилии над женщинами. Если начистоту: то, что делал Джек, трудно было назвать «насилием», хотя это было типичным «жестоким обращением». Внешне все было благопристойно: он щедро ей платил, спас от драчливого мужа, позаботился о ее безопасности, обеспечил чудесным гнездышком, загородным домом, личным джетом, которым она всегда могла воспользоваться, красивой одеждой, дарил драгоценности и меха, возил на юг Франции. Кто же в здравом уме назовет такого мужа жестоким? Но Мэдди и те, кто рассматривал отношения в сильный микроскоп, слишком хорошо знали, какая опасность кроется под этой блестящей оболочкой. Больные клетки давно продолжали свою разрушительную работу, просто их было трудно разглядеть. Час за часом, день за днем, минута за минутой Мэдди чувствовала действие яда. Она жила в постоянном страхе.

Порой она чувствовала, что раздражает даже Билла. Она знала, чего он от нее хочет: чтобы она, заботясь о своей безопасности, ушла от мужа. Только зачем ему все это надо? Для него было невыносимо наблюдать, как Мэдди спотыкается и падает, делает шаг вперед и тут же пятится назад, прозревает, а потом уступает чувству вины, парализующему и ослепляющему. Они по-прежнему ежедневно разговаривали по телефону, но старались реже обедать вместе, чтобы не рисковать понапрасну. Всегда существовала вероятность, что ее увидят входящей в его дом и сделают не просто неверный, а губительный для нее вывод. Поэтому, даже находясь вдвоем, они заботились об осторожности. Билл меньше всего хотел создать подруге новые проблемы, ей и так приходится нелегко.

Президент к тому времени вернулся в Овальный кабинет. Он работал только полдня и быстро уставал, но когда Мэдди увидела его на небольшом приеме, то обрадовалась: он выглядел гораздо лучше и набрался сил. Филлис выглядела так, словно прошла войну, но, смотря на мужа, всякий раз широко улыбалась. Мэдди не могла не позавидовать: в ее жизни такое невозможно даже представить. Она так привыкла к напряженности в собственной семье, что уже не понимала, что значит жить в спокойствии и любви, считая стресс и душевную боль нормой, особенно в последнее время.

Джек вел себя с ней все резче, по всякому поводу лез в бутылку, любое ее слово встречал в штыки и не уставал клеймить позором каждый ее шаг. Казалось, он неустанно, не важно, день на дворе или ночь, на работе они или дома, выискивает повод на нее накинуться, как пума, выслеживающая добычу. Мэдди знала, что рано или поздно его прыжок станет для нее смертельным. Пока что муж уничтожал ее своими речами: и их смыслом, и тоном. Но все равно бывали моменты, когда она ловила себя на мысли, что он очень милый, очень умный и невыносимо красивый. Больше всего ей хотелось научиться его ненавидеть, а не только бояться. Теперь – спасибо группе женщин – жертв домашнего насилия – она лучше разбиралась в истоках своего отношения, своих поступков. Для нее уже не было секретом, что она в каком-то глубинном уровне стала наркоманкой, и опасный наркотик, к которому пристрастилась, зовется Джеком.

Однажды в середине декабря Мэдди поделилась этими мыслями с Биллом. На следующий день было намечено празднование Рождества у них на телеканале, но эта перспектива ее совершенно не радовала. Недавно Джек выдумал, что она флиртует с Элиотом в эфире, потом дошел до обвинений, что она спит со своим соведущим. Мэдди была уверена: он сам понимает, что это чушь, и продолжает ее обвинять просто с целью испортить настроение. Он даже заговорил об этом с их продюсером, заставив ее подозревать, что дни Элиота в программе сочтены. Она собиралась его предостеречь, но Грег, узнав о происходящем из телефонного разговора с Мэдди, отговорил ее от этого шага. Это только усугубило бы ее проблемы, к чему Джек, собственно, и стремился.

– Он просто портит тебе жизнь, Мад, – сказал практичный Грег. Сам он прижился в Нью-Йорке и подумывал о женитьбе, но Мэдди не советовала ему торопиться. Сама она в последнее время разочаровалась в браке и выступала за утроенную осторожность.

Сидя в кухне Билла во вторник, она чувствовала себя бесконечно уставшей и разочарованной. В этом году ее не радовало даже Рождество. Она только и думала о том, как бы вырваться в Мемфис, к Лиззи, или устроить ей самой приезд в Вашингтон так, чтобы не пронюхал Джек. Недавно ее поиски увенчались успехом: она нашла для дочери квартирку – милую, светлую, оставалось освежить в комнате стены, чем Мэдди и занялась. Она внесла аванс чеком, не сомневаясь, что сможет платить за квартиру втайне от мужа.

– Я ненавижу врать Джеку, – тихо призналась она Биллу за обедом. Он купил для нее черной икры, и они наслаждались редким моментом вместе. – Но это единственный способ делать то, что мне нужно и что мне хочется. О Лиззи он и слышать не желает, мне запрещено с ней видеться.

«О чем он вообще желает слышать?» – подумал Билл. Ему не хотелось усугублять ее горе. В этот раз был менее разговорчив, чем обычно, и она опасалась, что у него есть свои поводы для огорчения. Она знала, как тяжело ему даются праздники. До дня рождения Маргарет оставалось всего несколько дней – еще одна причина горевать.

– Вы здоровы? – спросила Мэдди, передавая ему бутерброд с икрой, украшенный ломтиком лимона.

– Сам не знаю. В это время года я всегда тоскую. Особенно в этот раз. Иногда бывает трудно не оглядываться назад вместо того, чтобы смотреть вперед.

Мэдди видела, что Биллу не по себе. Он по-прежнему много говорил о жене, но как будто терзался меньше, чем раньше. Они с Мэдди часто это обсуждали, и она упорно призывала его перестать казниться. Но одно дело сказать, другое – сделать. Ей казалось, что работа над книгой отчасти помогла ему превозмочь боль. Однако горечь утраты еще не прошла.

– Праздники – непростое время, – согласилась Мэдди. – Вы по крайней мере встретите их с детьми.

Александеры снова уезжали в Вермонт, а Хантеры – в Виргинию; она точно знала, что ей будет гораздо менее весело, чем Биллу с его семьей. Те затевали Рождество в добром старинном стиле. Джек ненавидел праздники, ограничивался дорогими подарками жене – и больше ничего. В детстве Рождество всегда приносило ему разочарование, поэтому он и взрослым отказывался испытывать радость по требованию календаря.

Следующие слова Билла удивили Мэдди.

– Я бы хотел встретить Рождество с вами. – Он грустно улыбнулся. Об этом невозможно было даже мечтать, но его грела эта мысль. – Мои дети были бы счастливы вас увидеть.

– Лиззи тоже, – вздохнула Мэдди. Она уже подобрала для дочери рождественские подарки, накупила мелочей для Билла: милые штучки, компакт-диски, выбрала теплый шарф, который должен был ему пойти, букинистические издания, которые должны были ему понравиться. Ничего супердорогого, зато все очень личное – талисманы дружбы, важной для обоих. Она собиралась вручить их в последний день перед его отъездом в Вермонт и надеялась на встречу, потому что следующая могла состояться только после Нового года.

Увидев друг друга, они заулыбались. Пришло время доесть черную икру. Билл купил паштет, сыр, французский хлеб и бутылку красного вина. Получился очаровательный пикничок, позволивший забыть о тяготах окружающего мира.

– Иногда я удивляюсь, зачем вы со мной возитесь, – не выдержала Мэдди. – Вы только и слышите от меня, что стоны и жалобы на Джека. Знаю, как это выглядит со стороны: что я ничего не пытаюсь с этим сделать. Представляю, как грустно все это наблюдать. Как вы меня выносите?

– На это легко ответить, – улыбнулся Билл. От следующих его слов, произнесенных без всякого колебания, у нее перехватило дыхание. – Я вас люблю.

Для того чтобы переварить это, понять смысл услышанного, Мэдди понадобилась длинная пауза. Те же слова она могла бы сказать Лиззи: он был ее покровителем и другом… Кажется, это было не то, что мужчина говорит женщине, женщина мужчине. Так по крайней мере она поняла.

– Я тоже вас люблю, Билл, – тихо ответила Мэдди. – Вы – мой самый лучший друг. – Их отношения превосходили то, что у нее было с Грегом, зажившим теперь собственной жизнью. – Вы уже практически моя семья, мой старший брат.

Но Билл, как оказалось, сказал еще не все. Он встал, приблизился вплотную, положил руку ей на плечо.

– Я имел в виду совсем другое, Мэдди, – четко произнес он. – Смысл гораздо глубже. Я люблю вас как мужчина. Люблю.

Мэдди уставилась на него, не зная, что ответить. Понимая ее состояние, Билл старался его облегчить. Он был рад, что наконец признался в своих чувствах. Он долго к этому шел. Потребовалось полгода отношений, крепнувших с каждым днем. Билл теперь стал неотъемлемой частью ее жизни, но хотел большего.

– Не хотите – не отвечайте. Я ничего от вас не требую. Наверное, я все эти полгода ждал, чтобы вы изменили свою жизнь, что-то решили с Джеком. Теперь понимаю, насколько это вам трудно. Я даже не уверен, что вы в конце концов решитесь. Я готов это принять. Не хочу ждать, пока это произойдет, чтобы сказать вам о своей любви. Жизнь коротка, а любовь – это ни с чем не сравнимо.

Своим признанием Билл совершенно сбил Мэдди с толку.

– Вас тоже ни с кем не сравнить, – тихо ответила она и потянулась к нему, чтобы поцеловать в щеку, но он чуть наклонился, и она уже не знала, как это произошло, кто проявил инициативу, только в следующее мгновение они уже слились в поцелуе, страстном поцелуе, соединившем их сердца. Когда оторвались друг от друга, оба оказались в замешательстве.

– Что это было?..

– Думаю, это давно зрело. – Билл нежно обнял Мэдди. Он боялся, что мог ее огорчить. – Вы не против?

Она кивнула и прильнула головой к его плечу. Он был гораздо выше ее ростом, и она чувствовала покой и счастье в его объятиях – такие, каких еще никогда не знала. Это было что-то совершенно новое, чудесное и одновременно пугающее.

– Кажется, нет, не против. – Подняв на него глаза, Мэдди пыталась разобраться в своих чувствах. Когда он снова стал ее целовать, она не сопротивлялась. Наоборот, поняла, что хотела именно этого. Но ее тревожило то, что Джек оказался прав. Да, она никогда ему не изменяла, еще ни разу не посмотрела на другого мужчину, и вот теперь выяснилось, что она влюблена в Билла. И как теперь с этим быть?

Они присели к кухонному столу, держась за руки и глядя друг на друга. Мир вокруг них стал совершенно иным. Билл распахнул дверь, перед которой они оба стояли все эти месяцы; раньше Мэдди не подозревала, какой грандиозный вид открывается за ней.

– Это самый лучший рождественский подарок, – сказала она с застенчивой улыбкой. Его улыбка была, наоборот, широкой и ликующей.

– Конечно. Только мне не хочется на вас давить. Я этого не планировал, ждал, что подобное произойдет, ничуть не больше, чем вы. И не хочу, чтобы вы чувствовали себя виноватой.

Билл успел хорошо ее изучить. Порой Мэдди стыдилась даже того, что дышит, а то, что происходило теперь, называлось просто – «жизнь».

– Как же еще мне себя чувствовать? Я замужняя женщина, Билл. Получается, что я делаю все то, в чем Джек меня обвинял. Раньше в его обвинениях не было ни слова правды. А теперь есть… или могло бы быть…

– Это зависит от нас с вами. Мое предложение – двигаться медленно, ползком. – Однако Билл предпочел бы бег. Но уважение к женщине требовало неторопливости. – Я хочу сделать вас счастливой, а не испортить вам жизнь.

Но действительность делала ее жизнь сложнее. Теперь отношения с Джеком открывались ей под тем углом, какого она раньше пыталась избегать. Одно мгновение, один поцелуй – и все полностью изменилось.

– Что же мне делать? – спросила Мэдди у Билла. Тот же вопрос она задавала себе самой. Муж обращался с ней отвратительно, но она невзирая ни на что сохраняла ему преданность; другого названия у нее для их отношений не было.

– Делайте то, что правильно для вас самой. Я большой мальчик, я справлюсь. Что бы вы ни решили о нас, остается проблема Джека. Рано или поздно, Мэдди, вам придется вытащить голову из песка.

Он надеялся, что его любовь, переставшая быть для нее тайной, придаст ей сил, чтобы порвать с мужем. В каком-то смысле – хотя ей не хотелось об этом думать – Билл становился для нее пропуском на свободу. Но Мэдди не торопилась им воспользоваться. Она знала: стоит ей захотеть – и он станет ее будущим. К такому человеку, как Билл Александер, требовалось относиться серьезно.

За сыром и вином они вели легкую беседу, Билл даже рассмешил Мэдди, хотя речь шла об их положении. Он признался, что влюбился в нее с первого взгляда, хотя поначалу не признавался в этом даже самому себе.

– Думаю, я тоже, – сказала она. – И тоже боялась этого. Из-за Джека это было просто невозможно. – Даже теперь они не были уверены в своей правоте, просто с некоторых пор взаимное чувство стало преодолевать сопротивление обоих. – Джек никогда мне этого не простит, – молвила Мэдди печально. – Он ни за что не поверит, что все это время мы не были любовниками, и всему свету расскажет, что я ему изменяла.

– Если вы от него уйдете, он в любом случае выставит вас неверной женой.

Теперь Билл буквально молился, чтобы она сделала этот шаг – ради них обоих. У него было ощущение, что ему на руку опустилась бабочка-красавица, которую он боялся тронуть, тем более поймать. Хотелось просто любоваться ею, любить ее.

– Джек будет говорить разные гадости, когда вы от него уйдете, независимо от того, существую я или нет, – продолжил Билл. Он впервые сказал «когда» вместо «если», и оба услышали это. – Ждать от него признательности уж точно не приходится, Мэдди. Дело в том, что вы нужны ему больше, чем он вам. Он был нужен вам, чтобы воплотить ваши мечты о достойной жизни. А вот вы нужны ему для того, чтобы подпитывать его болезнь, удовлетворять, если хотите, его кровожадность. Деспоту нужна жертва.

