Жуховицкий Леонид Аронович

Женщина до весны

Леонид Жуховицкий

Женщина до весны

— Мальчик, а мальчик!

Батраков не сразу понял, что это его. Хорош мальчик! Тридцать лет, ростом не обижен, плечами не беден, куртку купил пятьдесят второго размера, едва сошлась. В этой вот куртке он и сидел на лавке в скверике при станции, пристроив локоть на рюкзак. Рюкзак был большой, довольно тяжелый, но набит только нужным, а на нужное Батраков горба не жалел.

— Какой невежливый мальчик, а? Хоть бы пошевелился для приличия.

Тут уж обернулся. Две бабешки лет по двадцать пять — тридцать, одна симпатичная, другая никакая. У обеих через плечо одинаковые торбочки, вроде сумочек, только повместительней. Говорила симпатичная, а другая стояла, отвернув лицо, и вид у нее был то ли смущенный, то ли обиженный.

— Мальчик, а мальчик, где тут буфет?

— Буфет с утра будет, теперь все. В городе ресторан есть, там до одиннадцати, — ответил Батраков. Сдержанно ответил, потому что ситуацию понимал не до конца: то ли клеятся, то ли развлекаются. Вроде не местные, с вещичками, но, может, и местные, дурака валяют со скуки.

— Ресторан нам не подходит, — сказала симпатичная, — мы девушки небогатые, кроме души, золота нет. Алла Константиновна, подходит тебе ресторан?

Та просто шевельнула верхней губой.

— Вот видишь, Алле Константиновне ресторан не подходит

— Голодные, что ли? — спросил напрямую Батраков.

— Какой догадливый мальчик! — похвалила симпатичная.

— Ладно, — сказал Батраков, — присаживайтесь.

Теперь он знал, что делать. Голодные девки, и все. А это с любым бывает.

— Особого нет, но малость перекусить, это найдется.

Он распустил узел на рюкзаке, достал хлеб, сырки, пяток огурцов, тяжелый и рыхлый кусок вареной колбасы. Хотел поужинать в Овражном, с чаем, в тепле и покое, ну да ладно…

— Ого! Запасливый мальчик.

— Просто люблю ни от кого не зависеть. — Вышло грубо, Батраков покраснел и исправился: — В смысле, от обстоятельств.

Симпатичная вздохнула:

— Зависеть, это и мы с Аллой Константиновной не любим. Не любим, а приходится. Хотя от такого хорошего мальчика зависеть даже приятно. Тебя как звать-то?

— Батраков Станислав.

— Стасик, значит? А чего — красиво. Правда, Алла Константиновна?

Подруга никак не отозвалась, и симпатичная решила за нее:

— Вот и Алла Константиновна согласна.

Девки ели аккуратно, не торопясь и не жадничая, последний огурец и кусочек колбасы деликатно оставили на бумажке. Батраков велел доедать, не прятать же назад.

— Поровну — возразила симпатичная и умело поделила остаток трапезы на три дольки.

— А тебя как зовут? — запоздало спросил Батраков.

— Марина, — назвалась симпатичная, чуть помедлив, будто прикидывала, стоит знакомиться или нет.

Батраков, пока ели, успел ее разглядеть. Ладная девка и знает, что ладная: все, что надо, на месте, брючки легкие, летние, розового цвета, сидят, как целлофан на сосиске, и почти так же просвечивают. Блондинка, а глаза черные, умные, верхняя губа вздернута, словно целоваться собралась. В красавицы не зачислишь, но выбирать из мужиков может. Лет сколько? Вот тут вопрос: может, двадцать пять, а может, и тридцать, жизнь потрепала, этого не спрячешь…

— Стасик, а ты не шофер?

— Механизатор.

— Жаль. А, Алла Константиновна? Такой хороший мальчик, а не шофер.

— Шофером тоже могу, полтора года работал. Но не здесь.

— А где?

— В Читинской области.

— Это далеко, — огорчилась симпатичная Марина, — это нам не годится. Алла Константиновна, годится тебе Читинская область?

Подруга что-то бормотнула, послушно и вяло подыграв, и Марина с удовольствием развела руками:

— Вот видишь, Стасик, Алле Константиновне Читинская область не годится. Алле Константиновне годится Сухуми. На крайний случай, Сочи. Туда, случайно, не собираешься?

— Да пока что не зовут.

Сентябрь кончался, он был в этом году довольно теплым, но пасмурным, вот и сейчас за станцией, за путями, пустырем и лесом, похоже, набирал силенки дождь.

— Ночевать-то есть где? — спросил Батраков просто из сочувствия.

— Эта проблема у нас с Аллой Константиновной еще не решена, — без выражения отозвалась Марина.

Батраков помедлил. Но и девки медлили. И от этой дыры в разговоре вопрос получился как бы и не вопросом, а предложением. Выходило, что не девкам, а Батракову, мужчине, эту проблему положено решать. Мог бы, конечно, и отвертеться, увести разговор на другое, но жалко стало девок, бездомных и безденежных. Он знал этот городишко, маленький и грязный, — ну где им тут искать крышу на ночь, какому случайному мужику (чем — понятно) за ночлег платить?

— В Овражное еду, — сказал он, — не Сухуми, правда, но переночевать можно.

— А чего там, в Овражном? — с сомнением спросила Марина.

— Райцентр. Молокозавод строим. Полчаса поездом.

Та повернулась к подруге:

— Как, Алла Константиновна?

Алла Константиновна неожиданно прорезалась:

— А шоссе там есть?

— Как раз на шоссе и стоит. Можно на Курск, можно на Киев.

— Ну и нормально, — с готовностью подхватила Алла Константиновна, — чем здесь торчать…

Интонация у нее была просительная, что Марине, видимо, не понравилось.

— Все, едем. Овражное — звучит красиво, а Алла Константиновна у нас девушка романтическая, ей главное, чтобы красиво.

До поезда было часа полтора. Дождь и вправду пошел, они спрятались в вокзальчик, похожий на сарай, но с двумя колоннами у входа. Батраков взял три билета. Что дальше, загадывать не стал, он вообще не любил загадывать. Как будет, так и будет. Одному с двумя девками делать нечего, тем более Марина себе цену знает, сразу видно, а насчет себя Батраков не заблуждался. Урод, может и не урод, но планы лучше не строить. Давно еще, до армии, в училище механизации напросился провожать незнакомую девчонку с дискотеки. Она вроде бы и согласилась, но всю дорогу раздраженно топырила губы, а когда он у дома хотел ее поцеловать, отпихнула его и бросила со злобой: «Да твоей мордой только гвозди забивать!» Потом, конечно, случалось всякое, с бабами Батраков теленком не был, но и фразу ту грубую не забывал…

В вокзальчике девки устроились на длинной лавке у стены, Батраков хотел сесть сбоку, но Марина подвинулась, оставив ему место в середке.

— Ну что, Алла Константиновна, — сказала она, — повезло нам со Стасиком?

— Повезло, — согласилась Алла Константиновна и покраснела.

Батраков все не мог привыкнуть, что он Стасик. Так его никогда не звали. В детстве был Славка, в школе в училище Батрак, в армии Батраков, после армии опять Батраков. И когда случалось думать о себе, даже в мыслях называл себя — Батраков. А теперь, выходит, перекрестили. Но не вылезать же с такой мелочью! Стасик, так Стасик.

Он спросил девок, откуда они. Марина ответила уклончиво — из-под Брянска. Уточнять Батраков не стал, но Марина, видно, сама устыдилась ненужной скрытности и начала объяснять:

— У нас там рабочий поселок, три тысячи народу, в общем-то деревня. Жить можно, но не Москва. Вот мы с Аллой Константиновной и намылились на майские праздники в Москву. Так до сих пор и празднуем.

Что ж, подумал Батраков, и так бывает, понять можно. Он сам рос в поселке, сперва любил его, потом возненавидел, бежал с другом в Тулу, в училище, начинать новую жизнь, а после оказалось, что новая жизнь всего лишь долгая увольнительная от старой, цветной лоскут, вшитый между двумя ее кусками. Училище, армия, три последующих, уже вольных года в Забайкалье, стройка под Минском, а кончилось тем же поселком, который собирался забыть навек, тем же кровом, под который сам себе клялся не возвращаться, материнским домом, до отвращения не своим. Всяко бывает…

— Родные не беспокоятся?

— Кому мы нужны? — сказала Марина.

В Овражном Батраков сразу пошел в общагу, девки со своими торбочками остались на ступеньках. Общага была хорошая, квартирного типа, два подъезда в пятиэтажке. Дежурила Люба, тетка за пятьдесят, въедливая, но не злая: обмануть ее было трудно, но уговорить можно.

— Люба, — попросил Батраков, — устрой двоих на ночь.

Люба вытянула шею к окну. Девки сидели как раз под лампочкой.

— К тебе, что ли?

— Зачем ко мне… Где место есть.

— Все равно у тебя окажутся, только лишние постели мять… Ладно, бери к себе. Но если что, гляди — я ничего не видала.

Батраков квартировал в двухкомнатной, на пять коек.

Но вот уже неделю квартира пустовала, парни принимали оборудование, ожидались дня через два. Девки свое дело знали: прокрались на третий этаж, как индейцы, ни скрипа, ни шороха. Просить у Любы чистые постели он не стал, и так спасибо, что пустила. Начал перед девками извиняться — только ладошками замахали, делов, мол. Марина тут же проявила находчивость: перевернула простыни, пододеяльник наизнанку, наволочки наизнанку… Алла Константиновна тоже даром не сидела, нашла веник и не быстро, но старательно подмела пол. Марина вызвалась постирать, но для первого раза это было бы слишком. Да и что стирать, почти все чистое. С этим у Батракова затруднений никогда не было, привык и умел, еще с училища.

Он поставил чайник. Девки тем временем попросились помыться, то есть просилась Марина, а Алла Константиновна краснела и отводила взгляд. Мылись они весело, с визгом, дверь в ванную прикрыли неплотно, щель в три пальца словно бы приглашала заглянуть. Но Батраков пользоваться случаем не стал, вышло бы некрасиво, будто плату взимает за ночлег.

Из ванной Марина вышла в легком, совсем уже летнем сарафанчике, Алла Константиновна в том, в чем и прежде была, видно, лишних вещей с собой не брали. А осенью как же, подумал Батраков, на что рассчитывают?

Гостьи легли в комнате попросторней, Батраков в другой. Вежливо пожелали друг другу спокойной ночи и разошлись.

Спать он не стал, после крепкого чая не хотелось, да и подозрение было, что не придется. И в самом деле не пришлось.

Девки в соседней комнате шептались, пересмеивались: похоже, и Алла Константиновна умела смеяться. Потом зашлепали шаги, вошла Марина.

— Не спишь? — Она стояла у двери в ночной рубашке.

— Да нет.

— Вот и я чего-то. — Она подошла к постели и села на край. — Много тебе с нами хлопот?

— Разве это хлопоты!

— Сам виноват, напросился. Хороший мальчик, а хорошим трудно жить.

Батраков хотел возразить, но не успел: жесткая нежная ладонь уже гладила его по лицу. Прочее произошло само собой: зажмурясь, ткнулся губами в ласковые пальцы, руки потянулись к женщине, под рубашку, в тепло — и тут же, одним движением скинув ночнуху, Марина нырнула под одеяло. Грудь у груди, пальцы, причитания, стоны, жадность и дрожь ее вздернутой губы… Бог ты мой, бывает же так!

— Хорошо тебе? — ее голос.

— А то не видишь…

— И мне…

Она снова потянулась к нему, и на этот раз было еще лучше.

— Я уж спать собралась, — сказала она, — Алла Константиновна не велела. Иди, говорит, а то будет нехорошо.

— Почему нехорошо?

— А это она не объясняет, — Марина засмеялась. — она только команды дает.

— Подруга твоя?

— Самая закадыка. Надежная и верная, вроде тебя. Видишь, какая я: сама плохая, а люблю хороших. — она усмехнулась.

— Почему это ты плохая? — Он не то, чтобы протестовал, просто спрашивал.

— Потому что сама навязалась! — прошипела она и прижалась к нему небольшими мягкими грудями.

Спорить Батраков не стал, но и поверить не поверил. Ему, конечно, хотелось знать про нее побольше, но самое главное он и так знал. С плохими так здорово не бывает. Плохой другого человека так никогда не поймет…

Вообще-то Батраков в людях разбирался так себе, знал это за собой и на всякий случаи обычно бывал осторожен: не раз и не два напарывался, пока не привык, что собственным начальным оценкам доверять нельзя… Но сейчас осторожности не было — была лишь неутоляемая мужская тоска по женщине, лежащей рядом, и горячая солоноватая жалость к родному бедному телу, к торбочке, к сарафанчику, к свалившейся на пол мятой ночнухе, к губке, вздернутой будто для поцелуя, к постельной умелости и покорности, к готовности ему, сегодня лишь встреченному, охотно и щедро служить. Мотается по свету в своих розовых тонких брючатах, ну, а осень — тогда как?

— Ну, а осень? — спросил Батраков. — Тогда как?

Она неопределенно шевельнула теплым плечом.

— Планы есть?

Подумала немного.

— У Аллы Константиновны бабка в Курской области.

— Ну и что?

— У них там сахарный завод, наверное, можно устроиться.

— У тебя какая специальность?

Ответила, но не сразу:

— Вообще-то поваром работала…

— А там кем рассчитываешь?

— Как получится.

— А чего ты зимой наденешь?

Поколебавшись, она сказала:

— У нас знакомый есть под Сухуми… у Аллы Константиновны. Свой дом, сад. Ну, и насчет работы может похлопотать.

— Он ей это обещал?

— Не обещал, но…

— Да, — сказал Батраков, — один план лучше другого… У самой-то родные есть?

И вновь пауза.

— Есть. Но можно считать, что нету.

— Ладно, — сказал Батраков, — прорвемся… Значит, так. Курская бабка, сухумский знакомый — это все одно воображение. Короче — оставайся со мной.

— А я не с тобой, что ли? — шевельнула она губами и опять пошел разговор кожи с кожей, сладкий полет двух вмятых друг в друга тел…

Батраков отрезвел и заметил, что начало светлеть. Часа четыре, наверное.

— Так остаешься? — проговорил он безразличию, как о деле решенном и потому маловажном.

Но полет уже кончился, они вернулись, лежали теперь порознь, и она поинтересовалась с легкой настороженностью:

— А зачем это тебе?

— Значит, надо. — Он хотел сказать, что жалеет ее и любит, но чувствительные слова с языка не шли, и он объяснил, как получилось: — Такой бабы, как ты, у меня никогда не было.

— А много у тебя их было?

— Все мои, — в тон подначке ответил он. Но, убоявшись, что разговор сползет в шутейную болтовню, уточнил серьезно: — С десяток было.

— Богатый, — незло усмехнулась она.

Вроде бы, и ее полагалось спросить про то же, но Батраков не стал. Не хотел ничего знать — не боялся, просто нужды не было. Если жизнь вдвоем получится, пускай начнется с нуля, с сегодняшнего дня.

— А хороших сколько? — это уже без усмешки.

— По-своему, все ничего, — сказал он, — но по-настоящему — одна.

— Где же она?

— Умерла. Замерзла. Там, в Читинской области, как раз когда я шоферил.

Марина приподнялась на локте:

— Это как же?

— Пила она. При мне держалась, не давал. А тут уехал на два дня, она и отвела душу. В своем дворе замерзла, десять шагов до двери. Приехал утром, а она…

— С чего пила-то?

— Не знаю. Она на восемь лет старше была, мне уже пьющей досталась… Ты-то не пьешь?

Она ответила шуткой, видно, уже привычной:

— Мы с Аллой Константиновной как солдаты — не напрашиваемся, но и не отказываемся.

— Теперь будешь отказываться, — не жестко, но твердо пообещал Батраков. И смягчил: — Ее потерял — тебя не потеряю.

Он понимал, что берет лишнее, что никаких прав на Марину у него пока что нет, может, никогда и не будет. Но об этой вещи хотел договориться сразу. Потому что самое жуткое, что он в своей жизни видел, было обнаженное стылое тело любимой женщины, никак не желающей оживать…

— Ты же меня не знаешь, — необидно укорила она.

— Что надо, знаю.

— Стасик, — сказала она. Вздохнула и повторила: — Стасик.

На сей раз это ему не понравилось.

— Батраков моя фамилия, шесть специальностей, четыре сотни в месяц. Понадобится, могу и больше.

— А зачем тебе столько?

— Чтобы жить.

— Со мной, что ли?

— Наконец-то догадалась.

Марина полезла ласкаться:

— Вот дурачок! Замуж, что ли, зовешь?

Батракову бабские фортели надоели, и он сказал:

— Значит, так, пойдешь или нет?

— Да, конечно, пойду, — отозвалась Марина, — думаешь, таких дурачков много? Да я за тобой куда хошь пойду. Только не выгоняй до марта, дай перезимовать.

— Перезимуешь, — пообещал Батраков и решил: — Завтра у меня тут дела, послезавтра тоже. А в пятницу поедем домой.

— Куда — домой?

— Где теперь твой дом?

— Где мужик.

— Наконец-то стала соображать, — похвалил он и улыбнулся, — давай и дальше так.

— У меня ж ни паспорта, ни трудовой…

— Это не проблема. И вообще запомни — больше у нас с тобой проблем нет.

Это он, конечно, погорячился — проблемы были, много проблем. В том числе и одна, им упущенная.

— А как же с Аллой Константиновной? — спросила Марина.