Мэдди обдумала услышанное и молча кивнула в знак согласия.

В три часа дня она нехотя засобиралась. Ей хотелось побыть с Биллом подольше. Перед ее уходом они долго целовались. В их отношениях появилось новое измерение, открывшуюся дверь уже нельзя было захлопнуть, да ни Билл, ни Мэдди и не хотели этого.

– Береги себя, – прошептал он. – Будь осторожна.

– Обязательно. – Она улыбнулась, наслаждаясь его объятиями. – Я люблю тебя. Спасибо за икру… и за поцелуи.

– Всегда пожалуйста, – шутливо ответил он и долго махал с порога рукой, пока ее машина не свернула за угол. Обоим, особенно Мэдди, было о чем поразмыслить.

Секретарь напугала ее сообщением, что за последний час Джек звонил дважды. Она села за свой стол, отдышалась и набрала его внутренний номер. Ей было страшно: вдруг кто-то видел, как она уезжала от Билла? Когда Джек ответил, у нее затряслись руки.

– Где ты пропадала, черт возьми?

– Делала покупки к Рождеству, – быстро ответила Мэдди и испугалась собственной находчивости. Не говорить же ему, где она была на самом деле и чем там занималась! Правда, по дороге на работу она не исключала, что все ему выложит. Разве не правильнее было бы сказать всю правду: что с мужем она глубоко несчастна и поэтому полюбила другого? Но Мэдди знала, что этим признанием подпишет себе смертный приговор. Вот если бы можно было сразу сбежать… Но нет, она знала, что еще не готова. А раз так, честность – не лучший ответ, во всяком случае, до поры до времени.

– Я звонил, чтобы предупредить: вечером у меня встреча с президентом Армстронгом.

Это сообщение удивило ее: президент как будто еще не вполне поправился для таких совещаний. Но она промолчала – так было проще. Подумалось, что готова подозревать мужа потому, что сама повела себя неподобающим образом. Эти мысли расстроили Мэдди. Она понимала, что независимо от отношений с мужем происходящее с Биллом бросает на нее тень как на замужнюю женщину, и степень неудачи ее брака здесь ни при чем.

– Хорошо, – ответила она Джеку. – Мне надо еще кое-что подкупить по дороге домой. – Ей не хватало оберточной бумаги, рождественских мелочей для секретаря и еще одного сотрудника, готовившего материалы для будущих репортажей. Главные подарки – часы «Картье» – она им уже приобрела. – Тебе что-нибудь нужно? – услужливостью она пыталась загладить свое вопиющее прегрешение.

– Откуда такая заботливость? – с подозрением поинтересовался он.

Мэдди объяснила, что рада приближающемуся Рождеству. Джек попросил его не ждать, потому что совещание может затянуться, чем только усилил подозрения жены, которые она, правда, не стала высказывать.

Оба раза выходя этим вечером в эфир, она чувствовала себя так, словно парила в воздухе. И дважды звонила Биллу.

– Ты сделал меня такой счастливой!

«И вселил страх» – хотелось ей добавить. Они не обсуждали своих дальнейших действий, просто наслаждались общением друг с другом. Мэдди сказала, что после работы заглянет в торговый центр по соседству, а Билл пообещал позвонить ей домой, раз Джек задержится. Он тоже не поверил во встречу Джека с президентом: на заседании комиссии несколько дней назад Филлис сказала им обоим, что Джим к середине дня сильно устает и в семь часов вечера уже засыпает.

– Вдруг Джек спит с ним? – пошутила Мэдди, пребывавшая в прекрасном настроении.

– Это что-то новенькое! – подхватил Билл. Они договорились продолжить разговор позже.

Мэдди уехала на служебной машине, так как Джек забрал их машину с водителем. Она была рада, что хоть немного времени проведет в одиночестве: можно было подумать, помечтать о Билле. Оставив машину на стоянке торгового центра, она отправилась покупать разноцветные ленточки, клейкую ленту и оберточную бумагу для подарков.

Магазин был полон покупателей: женщин с плачущими детьми, мужчин, не знавших толком, что купить; но в основном толпа состояла из тех, кто обычно спешит в магазины предпраздничным вечером. Удивляться такому столпотворению не приходилось. Перед соседним магазином игрушек стоял Санта-Клаус, к нему выстроилась очередь. Мэдди радостно его разглядывала: он создавал настоящее рождественское настроение. Благодаря Биллу у нее тоже появилось предвкушение праздника.

Толкая перед собой тележку с охапкой красной оберточной бумаги, мотками ленты, шоколадными Санта-Клаусами и рождественскими украшениями, Мэдди вдруг услышала донесшийся откуда-то сверху странный звук, заставивший ее вздрогнуть. Люди вокруг нее тоже остановились и задирали головы, не понимая, что происходит. После хлопка раздался шум, похожий на рев водопада. Голоса стихли, музыка тоже. Внезапно послышались крики, свет погас, и, прежде чем Мэдди успела испугаться и закричать, потолок у нее над головой обрушился вниз. Весь мир почернел и исчез.

Глава двадцатая

Мэдди очнулась с ощущением, что ее придавил небоскреб. Задыхаясь от гари, она открыла глаза и почувствовала в них резь от пыли. Разглядеть что-либо было невозможно, стало жарко, вся она отяжелела. Мэдди поняла, что на нее что-то упало, попыталась пошевелиться, но сначала не смогла. Потом подвигала ступнями, но ноги и туловище чем-то придавило. Мало-помалу она высвободилась: оказалось, что предметы, упавшие на нее, по отдельности не так уж тяжелы. Прошло больше часа, прежде чем ей удалось привстать на коленях в освободившемся тесном пространстве. Тишина вокруг – вот что все это время удивляло ее больше всего. Но постепенно до ее слуха стали доноситься стоны и крики, вдалеке кто-то перекликался. Мэдди села, уверенная, что слышит детский плач. Она еще не понимала, где находится и что произошло.

На автостоянке недалеко от того места, где ее застало несчастье, взорвались сразу несколько машин, рухнули фасады близлежащих зданий. Округу оглашали сирены пожарных машин, крики пострадавших, окровавленные люди устремлялись на стоянку, раненых детей укладывали на каталки и везли к машинам «Скорой помощи». Все было как в кино. Перепуганные люди что-то объясняли полицейским и пожарным; суть их объяснений сводилась к тому, что в один миг рухнул весь мир. Было уничтожено четыре этажа торгового центра, а перед ним зияла огромная воронка – там перед взрывом стоял грузовик. Взрыв был такой силы, что вылетели все окна в радиусе пяти кварталов. Журналисты примчались в тот момент, когда увозили Санта-Клауса, завернутого в чехол. Он погиб мгновенно вместе с половиной ребятишек, так стремившихся на него поглазеть. Пока еще никто не мог осознать всего масштаба трагедии.

Мэдди сидела, обхватив руками плечи, в глубине магазина, лихорадочно соображая, как выбраться из ловушки. Что она ни делала перед этим, как ни напрягала мускулы, как ни ломала ногти, ничего не выходило, только перехватывало дыхание и нарастала паника. Потом в темноте, совсем рядом, прозвучал голос:

– Помогите! Кто-нибудь меня слышит?

Голос был слабый, но для Мэдди стал утешением – она здесь не одна.

– Я вас слышу! Где вы? – Пыли были столько, что дышать было почти невозможно. Она повернулась в ту сторону, откуда доносился голос, и прислушалась.

– Не знаю… Ничего не вижу. – Вокруг царила кромешная тьма.

– Вы знаете, что случилось?

– Кажется, на нас рухнул дом… Меня ударило по голове… Вроде бы течет кровь… – Голос был женский. Мэдди опять послышался детский крик. Потом еще чей-то голос, опять крики… Она надеялась на помощь, но пока тщетно. Бетон не позволял расслышать всю ту какофонию звуков, что поднялась снаружи, сирены сотен машин, устремившихся со всего города к месту трагедии. Были задействованы спасатели из Виргинии и Мэриленда. Никто еще ничего не знал, кроме того, что произошел сильнейший взрыв, много убитых и раненых.

– Это ваш ребенок? – спросила Мэдди, снова услышав плач.

– Мой, – ответил слабый голос. – Ему два месяца. Его зовут Энди. – Молодая мать разрыдалась. Мэдди стала бы вторить ей, если бы не шок, притупивший ее чувства.

– Он ранен?

– Не знаю… Я его не вижу. – Мать всхлипнула. Мэдди зажмурилась, пытаясь привести в порядок мысли. Видимо, произошло что-то страшное, отчего рухнул целый дом, но что?

– Вы можете двигаться? – спросила она. Разговор с женщиной позволял не сойти с ума. Она опять попыталась выбраться из завала и сумела расшатать кусок бетона у себя за спиной, хотя он сместился ненамного, всего на несколько сантиметров. Голос доносился до Мэдди с противоположной стороны.

– Я не могу шелохнуться, – ответила женщина. – Мне придавило руки и ноги. Я не могу дотянуться до моего малыша…

– Потерпите, скоро придет помощь.

В следующую секунду обе услышали приглушенные голоса. Понять, кто это – спасатели или другие пострадавшие, – было невозможно. Внезапно Мэдди вспомнила про сотовый телефон в сумке. Если его найти, то можно позвонить и попросить помощи; может, тогда ее проще будет обнаружить? Идея была безумная, но она придала Мэдди сил, и она стала шарить вокруг себя. Увы, натыкалась только на обломки, камни, острые куски бетона. Зато теперь она освоилась со своей ловушкой и снова попыталась ее расширить: в одном месте приподняла какие-то железные прутья и доски почти на полметра. Дышать сразу стало легче.

– Я пытаюсь до вас добраться, – сказала она в темноту, чтобы подбодрить женщину. Ответа долго не было, и она успела испугаться.

– Вы живы? Слышите меня?

После долгой паузы до ее слуха донесся ответ:

– Кажется, я уснула…

– Не спите! Старайтесь не засыпать! – Как Мэдди ни ломала голову, придумать ничего не удавалось. У нее самой еще не прошел шок, каждое движение сопровождалось адской головной болью.

– Поговорите со мной. Как вас зовут?

– Энн.

– Очень приятно, Энн, я – Мэдди. Сколько вам лет?

– Шестнадцать.

– А мне тридцать четыре. Я тележурналистка. – Снова тишина. – Очнись, Энн! Как там Энди?

– Не знаю… – Младенец хныкал, и Мэдди знала, что он жив, но его мать явно слабела. Насколько серьезно она ранена, когда их найдут – если вообще найдут?..

Пока Мэдди билась в своем капкане, снаружи скапливались пожарные машины, присланные сюда со всего города. Два этажа были в огне, четыре обрушились. В эпицентре взрыва собирали обезображенные трупы, некоторые были изуродованы до неузнаваемости. Тех, кто мог двигаться самостоятельно, уводили, «Скорая помощь» увозила остальных. Территорию старались расчистить, чтобы могли приступить к делу спасатели и добровольцы. Центр борьбы с чрезвычайными ситуациями прислал своих специалистов и бульдозеры. Но устоявшие конструкции держались на честном слове, поэтому бульдозеры простаивали: пустив их в ход, можно было только увеличить количество жертв.

Репортеров было не счесть, телеканалы всей страны прервали свои передачи и транслировали новости о случившейся в Вашингтоне трагедии – второй в истории США после теракта в Оклахома-Сити в 1995 году. Количество погибших уже достигло сотни, и никто не мог предсказать, сколько еще несчастных добавится к этой цифре. Все телеоператоры успели заснять рыдающую девочку с оторванной рукой, которую уносили спасатели. Ее еще не опознали, ее родители еще не объявились. Таких, как она, было немало. Из развалин выносили и выводили раненых, контуженных, покалеченных и мертвых.

Билл спокойно смотрел телевизор у себя дома, когда на экране появилась первая «молния». Он в ужасе застыл. Мэдди говорила ему, что отправится после работы именно в этот торговый центр. Он бросился ей звонить. Ответа не было. Тогда он позвонил на сотовый и услышал, что абонент находится вне зоны доступа. Оставалось смотреть новости, борясь с подступающей паникой. Билл порывался позвонить на телеканал – вдруг там что-то знают, но не хотел компрометировать Мэдди. Он не исключал, что она скоро выйдет в эфир с места трагедии, и предпочитал дождаться ее звонка. Он знал, что она позвонит ему, как только сможет, если только сама не попала в бетонную ловушку. Оставалось молиться, чтобы ее миновала беда. У него не выходили из головы воспоминания о том моменте, когда он узнал, что Маргарет похитили террористы.

Джек тоже знал о происшедшем. Его сотовый телефон зазвонил через считаные секунды после взрыва, и он в испуге посмотрел на женщину, с которой проводил время. У него были совсем другие планы на этот вечер. Как всегда, он все тщательно подготовил и теперь был раздражен помехой.

– Найдите Мэдди. Пусть мчится туда! Она уже должна быть дома. – И Джек отключился. Телеканал уже направил на место взрыва две корреспондентские бригады, третья на подходе, доложил продюсер. Хорошенькая блондинка, с которой Джек находился в номере «Ритц Карлтон», спросила, что произошло.

– Какой-то болван взорвал торговый центр, – ответил он и включил телевизор. Изображение на экране заставило обоих замереть: это была картина тотального разрушения и хаоса. Джек присвистнул. Только увидев это, оба осознали размах случившегося. Сначала они сидели молча, потом Джек схватил телефон и позвонил на свой телеканал.

– Нашли Мэдди? – рявкнул он.

Событие было – лучше не придумаешь, но даже для такого замыленного глаза, как у Джека Хантера, некоторые сцены на телеэкране были невыносимы. Девушка рядом с ним – они познакомились только неделю назад – тихонько всхлипывала. Пожарный только что пронес перед камерой мертвого младенца и его мертвую мать.

– Мы пытаемся, Джек, – ответил усталый продюсер. – Дома ее еще нет, сотовый выключен.

– Черт бы ее побрал! Я ей говорил никогда не выключать телефон. Звоните, пока она не ответит!