Он растерялся, но потом вспомнил:

— Так она же вроде к бабке собиралась.

— Она же со мной собиралась… Видишь, как некрасиво: гуляли вместе, а как мужик порядочный, так мне.

— Ну и она найдет. — предположил Батраков без большой уверенности.

— Где найдет! — отмахнулась Марина. — Стасики стаями не ходят.

Батраков развел руками:

— А чего же делать? Мусульманства у нас на любимой родине нет.

— Единственная моя настоящая подруга.

— Ну хочешь, я ей скажу?

— Не надо. Сама.

Она накинула ночнуху и пошла в соседнюю комнату. Не возвращалась долго, видно, проблема оказалась не из простых. Но Батраков о ней не думал, ему, как быстро выяснилось, и своих проблем хватало.

Самая первая — в пятницу предстояло везти Марину домой, а дома у Батракова, по сути, не было. Дом записан на мать, и хозяйка — мать. Конечно, и у него права есть, но не судиться же. Когда-то он мать очень любил, и отца любил, и дом, еще тот, старый, кособокий, но от этого тем более родной, с чуланом и низким чердаком, по которому можно было только ползать, даже ему, тогда семилетнему, негде было подняться в рост. Жили хорошо и весело, ходили с отцом по грибы, держали умную и хитрую дворнягу. Стасиком он никогда не был, а вот Славиком был — именно в те времена…

Потом отец уехал на полгода, с весны до зимы, вернулся гордый, с деньгами. Через неделю пришли плотники, двое, и вместе с отцом стали рядом с домом строить новый. Работали быстро, с каждым днем наращивая сруб. И мать помогала, и он, Славик, паклю подавал.

Тогда он не понял, почему все разом вдруг взорвалось и развалилось, потом уж объяснили добрые люди. А запомнилось — ночь, густой, злобный крик отца, звон, стук двери, странный, шепотом, вопль матери… Вроде утихло, и он уснул. Утром спросил, где мать. Отец сказал, что уехала в гости, а на сколько, будет видно.

Мать гостила долго, года четыре. Сперва изредка наведывалась, ловила у школы, целовала, кормила вкусным, но с собой не звала. Потом приехала толстая, сказала, что все лето будет занята. И больше не приезжала.

Дом отец все же достроил. Но жизнь не заладилась. Снова жениться он не хотел, а временные мачехи не задерживались. Когда Батракову было двенадцать, отец разбился — не удержал самосвал на скользкой февральской шоссейке.

Через неделю после похорон приехала мать. Соседки встретили ее жестко, бегали в собес, подучивали мальчишку, где и что говорить. Но оказалось, мать с отцом не разводилась, с новым своим жила без записи, так что домой вернулась вполне законно. Батраков, тогда уже не Славик, а Батрак, уперся, на вопросы важных теток из собеса не отвечал, бормотал, что ничего не знает: тетки были чужие, а мать своя. Он спросил ее, где новый ребенок. Ответила, не повезло, родила слабенького, так и не выходила, слава богу, сказала, ты есть, ласточка мой, Славик, сыночек. Он был рад, что мать вернулась, что соседки больше не будут хозяйничать в доме и жалеть.

Но вскоре оказалось, что пять лет слишком большой срок — оба отвыкли. Мать кормила куда вкусней, зато при отце была воля, а мать все допытывалась, куда, да с кем, да зачем, командовала, с кем дружить, с кем нет. Отец не ругал за рваное, вдвоем зашивали кое-как да еще смеялись. Мать же кричала, что она деньги не ворует и миллионов у нее нет, лезла драться. В отместку Батрак злобно ощетинился против первого же отчима. Мать пошла на принцип, но тут уже соседки горой встали за бедного сироту. Когда убегал в училище, была даже мстительная идея поджечь дом — слава богу, рука не поднялась. С годами и долгими отлучками все кое-как утряслось, но и по сию пору жили напряженно. И везти Марину к матери не хотелось. Однако иной возможности пока что не было…

Она пришла от Аллы Константиновны понурая. Батраков не спал, ждал.

— Переживает девушка, — сказала Марина.

— А чего говорит?

— Ничего не говорит. Плачет. — Помолчала, повздыхала и спросила негромко: — Не устал?

— Да нет… С чего?

— Пойди, успокой.

Батраков удивился:

— А как я ее успокою?

Она хмыкнула с досадой:

— Не знаешь, как баб успокаивают?

Он растерялся.

— Ну, иди, говорю. Иди! Я же ее лучше знаю.

Батраков прошел в соседнюю комнату. Алла Константиновна лежала, укрывшись с головой. Он осторожно откинул угол одеяла.

— Ну что ты? — сказал он и сел на край койки. — Подумаешь… — Погладил по щеке, щека была мокрая. — Да ладно, — уговаривал он, — брось…

Она не ответила, но подвинулась в койке.

Успокаивать Аллу Константиновну оказалось легко. Едва дотронулся до нее, задрожала. И чуть не каждую минуту ее начинала бить та же стонущая, судорожная дрожь.

Бедная баба, думал он, бедная баба…

День спустя компания распалась: Алла Константиновна поехала автобусом в Курск, а невесту Батраков повез к себе. К матери. Для уверенности так про себя и думал: невесту везу.

Дорога была не длинная, километров полтораста, но с пересадкой полдня ушло. Уже на станции, когда вышли, невеста вдруг сказала:

— Постой.

— Чего?

— Дело одно.

— Ну? — приготовился слушать Батраков, и что-то в нем трепыхнулось: как ни гладко складывалось, а все-таки ждал неприятности.

— Да ничего страшного, — улыбнувшись, успокоила она. — Просто сказать хотела… В общем, я не Марина, а Татьяна, так и зови.

— Ладно, — согласился он, — а Марина зачем?

— Партизанская кличка, — усмехнулась она.

Он спросил не сразу:

— А Татьяна — это точно?

Она привстала на цыпочки, тронула губами его щеку:

— Дурачок, сейчас-то мне зачем тебя обманывать?

— Танюшка, значит, — попробовал он новое имя на слух, — Танюшка…

Ничего звучало, красиво. Не хуже прежнего.

Мать встретила сухо, но вежливо, — и на том спасибо. Только в дверях, прежде чем впустить, переспросила, будто проверила:

— Татьяна, значит?

— Татьяна, — поторопился Батраков.

— Гостья вроде бы и сама не немая, — даже не повернулась к нему мать, и невеста повторила:

— Татьяна.

Под прямым и долгим материным взглядом она сжалась и напряглась.

Мать соблюла все приличия, провела в комнату, усадила и, даже не спросив, голодны ли с дороги, пошла накрывать на стол. Татьяна сунулась было помочь, но тут уж материн характер проявился, бросила со смыслом:

— Ни к чему, в одном доме двум хозяйкам только тесно. Батраков тронул невесту за руку, успокаивая, но она, похоже, не обиделась, еще его утешила шепотом:

— Не переживай, мать — она мать и есть. Имеет право. Накормила мать хорошо и посуду выставила гостевую. Суп

ели молча, а за картошкой мать спросила:

— Ну, и кто же вы Станиславу будете? Сослуживица или как? И опять Батраков опередил Татьяну, но тут уж твердо:

— Невеста.

Мать как бы не слишком и удивилась:

— Невеста? Что ж, дело хорошее.

Неужели примет? — не верил Батраков.

Мать держалась так, будто и в самом деле приняла. К чаю варенье выставила в двух баночках, на выбор, потом допустила мыть посуду, за телевизором усадила рядом с собой. Перед сном поинтересовалась нейтрально:

— Вам как стелить-то? Отдельно, вместе?

— Отдельно, — быстро ответила Татьяна.

— Дело хозяйское, — сказала мать, понять ее можно было и так и эдак.

Как повернется дальше, Батраков не загадывал — ожидать можно было всего. Он и был готов ко всему.

Последние годы мать жила одна. Стройная, крепкая, густоволосая, она несла одиночество надменно, как дорогую шубу. Вечерами сидела у телевизора, усмехаясь и ничему не веря. Батраков кожей чувствовал, как копится в ней сухая жесткая злость. Бывали у них с матерью и примирения, разговоры. Но она тут же начинала учить и давить, он тут же упирался, и постепенно оба поняли, что лучше держаться на дистанции — спокойней.

Вот и теперь Батракова не слишком тревожило, как рассудит мать. Жизнь его, и важно, как рассудит он. А он свое решение уже принял…

Татьяне мать постелила на застекленной верандочке. Доставая белье, спросила походя:

— А вещи невесты где же?

— Там, — показала взглядом Татьяна и покраснела.

— Узелок, что ли?

— Сумка,

— Ну, ну, — сказала мать.

Утром она подала завтрак, сама же после прибрала, а потом обратилась к Татьяне:

— Ну вот что, гостья дорогая. Невесты, на зиму глядя, в летнем не ходят. Ничего против вас не имею, как хотите, так и живите. Только я не слепая. Какую Станислав невесту выберет, это его дело. А вот мне в моем доме такая невестка не нужна.