В следующую секунду его посетила непрошеная мысль, которую он сердито отбросил. Мэдди говорила, что должна купить оберточную бумагу и прочую ерунду к празднику, но она ненавидела большие торговые центры и предпочитала магазинчики Джорджтауна. С какой стати Мэдди должна была оказаться там, где прогремел взрыв?

– Ты слышишь меня, Энн? – Голос Мэдди преодолел бетонный заслон, но ответ последовал не сразу.

– Слышу…

В следующую секунду Мэдди услышала другой голос – мужской, неожиданно раздавшийся совсем рядом.

– Кто здесь? – спросил голос громко. Мужчина разбирал на своем пути камни и балки, но не знал, куда двигаться и какое расстояние отделяет его от заваленных.

– Меня зовут Мэдди, – четко сказала она. – Еще здесь девушка Энн, она не со мной, но я ее слышу. Думаю, она ранена. С ней маленький ребенок.

– А вы? Вы не ранены?

У нее болела голова, но сейчас об этом можно было не упоминать.

– Нет, не ранена. Вы можете убрать завалы вокруг меня?

– Продолжайте говорить, я попробую.

Мэдди представила, что ее спаситель рослый и сильный, способный при необходимости сдвинуть гору.

– Как вас зовут?

– Майк. Не волнуйтесь, леди. Я жму лежа двести килограммов. Я живо вас оттуда вытащу!

Но она слышала, как тяжело ему приходится. Энн снова умолкла, и Мэдди больше не могла до нее докричаться, зато ее малыш плакал все громче.

– Поговорите с ребенком, Энн. Если он вас услышит, то не будет так бояться.

– Я слишком устала, – проговорила Энн слабым голосом. Мэдди продолжила окликать Майка, который, судя по звукам, приблизился к ней еще на несколько сантиметров.

– Вы знаете, что произошло? – спросила его Мэдди.

– Откуда?! Я покупал крем для бритья, когда рухнула эта долбаная крыша. А я еще собирался захватить с собой детей! Хорошо, что передумал. С вами кто-нибудь был?

– Нет, я была одна, – ответила Мэдди. Она тоже не хотела сидеть без дела, но только обломала ногти и чуть не сломала палец, ничего не добившись.

– Попытаю-ка я счастья в другом направлении, – сказал Майк, и Мэдди обмерла от страха. При мысли о том, что стихнет этот голос, она испытала приступ одиночества, какого не знала никогда в жизни. При этом она понимала, что ему лучше идти навстречу спасателям, так помощь придет быстрее.

– Ладно, – сказала она, – удачи! Когда выберетесь, – Мэдди сознательно сказала «когда», а не «если», – то помните, я – телерепортер, передайте моим коллегам, что я здесь. Скорее всего они уже где-то неподалеку.

– Я за вами вернусь, – четко произнес Майк.

Через несколько минут его голос стих. Других голосов слышно не было. Мэдди осталась в темноте одна – с невидимой раненой Энн и ее плачущим малышом. Она упорно шарила вокруг себя в поисках сотового телефона, хотя понимала, что от него вряд ли будет толк. В каком направлении добираться до Энн, тоже было непонятно – ясно одно: всех отбросило далеко от места, где их застал взрыв.

Билл, не отрывавшийся от телевизора, боролся с паникой. Он звонил Мэдди раз десять, но каждый раз включался автоответчик. Ее сотовый по-прежнему был выключен. Наконец, не выдержав, он в отчаянии позвонил на телеканал.

– Кто это? – раздраженно спросил продюсер, удивившись, что кому-то удалось к ним дозвониться.

– Я ее знакомый. Она готовит репортаж о последствиях взрыва?

Продюсер, помолчав, решил ответить все как есть:

– Мы тоже не можем ее найти. Ее сотовый выключен, дома ее нет. Она могла отправиться туда сама, но там никто ее не видел. Хотя при таком столпотворении… Рано или поздно она объявится, как всегда, – заверил Билла продюсер Рейф Томпсон.

– Исчезать – не в ее правилах, – возразил Билл взволнованно. Рейф удивился, откуда его собеседнику это знать. Было слышно, как тот встревожен – гораздо больше Джека. Джек только и делал, что орал на подчиненных, требуя найти Мэдди. Продюсер догадывался, от какого занятия оторвал его босса взрыв: женское хихиканье в трубке не оставляло повода для сомнений.

– Не знаю, что вам сказать… Вероятно, она скоро позвонит. Вдруг пошла в кино или еще куда-нибудь…

Но Билл знал, что на кино надеяться не приходится. То, что Мэдди не позвонила, чтобы его успокоить, вгоняло его в холодный пот. Он еще минут десять пометался по гостиной, косясь на телеэкран, а потом понял, что больше не выдержит неизвестности, схватил пальто и ключи от машины и выскочил на улицу. Он не знал, пустят ли его к месту трагедии, но решил попробовать туда попасть. Почему-то он был уверен, что Мэдди там. Вдруг он ее отыщет?

Был уже одиннадцатый час вечера, когда он сел за руль. После взрыва, снесшего два городских квартала, унесшего жизни, по последним подсчетам, ста трех человек и еще больше искалечившего – а сосчитали еще далеко не всех, – прошло полтора часа.

Когда Билл добрался до места, еще двадцать минут у него ушло на то, чтобы пробраться среди машин и обломков зданий. Добровольцев сбежалось столько, что никто не спросил у него пропуска, значка или удостоверения личности. Его пропустили к магазину игрушек, и он замер со слезами на глазах в надежде разглядеть любимую в толпе.

Через несколько минут ему сунули каску и попросили помочь выносить обломки. Он поспешил за спасателями. На месте взорванного торгового центра царил такой кошмар, что Билл взмолился, чтобы Мэдди не оказалась там, пусть у нее просто будет неисправен сотовый телефон…

Мэдди, томясь в своей ловушке, тоже думала о Билле. Она навалилась всем весом на кусок бетона и удивилась, когда сумела сдвинуть его с места. Она налегла сильнее и сдвинула бетон еще на несколько сантиметров. При каждой такой попытке слабеющий голос Энн становился все ближе.

– Кое-что получается, – сказала она. – Говори со мной, Энн. Мне надо знать, где ты. Не хочу сделать тебе хуже. Ты что-нибудь чувствуешь? На тебя что-нибудь посыпалось? – Мэдди не знала, с какой стороны подбирается к бедняжке – к ногам или к голове. Меньше всего ей хотелось сбросить кусок бетона на нее или на ребенка. Двигать бетонные плиты было так же тяжело, как заставить Энн говорить.

Теперь Мэдди разговаривала сама с собой, занимаясь титаническим трудом. Очередной ее толчок оказался таким сильным, что она чуть не поранилась, зато отодвинула внушительный кусок бетона. Открылась дыра, в которую можно было пролезть, что она немедленно сделала – и сразу поняла, что добралась до Энн. Голос девушки раздавался совсем рядом. Первым делом Мэдди нащупала Энди. Он лежал совсем рядом со своей матерью, но она все равно не могла до него дотянуться. В темноте Мэдди не видела плачущего младенца, но осторожно прижала его к себе. Он в ужасе заголосил. Она не знала, цел он или ранен. Положив малыша на место, она двинулась к Энн. Та безмолвствовала, и Мэдди испуганно ощупывала ее, пытаясь обнаружить дыхание.

– Энн? Энн!.. – Она судорожно гладила ее лицо. В следующую секунду она поняла, в чем дело. Девушку пригвоздила к месту тяжелая балка, и Мэдди, нащупав сырость, поняла, что это кровь. Другая балка придавила несчастной ноги. Как Мэдди ни старалась, освободить Энн не удавалось. Балки были слишком массивные, к тому же поверх них нападали куски бетона.

– Энн, Энн… – глотая слезы, лепетала Мэдди. Рядом хныкал младенец. Наконец его мать заговорила.

– Где вы? – Она не понимала, что произошло.

– Я здесь, с тобой. Кажется, Энди цел. – Во всяком случае, состояние малыша было не сравнить с состоянием его мамы.

– Нас нашли? – Энн опять теряла сознание, но Мэдди боялась ее тормошить, тем самым причиняя боль.

– Еще нет, но уже скоро, обещаю. Держись! – Мэдди снова взяла на руки ребенка и, прижимая его к себе, прильнула к Энн. Чтобы ее ободрить, поднесла личико малыша к лицу Энн, как делают акушерки в родильных домах. Энн беззвучно заплакала.

– Я умру, да? – Обе знали, что на это нет четкого ответа. Ей было уже не шестнадцать лет, в одно мгновение она достигла зрелости и, казалось, успела прожить целую жизнь.

– Не думаю, – солгала ей Мэдди. – Тебе нельзя умирать. Тебе надо жить ради Энди.

– У него нет отца, – вздохнула мать малыша. – Отец сразу от него отказался, он вообще не хотел, чтобы Энди родился.

– У моей дочки тоже не было отца, – сказала Мэдди, чтобы хоть как-то ее подбодрить. То, что Энн могла говорить, уже вселяло надежду. У Лиззи даже матери не было, подумала она, вновь ощутив вину, но не стала говорить об этом. – Ты живешь с родителями? – продолжала Мэдди, чтобы Энн не замолкала. Прижимая к себе младенца, она заметила, что он больше не плачет. Потрогала его носик и с облегчением убедилась, что он дышит. Просто уснул.

– Сбежала в четырнадцать лет. Я из Оклахомы. Когда Энди родился, я позвонила матери и отцу, но они не пожелали видеть ни его, ни меня. У них и так девять детей. Мама сказала только, что мне придется несладко. Мы с Энди живем на пособие.

Да, это трагедия, хотя не сравнимая с той, что происходила с ними теперь. Мэдди гадала, выживут ли мать с ребенком, да и она сама. Вдруг их найдут уже после смерти, очень нескоро, и скорбно приплюсуют к числу жертв? Нет, она не допустит такого исхода! Этот малыш имел право на жизнь, как и другой ребенок – его мать. Единственной целью Мэдди стало их спасение.

– Расскажешь ему обо всем этом, когда он вырастет. Пусть знает, какая ты отважная. Я тобой горжусь.

Говоря это, она глотала слезы. У нее из головы не выходила дочь. Они нашли друг друга с опозданием на 19 лет, и вот теперь Лиззи опять могла лишиться матери. Нельзя было даже думать об этом. Мэдди требовалась ясность мыслей; она заметила, что, разговаривая с Энн, испытывает головокружение – наверное, из-за нехватки воздуха. Только бы не задохнуться, наглотавшись пыли, не угаснуть, как свечка! Она забормотала себе под нос какую-то песенку. Энн снова умолкла, и теперь Мэдди уже не удавалось ее расшевелить. От ее прикосновений Энн стонала – так Мэдди убеждалась, что несчастная еще жива, хотя угасает с каждой минутой.

Билл наконец отыскал ее коллег с телеканала. Он представился и оказался перед продюсером, с которым раньше говорил по телефону: тот расставлял по местам операторов и репортеров.

– Боюсь, Мэдди там, внутри, – с тревогой проговорил Билл. – Она предупредила, что пойдет покупать подарки, и именно сюда.

– У меня было поганое чувство, – сознался Рейф Томпсон. – Я думал, что схожу с ума. Теперь это уже не важно. Спасатели стараются всех вызволить.

Его разбирало любопытство, откуда Билл знает Мэдди. Услышав, что они вместе входят в комиссию первой леди, Рейф проникся к нему симпатией. Билл без устали помогал спасателям, его пальто порвалось, лицо было в саже, руки – в ссадинах. Все вокруг были в таком же потрясении, как и он. Уже миновала полночь, а Мэдди так и не нашли. Рейф несколько раз говорил с Джеком, по-прежнему покрикивавшим на них из номера в «Ритц Карлтоне». Исчезновение Мэдди не особенно его беспокоило, он твердил, что она, должно быть, «с кем-то трахается» и ей несдобровать, когда она объявится. Рейфа и Билла гораздо больше волновали последствия взрыва. Пока что никто не взял на себя ответственность за теракт.

Про то, что во взорванном торговом центре может находиться Мэдди, в эфире молчали: уверенности в этом не было. К четырем часам утра спасателям удалось продвинуться довольно далеко. Они трудились без устали уже восемь часов. В пять утра был спасен мужчина, назвавшийся Майком. Он был весь в крови, потому что все это время упорно разбирал обломки, прокладывал тоннели, рыл пещеры и сам спас четверых. Своим спасителям он рассказал о двух заваленных женщинах, к которым не сумел пробиться. Их звали Мэдди и Энн, у одной из них маленький ребенок. Майк постарался как можно четче объяснить направление, потом его погрузили в «Скорую» и увезли. Рейф, услышав про Мэдди, прибежал к Биллу. Рабочие тем временем углубились в развалины и двинулись в указанную Майком сторону.

– Она там, – угрюмо сообщил Биллу продюсер.

– Господи, ее нашли?.. – Билл боялся спросить, жива ли она. Выражение лица Рейфа не предвещало ничего хорошего.

– Еще нет. Очередной спасенный рассказал о двух женщинах, до которых он не смог добраться, одну из них звали Мэдди. Она говорила ему, что работает телерепортером, назвала даже телеканал.

Подтверждались их худшие опасения. Теперь оставалось только ждать. Еще целых два часа они наблюдали, как из развалин выносят трупы и искалеченных раненых, как безутешные родители, рыдая, опознают своих погибших детей. К семи утра Билл перестал замечать текущие по его лицу слезы. Поверить, что Мэдди осталась в живых, было невозможно. С момента взрыва прошло уже одиннадцать часов. Надо позвонить Лиззи, но что он ей скажет? О трагедии уже знала вся страна. Взрыв устроили форменные безумцы.

Билл и Рейф, присевшие на ящики со звуковой аппаратурой, наблюдали, как к развалинам направляется новая бригада спасателей. Сотрудник Красного Креста предложил мужчинам кофе. Рейф поблагодарил и взял пластмассовый стаканчик, Билл даже не шелохнулся.

Рейф перестал расспрашивать его об отношениях с Мэдди. Последние события показали, что она была Биллу далеко не безразлична, и он от души ему сочувствовал.