— Подожди на улице, — велел Батраков Татьяне и пошел собирать чемодан.

— Насовсем, что ли? — усмехнулась мать.

— Зачем насовсем, — отозвался Батраков, — у меня дом есть.

— Дурак ты, — сказала мать, — думаешь, ты ей нужен? Ей зимовать негде.

Батраков молча толкнул дверь. Спорить он не собирался — мать переговорит. А вот как ему жить, это уж его дело.

Что с Татьяной надежно только до весны, это он и сам понимал. Но весна когда еще! До тепла полгода, а то и больше, целая жизнь. А там видно будет. Полгода срок большой, а люди друг к другу быстро привыкают. Сам он, когда впервые у Галии остался, тоже думал — случай, на одну ночь, выпала возможность, чего не попользоваться. А вышло… Если бы не пила она, да ладно, пусть бы пила, но при нем… Обидно, что далеко, даже на могилу так просто не сгоняешь. Да и кладбище там — слабая, гнилая мерзлота, летом вовсе болото, рыжая грязь, а кругом, как жженые спички, выгоревший низкорослый ельник. Западней, говорят, красота, корабельные сосны, а на их участке природа попалась бедная. Что же поделать, красоты, как и колбасы, на всех не хватает. Зато народ подобрался хороший, и Галию, вон, встретил…

Батраков укладывал чемодан с легким сердцем, знал, что на улице не останется. И в самом деле, друг, школьный еще однокашник, пустил без проблем, поместив в чердачной комнатке с маленьким окном и широченной железной кроватью, неудобной для сна, но сильно располагавшей к любви: в древнем матраце пружины держались лишь по краям, весь центр был продавлен, и отодвинуться друг от друга не было никакой возможности — они с Танюшкой тут же скатывались в середку, как в овраг.

В этой комнатушке под крышей Батраков и узнал наконец правду.

Разговор зашел случайно и как бы об ином. С вечера посыпался дождь и дробил, не переставая, часа четыре. Они лежали в своей колдобине, тело к телу, радуясь, что под крышей и вдвоем.

— Где-то там сейчас Алла Константиновна? — вздохнула вдруг Татьяна.

— А разве не у бабки? — удивился Батраков.

Она только усмехнулась.

— Но она же к бабке поехала! — глупо настаивал Батраков, уж очень хотелось думать, что и невезучая Алла Константиновна сейчас в тепле, под крышей, что не вышвырнута в белый свет, как надоевший щенок, а пристроена в надежное место, к родному человеку, где в забота, и присмотр.

— Поехать-то поехала…

Фраза повисла, и Батраков понял, что по совести утешить себя нечем. Слаба, глупа, дотронешься — балдеет. Какой уж там присмотр. Такая девка себе не хозяйка.

— Кстати, ты зачем тогда меня к ней послала? — словно бы вспомнил Батраков — прежде спрашивать про это было неловко.

— Подруга все-таки, — сказала Татьяна, — хоть попрощались по-человечески.

— Давно с ней дружишь?

— Со школы, как на танцы стали ходить. С Аллой Константиновной не пропадешь, незаменимый человек для компании: молчит и со всем согласна.

— Это у вас с ней первая была гастроль?

Вопрос вырвался для самого неожиданно, для Татьяны, ему показалось, тоже. Но она запнулась на секунду, не больше.

— Какой там первая… Первая у нас была лет в семнадцать. — Помолчала, вздохнула и проговорила, словно подчиняясь неизбежному: — Видишь, не надо было тебе меня сюда везти. Мать-то твоя права: добра не будет.

Ее понурая уверенность Батракову не понравилась — то мать за него решала, теперь эта взялась. Он спросил холодновато:

— Так. Ну и по какой, любопытно, причине не будет добра?

Она почувствовала его раздражение и смягчила тон:

— Ну, так мне кажется.

— А кажется-то — почему?

Татьяна подняла глаза:

— Понимаешь, я не хочу тебе врать.

— Ну и не ври.

— И чтоб мучился ты, не хочу. Я ведь баба грешная. Так что, если чего неприятно знать, лучше не спрашивай.

— Делов-то, — ответил Батраков, — а кто нынче святой? Ты много святых встречала?

— Вот ты, — сказала она и засмеялась, — да еще Алла Константиновна.

— Видишь, — поддержал он ее веселость своей, — такая страна здоровая, а святых только двое, остальные грешники. Короче, давай так: в субботу едем к тебе.

— Зачем? — встревожилась она.

— За паспортом, за трудовой.

— А паспорт на что?

— Кто же без паспорта распишет?

На этот раз Татьяна молчала долго. Потом спросила — голос был усталый:

— Тебе плохо со мной?

— Хорошо, — ответил он, удивляясь вопросу.

— А тогда чего еще надо? Что я, не твоя?

— Моя, — согласился он без особой уверенности.

— Вот и пользуйся, раз твоя. Чего еще надо?

Батраков объяснил:

— Я ж тебя люблю.

— Ну и я тебя. И слава богу. Чего на лишние хлопоты напрашиваться?

— Эти хлопоты не лишние, — твердо возразил он.

— Стасик, — сказала она с досадой, — хороший ты парень. Ты хороший, а я нет. Ну какая я тебе жена? Я плечевая. Искательница приключений. Дальний бой.

Этого он не понял:

— Какой еще дальний бой?

— Ну, говорят так. Дальнобойщица, дальний бой. Бабы, которые ездят на попутных. С шоферами дальних перевозок. Путешествуют. Вот как мы с Аллой Константиновной.

— Ну и что? — сказал Батраков. Его эта новость не слишком тронула. Может, потому, что, по сути, и новостью не была: не дурак же, догадывался о чем-то близком, не так уж и трудно было догадаться.

— Как — что? — слегка растерялась Татьяна.

— Так. Ну, ездила и ездила. То была одна жизнь, а теперь другая.

— А люди узнают, мать твоя узнает? — пыталась держаться за свое Татьяна, и это было совсем уж беспомощно. Кто станет узнавать, какие люди, кому они с Танюшкой нужны? Ее растерянность вызывала жалость и нежность, в эту минуту Батраков чувствовал себя с ней сильным, умным и ответственным, на все сто мужиком. И он не стал спорить, доказывать, он просто ладонью остановил фразу на ее губах и всем, чем мог, потянулся к послушному, отзывчивому, любимому телу…

Потом сказал, как о решенном:

— Значит, в субботу едем.

— Нельзя, — грустно улыбнулась она.

— Почему?

— Все равно нас с тобой не распишут.

— Как так не распишут? — возмутился он.

— Замужем я. — Помедлила и выговорила самое трудное: — И дочь есть. Шесть лет. Небось уже в нулевку ходит.

Тут уж растерялся Батраков:

— Постой… Но если семья, как же ты уехала?

— Уехала, — вздохнула она.

— А муж чего?

— Откуда же я знаю, чего? Я ж его с тех пор не видела. Уехала, и с концами… Нельзя мне туда, понимаешь?

Он ничего не понимал.

— Дочка, значит, — тупо сказал Батраков. — А зовут как?

— Аленка.

— Дочке нужна мать, — изрек он невпопад и сам почувствовал, как по-дурацки прозвучала эта сто раз слышанная, правильная, будто таблица умножения, фраза.

— Да знаю, что нужна, — скривилась она, — но что делать-то?

— Да, история, — встал в тупик Батраков. Потом вдруг вспомнил: — Стой, раз дочка в нулевке… Сколько же ты замужем?

Она чуть задумалась:

— Ну вот считай… Замуж вышла в девятнадцать, сейчас двадцать шесть… Выходит, семь лет.

— А раз замужем, как же ездила?

— Так и ездила.

Этот ответ ничего не прояснил. Батраков не без труда повернулся к ней — в матрацной яме их глаза оказались почти что рядом.

— А почему?

— Нравилось, — спокойно сказала она.

Батраков не чувствовал ни ревности, ни боли, ни брезгливости, одно только желание понять. Рядом, грудь к груди, лежала женщина, любимая и своя, с ней все было ясно, но существовала еще и другая, чужая, с путаной нелепой судьбой, и ту, другую, надо было понять, чтобы своими прошлыми дуростями она не цепляла их с Танюшкой дальнейшую жизнь.

— А первый раз чего уехала? — все допытывался он.

Татьяна потянулась, погладила ладошкой его по груди и сказала мечтательно:

— Первый раз было здорово… Я ведь девушка была впечатлительная, все мысли про любовь, первый мальчик в пятнадцать лет.

— По-настоящему?

— Не понарошке же, — усмехнулась она. — Хороший был мальчик. Студент. Их на картошку пригнали, три недели жили у нас. Он и сам-то ребенок был, восемнадцать лет, а мне таким взрослым казался…

— Нравился?

— Отпад! Во-первых, перед подругами: у них вани деревенские, у меня студент. Потом язык у него был — часа по три молол без передыху! Ну, а я варежку разину — чего со мной хочешь, то я делай.

— Видела его после?

— Не. Три письма написала — ни звука. Потащилась к нему в город, а там, оказывается, и улицы такой нет.

— А ездить с чего начала?

— Мир хотелось повидать. Как раз школу кончила, стала с матерью на ферму ходить. Ну, думаю, еще время пройдет, замуж выйду, так не увижу, где чего творится. А тут случай подвернулся: рефрижераторщик один сманил. Поехали, говорит, прокатимся. А назад, говорю, как? А назад, говорит, попуткой. Так вот и загуляла в первый раз.

— А вдвоем как же ездили? — спросил Батраков. — Алла Константиновна в кузове, что ли?

Татьяна засмеялась:

— Ну что ты! Алла Константиновна — девушка нежная… Грузовики же обычно колоннами ходят. А у МАЗа кабина большая, втроем не тесно. Иногда в легковушки подсаживались.

— А ночью как, если втроем?

— Когда как. Тут уж хозяин барин, кого выберет. Но это не всегда. Иногда за так везут, для компании, одному-то в дороге скучно.

— А кормились как?

Батракова интересовало не это, другое — брала она деньги или нет?

Татьяна отмахнулась:

— Да ну… С голоду у нас еще никто не умер. Ты вон на вокзале накормил, так? А с шоферами тем более. Они же в дороге что-то едят. Ну и как же ты думаешь: сам в рот, а тебе не даст? Едем же вместе, разговариваем, уже люди свои.

— Ну, а если, допустим, очень уж противно?

Она сразу поняла, о чем речь:

— Мы же смотрим, к кому подсесть. А если уж так вышло, Аллу Константиновну попросишь, она девушка отзывчивая, выручит.

— Денег никогда не предлагали? — все же не выдержал Батраков, почему-то именно это волновало его больше всего.

Татьяна мотнула головой:

— Не. Это проститутки за деньги стараются, а дальнобойщицы — так, за романтику. — Помолчала и добавила: — Не мучайся, родной. Ничего плохого не было, кроме того, что было. Самое плохое, что сейчас мне домой дороги нет.

— Раньше-то возвращалась.

— Раньше как-то сходило.

— Врала?

— А ты думал? Ну, не правду же говорить. Мужу-то! Он-то не виноват, чего ж ему жизнь укорачивать. Сейчас вот занесло, сама не знаю… Думала, недельку проветримся, а видишь…

— Как замуж вышла, это ты, пожалуй, зря, — мягко, но все же осудил Батраков.

Она опять вздохнула:

— Натура у меня такая. Со школы хотела поездить. Спортсменки, вон, ездят, стюардессы всякие даже в Париж летают.

— Ну и пошла бы на стюардессу.

— С моими-то отметками?.. Ладно, бог с ним. Хоть будет, что на старости вспомнить. Ты вот в Махачкале был?

— Нет.

— А я была. И в Киеве была, целые две недели. У художника одного застряла. Сперва рисовал меня, потом так. Старый уже был, а шебутной. Знаешь, как меня звал? Гелла. Мы с ним такую хохму устроили! Гостей назвал, мне велел чай разносить. На подносе. Фартук повязал красивый, вышитый, с нагрудником. А под фартуком — ничего — голая. Поднос поставила, задом повернулась — ну, хохма! Ржачка у них была на полчаса.

Рассказывая, она увлеклась, заулыбалась.

Главное, денег не брала, думал Батраков, слава богу, баба порядочная. Конечно, окажись по-другому, тоже не смертный грех, человек не всегда себе хозяин. Но лучше, что не брала. Вон ведь как ее жизнь помотала, а порядочность сохранила…

— С дочкой надо решать, — сказал Батраков, — все равно когда-нибудь придется. Ведь не бросишь ты ее на веки вечные?

— Нет, конечно, — неуверенно и не сразу согласилась она. И попросила совсем уж жалко: — Давай чуть погодя, а?

Батраков подумал и решил:

— Ладно, еще неделю отдохни. А там поедем. Как раз и отгулы прихвачу.

Наутро, когда он спешил на работу, Татьяна пошла с ним и сама устроилась при складе, временно. Взяли без документов, на честное слово.

В тот же вечер после работы Батраков встретил мать. Увидел ее издали, и она увидела: остановилась посреди разбитого тротуарчика, рука в бок кренделем — ждала. Батраков подошел, тоже остановился. Бегать от матери он не собирался — честь велика.

— Ну, — спросила мать. — долго будешь сплетниц радовать?

На это он отвечать не стал.

— Так и будешь по чужим чердакам Христа ради?

— Зачем? Домой вернусь.

— Один или с невестой?

— С женой.

— А меня не хочешь спросить, пущу или нет?

— Не, не хочу, — ответил Батраков, чувствуя, как собирается и твердеет в нем злость, — я ведь в свой дом вернусь.

— Это в какой же свой?

— Который отец выстроил.

— Этот, значит, твой. А мой где?

— Разберемся.

— Судиться будешь?

— Сперва въеду.

Отвечал он спокойно, но соображал уже мало что — вела злоба. Он редко закидывался, но теперь так случилось.

— Дурак ты, Славка, — сказала она, — нашел врага — родную мать. Да хоть завтра въезжай. Хочешь, комнату бери, хочешь, две, оставишь мне верандочку, и спасибо. О себе, что ли, забочусь?

Батраков молчал, злость быстро уходила, но что сказать, он не знал: настраивался на другое, на борьбу, на скандал, на долгое враждебное противостояние. А теперь, похоже, бороться было не с кем. Вот только надолго ли хватит материной покладистости?

— Может, она и хорошая баба, — задумчиво двинула бровями мать, — это тебе видней. А вот какие она прошла огни и воды, это ты у меня спроси. Это, сынок, не спрячешь. Ну, женишься, ладно, мешать не буду, пропишу. А дальше? Что дальше-то будет, думал?

— Ну, нравится она мне, — угрюмо объяснил Батраков.

Мать помедлила и развела ладони — смирилась с его решением:

— Раз так, приводи. Кстати, пошли, дам тебе чего теплое. А то погода, вон, видишь… Еще простынет, не дай бог, будет у тебя жена мало что веселая, так еще и хворая.

Батраков зашел с матерью домой, взял кофту, плащ и зонтик.

— Когда придете? — спросила мать.

— Спасибо, мам, — сказал он, — но пока не знаю. Подумать надо, как лучше. У тебя характер, у меня характер, у нее характер… Я вообще-то прикидывал — может, лучше уехать куда, новую жизнь начать на новом месте.

На дворе зашуршало тихонько, дождь — не дождь, не поймешь. В открытую фортку слышно было, как рванул ветер. Перед окном, мазнув красноватым, косо пронеслись слабые, жухлые листья.

— Совсем осень, — сказала мать. Она вздохнула, медленно покивала, словно соглашаясь сама с собой, и села на табуретку в сенях. — Может, и прав ты. Поживи, присмотрись. Когда своим домом, виднее. Куда думаешь-то?

— Не знаю пока. — Он так и стоял с зонтиком под мышкой.

Она сидела сгорбившись, глаза будто в пыли, голос усталый:

— Дедов дом так и стоит заколочен. Пять лет уже. Если кто не спалил. Вот и поезжай… Она-то деревенская?

Батраков кивнул, но без большой уверенности. Была вроде деревенская, а какая сейчас, это видно будет.

— Земля там хорошая, — сказала мать, — усадьба, сад, если не посох.

Материна идея Батракову понравилась. Но он пока что не решился говорить за двоих. Поэтому осторожно пообещал…

— Обмозгуем…

Конец осени выпал не теплый, но сухой, дни стояли чистые, солнечные. Мать помогла приодеть Татьяну к зимним холодам, Батраков взял два отгула и поехал с невестой в ее родные места вызволять документы и дочку Аленку.

Татьянина родина лежала сразу за шоссейкой, от станции километрах в полутора. Место было красивое, овражистое, с небольшим леском и выгнувшимся подковой озером. Но и здесь, как в родном поселке Батракова, казенно торчали торцами к шоссейке несколько пятиэтажек — серыми неряшливыми панелями они лезли в глаза и давили окрестную красоту.

Пока шли, Татьяна мрачнела и мрачнела. За пятиэтажками, где начинались разномастные частные домики, остановилась и опустила свою торбочку на сухой травянистый бугорок.

— Здесь, что ли? — спросил Батраков.

Она молчала.

— Куда идти-то?

— Не могу, — сказала она.

— Ну, чего ты? Договорились ведь.

— Стыдно. Боюсь.

— Все равно же надо.

— Чего я ей скажу?

— А чего говорить? Войдем, и все. Сами увидят.

— Ага! — бросила она раздраженно. — Привет, мамаша дорогая, давно не видались. Так, что ли?