– Посидите здесь. В конце концов ее найдут. – Обоих мучил один и тот же страшный вопрос, но они не решались его озвучить.

Мэдди тем временем сидела, сжавшись в комок, не выпуская из рук младенца. Голоса Энн не было слышно уже несколько часов. Мэдди не знала, жива ли девушка; все попытки растормошить несчастную оказались безуспешными. Она потеряла счет времени, не знала, сколько часов они находятся под завалом. Но когда ребенок проснулся и заплакал, его мать очнулась.

– Скажи ему, что я его люблю… – прошептала Энн. Мэдди вздрогнула: голос прозвучал как с того света.

– Держись, ты еще скажешь ему это сама. – Мэдди по-прежнему бодрилась, но на самом деле надежда ее уже покинула. Ей не хватало воздуха, все силы уходили на то, чтобы не выпустить из рук младенца, она то и дело теряла сознание.

– Прошу тебя, позаботься о нем, – проговорила Энн и опять затихла. Через какое-то время она выдохнула: – Я тебя люблю, Мэдди. Спасибо, что ты со мной. Без тебя я бы умерла от страха. – Мэдди сама была еле живой от ужаса, малыш Энди и Энн помогали ей держаться. Обливаясь слезами, она наклонилась и поцеловала девушку в щеку, думая о Лиззи.

– И я тебя люблю, Энни… Очень люблю… Теперь тебе придется быть сильной. Нас скоро отсюда вытащат. Я хочу познакомить тебя со своей дочерью. – Энн кивала, словно верила ей. Когда она улыбалась в темноте, Мэдди чувствовала это, хотя видеть не могла.

– Мама тоже называла меня «Энни». Тогда она еще меня любила, – грустно заметила девушка.

– Уверена, она по-прежнему тебя любит. И Энди полюбит, когда увидит.

– Я не хочу, чтобы он попал к ней, – сказала Энн неожиданно твердо и решительно. – Хочу, чтобы о моем малыше позаботилась ты. Обещай его любить.

Мэдди пришлось подавить рыдание, чтобы ответить. Она понимала: им нельзя плакать, потому что надо экономить силы и воздух. Но прежде чем открыла рот, до ее слуха донеслись бодрые громкие голоса. Оказалось, что они выкрикивают ее имя.

– Вы нас слышите, Мэдди? Мэдди, Мэдди Хантер! И Энн… Вы слышите?

Она чуть не завизжала от восторга.

– Слышим! – крикнула в ответ. – МЫ ВАС СЛЫШИМ! – Голоса приближались, и Мэдди скороговоркой заговорила с Энни: – За нами уже пришли, Энни, держись, еще несколько минут – и нас спасут!

Но, как ни старалась, Энни опять забылась. Ребенок, чувствуя это, громко расплакался. Он устал, проголодался, был напуган – совсем как сама Мэдди.

Голоса раздавались все ближе, пока не стало казаться, что до спасателей можно дотянуться рукой. Мэдди назвала себя, описала пещеру, в которой они находились, и состояние Энни – настолько, насколько могла определить его в темноте, не напугав саму девушку. О себе она сказала, что цела и держит на руках ребенка.

– Как ребенок? – спросил новый голос. Спасателям нужно было понять, каких специалистов вызвать.

– Не знаю. Думаю, он тоже цел. – Ей самой удивительно повезло: на шишки можно было не обращать внимания, вот только мутило от страшной головной боли.

Хотя спасатели подобрались к ним совсем близко, бригаде потребовалось еще полтора часа, чтобы их освободить. Обломки здания приходилось разгребать буквально горстями. Существовала опасность, что их нагромождение может рухнуть на женщин и на самих спасателей, если те поспешат. Когда в дыру размером с блюдце ударил мощный луч света, ослепивший ее, у Мэдди вырвался крик облегчения и боли. Теперь она рыдала не переставая и при этом пыталась рассказывать о происходящем Энни, но та не отвечала.

Дыра в завале увеличивалась на глазах, спасатели все время разговаривали с Мэдди. Еще несколько минут – и она сумела передать им Энди; в свете фонаря увидела, что он покрыт коркой грязи, на личике запеклась кровь от пореза на щечке, но он таращил огромные глазенки и показался ей красавчиком. Отдавая малыша в сильные руки мужчин, Мэдди поцеловала его. Взявший младенца человек исчез, но осталось еще четверо, которые за следующие полчаса расширили дыру, и в нее смогла проползти Мэдди. На прощание она дотронулась до руки Энни. Девушка была без чувств, но дышала, и Мэдди облегченно перевела дух. Предстояла кропотливая работа, чтобы вытащить бедняжку из-под огромных балок. Мэдди выползла из каменной ловушки. Трое спасателей продолжили работу, один повел ее по проделанному ими тоннелю. Наружу пришлось выбираться на четвереньках. Сильные руки подхватили ее и перенесли через нагромождение бетона, всевозможных обломков и стальной арматуры, похожее на бурелом из ночного кошмара. Внезапно ей в глаза ударил слепящий солнечный свет.

Было уже десять утра. После взрыва прошло четырнадцать часов, столько продлился и ее плен. Мэдди пыталась узнать, что с ребенком, но в этом хаосе ее никто не слышал. Из-под завалов продолжали доставать людей, вокруг лежали накрытые чехлами тела, рыдающие люди ждали известий о своих родных, спасатели перекрикивались.

И вдруг она увидела Билла: он стоял и ждал ее. Он был такой же грязный, как она, как будто и на него рухнул целый дом: много часов он трудился наравне со спасателями. Увидев Мэдди, он зарыдал и буквально отнял ее у сопровождавшего человека в каске. Они упали друг другу в объятия, обливаясь слезами. У Билла не было слов, чтобы выразить все свои чувства, весь пережитый ужас. На все объяснения потребовались бы годы. В это незабываемое мгновение облегчения и любви обоим было не до слов.

– Слава богу!.. – шептал Билл, прижимая Мэдди к себе. Потом он трепетно передал ее фельдшерской бригаде. Каким-то чудом она почти избежала травм. Забыв на секунду про Билла, не выпускавшего ее руку, обратилась к проходившему мимо спасателю:

– Где Энни? Она жива?

– С ней работают, – ответил парень невесело. Он навидался за эту ночь ужасов, как и все остальные. Каждый выживший был победой, даром свыше, о котором все молились.

– Скажите ей, что я ее люблю.

Мэдди повернулась к Биллу. Ее глаза были полны глубокого чувства. И вдруг чудовищная мысль: а если все это – наказание за любовь к нему, если у нее нет права на эту любовь? Но она увернулась от сомнений, как от летящего сверху камня. Мэдди не собиралась отступать; точно так же она знала, что не позволит бетону раздавить Энн и ее малыша. Теперь она принадлежала Биллу; она знает, что имеет на это право. Ради этого она выжила – ради него и ради Лиззи.

Ее посадили в фургон «Скорой помощи». Билл без колебаний забрался туда вместе с ней. Глядя в окно, он увидел удаляющегося Рейфа и успел разглядеть слезы на его лице. Продюсер был счастлив за них обоих.

Глава двадцать первая

В больнице Мэдди поместили в отделение травматологии, где лежали еще две выжившие после взрыва женщины. Первым делом она навела справки о малыше: ей сказали, что он жив и здоров. Врачи были удивлены: они не нашли у нее ни переломов, ни повреждений внутренних органов. Мэдди отделалась сотрясением мозга, несколькими царапинами и синяками. Билл, не отходивший от нее, не верил в ее и свою удачу. Он поведал ей все, что знал о теракте. Известно было немного: бомбу взорвала группа боевиков. В послании, отправленном президенту за час до взрыва, говорилось, что так они выражают свое несогласие с властью. Это был язык невменяемых людей. Они лишили жизни более трехсот человек, половина из которых – дети. Мэдди содрогнулась от ужаса, узнав этот страшный итог.

Она рассказала Биллу, как на нее рухнул потолок, как она оказалась в бетонной ловушке с Энни и ее малышом. Как ей хотелось, чтобы оба выжили! Она ужасно переживала за Энни, но это все равно нельзя было сравнить со страхом, который испытал за Мэдди Билл. Он словно еще раз пережил кошмар с Маргарет. Мэдди сказала, что пройти через такое дважды за жизнь удается немногим.

Они поговорили еще немного, потом врачам понадобилось сделать новые анализы для заключения о ее состоянии. Билл согласился, что ему лучше уйти: вдруг ее вздумает навестить Джек? Билл меньше всего хотел навлекать на нее дополнительные неприятности.

– Я вернусь через два-три часа, – пообещал он, наклоняясь и целуя Мэдди. – Не переживай.

– Ты тоже. Лучше попробуй выспаться. – Она еще раз поцеловала Билла, никак не решаясь выпустить его руку.

Сразу после его ухода врачи забрали ее из палаты и приступили к осмотру. Потом нагрянул Рейф с новостной бригадой: их прислал Джек. Рейф не стал делиться с Мэдди своим отношением к этому негодяю, не соизволившему навестить жену; от вопросов о Билле он тоже воздержался. Вопросы были излишни: что бы между ними ни происходило, продюсер не сомневался, что этот человек влюблен в их ведущую новостей; так же ясно было ему теперь и то, что она тоже влюблена.

Мэдди рассказала о трагедии все, что могла, и, глядя в камеру, поведала об отваге Энни.

– Ей всего шестнадцать! – гордо заявила она. Увидев странное выражение лица Рейфа, попросила выключить камеру. – Энни ведь жива, Рейф? Ты что-нибудь слышал?

Он колебался. Говорить правду не хотелось, но и врать – тоже. Она бы все равно узнала, поэтому он собрался с силами и произнес:

– С ребенком все хорошо, Мад. Но его мать спасти не удалось.

– То есть как не удалось?.. – Мэдди едва не сорвалась на крик. Она четырнадцать часов боролась за жизнь девушки, а потом ее не смогли освободить? Это невозможно, она отказывалась в это поверить.

– Там пришлось бы прибегнуть к динамиту. Когда ее наконец достали, она уже была в коме. Над ней бились реаниматологи, но через полчаса Энни скончалась. Ей раздавило легкие, внутреннее кровотечение было таким обширным, что ее все равно не удалось бы спасти.

Слушая Рейфа, Мэдди стонала, как смертельно раненный зверь. Ей казалось, она потеряла родное дитя. Что теперь будет с ребенком? Рейф сказал, что об этом ему ничего не известно. Вскоре коллеги ушли. Перед уходом продюсер, не сдержав слез, сказал ей, как он сам счастлив, что Мэдди выжила.

Счастливы были все. Лиззи громко разрыдалась, когда мать, позвонив ей в Мемфис, сообщила, что все хорошо. Лиззи ночь напролет смотрела новости и, не дождавшись репортажа Мэдди, позвонила ей домой. Там не отвечали. Она почувствовала, что дело плохо.

Позвонила Филлис Армстронг, сказавшая, что она и Джим рады за нее, но потрясены трагедией, особенно гибелью такого количества детей. Обе поплакали в трубку. После этого разговора Мэдди спросила медсестру о малыше. Энди находился под наблюдением в больнице и должен был там оставаться еще несколько дней. Органы опеки пока им не занимались. После ухода медсестры Мэдди тихо встала и пошла в детское отделение – проверить, как там Энди. Он выглядел как новорожденный – светлые волосики и огромные синие глаза, и Мэдди упросила медсестру позволить ей его подержать. Малыша выкупали, запеленали и завернули в голубое одеяльце. От него трудно было оторвать взгляд, и Мэдди представляла, как хорошела Энни, любуясь на своего младенца. Держа его на руках, Мэдди думала о ней, вспоминала, как она просила ее о нем позаботиться. Его ждала та же судьба, что и ее дочку: скитание по сиротским приютам и приемным семьям, чужие люди, тоска по родительской любви. От этих мыслей у Мэдди разрывалось сердце.

Ребенок прислушивался к ее голосу, и она предположила, что он ее узнал и в скором времени уснул у нее на руках. Думая об Энни, Мэдди не могла не плакать. По странной прихоти судьбы они очутились втроем в страшной западне. Еще через несколько минут она осторожно опустила ребенка в больничную колыбель и вернулась в свою палату, оплакивая Энни.

У нее ломило все тело, от усталости Мэдди еле держалась на ногах, но никаких серьезных повреждений не было, и она сознавала, как невероятно ей повезло. Глядя в окно, думала: как странно, что жизнь одних сберегает, а других нет… В чем смысл, каков потаенный замысел судьбы? Трудно было понять, почему она оказалась среди счастливчиков, а бедняжка Энни погибла. Ведь ей вроде бы предстояло прожить гораздо дольше, чем Мэдди!

Пока она ломала голову над загадками жизни, в палату с мрачным выражением лица вошел Джек.

– Полагаю, на сей раз не стоит спрашивать, где ты провела всю ночь. – Это «на сей раз» было излишним, но в этом был он весь. – Как ты?

Он выглядел растерянно и не знал, куда девать глаза. Он до самого конца не верил, что Мэдди оказалась под развалинами. Волнение было для него равносильно истерике, и Джек сильно удивился, когда оказалось, что это все-таки правда. Новость, что жена выжила, принесла ему облегчение.

– Представляю, как тебе досталось. – С этими словами он поцеловал ее в щеку. Медсестра внесла в палату огромную вазу с цветами от Армстронгов.

– Да уж, натерпелась страху, – произнесла Мэдди задумчиво.

Ее муж был мастером приуменьшать и унижать. Но в этот раз он оказался бессилен. Провести четырнадцать часов в разрушенном взрывом здании значило перенести тяжелую психологическую травму, как бы Джек это ни назвал. Она думала о том, рассказать ли ему об Энни и ее малыше и о том, как это ее тронуло. Нет, лучше не надо, все равно он не поймет.

– Все за тебя переживали. Я не думал, что ты там. Как ты там очутилась?

– Зашла купить оберточной бумаги, – лаконично ответила Мэдди, не сводя с мужа глаз. Он отошел в дальний угол палаты, как будто желая находиться от нее подальше. Сейчас она, заботясь о своей безопасности, тоже не хотела быть с ним рядом.