— Ну, я сам скажу. Пошли.

— Чего ты скажешь?

— Что надо, то и скажу.

— А к ним, — крикнула она и мотнула головой куда-то в сторону, — к ним не пойду! Вот убивай — не пойду!

— Туда сам схожу, там ты и не нужна, — твердо, как мог, пообещал Батраков, но решимости голосу все равно не хватило. Там дело предстояло тяжелое, тяжелое и грязное. Но и избежать его никак не получалось: дочку Аленку надо было выручать.

Дверь была не заперта, и стучать не стали — Татьяна, правда, держалась сзади, но Батраков рассудил, что при всех деталях она не в чужой, а в родной дом возвращается. В родную же дверь не стучат. Татьянина мать, к двери спиной, стирала, таз с мыльной водой стоял на табуретке. На улице было еще довольно светло, но в доме сумеречно, и громоздкий старый телевизор выделялся серым мерцающим пятном: полный человек в четверть голоса рассказывал про сельское хозяйство.

Батраков кашлянул. Мать не услыхала. Как ее зовут, он в зашоре не поинтересовался, а теперь было неловко. Но делать нечего, наклонился к Татьяне и спросил шепотом.

Та молчала, как в столбняке. А вот мать на шепот обернулась.

Мать смотрела на дочь, дочь на мать. И — ни слова. Потом женщина вытерла руки о передник и спиной привалилась к шкафу. Ростом она была пониже Татьяны, но из-за тяжелой фигуры и больших, с грубыми пальцами, кистей казалась крупнее дочери.

Батраков вспомнил обещанное.

— Вот, мамаша, в гости приехали, — сказал он шутливо, — принимайте.

Женщина все молчала. На вид ей было к шестидесяти, а сколько на деле, Батраков не знал. И не мог понять, похожи они с Татьяной или нет.

— Загулялись немного, зато теперь… — продолжил он в том же тоне.

Но тут женщина нетвердо пошла вперед. Сейчас заплачет, испугался Батраков. Но она не заплакала. Она подошла к Татьяне и открытой ладонью с силой хлестнула ее по лицу.

— Сволочь паскудная, — крикнула мать, — сука!

Батраков от неожиданности тоже закричал:

— Да вы что, мамаша?!

И заговорил, торопясь, чтобы мать не успела снова замахнуться.

— Мы же по-хорошему, женимся, за паспортом приехали, расписаться…

— Сука, — сказала мать уже спокойно, и это вышло еще страшней, — я ведь уже в розыск подала, фотку распечатали. Отец все забросил, в область ездил, сейчас, вон, в Москве. Думали, лежит где в болоте убитая, хоть бы тело отдали похоронить. Ох, сука…

— Мам, — забормотала Татьяна, — ну что ты, мам…

— Со двора чтоб не вылазила! — крикнула та. — Что людям скажу? Сестру бы хоть пожалела, ей еще замуж выходить. Уж лучше бы правда тебя кто-нибудь…

Татьяна стояла, опустив голову, растерянная и жалкая, Батраков и не думал, что она может быть такой. Он не выдержал, вступился:

— Зря вы, мамаша. Ну, ошиблась, каждый может ошибиться. А теперь все будет по-другому.

Мать словно впервые заметила его, оглядела медленно и бросила дочери:

— Нашла блаженного…

Потом она все же отошла, чуть помягчела, и стало видно, что не так уж она и стара, лет сорок пять, наверное. Молча накрыла на стол, нарезала хлеба, сала. Но видно было, что Татьяну не простила и прощать не собирается: миски с толченой картошкой ставила рывком, не глядя, словно собакам швыряла. И сама за стол не села.

Батраков, привыкший ко многому в жизни, в том числе и к женской злости, вежливо благодарил, ел спокойно и все хвалил. Кончилось тем, что мать все же поинтересовалась:

— Ну, а ты кто ж такой будешь?

— У меня, мамаша, шесть специальностей, — ответил Батраков и рассказал про все шесть. Женщина вздохнула и посмотрела на него с жалостью, что Батракова не обидело и не огорчило: не важно, как смотрит, важно, что от Татьяны отвлеклась.

Пришла младшая Татьянина сестра, удивилась, даже обрадовалась, но обнялась сдержанно и малость брезгливо — подставила для поцелуя скулу. Батракова она восприняла спокойно, спрашивать ни о чем не стала, но, уходя в другую комнату, пренебрежительно хмыкнула в дверях.

Татьянина мать, как и его собственная в первый вечер, спросила, вместе им стелить или отдельно, и Батраков тоже сказал, что отдельно. И опять в глазах женщины шевельнулась жалость:

— Дурак ты, парень. Пользовался бы тем, что есть, другого от нее все равно не дождешься.

Татьяна сидела, будто разговор не о ней.

Ему постелили в теплой пристройке. Ночью невеста пробралась к нему, скользнула под старое, в прорехах, ватное одеяло. Батраков стал ее успокаивать, уговаривал не обижаться на мать. Татьяна тихо засмеялась и зашептала ему в ухо:

— Стасик, радость моя, да не бери в голову. Думаешь, переживаю? Ну, дала по морде, выполнила родительский долг. Первый раз, что ли? Я ведь для них давно отрезанный ломоть, чем я дальше, тем матери лучше.

— Мать все же, — возразил Батраков. — любит тебя.

Татьяна усмехнулась и сказала убежденно:

— Меня в этой жизни любить некому. Вот если только ты не откажешься.

— Я-то не откажусь, — заверил он. Подумал, что самому спрашивать не надо, но все же спросил: — А ты?

— Что я, совсем уж дура?

Прижалась к нему, заласкала, места нецелованного не оставила и неслышно прокралась назад в дом.

Вытащу, думал Батраков, из всего вытащу. Ведь хороший человек, ну как они все не понимают? Ну, надурила, да. Зато человек какой. Где еще такую найдешь? За всю его жизнь только две таких и было. Галия да она.

Опять вспомнился маленький поселок при новой станции, весь из сборных домов, голое, жалкое, крохотное кладбище — могила Галии была второй. Цементную плиту положили зимой, весной она ушла в грязь, потом пришлось сверху класть другую. Съездить бы туда, обязательно надо, ведь ни разу потом не был…

Татьяна послушалась мать, со двора не выходила. Но какие уж тайны в деревне! Когда Батраков шел улицей к Татьяниному мужу, встречные оглядывались.

У калитки Батраков заколебался. Открыть и войти? Нельзя, не гость. Стучать? Кто услышит? На всякий случай он все же потряс калитку — тут же равнодушно и кратко взлаяла собака, словно звонок продребезжал. Батраков стоял у забора, ждал.

Минуты через две из дома вышла женщина в годах — свекровь, наверное. До калитки она не дошла, остановилась на середине тропки и молча оглядела Батракова, после чего повернулась и снова ушла в дом.

Ладно хоть увидела, подумал он.

Еще через несколько минут вышел парень лет тридцати. Он, наверное, кто же еще. Муж.

Парень подошел к калитке и молча, как женщина до него, уставился на Батракова. Был он без пальто и без шапки, в толстом, домашней вязки, свитере. В руке гнутый железный прут, каким мальчишки зимой гоняют мяч или консервную банку. Драться, что ли, собирается?

Драться с парнем было нельзя, это Батраков понял сразу. Уж больно силы не равны: щупленький, росточком чуть повыше Татьяны, и как драться, если за этим недобро молчащим парнем вся справедливость? Ведь не он увел у Батракова жену, Батраков у него. А хочет увести еще и дочку.

Ладно, усмехнулся про себя Батраков, до смерти не убьет.

— Ну? — сказал парень.

— Да вот разговор есть, — объяснил Батраков.

— Слушаю.

— Батраков моя фамилия.

— Очень приятно. — Насмешки в ответе не было, видно, вежливая фраза вылетела автоматом, и от этого лицо парня стало еще напряженней и злей.

— Так уж вышло, что мы с Татьяной познакомились… не здесь, конечно, там, у нас, — Батракову казалось важным это уточнить, чтобы парню было не так обидно, — ну и вот… Извините, конечно… Что замужем она, узнал поздно… Получилось, вот…

— Ну, допустим, — выговорил парень.

— Вот и хотелось бы… по-человечески… раз уж получилось…

— Чего надо? — резко оборвал парень. Он так и не открыл калитку.

— Зачем злишься-то? — попытался урезонить его Батраков. — Я же твоего ничего не украл, я ведь…

— Чего надо?! — уже в полный голос заорал тот.

Это было некрасиво. Батраков сухо сказал:

— Во-первых, паспорт.

— Допустим. — Парень загнул палец на руке, свободной от прута.

— Трудовая.

Парень загнул второй палец.

— Ну и… — Батраков замялся, но произнести пришлось: — Еще вопрос насчет ребенка.

— Что за вопрос?