– Ты же терпеть не можешь торговые центры, – сказал он так, словно это могло что-то изменить. Она в ответ улыбнулась.

– Наконец-то я поняла, откуда брался этот страх: там небезопасно.

Оба засмеялись, но напряжение осталось. Мэдди еще не успела разобраться в своих чувствах после пережитого, но много чего передумала, пока сидела в темноте, пытаясь поддержать в Энни слабый огонек жизни. Она понимала, что прошла через величайший ужас в своей жизни и новых страхов необходимо избежать. Она уже смотрела в лицо самой страшной угрозе – смерти. Наказывать себя дальше было совершенно ни к чему: она дала себе слово, что этому наступил конец. Сейчас, глядя на мужа, неуклюже сидевшего на табурете в углу палаты, Мэдди понимала, что уже способна с этим покончить. Его любовь к ней была настолько мала, что он не мог заставить себя даже подойти к ней и обнять, не то что признаться в любви. На это Джек был совершенно не способен. До нее дошло, что он любит ее настолько, насколько это позволяет его натура, – совсем чуть-чуть.

Словно почувствовав, что между ними происходит что-то странное, Джек встал, шагнул к жене и протянул подарочную коробку. Мэдди молча приняла ее, открыла и обнаружила внутри тонкий бриллиантовый браслет. Вещица ей понравилась, и она машинально произнесла слова благодарности. Ей было невдомек, что Джек, покидая «Ритц Карлтон», купил два одинаковых браслета: один для жены – как компенсацию за все, что она пережила в рухнувшем торговом центре, другой для девицы, с которой провел ночь. Но, даже не зная этого, Мэдди хмуро вернула ему подарок.

– Я не могу этого принять, извини, Джек.

Он прищурился, глядя на нее: чувствовал, что жертва ускользает из его лап. Мэдди показалось, что он сейчас в нее вцепится, но этого не случилось.

– Почему?

– Я от тебя ухожу. – Она сама удивилась этим словам, но удивление Джека было гораздо сильнее. У него был такой вид, словно его ударили.

– О чем это ты, черт возьми? – Как всегда, прикрывает собственные грехи грубым обращением.

– Я больше так не могу.

– Как? – рявкнул он, вышагивая по палате.

Просто принять неизбежное и уйти Джек не мог. Он походил на тигра, подстерегающего добычу, но это не испугало Мэдди, хотя раньше она обмерла бы от страха. Она знала, что здесь, в больнице, ей ничего не грозит. Совсем рядом, за дверью, находились люди.

– Чего ты не можешь? Жить шикарной жизнью? Дважды в год летать в Европу? Пользоваться личным самолетом? Вешать на себя новые драгоценности, когда я по глупости их тебе покупаю? Да уж, не жизнь, а сплошные тяготы, потаскухе из Ноксвилла их не выдержать! – Он опять оседлал привычного конька.

– В этом все дело, Джек, – устало произнесла Мэдди, откидываясь на подушки. – Я не потаскуха из Ноксвилла. И никогда ею не была, даже когда бедствовала и терпела унижения.

– Ерунда! Не припомню, чтобы ты шла по верному пути. Ты даже не знала, где его искать. Да ты еще девчонкой вела себя как шлюха! Доказательство – Лиззи.

– Вот именно, Лиззи. Она – прелесть, достойный человек, хотя из-за меня ей пришлось очень нелегко. Теперь я перед ней в долгу. Перед ней и перед самой собой.

– А как насчет твоего долга передо мной? Надеюсь, ты понимаешь, что, уйдя от меня, потеряешь работу? – Глаза Джека зло блеснули.

– Может быть. Этим займутся мои адвокаты. У меня контракт с каналом. Ты не можешь меня вышвырнуть без предварительного уведомления и компенсации. – Борясь за жизнь среди обломков, она осмелела и набралась ума. Удивительно, как Джек мог надеяться, что его аргументы переубедят ее, заставят с ним остаться! Еще вчера это было возможно, потому что ему удавалось ее запугать. Но сегодня все изменилось.

– Не смей мне угрожать. Так ты не получишь от меня ни гроша. Не забывай, что подписала брачный контракт. По нему у тебя ничего нет. Мне принадлежит все, вплоть до твоих дырявых колготок. Если вздумаешь со мной тягаться, Мэдди, останешься в одном этом больничном халате.

– Что ты от меня хочешь? – грустно спросила она. – Зачем я тебе? Ты же меня ненавидишь.

– И имею на это право. Ты мне врешь. Ты мне неверна. Знаю, у тебя есть любовник, он каждый день тебе названивает. Думаешь, я полный дурак?

Не дурак, а злодей. Но этого Мэдди не сказала, потому что тоже не была дурой. Храбрость – не синоним глупости.

– Он не любовник, до сих пор мы с ним были просто друзьями. Я никогда тебе не изменяла. Я солгала тебе только один раз – про Лиззи.

– Этот раз стоил сотни. Но я был готов тебя простить. Пострадавшая сторона – я, а не ты. Это меня обвели вокруг пальца, но я проявлял снисхождение. Ты не знаешь своего везения. Подожди, вот взвоешь от голода в какой-нибудь зловонной дыре в Мемфисе, в Ноксвилле, где будешь ютиться со своим отродьем! Ты еще будешь умолять меня взять тебя обратно.

Говоря это, Джек медленно приближался к ее койке. Что у него на уме? Таким она еще никогда его не видела. На ум сразу пришло все то, что слышала в группе женщин – жертв домашнего насилия. Когда тиран почувствует, что добыча ускользает, он пойдет на все, чтобы ее удержать.

– Никуда ты от меня не денешься, Мад, – произнес он, возвышаясь над ней и вгоняя ее в дрожь. – Кишка тонка! Да и мозгов не хватит. Ты не откажешься от роскошной жизни, от своей карьеры, правда? – В его натужной лести таилась угроза, как и во взгляде, устремленном на жену. – Может, ты ударилась головой? Ясное дело, ведь на тебя рухнуло сразу несколько этажей. Наверное, тебя надо проучить, чтобы вправить мозги, верно, Мэдди?

Услышав это, она почувствовала, что закипает. Пусть только пальцем ее тронет – и она его прикончит. Она не допустит повторения, не даст Джеку притащить ее обратно, мучить, унижать, вдалбливать, что она – пустое место и заслуживает всех оскорблений, которыми он ее осыпает! Если бы он понял, чем ему грозит ее взгляд, его обуял бы страх.

– Если ты посмеешь поднять на меня руку – хоть здесь, хоть еще где-нибудь, – клянусь, тебе не жить. Я тебя истреблю, сживу со свету. Хватит вытирать об меня ноги, Джек! Я не вернусь. Найди себе другую, чтобы ее топтать, тиранить и мучить.

– Глядите-ка, соплячка подросла и вздумала грозить папочке? Бедненькая! Я тебя напугал, Мад? – Джек ухмылялся, но Мэдди уже соскочила с койки и выпрямилась перед ним. Время пришло, с играми было покончено.

– Нет, я тебя не боюсь, сукин сын! Меня от тебя тошнит, Джек. Вон из моей палаты! Не заставляй меня вызывать охрану. Хочешь, чтобы тебя выволокли отсюда за шиворот?

Он долго на нее смотрел, потом шагнул к ней и теперь стоял так близко, что при желании она могла бы пересчитать волоски на его бровях.

– Чтобы ты сдохла, проклятая стерва! Ничего, скоро так и будет. Ты это заслужила.

Не зная, считать ли это прямой угрозой, Мэдди испугалась, но не настолько, чтобы передумать. Когда он отвернулся и вышел, она поймала себя на безумном желании догнать его и попросить прощения. Но знала, что этому не бывать. Незрелая ее часть чувствовала вину, была готова вымаливать любовь за любую цену, не важно, сколько боли Джек бы ей причинил. Но теперь Мэдди умела противостоять этим недостойным порывам и спокойно, не сдвинувшись с места, проводила его взглядом. Только когда он ушел, она дала волю рыданиям, чувствуя боль, утрату и вину. При всей ненависти к мужу, при всей его внутренней злобе, при всех своих стараниях выдавить его из себя она знала, что никогда его не забудет, а он никогда ее не простит.

Глава двадцать вторая

На следующий день Мэдди опять отправилась в детское отделение, к Энди. Там ей сказали, что утром приходила сотрудница социальной службы. Назавтра его должны были временно, в ожидании решения вопросов усыновления, передать в приемную семью. Она вернулась к себе в палату с тяжелым сердцем, сожалея, что никогда больше не увидит малыша. Повторялась история с Лиззи. С дочерью Всевышний предоставил ей второй шанс, и теперь она подозревала, что Энди и его мама появились в ее жизни неспроста.

Мэдди думала о них весь день, а потом стала советоваться с пришедшим ее навестить Биллом. Зная о том, чем кончилась ее последняя встреча с Джеком, он испытывал облегчение пополам с тревогой. Как бы Джек снова не явился к ней, уже с намерением покарать! Теперь, когда он знал, что жена уходит, трудно было предсказать его действия, поэтому Билл предупреждал Мэдди об осторожности. После ее выписки она намеревалась забрать из дома свои вещи, но, послушавшись совета Билла, решила не делать этого в одиночку и согласилась взять с собой сотрудника службы безопасности телеканала. Билл пообещал купить ей одежду, чтобы было в чем уехать из больницы. Мысли о Джеке не пугали: Мэдди наслаждалась удивительным чувством свободы. Ей было больно говорить мужу все то, что она сказала, но, к ее удивлению, чувства вины не возникло. Хотя она была к нему готова. Главное – она поступила верно. Джек был смертоносной опухолью, которая убила бы ее, если бы Мэдди покорно ждала развязки.

Ребенок Энни – вот кто не давал ей покоя.

– Знаю, это звучит безумно, – сказала она Биллу, – но я дала ей слово о нем позаботиться. Надо будет хотя бы известить социального работника, что я жду информацию о том, куда его отдадут.

Билл счел это хорошей идеей. Они долго говорили о катастрофе в торговом центре. Одного из ее виновников удалось задержать. Это был парень 21 года с умственными проблемами и тюремным сроком за плечами. У него было двое сообщников, которых еще предстояло разыскать. По всей стране служили панихиды в память о погибших; приближение Рождества делало их еще более печальными. Билл уже сказал Мэдди, что подумывает об отмене поездки в Вермонт: лучше остаться в городе, с ней.

– Не беспокойся за меня, я в полном порядке, – заверила она его. Она действительно прекрасно себя чувствовала – головные боли не в счет. Ее радовала перспектива поселиться вместе с Лиззи в снятой для дочери квартире. Девушка должна была приехать через неделю, и Мэдди предвкушала, как проведет с ней Рождество. На какое-то время им вполне хватило бы одной комнаты.

– Почему не жить у меня? – спросил Билл с надеждой. Мэдди в ответ улыбнулась, и они поцеловались. После взрыва он был с ней очень нежен – как, впрочем, и раньше.

– Спасибо за предложение, но я не уверена, что тебе нужны соседи.

– Я немного о другом… – сказал он, покраснев.

Ей нравились мягкость и доброта Билла. Им еще только предстояло узнать друг друга и совсем не хотелось спешить. Мэдди требовалась передышка после всех потрясений, которыми была полна ее прежняя жизнь с Джеком. Биллу тоже надо было преодолеть горечь из-за гибели Маргарет. Но звезды сошлись именно так, а не иначе: Мэдди нашлось место в жизни Билла, как и он стал частью ее жизни. Она не была уверена, что у них найдется местечко и для Энди, но очень этого хотела. Мэдди обдумывала, как сдержать слово, данное умирающей Энни. О том, чтобы забыть о малыше, не могло быть и речи.

Все это она тем же вечером выложила Лиззи по телефону. Та так паниковала из-за взрыва в торговом центре, что теперь звонила матери по несколько раз на дню.

– Почему бы тебе самой его не усыновить? – спросила Лиззи с простотой тинейджера.

Мэдди стала возражать: она осталась без мужа, может потерять работу, своей квартиры у нее нет. Но, повесив трубку, принялась размышлять над этой идеей. В три часа ночи, так и не уснув, она побрела в детское отделение, села в кресло-качалку и прижала малыша к себе. Он мирно сопел у нее на руках, когда заглянувшая в палату медсестра напомнила ей, что давно пора спать. Но Мэдди не послушалась. Сила, с которой было не сладить, подталкивала ее к ребенку, и она была вынуждена подчиниться.

Наутро она в волнении ждала в больничном коридоре социального работника, а дождавшись, напросилась на разговор. Она объяснила ситуацию, и женщина заинтересовалась, хотя и не скрывала удивления.

– Уверена, это был для вас очень эмоциональный момент, миссис Хантер. Вам троим грозила смертельная опасность. Никто не вправе требовать, чтобы вы сдержали обещание, которое дали в такой обстановке. Это слишком серьезное решение.

– Я все понимаю, – вздохнула Мэдди. – Дело не только в этом. Сама не знаю в чем… Наверное, я его полюбила…

– Ваше одиночество – не помеха. Однако он может стать для вас обузой, – предупредила социальный работник.

Мэдди умолчала о том, что может остаться без работы, хотя сумела отложить на собственный счет достаточно денег, чтобы первое время не нуждаться. Много лет она понемногу копила, и ей удалось собрать внушительную сумму – как знала, что Лиззи и малышу деньги придутся кстати.

– Вы уверены, что хотите его усыновить?

– Думаю, да, – кивнула Мэдди, чувствуя прилив горячей любви. Она была уверена, что поступает правильно. Но как отнесется к ее решению Билл? Но даже ради него она не собиралась отказываться от своего замысла. Если он тоже будет счастлив, это окажется благословением для всех троих, а не только для нее и малыша. Мэдди обязательно поговорит об этом с Биллом.

– Сколько у меня времени на то, чтобы принять решение?

– Времени в обрез. Пока мы отдадим его во временную приемную семью. Эти люди и раньше нам помогали, но усыновление ребенка в их планы не входит. Они поступают так по доброте душевной и по религиозным соображениям. Но учтите, на такого ребенка будет огромный спрос: здоровенький, белый, всего восьми недель от роду! Такого многие захотят усыновить. Он в наши дни – большая редкость.

– Дайте мне подумать. У меня будет приоритет?

– Пока никто на него не претендует. Мы оперативно с этим разберемся, он может оказаться вашим очень быстро, миссис Хантер.

Мэдди кивнула. Через несколько минут социальный работник покинула ее палату, вручив ей свою визитную карточку. Снова заглянув в детское отделение, она почувствовала боль в сердце: Энди там уже не было. Когда пришел Билл, Мэдди все еще переживала. Он купил ей серые брюки, синий свитер, мокасины, кое-что из белья, пальто, туалетные принадлежности, косметику и ночную рубашку.

Мэдди от души поблагодарила Билла: ей все подошло. Выписка была намечена на следующий день, и она согласилась пожить у него, пока не закончится ремонт в квартире Лиззи. Мэдди надеялась, что это займет не больше недели. Ей предстояло забрать из дома Джека свои вещи и вернуться на работу. Все это она обсудила с Биллом, а потом перешла к главному: сказала, что решила усыновить ребенка. Этого Билл не ожидал.

– Неужели? Ты уверена, что хочешь этого, Мэдди?

– Еще не совсем. Поэтому и советуюсь с тобой. Вероятно, это совершенно безумная идея, но этот поступок может оказаться самым важным и самым лучшим во всей моей жизни. Я еще сама не разобралась. – Вид у Мэдди был очень взволнованный.

– Твой лучший поступок – это уход от Джека Хантера, – твердо произнес Билл. – На втором месте – Лиззи. – Он улыбнулся. – Честно говоря, ты меня озадачила, Мэдди. – Она лишний раз напомнила ему об их разнице в возрасте. Он был любящим отцом своим детям, когда они были маленькими, а теперь стал прекрасным дедом для внуков, но усыновление малыша в его возрасте требовало слишком серьезной ответственности, хотя Лиззи он уже обожал. – Даже не знаю, что сказать… – Ему хотелось быть с любимой женщиной предельно честным.

– Я тоже в растерянности. Сама не знаю, что я делаю: то ли прошу тебя, то ли ставлю перед фактом. Мы еще сами с собой не до конца не разобрались, не знаем, что у нас получится, независимо от того, как сильно мы любим друг друга.

Мэдди тоже стремилась к полной открытости, и Билл восхищался ею за это. Она говорила чистую правду. Он влюбился в нее, но пока еще рано было судить о том, станут ли их отношения союзом на всю жизнь или хотя бы на время. Оба стояли на пороге совершенно новой жизни. Они еще даже не стали близки, хотя обоим этого сильно хотелось. Ребенок – серьезнейшая ответственность, с этим они полностью согласились.

– Всю жизнь я поступала только так, как мне говорили другие, – начала объяснять Мэдди. – Как, впрочем, и во всем остальном… Родители потребовали, чтобы я отказалась от Лиззи. Бобби Джо заставлял меня делать аборты, и я подчинялась, потому что не хотела от него рожать. Джек вообще запретил мне иметь детей, и я сделала операцию. Потом он запретил мне видеться с Лиззи. И вот теперь – это дитя… Я хочу быть уверенной, что поступаю правильно для себя самой, а не только для тебя. Если откажусь от малыша ради того, чтобы не потерять тебя, то, возможно, до конца жизни буду казнить себя. Но терять тебя из-за чужого ребенка мне тоже не хочется. Ты меня понимаешь?

Видя ее смятение, Билл улыбнулся, подсел к ней на кровать, обнял и прижал к себе.

– Я хорошо тебя понимаю, хотя получается немного путано. Я тоже не хочу лишить тебя того, что тебе нужно. Ты бы меня за это возненавидела или рано или поздно почувствовала бы себя преданной. Главное – после рождения Лиззи у тебя не было детей, а с некоторых пор и не может быть, эти девятнадцать лет прошли отчасти зря, не то, что у меня. Я не вправе лишать тебя этого счастья.

Эти слова должен был сказать Мэдди семь лет назад, еще до свадьбы, Джек, но от него она их так и не дождалась. Они с Джеком не были друг с другом честны, не то что с Биллом. Между Биллом Александером и Джеком Хантером вообще не было ничего общего. А та женщина, которой теперь стала Мэдди, не имела ничего общего с той, которая когда-то вышла замуж за Джека. Ее мир стал совершенно другим.

– А с другой стороны, – продолжил Билл, стремясь быть до конца честным и не вводить Мэдди в заблуждение, – я не уверен, что хочу открутить время так далеко назад, а даже если бы хотел, то от того, что я гораздо старше тебя, все равно никуда не деться. В твоем возрасте, Мэдди, надо иметь собственных детей, а в моем – уже внуков. Такова истина. Нам обоим надо над этим поразмыслить. Вряд ли это справедливо – награждать малыша таким старым папашей.

Мэдди загрустила: она не согласилась с Биллом, но и принуждать его к отцовству не намеревалась.

– Отец твоих лет – это в порядке вещей, – уверенно возразила она. – Ты был бы прекрасным отцом ребенку любого возраста. – Это был какой-то безумный разговор, ведь у них даже речь о браке еще не заходила. – Кажется, мы ставим телегу впереди лошади!

Так оно и было, но тянуть с решением о ребенке было нельзя: его могли быстро усыновить совсем другие люди. Мэдди знала, что никого другого, кроме Энди, она усыновлять не станет. Он возник после события, перевернувшего всю ее жизнь, и она не могла и не хотела закрыть на это глаза. Внезапное появление Энди именно сейчас можно считать настоящим перстом судьбы.

– Как ты хочешь поступить? – спросил Билл. – Что бы ты сделала, если бы меня не было? – Он стремился максимально упростить для нее ситуацию.

– Усыновила бы его, – без колебаний ответила Мэдди.

– Тогда действуй. Это твоя жизнь, нельзя прожить ее для кого-то, Мэдди. Раньше ты так жила, довольно. Я могу умереть завтра или через неделю. Мы можем решить, что в восторге друг от друга, но остаться друзьями, не став любовниками, хотя я надеюсь на иное. Прислушайся к своему сердцу, Мэдди. Если оно скажет «да», то мы все решим. Кто знает, может, мне понравится играть с мальчишкой в бейсбол, находясь в старческом маразме…

Слушая Билла, Мэдди все сильнее в него влюблялась. Она была согласна с каждым его словом и не хотела отворачиваться от того, что могло быть предначертанием судьбы. У нее возникло чувство, что бог не зря предоставил ей еще один шанс, и не только с Биллом, но и с Лиззи, и с этим малышом.

– Ты не решишь, что я совсем съехала с катушек, если я усыновлю его? Я даже не знаю, есть ли у меня теперь работа. Джек грозился меня уволить.

– Это мелочи. Ты получишь новую работу за пять минут. Дело в другом: хочешь ли ты растить чужого ребенка, взвалив на себя такую серьезную ответственность. Вот о чем надо думать.

– Хочу, – сказала Мэдди серьезно. Билл знал ее достаточно, чтобы понимать: это решение – плод работы над собой.

– Теперь я отвечу на твой вопрос: нет, я не решу, что ты съехала с катушек. Ты отважная. Молодая. Энергичная. Невероятно достойная, любящая, бескорыстная. Какая угодно, только не съехавшая с катушек.

Вот и все, что ей нужно было знать. Это помогло Мэдди с окончательным решением.

Она всю ночь ломала над ним голову, лежа без сна, а утром позвонила социальному работнику и сообщила, что хочет усыновить Энди. Женщина поздравила ее и сказала, что запустит процесс. Это был решающий момент в жизни Мэдди. Поплакав от радости и облегчения, она позвонила сначала Биллу, потом Лиззи. Оба порадовались за нее, хотя она знала, что у Билла есть сомнения. Но он сам учил ее не отказываться ради него от мечты всей своей жизни. Он сам этого не захотел бы. Просто он не знал, захочет ли быть тренером малышовой лиги в семьдесят лет, – можно ли его за это осуждать? Оставалось надеяться, что усыновление станет счастьем для всех: не только для нее и Билла, но и для Энди – особенно для него!

Мэдди ушла из больницы в той одежде, которую купил для нее Билл, и прямо к нему домой. Усталость еще не покинула ее, хотя травма оказалась несильной: взрыв в торговом центре не мог пройти даром. Она позвонила своему продюсеру и пообещала вернуться на работу в понедельник. Элиот много раз звонил ей, высказывал беспокойство и искренне обрадовался, что она поправилась. Почти все знакомые прислали ей в больничную палату цветы и пожелания выздоровления.

Оказавшись в доме Билла, Мэдди испытала огромное облегчение. Назавтра она собиралась забрать свои вещи, несмотря на угрозу Джека, что останется ни с чем. Для этого пришлось нанять знакомого охранника. Джек никак не проявлялся с той минуты, как узнал, что жена его бросает.

Вечером они с Биллом долго беседовали под музыку у камина. Он приготовил ужин и зажег свечи. Как он ее баловал! Оба не могли поверить в свое везение. Судьба перенесла Мэдди в его дом, избавив от Джека. Вокруг них засверкал всеми красками огромный новый мир. При этом Мэдди не могла избавиться от странного ощущения: казалось, Джека никогда не существовало, как и всей их совместной жизни!

– Сдается мне, группа женщин – жертв насилия – сделала свое дело, – сказала она, сияя. – Наконец-то я поумнела.

Но прошлое все равно нет-нет да и всплывало в памяти, вгоняя Мэдди в дрожь. Она волновалась за Джека, жалела его, боялась, что своим поступком вогнала его в жуткую тоску, проявила черную неблагодарность. Она не знала, что он провел уик-энд с особой 22 лет, с которой познакомился и переспал в Лас-Вегасе. Мэдди многого не знала о Джеке – и уже никогда не узнает.

– Чтобы привести тебя в чувство, потребовалась сущая мелочь – всего-то взрыв торгового центра! – пошутил Билл. Конечно, оба понимали, через что ей пришлось пройти. Она была опустошена зрелищем трагедий, разворачивавшихся вокруг нее, пока ждала спасения. Шок был так силен, что обоим требовалось отвлечься, немного перевести дух. – Кстати, когда ты забираешь Энди?

– Еще не знаю. Мне позвонят. – И Мэдди задала Биллу вопрос, о котором думала с момента решения усыновить Энди. – Ты будешь его крестным отцом, если не захочешь стать кем-то еще?

Серьезный вопрос. Прежде чем ответить, Билл крепко обнял любимую.

– Сочту за честь! – Он поцеловал ее, потом хлопнул себя по лбу. – Между прочим, я не говорил, что не захочу стать ему «кем-то еще». Это надо обдумать. Если у нас будет ребенок, Мэдди, нам не обойтись без кое-каких формальностей.

Мэдди засмеялась, сразу поняв, на что он намекает.

Они сложили тарелки в посудомоечную машину, выключили свет и вместе поднялись наверх. Билл осторожно ввел Мэдди в свою спальню. Ее скудные пожитки были сложены в гостевой комнате: она не хотела на него давить. Из его рассказов она уяснила, что после смерти Маргарет у Билла не было женщин; впрочем, с тех пор минул только год. Он тяжело пережил первую годовщину гибели жены, но после этого почувствовал себя немного свободнее, камень с души упал.

Мэдди села на кровать, и они еще поболтали: о торговом центре, о детях Билла, о Джеке, обо всем, что ей пришлось пережить. У них не было друг от друга секретов. С любовью глядя на Мэдди, Билл медленно привлек ее к себе.

– С тобой я снова чувствую себя мальчишкой, – сказал он шепотом. Так он давал понять, что испытывает страх. Ей тоже было страшно – чуть-чуть. Она знала, что его не надо бояться.

Они стали целоваться, и все призраки прошлого – как хорошие, так и плохие – исчезли или по крайней мере временно отступили. Это – начало новой жизни с человеком, который так долго был ее другом, что Мэдди уже не представляла свою жизнь без него.

Все произошло естественно и просто. Они бросились друг другу в объятия, как будто были вместе всегда и всегда были предназначены друг для друга. Потом Билл, не выпуская Мэдди из объятий, улыбался ей и говорил о своей любви.

– Я тоже люблю тебя, Билл, – шептала она в ответ.

Они так и уснули, не разомкнув рук, благословленные свыше. Оба прошли долгий путь, прежде чем обрести друг друга. Их беды, вся пережитая боль, даже потери, выпавшие обоим, – все это оказалось не напрасным.

Глава двадцать третья

Нанятый Мэдди охранник пришел к Биллу на следующий день. Она объяснила, что всего лишь хочет забрать свои вещи из дома Джека. Там должно было хватить чемоданов, чтобы все упаковать; для их перевозки в квартиру, снятую для дочери, Мэдди арендовала фургон. Вот, собственно, и все. Домашняя утварь, мебель, памятные безделушки – это она решила оставить Джеку. Забирала только свою одежду и прочие личные вещи. Вроде все просто – но только до тех пор, пока Мэдди не подошла к дому.

Охранник остался за рулем фургона. Билл хотел помочь, но она решила, что это лишнее, и убедила его, что тревожиться не о чем. Она решила – ей хватит пары часов; Джек должен был находиться на работе. Но стоило Мэдди подойти к двери и вставить ключ в замок, стало ясно – что-то не так. Дверь не отпиралась. Ключ входил в замочную скважину, проворачивался, но дверь оставалась закрытой. Мэдди долго возилась, потом позвала на помощь охранника. Тот сообразил, что в дверь вставлен новый замок и ключ можно выбросить.

Прямо с крыльца она позвонила Джеку. Секретарь сразу их соединила. Сначала Мэдди боялась, что муж вообще не станет с ней говорить.

– Я приехала за своими вещами, – начала она, – а ключ не подходит. Наверное, ты поменял замки. Можно заехать к тебе за ключом? Потом я его верну.

Просьба была разумной, она обращалась к Джеку приветливо, хотя у нее дрожали руки.

– Какие вещи? – спросил он равнодушно. – В моем доме нет никаких твоих вещей. – Это прозвучало как-то странно.