— Если б мальчик, и речи бы не было, — заверил Батраков, — но у вас же девочка. А дочке нужна мать.

Парень загнул третий палец:

— Все?

— Все, — согласился Батраков.

Парень покивал, прут в его руке подрагивал в такт.

— Значит, так, — сказал он, — паспортом своим и трудовой пусть хоть подтирается. А про дочку можешь ей передать: сдохнет, а девку не увидит.

— Зачем же так? — спросил Батраков с укором. — Все понимаю, виновата. Но дочке нужна же мать?

— Мать нужна, — едко подтвердил парень, — мать всегда нужна. Вот сука — не нужна!

— Ругаться-то зачем?

— А потому что сука — не нужна!

— Дочка же вырастет, — возразил Батраков, не обращая внимания на ругань, — все равно спросит… Ну как девчонке без матери?

— Спросит, — согласился парень, — это уж точно — спросит!

Он словно угрожал кому-то. Потом вдруг быстро пошел в дом.

А вернулся с девочкой.

Пока они шли от дома, Батраков жадно разглядывал Аленку. Курносенькая, волосенки светлые из-под смешного круглого картузика. Парень держал ее за руку, оттого Аленка скособочилась, одно плечишко вылезло, воротник теплой куртки налез на ухо.

Пока что это был чужой ребенок — но частично уже и его. Дочь. Старшая. До времени поживет здесь, так для нее лучше. Ну, а как они с Татьяной обустроятся… Батраков знал себя и знал, что Аленку станет любить, как свою, больше, чем свою, поскольку так будет справедливее. И одевать ее станет, как положено, и обидеть никому не даст, даже Татьяне, потому что ребенка надо воспитывать требовательно, но не обижая.

Он улыбнулся девочке сквозь штакетник и спросил, как ее зовут. Девочка не ответила. Стесняется, подумал он.

Парень отпустил Аленкину руку и сказал хмуро:

— Вон дядя за тобой пришел — пойдешь к нему жить?

— Не-а! — звонко отозвалась девочка, глазенки азартно заблестели. Батраков улыбнулся ей, показывая, что понимает игру.

— А то гляди, если хочешь, — все так же угрюмо предложил парень.

Девочка присела и во всю мочь, подвизгивая, крикнула:

— Не-а!

— Ну? — спросил парень Батракова.

— Так я что, я ж к ней от матери.

— От матери он, поняла? — с нажимом разъяснил девочке парень. — Может, к матери хочешь?

— Не хочу! — уже зло крикнула девочка. — Не хочу к суке!

Ротик у Аленки был маленький, нежный. Батраков, совсем растерявшись, забормотал:

— Ты что, разве можно так? Про мать? Мать же!

— Сука! — с вызовом повторила девочка.

— Ладно, — покорился Батраков, — твое дело расти. Вот вырастешь…

— Домой! — скомандовал парень, и девочка, ткнув его пальцем в рукав, будто в догонялки играла, побежала к дому. Парень повернулся к Батракову: — Еще вопросы будут?

— Маленькая пока, — объяснил Батраков то ли ему, то ли себе, и сердце его сдавилось от жалости к Татьяне.

— Вот, значит, трудовая, — сказал парень и просунул серую книжечку между штакетинами, — вот паспорт…

Батраков взял трудовую, другой рукой потянулся за паспортом. Но, оказалось, рановато. Парень паспорт не отдал, раскрыл и стал глядеть на карточку. Поглядел, покачал головой, странно дернул губами и вдруг, скривившись, плюнул на фотографию а швырнул паспорт через забор.

Батраков посмотрел на малого и крутнул пальцем у виска. Потом нагнулся, вытер карточку о рукав и пошел.

— Эй! — крикнули сзади. Батраков обернулся. Парень все стоял за калиткой.

— Ты что, жениться думаешь? — спросил он.

— Как положено, — с достоинством ответил Батраков.

Тот посмотрел почти что с сочувствием:

— Знаешь что, мужик? Ноги есть? Вот и беги подальше, пока живой.

— Обмозгуем, — ответил Батраков, чтобы лишний раз не обижать человека.

Отойдя, раскрыл паспорт. На давней карточке у юной Танюшки была нежная шея и глаза такие, словно вот-вот уйдет в любовный туман. Красивая карточка. Плевать-то на нее зачем?

…Татьяне он сказал, что Аленку не показали.

В понедельник пришлось съездить в район, в милицию. Батраков взял Татьянин паспорт, вышел на шоссейку и голоснул. Близко было, минут двадцать.

В комнате с железным шкафом полный, с сонными глазами капитан спросил Батракова:

— А месяц назад сообщить было нельзя?

— Да я сам… — начал было Батраков, но капитан уже потерял к нему интерес. Вызвал небольшого ладного лейтенантика и приказал:

— Поедешь с гражданином, проверишь. «Москвича» возьми. На обратном пути сгоняешь в совхоз. Гуляй!

Лейтенантик оказался парнем компанейским и дорогой просвещал Батракова:

— Главное, листовку отпечатали. Деньги трачены. И теперь кому-то будет втык. Другой на шлюшку тратится, так хоть чего-то с этого имеет. А тут за что страдать?

Он запнулся, покосился на попутчика и спросил:

— А ты ей кто?

— Да что-то вроде мужа.

Лейтенант присвистнул:

— Вот оно как! Тогда извиняюсь. Тогда, выходит, не шлюшка, а самая передовая в мире советская женщина. Они теперь все передовые, где бы одну отсталую найти…

Батраков спросил, будет ли теперь Татьяне что-нибудь за эту историю. Лейтенантик, сняв пальцы с руля, махнул рукой:

— Чего с ней сделаешь? У нас государство гуманное. Если ты сознательный гражданин, дашь ей метлой по заднице. А нет — тогда придется ограничиться моральным порицанием. Веришь в моральное порицание?

Батраков сказал, что не верит.

— Зря, — осудил лейтенантик, — надо верить. Потому что больше не во что.

До деревни домчали духом. Лейтенантик взял Татьянин паспорт и, глядя на нее, все сверил: личность, паспортные данные и прописку. Потом спросил:

— Сколько в общей сложности отсутствовали?

Татьяна сказала, что с мая.

— Полгода, значит, — подсчитал лейтенант, — срок! Ну, и чем же вы эти полгода занимались?

Она промолчала.

— А телеграмму домой нельзя было дать, чтоб людей зря не беспокоить?

И этот вопрос остался без ответа.

— Ясно. — сказал лейтенант.

Батраков проводил его к маните. Лейтенантик открыл дверцу, оправил шинель, потопал ботинками, стряхивая мусор, и проговорил убежденно:

— Хлебнешь ты с ней, парень.

Батраков вернулся в дом. Татьяна понуро, мешком, сидела на табуретке. Она сразу же спросила:

— Чего Аленка говорила?

Он растерялся:

— Да я же…

— Не ври, не надо. — попросила Татьяна, — тут же деревня, от соседей что спрячешь? Да и свекруха уже разнесла.

Батраков попытался успокоить:

— Она же маленькая, ребенок. У них это как игра, сегодня одно, завтра другое. Девчушка — прямо копия твоя…

Она подняла взгляд:

— Стасик, родненький, давай уедем? Прямо сейчас, а? Пока мать не пришла.

Голос был тихий, но глаза такие измученные, что Батраков испугался, что еще слово, и она сорвется, закричит, завоет, забьется — видно, до края дошло.

— Ну давай, — согласился он сразу, — давай. Куда?

— Да хоть куда. Словим попутку, и по трассе. — Она улыбнулась. — На пару. Как с Аллой Константиновной. Давай, а?

— Меня шофера кормить не станут.

— Ну, не могу я тут!

Это она почти крикнула.

— Ладно, — решил Батраков, — поехали. Страна большая, найдем место.

По сути дела, в большой стране место для них с Татьяной было только одно, Батраков его и держал в голове при том разговоре. Сам он был готов начать хоть с нуля, с общаги, а вот Танюшка могла не выдержать. Тут он мечтаний не строил, а рисковать не хотел. Не хотел рисковать Татьяной.

Ползимы пришлось кантоваться в родительском доме. Обошлось: бывало всякое, но глотки друг другу не рвали. Мать вроде бы подобрела и приладилась вечерами играть с Татьяной в дурака. А в начале февраля собрались, Батраков снял с книжки все свои шестьсот рэ, и поехали в Крым.

Дедов дом, щитовой, мазаный, а в былые времена и беленый, располагался посреди довольно большого поселка, некрасивого, но аккуратного, поставленного быстро, по линейке, лет тридцать назад, когда среди прочих принялись осваивать и крымскую целину. Была степь, стал колхоз. До райцентра восемнадцать километров, до моря сто десять. Хорошее место, в самый раз.