– Я просто хочу забрать свою одежду, Джек, больше ничего. Остальное ты можешь оставить себе. – Очередь вещей с фермы в Виргинии должна была наступить потом. – Свои драгоценности я, конечно, тоже забираю. Все остальное – твое.

– Одежда и драгоценности не твои. – В голосе Джека послышался металл. – Все это принадлежит мне. Твоего там ничего нет, Мад, кроме того, что надето на тебе сейчас. За все платил я, это мое. – Точно так же он твердил ей, что она сама принадлежит ему со всеми потрохами. Но ее гардероб составлялся на протяжении семи лет, за эти годы накопились и драгоценности. Мэдди считала, что имеет на них право. Он просто вздумал ей отомстить.

– Как ты со всем этим поступишь? – спокойно спросила она.

– Драгоценности я два дня назад отправил в аукционный дом «Сотбис». Что до барахла, то в тот день, когда ты сказала, что уходишь, я отдал его компании «Гудвилл». И велел им все уничтожить.

– Не может быть!

– Еще как может! Я подумал, что ты не захочешь, чтобы твои шмотки носили другие люди. – Джек говорил так, словно оказал Мэдди огромную услугу. – Так что в доме ничего твоего не осталось.

Так, за драгоценности он вряд ли мог много выручить. Он никогда не дарил жене ничего серьезного – так, симпатичные вещицы, которые ее радовали. Заработать на этом было невозможно.

– Как ты посмел? – Каков негодяй! Мэдди застыла перед домом, потрясенная подлостью Джека.

– Я тебя предупреждал, Мад: не вздумай ставить мне подножку. Решила уйти – изволь расплачиваться за последствия.

– Все годы жизни с тобой, Джек, я только этим и занималась, – тихо сказала она, еле сдерживая слезы осознания его подлости. У нее появилось ощущение, что ее ограбили.

– То ли еще будет! – пообещал Джек мерзким тоном, от которого ее затошнило.

– Отлично, – сказала Мэдди и отключилась.

Ее быстрое возвращение сильно удивило Билла.

– Что случилось? Он заранее все собрал?

– Можно сказать и так. Он утверждает, что все уничтожил. Он поменял замки, я не смогла попасть внутрь. Я ему позвонила. Он ответил, что продаст мои украшения через «Сотбис», а мою одежду и личные вещи отдал в «Гудвилл», велев все уничтожить.

С тем же успехом все ее имущество могло погибнуть в пожаре. Мэдди осталась голой. Какая жестокость, какая мелочность!

– Вот подонок! Наплюй на него, Мэдди. Купишь себе новый гардероб.

– Наверное… – Но у нее было ощущение, что ее изнасиловали. К тому же на новый гардероб требовалась куча денег.

Как ни потряс ее поступок Джека, он придал ей решимости и сил. Она собиралась с духом перед неизбежной встречей с мужем в понедельник. Мэдди понимала, как трудно будет работать с Джеком, но свою работу любила и не собиралась от нее отказываться.

– Думаю, тебе пора выйти на рынок труда, – сказал ей Билл. – Многие телеканалы оторвали бы тебя с руками и ногами.

– Пока что я предпочла бы сохранить статус-кво, – возразила она. Возможно, это было с ее стороны наивностью, но она не стала спорить. Ей хватило ударов, обрушившихся за одну неделю: сначала взрыв, потом лишение всего, что у нее было, – спасибо мужу, которого ей не терпелось назвать бывшим.

Но к тому, что ждало ее на работе в понедельник, Мэдди оказалась совершенно не готова. Билл подвез ее – он ехал к своему издателю. Она вошла в вестибюль с биркой на груди и, лучезарно улыбаясь, шагнула к рамке металлодетектора. Краем глаза она заметила главу службы охраны: он ждал ее. Отведя в сторону, объяснил, что Мэдди запрещено подниматься наверх.

– Почему? – удивилась она, решив, что проводятся противопожарные учения. Были еще варианты: угроза взрыва в здании или нового покушения на нее саму…

– Нельзя – и все, – отрезал начальник охраны. – Распоряжение мистера Хантера. Мне очень жаль, мэм, но вам запрещено входить в здание.

Ее не только выгнали, но и объявили персоной нон грата. Если бы охранник ее ударил, это потрясло бы ее меньше, чем его слова. Дверь захлопнулась перед самым ее носом. Она лишилась работы, одежды, от нее отвернулась удача. Мэдди охватила паника – именно к этому Джек и стремился. Ей оставалось одно – купить билет на автобус до Ноксвилла.

Выйдя на улицу, она глубоко вздохнула. Что бы он ни вытворял, ему ее не сломить, сказала она себе. Это расплата за уход от Джека. Она напомнила себе, что не сделала ничего дурного. После всего, что пришлось от него натерпеться, у нее было право на свободу. Но Мэдди мучила себя вопросами: а вдруг она больше не найдет работу, вдруг Билл от нее устанет, вдруг Джек прав и она – ничтожество? Ноги сами понесли ее к Биллу. На то, чтобы дойти до его дома, ушел час. Она добралась туда полностью обессиленная.

Билл уже вернулся домой. Белая как полотно Мэдди, едва увидев его, не сдержала рыданий и, всхлипывая, поведала о случившемся.

– Спокойно, – твердо сказал он. – Успокойся, Мэдди. Все наладится. Джек больше ничего тебе не сделает.

– А вот и нет! Мое место в сточной канаве, как он и предупреждал. В конце концов мне придется убраться в Ноксвилл. – Логика в этих ее словах даже не ночевала, но ей слишком сильно досталось за очень короткое время, поэтому Билла не удивляла ее паника. А ведь у нее были приличные деньги на банковском счете – она, скрывая от Джека, откладывала с каждой зарплаты; у нее был Билл. Но Мэдди все равно чувствовала себя сиротой – именно этого Джек и добивался. Он точно знал, что она будет чувствовать, как вести себя; этого он и хотел. Война началась.

– Никакого Ноксвилла! Никуда ты не поедешь, кроме как к адвокату. Причем не к тому, который кормится с руки Джека.

Когда Мэдди успокоилась, Билл сам позвонил адвокату. В тот же день они вдвоем отправились к нему. Кое-чего он сделать не мог – например, вернуть Мэдди одежду. Зато заставить Джека соблюдать контракт было вполне в его силах. Юрист объяснил, что Джеку придется раскошелиться: он не избежит раздела имущества и штрафа за то, что запретил жене появляться на канале. Адвокат сулил Мэдди миллионы за противоправный разрыв ее контракта, и она слушала его, раскрыв рот. Оказалось, что она вовсе не беспомощна и вообще не жертва. Джека заставят поплатиться за его происки, да и огласка причинит ему немалый вред.

– Вот так, миссис Хантер. Все зло он уже натворил, вам больше нечего опасаться. Мистер Хантер, конечно, может вас донимать и расстраивать, но от кары ему не уйти. Он – ходячая мишень, человек известный. Мы заставим его заплатить вам щедрые отступные или то, что вам присудят присяжные в суде.

Мэдди, слушая адвоката, счастливо улыбалась, как девочка, получившая на Рождество новую куклу. Выйдя из его кабинета, она взглянула на Билла, готовая рассмеяться, – с ним она чувствовала себя в полной безопасности.

– Прости, что утром меня подвели нервы. Я страшно перепугалась, когда охранник запретил мне войти в студию.

– Могу себе представить! – сочувственно откликнулся Билл. – Надо же было придумать такую гадость! Это в его духе. Не обольщайся: он еще не исчерпал всех возможностей тебе навредить. Надо ждать новых подлостей. Только суд положит им конец. Хотя Джек, возможно, и после суда не уймется. Тебе потребуется выносливость, Мэдди.

– Знаю, – вздохнула она. Одно дело обо всем этом рассуждать и совсем другое – терпеть на собственной шкуре.

Назавтра война продолжилась. Мэдди с Биллом мирно завтракали, знакомясь с газетами, как вдруг она ахнула. Билл с тревогой посмотрел на нее.

– Что теперь?

Глаза Мэдди наполнились слезами. Она отдала ему газету. На двенадцатой странице была маленькая заметка о том, что Мадлен Хантер пришлось отказаться от должности ведущей новостей из-за нервного срыва, вызванного четырнадцатичасовым нахождением под развалинами взорванного торгового центра.

– Боже! – простонала она, глядя на Билла. – Теперь никто не захочет взять меня на работу! Он объявил меня сумасшедшей!

– Проклятый сукин сын! – Билл внимательно прочел заметку и позвонил адвокату. Тот, перезвонив в полдень, сообщил, что они вправе обвинить Джека в клевете. Было ясно, что Хантер пошел ва-банк, преследуя единственную цель – отомстить Мэдди.

На следующий день она посетила занятие группы женщин – жертв домашнего насилия. Никого из них ее рассказ не удивил. Ее предупредили, что дальше будет только хуже и не исключена попытка физической расправы. Руководитель группы объяснила, кто такой социопат и на что он способен. Мэдди узнала в этом описании Джека. Это был человек без нравственных принципов и совести, все выворачивающий наизнанку, преследуя собственные цели и выставляя жертвой самого себя. Вечером она поделилась услышанным в группе с Биллом, и он полностью с ней согласился.

– В мое отсутствие ты должна быть крайне осторожной, Мэдди. Я буду очень за тебя волноваться. Мне хочется, чтобы ты поехала со мной!

Мэдди настаивала, чтобы Билл поехал на Рождество в Вермонт, как собирался. Они расставались на несколько дней. Она решила остаться в городе, чтобы помочь Лиззи устроиться в новой квартире. Дочь приезжала как раз в день отъезда Билла. Мэдди по-прежнему планировала поселиться с ней. Ей нравилось жить у Билла, но не хотелось на него давить. К тому же она ждала сообщений об усыновлении. Зачем мешать его налаженной спокойной жизни? Спешить было ни к чему.

– Я справлюсь, – пообещала она Биллу, предупреждавшему ее, что Джек все еще опасен. Физического нападения она не ждала: Джек был слишком занят тем, что устраивал ей гадости, способные пустить под откос ее жизнь.

Адвокат принудил газету поместить опровержение опубликованной информации. Быстро разнесся слух, что разгневанный бывший муж уволил Мэдди Хантер, и уже через два дня ей позвонили из всех трех главных телеканалов. Предложения звучали одно другого заманчивее. Требовалось время на размышление. Не хотелось наломать дров и спешкой насмешить людей. Главное – Мэдди убедилась, что безработной не останется. Намеки Джека на трейлерный городок, нищету и сточную канаву оказались просто издевательством.

В день отъезда Билла она поехала в квартиру Лиззи, чтобы окончательно прибраться. К приходу Лиззи квартирка уже сияла, все было в безупречном порядке. Лиззи предвкушала жизнь вдвоем с матерью. Она считала все поступки Джека чудовищными, особенно его попытку избавиться от Лиззи еще до того, как мать узнала о ее существовании. Список его преступлений против Мэдди был бесконечным, и сама Мэдди больше не питала на его счет ни малейших иллюзий. Она уже не понимала, как терпела такое тиранство. Видимо, всегда втайне верила, что заслужила подобное отношение, и Джек это знал. Она сама снабдила его тем оружием, которым он ранил ее.

Они с Лиззи долго все это обсуждали. Билл позвонил из Вермонта при первой же возможности. Он уже успел соскучиться.

– Почему бы тебе не приехать сюда на Рождество? – спросил он совершенно серьезно.

– Не хочу навязываться твоим детям, – объяснила Мэдди.

– Они с нетерпением тебя ждут.

– Может, лучше сразу после Рождества? – Это был бы разумный компромисс, к тому же Лиззи не терпелось встать на лыжи. Билл пришел в восторг от этого предложения, как и Лиззи, когда услышала о нем.

Вечером, перед сном, он снова позвонил, чтобы сказать о своей любви.

– Думаю, нам надо кое-что изменить. Нехорошо, что ты будешь ютиться с Лиззи в квартирке с одной спальней. Да и я стану по тебе скучать.

Мэдди сама подумывала об аренде квартиры для себя и отчасти поэтому не спешила в Вермонт на Рождество. Деликатность не позволяла ей обрушиваться в дом к незнакомым людям как снег на голову. Но Билл счел оскорблением ее переезд к Лиззи.

– Знаешь, нынешний объем моего гардероба позволяет принимать такие решения за пять минут, – усмехнулась Мэдди.

– Вот и хорошо. Переезжай обратно, когда я вернусь. Времени медлить нет, Мэдди. Нам обоим было и тяжело, и одиноко. Давай начнем вместе новую жизнь.

Она не очень понимала, что это означает, а спросить постеснялась. Но у них было впереди много времени, чтобы со всем разобраться. Назавтра был Рождественский сочельник, возникла уйма дел, хотя больше не надо беспокоиться о работе. Мэдди собиралась уделить максимум внимания Лиззи.

Они купили елку и вместе ее нарядили. Это не шло ни в какое сравнение с безрадостными каникулами в обществе Джека в мрачном виргинском доме: он не обращал внимания на праздники и требовал того же от жены. Нынешнее Рождество вышло счастливейшим в ее жизни, хотя горькое послевкусие брака с Джеком все еще вызывало у Мэдди сожаление. Ей приходилось то и дело напоминать себе, что без него ей лучше. Когда накатывали хорошие воспоминания, она заглушала их плохими, которых накопилось слишком много. Но главное счастье – появление в ее жизни Билла и Лиззи.

В два часа дня в сочельник она наконец дождалась желанного телефонного звонка. Ее предупреждали, что ожидание может продлиться недели или даже целый месяц, поэтому Мэдди приказала себе не переживать и пока сосредоточиться на Лиззи.

– Все готово, мамаша, – раздался в трубке знакомый голос женщины из социальной службы, помогавшей ей с усыновлением Энди. – Ваш маленький мальчик ждет не дождется, чтобы на Рождество его забрали домой.

– Вы серьезно? А можно прямо сейчас? – Глядя на дочь, Мэдди восторженно замахала руками, но Лиззи понятия не имела, о чем речь, и засмеялась.

– Мальчик ваш. Сегодня утром судья подписал все бумаги. Он подумал, что для вас будет важно, чтобы все решилось на Рождество. Встретить праздник со своим малышом – что может быть лучше?

– Где он?

– Здесь, в моем офисе. Его только что вернули из приемной семьи. Можете забрать его в любое время, но лучше бы пораньше, мне тоже хочется домой, к детям.

– Дайте мне двадцать минут, – сказала Мэдди и повесила трубку.

Объяснив Лиззи, в чем дело, сама не своя от волнения, она спросила, поедет ли дочь с ней. Мэдди никогда не имела дела с младенцами. Все было для нее внове, она еще ничего не приобретала для него, чтобы не сглазить. Если честно, она думала, что ее предупредят заранее.

– Надо будет многое купить, – подсказала практичная Лиззи. Во всех своих приемных семьях она ухаживала за малышами и знала о них и их нуждах куда больше, чем ее мама.

– Я даже не знаю толком, что потребуется прежде всего: подгузники, детское питание, погремушки, игрушки, правильно? – Мэдди чувствовала себя четырнадцатилетней девчонкой и от волнения не могла стоять на месте. Наскоро причесавшись и вымыв лицо, она накинула пальто, схватила сумку и побежала вместе с Лиззи вниз по лестнице.

Они примчались в офис социальной службы на такси. Энди ждал их в белой фуфаечке, синей махровой пижамке и чепчике. Приемные родители снабдили его рождественским подарком – плюшевым мишкой.

Мэдди очень осторожно взяла на руки спящего малыша. Когда перевала взгляд на Лиззи, дочь увидела в ее глазах слезы. Мэдди по-прежнему чувствовала себя виноватой в том, что когда-то отказалась от дочери. Но Лиззи, поняв ощущения матери, обняла ее за плечи.

– Все в порядке, мама… Я люблю тебя.

– И я тебя, моя милая. – Мэдди поцеловала дочь. Младенец проснулся и заплакал. Мэдди осторожно покачала его. Он стал озираться и, не найдя знакомых лиц, еще сильнее расплакался.

– Наверное, он голодный, – предположила Лиззи. Она была решительнее матери.

Социальный работник отдала им вещички Энди, детское питание и инструкции, а также толстый конверт с документами об усыновлении. Мэдди предстояло еще раз явиться в суд, но это была уже формальность. Ребенок принадлежал ей. Она решила сохранить имя, которым его нарекла родная мать, но фамилию дала свою девичью, которую собиралась вернуть и себе, – Бомон. Не иметь ничего общего с Джеком Хантером – такой теперь была ее цель. Если ее опять выпустят на телеэкран, она представится зрителям как Мадлен Бомон.

Мэдди держала на руках своего сына, Эндрю Уильяма Бомона: второе имя она дала малышу в честь его крестного. Она покидала офис социальной службы, унося бесценный сверток, с бешено колотящимся сердцем.

По дороге домой они заехали в детский магазин и в аптеку и купили все, что сочли нужным Лиззи и продавцы, с которыми они советовались. И еле втиснулись в такси, набитое покупками. В квартиру Мэдди вошла счастливая. Ее встретил телефонный звонок.

– Я отвечу, – сказала Лиззи. Мэдди боялась выпустить малыша из рук. Раньше у нее не было уверенности, что она поступает правильно, но теперь не сомневалась, что сделала то, что нужно и чего она хотела больше всего на свете.

– Где ты была? – спросил знакомый голос. Это Билл звонил из Вермонта. Он только что вернулся с внуком с катка и торопился поделиться с Мэдди впечатлениями. – Где ты была, Мэдди? – повторил он свой вопрос, вызвав у нее улыбку.

– Я забирала твоего крестника.

Лиззи включила на елке гирлянду, и в квартирке стало уютно и тепло, хотя Мэдди многое бы отдала, чтобы встретить Рождество с Биллом. Особенно теперь, когда с ними был Энди.

Он не сразу сообразил, о ком она говорит, а поняв, рассмеялся. Ее голос свидетельствовал, что она счастлива.

– Вот это рождественский подарок! Как Энди? – Как Мэдди, он уже услышал.

– Он такой красивый, Билл! – Глядя на Лиззи, она показала ей братика. – Не такой красивый, как Лиззи, но все равно прелесть. Подожди, сам увидишь.

– Ты привезешь его в Вермонт? – Задав этот вопрос, Билл понял, что он был лишним: у нее не было выбора, да и малыш все-таки был не новорожденным, а здоровеньким крепышом почти двух с половиной месяцев от роду. На Рождество ему исполнялось десять недель.

– Если ты не возражаешь, я с радостью.

– Обязательно привези! Дети очень обрадуются. Раз я буду его крестным, нам надо поскорее познакомиться.

Этот разговор вышел коротким, но Билл снова позвонил вечером, потом утром. Мэдди и Лиззи отправились в церковь на рождественскую службу, захватив с собой малыша, который ни разу не проснулся. Мэдди положила его в очаровательную голубую корзинку, которую только что купила, и он выглядел настоящим принцем в новом чепчике и фуфаечке, укрытый большим синим одеялом, охраняемый плюшевым мишкой.

Рождественским утром мать и дочь развернули все свои подарки: сумочки, перчатки, книжки, блузки, духи. Но самым лучшим подарком был, конечно, Энди, таращившийся на них из своей корзинки. Когда Мэдди наклонилась к нему, чтобы поцеловать, он улыбнулся. Этот момент она никогда не забудет. Малыш был даром, за который она не устанет благодарить судьбу. Взяв Энди на руки, Мэдди безмолвно поблагодарила за него его несчастную мать.

Глава двадцать четвертая

На следующий день после Рождества Мэдди и Лиззи поехали в Вермонт, взяв напрокат автомобиль и превратив его в настоящую цыганскую кибитку – столько пришлось загрузить в него вещей для ребенка. Тот почти всю дорогу проспал, а Мэдди и Лиззи не уставали болтать и хохотать. Они остановились, чтобы купить гамбургеры; пока перекусывали, Мэдди покормила Энди из бутылочки. Никогда еще она не была так счастлива, так уверена, что поступила правильно. Только теперь до нее дошло, чего ее лишил Джек, принудив к бесплодию. Он многое у нее отнял: уверенность в себе, самоуважение, доверие, способность к самостоятельным решениям, к тому, чтобы жить своим умом. Это было непомерно великой платой за работу и подарки – пусть щедрые.

– Как ты ответишь на предложения, которые получила? – поинтересовалась Лиззи по пути к дому Билла в Шугарбуше. Мэдди вздохнула.

– Еще не знаю. Мне хочется работать, но желание наслаждаться тобой и Энди ничуть не меньше. Это мой первый и последний шанс побыть полноценной матерью! Стоит мне вернуться на работу – и снова придется впрячься и ишачить. Так что я не тороплюсь.

Кроме всего прочего, ей было необходимо решить ряд юридических вопросов. Адвокат усиленно готовил крупный иск против Джека и его телеканала. Хантер должен был поплатиться за то, что выгнал Мэдди с работы, оклеветал, интриговал; у адвоката имелся длинный список прегрешений Джека, и он не собирался позволить ему уйти от наказания. А главное, Мэдди хотелось побыть дома и уделить время детям. У Лиззи через две недели начиналась учеба в Джорджтаунском университете, и ее мать испытывала по этому поводу радость и воодушевление.

Они добрались до Шугарбуша в шесть часов вечера – самое время, чтобы познакомиться с семьей Билла. Их уже ждал ужин. Дети Билла пришли в восторг от малыша. Он смеялся и улыбался им; младший внук – мальчишка двух с половиной лет – стал играть с ним в ладушки.

После еды Лиззи забрала Энди у матери, пообещав, что сама уложит его спать. Мэдди помогла дочери и невесткам Билла убрать со стола, а потом устроилась с ним у камина. Они поговорили по душам, а когда все ушли наверх, он предложил прогуляться. Был мороз, зато звезды сияли вовсю, а под ногами хрустел снег. Дом был большой и уютный, было видно, что все обитатели обожают его и общество друг друга. Отношения Билла с Мэдди никого не шокировали. Все домочадцы, проявляя искреннее гостеприимство, позаботились о ней, Лиззи и малыше.

– У тебя замечательная семья, – восхищалась Мэдди во время прогулки. Они с Биллом держались за руки, не снимая перчаток. Перед домом торчали из снега несколько пар лыж; Мэдди мечтала покататься, если найдется, кому посидеть с ребенком. Ее жизнь теперь совершенно другая, все происходящее кажется ей странным, но это временно. Зато как ей все это нравится!

– Спасибо. – Билл, улыбаясь, обнял Мэдди, кутавшуюся в толстое пальто. – А у тебя чудесный малыш.

Он видел, что она уже горит любовью к своему ребенку. Было бы несправедливо, если бы она так и не испытала этого чувства. Мэдди способна обеспечить мальчику такую жизнь, о которой он и мечтать не мог, сложись все иначе, останься в живых его родная мать. Бог знал, что делает, когда заставил их, мать с младенцем и чужую женщину, оказаться в ту ночь под одними развалинами. А кто такой он, Билл, чтобы лишать ее этого дара свыше?

– Я долго размышлял, – продолжил он, сворачивая вместе с ней обратно к дому. В ее глазах он увидел страх: кажется, она догадывается, что сейчас последует.

– Не уверена, что хочу это слышать. – Испугавшись, Мэдди отвернулась, чтобы он не видел в ее глазах слезы.

– Почему? – ласково спросил Билл, поворачивая ее к себе лицом на заснеженной тропинке. – Я кое-что надумал. Думал, тебе захочется меня послушать.

– Про нас? – спросила она еле слышно, боясь, что история, едва начавшись, уже близится к завершению. Это было несправедливо, но ее жизнь давно разминулась со справедливостью и только недавно поманила ее счастьем – видимо, чтобы опять разочаровать. Билл, Лиззи, Энди… Только они что-то для нее значили – вернее, значили всё. Жизнь с Джеком превратилась в дурной сон.

– Не бойся, Мэдди, – тихо промолвил Билл, чувствуя, как дрожит Мэдди.

– Мне страшно. Не хочу тебя терять.

– Здесь гарантий быть не может, – честно признался он. – У тебя впереди гораздо более длинный путь, чем у меня. Но я достиг того этапа в жизни, когда важно не то, как скоро ты пройдешь дистанцию, какую проявишь прыть, а сам путь. Если мы идем по нему вместе и нам хорошо, то большего просить и не надо. Мы не знаем, что ждет нас за поворотом. – Этот урок дался Биллу нелегко, как и Мэдди. – Главное – верить в лучшее. – Она еще не до конца его понимала, и он постарался ее успокоить. – Я тебя не оставлю, Мэдди. Я никуда от тебя не денусь. Не хочу причинять тебе боль.

Оба знали, что без этого не обойдется, но были уверены, что никогда не сделают этого намеренно.

– Я тоже, – сказала она, прильнув к нему.

Мэдди тянулась к Биллу всей душой, и его слова принесли ей облегчение. Она чувствовала, что этого человека ей бояться нечего. Впереди были новая жизнь, новый день, новая обретенная обоими, любовно выпестованная мечта.

– Я вот что пытаюсь тебе втолковать, – продолжил Билл, глядя на нее с ласковой улыбкой. – Я решил, что играть в бейсбол на восьмом десятке может быть даже полезно… Даже если я стану немощным, Энди сможет кидать мне мяч, а я стану его ловить, сидя в инвалидной коляске.

Мэдди прыснула.

– Вряд ли ты так рано засядешь в инвалидную коляску! – Она видела, что он едва сдерживает смех.

– Вдруг у меня не будет с тобой покоя? Ты уже взялась за дело: взрывы в торговых центрах, грудные дети, сумасшедшие бывшие мужья… С тобой не соскучишься! Не хочу быть только крестным. Мальчуган заслуживает большего, как и все мы.

– Хочешь быть его тренером в малышовой лиге? – предложила Мэдди. Ей казалось, что корабль, которого она заждалась, наконец-то вошел в порт приписки. С Биллом она обрела безопасность, оказавшись в надежных руках.

– Я хочу быть твоим мужем – вот на что я намекаю! Что скажешь, Мэдди?

– Что скажут твои дети? – Это ее беспокоило, но не сильно: они были так доброжелательны!

– Наверное, что я сбрендил. Что ж, они будут правы. Но я все равно считаю, что так будет правильно для нас обоих, для всех нас. Я давно это понял, просто не был уверен, что сделаешь ты, сколько времени тебе потребуется, чтобы решиться.

– Как видишь, я не торопилась. – Теперь Мэдди сожалела, что медлила с уходом от Джека, хотя понимала, что быстрее у нее все равно не получилось бы.

– Я же говорю, Мэдди, главное – не скорость, а само путешествие. Ну, что скажешь?

– Что мне ужасно повезло, – прошептала она.

– Мне тоже. – Билл обнял ее за плечи.

Лиззи, качая на руках ребенка, наблюдала из окна второго этажа, как они бредут назад к дому. Как будто почувствовав взгляд дочери, Мэдди подняла глаза, увидела ее и с улыбкой помахала ей. Билл привел любимую в дом и в дверях поцеловал. Для них это было не начало и не конец. Это была сама жизнь, по которой им предстояло идти вместе, радость оттого, что их путь, их путешествие будет долгим.

Примечания

1

Известная американская телеведущая, журналистка и писательница. – Здесь и далее прим. пер.

2

Музей на Мэдисон-авеню, одно из крупнейших собраний современного американского искусства.

3

Остров в 6 км от мыса Кейп-Код на юго-востоке штата Массачусетс.

4

Героиня скандального романа Д. Лоуренса «Любовник леди Чаттерлей».

5

Баз Эббот и Лу Костелло – знаменитый американский комедийный дуэт 1940–1950-х.

6

Культовая американская кинодрама 1944 года о последствиях домашнего насилия. В главной роли – Ингрид Бергман.

7

Мюзикл Р. Роджерса и О. Хаммерстайна (1951) по мотивам романа М. Лэндон «Анна и король Сиама». По книге также снято два фильма, в т. ч. «Анна и король» (1999) с Джоди Фостер в главной роли, и полнометражный мультфильм.

Content

Даниэла Стил
Вояж

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Примечания