В первый же день, оглядевшись, Батраков понял, что с соседями повезло: дом так и стоял заколоченный, ни доски не отодрано, ни стекла не выбито. Забор из сетки поржавел и местами прилег, но тут забота предвиделась небольшая. Главное, ничего не испохабили и не растащили — похоже, народ вокруг обитал трудолюбивый, из тех, кому заработать проще, чем украсть.

Что Батракова особенно порадовало — как повела себя Татьяна. Пока он освобождал окна и примеривался к забору, она обследовала сарайку, разобралась в чуланчике и взялась за полы. Потом так споро разложила и развесила барахлишко, что и трех часов не прошло, а брошенный дом стал жилым. И пахло в нем не подвалом, а мытым деревом. И ужинали на чистом полотенце. И спать легли в чистую постель. Батраков сперва удивился, а потом вспомнил ухоженный сарай при бывшем ее жилье, дорожку с песочком, угрюмую свекровь и подумал, что домашнюю школу Танюшка прошла хорошую. Повезло ему с хозяйкой. И тут повезло.

Батраков устроился в колхозе механизатором, Татьяна пошла в школьную столовую. На двоих вышли приличные деньги, плюс ей на еду почти не тратиться, плюс у него… да мало ли какие у механизатора в деревне плюсы? Там починить, там подбросить — лишняя сотня в месяц сама набегала. А еще ведь усадьба! Батраков выписал в колхозе двух поросят, купил цыплят, окультурил черешни и яблони, сгоряча, в охотку, сунул в землю еще десяток корней, про огород и говорить нечего. Пожалуй, даже малость перехватил: ведь Крым, степь, все на поливе, приходил с работы к восьми и пластался до полуночи. Сразу возникла идея прикопить деньжат, достать труб и сделать по участку разводку. Но пока приходилось ведрами. Зато хлопоты эти были радостны, потому что рядом так же пласталась Татьяна.

Уживаться с ней было на удивление легко: держалась скромно, любую напряженку тут же снимала шуткой. Ревновать он не ревновал, да и поводов не давала. Когда послали на неделю в Джанкой, немного забеспокоился, но она только расхохоталась:

— Ну чего боишься, дурачок? Думаешь, я такая страстная? Да по мне хоть… Ну хочешь, проверь — месяц не трогай. Да хоть два. Только спи рядом, я уж привыкла с тобой засыпать.

Видно, из глаз его еще не ушла тревога — она ухмыльнулась:

— Не веришь? Ну, поставь пломбу для надежности.

И потянула вниз молнию на штанах.

Первая запомнившаяся размолвка произошла, когда в чуланчике, в ворохе рухляди Батраков наткнулся на пачку сигарет. Взял, повертел с недоумением и обидой. Как же так, ведь обещала…

Вошла Татьяна, поняла, сделала виноватое лицо:

— Ну, прости, не удержалась. Три штучки только. Ну, швырни в печку, и все.

— Ты ж обещала, — сказал Батраков.

— Ну, прости, — примирительно улыбнулась она.

— В рать-то зачем? Не можешь — кури при мне. Только не ври.

И тут она вдруг закричала, слезы рванулись из глаз:

— Ну не могу я так! В тюрьме я, что ли? Ну что я сделала-то?

Батраков растерялся, забормотал:

— Танюшка, да ты что? Что ты? Да кури, ради бога, если уж так. Я ведь почему? Ты молодая, женский организм, здоровье, сама понимаешь… У нас вон дома сосед…

— Ладно, швырни их в печку и забудь.

— Зачем в печку? Раз уж хочешь…

— Тогда держи у себя, — сказала она, — я ведь сама знаю. Но вот бывает иногда… Пускай лежат на черный день. Только если попрошу, не спрашивай, что и как. Дай, и все. Ладно?

— Идет, — пообещал Батраков.

Сигареты понадобились не скоро, месяца через полтора. Причины не было никакой. Случилось это в воскресенье. С утра часа полтора поработал дождь, освободив их от поливки. Потом солнце взяло свое. Батраков дождался, пока подсохнет, и часа четыре возился с сарайкой, менял изодранный, пересохший, трухлявый толь. Вернулся в дом голодный, схватил, что увидел на столе: ломоть хлеба, кусок холодной курятины. Отогнав первый голод, удивился, что Татьяна молчит — ни словечка, ни ухмылки. Глянул повнимательней — сидит на лавке понурая, локти в колени.

— Ты чего?

Она вяло шевельнула ладонью:

— Да нормально…

— Не приболела?

— Чего мне сделается…

Батраков подсел к ней, обнял, погладил по щеке, по груди.

— Танюшка, ты чего?

Она вдруг посмотрела на него — глаза измученные, жалкие:

— Дай закурить, а?

Без вопросов, как и договаривались, он достал сигареты:

— Ну, на, конечно, на.

— Не обижайся, ладно?

— Чего ж обижаться? Раз надо…

Она закурила. Батраков достал старые, оттопавшие свое ботинки и стал вертеть в руках, прикидывая, на что бы полезное употребить. Ничего путного не придумал, но хоть над душой не стоял.

Докурив, она попросила:

— Можно еще одну?

У него аж горло перехватило от жалости, заговорил невнятно:

— Танюшка, да ты чего? Что я тебе, жандарм какой? Раз требуется…

И опять она тянула дым, как алкаш водку, не спеша и не жадничая, но каждым глотком дорожа и наслаждаясь.

— Все, — сказала она потом, — отлегло.

Он осторожно спросил:

— Тебе плохо?

Она усмехнулась обычной своей усмешкой, только взгляд был в сторону и тоскливый:

— Наоборот — слишком хорошо. Со всех сторон сыта. — Снова усмехнулась, уже повеселей. — А волк должен быть голодный и злой, так ему положено. Понял?

— Какой же ты волк? — сказал он и провел ладонью по нежной щеке ее.

— Ну, волчица.

— Уж скорей котенок.

С каждым словом он жалел ее все больше и больше, и в конце концов эта волна жалости вынесла его туда, куда выносила обычно: хотелось обласкать и защитить ее всю, и даже легкий домашний халатик стал этой жалости помехой. Татьяна сперва была вялой и с привычной податливостью подчинялась его рукам, потом зажглась.

Вечер был душный, они окатились в сенях нагревшейся за день водой. Вытираясь, Татьяна сказала:

— Пойдем куда-нибудь, а?

— Куда?

— В гости. Бутылка есть.

— Давай, — согласился Батраков, — к кому?

Она подумала немного:

— Пожалуй, не к кому. Ни к кому не охота. Может, в район сгоняем?

— Не поздно?

— На попутках. — Опять подумала и сама же отвела идею: — Да нет, не стоит. Правда, поздно. Давай сами выпьем? Вдвоем.

Не торопясь, по-вечернему умиротворенно, они усидели пол-литра под курятину и малосольные огурцы.

— С тобой хорошо, — благодарно сказала Татьяна, — понимаешь. Как ты все понимаешь, а?

— Ты же мне не чужая, — застеснялся Батраков.

— Стасик, — сказала она и вздохнула.

Потом Батраков не раз думал, что сам же и виноват: размяк, привык к покою, стал относиться к Татьяне как к обычной домашней жене. Ведь мог же, многое мог! И к морю чего стоило съездить, всего-то пути часа три. И подальше куда, ну хоть за Байкал, в Читинскую область, в тот их поселок, к Галие… договаривались же, сама Танюшка первая и предложила. Деньги, конечно, но что деньги, деньги зарабатываются…

В ту пятницу утром он ушел на кошару, стригли овец, работы хватило до темна, еще и на субботу осталось. Вернулся поздно — Татьяны не было.

Батраков не встревожился: мало ли чего, может, к соседям к кому забежала, сидит, цветной телек смотрит, она это любит, какую-нибудь гимнастику, гибких девчонок в купальниках или кинопутешествия. Ну, может, выпьет малость для компании. Был, конечно, уговор без него не пить, но в жизни мало ли как повернется, всем нальют, а ей что же, людей смешить — муж, мол, не велел?

Хотел дождаться Танюшку, да не вышло — заснул.

Проснулся без будильника в шесть, как раз вовремя, на кошару договорились к семи. Татьяны не было. Он и тут в панику не ударился, могла засидеться и заночевать. Прежде, правда, такого не случалось, но ведь все когда-нибудь бывает в первый раз. Скажем, Женя, школьная техничка, Татьянина подруга, живет на краю поселка, за ставком, минут двадцать пехом, кому охота в темноте?.. Быстро поел, побрился и поспешил на кошару.

Часам к четырем начался дождь, с кошары отпустили. Домой почти бежал. Татьяны не было. Тут уж стало ясно — что-то произошло.

Очень хотелось есть. Батраков быстро нарезал хлеб, настрогал сала, достал из подпола три крупных соленых огурца: Танюшка любила маленькие, поэтому он стал любить большие, и обоим доставалось по вкусу. Заварил чаю, поел и стал думать.

Чего-то надо было делать. А чего? Бежать к Лизе? Но если Татьяны там нет, тогда как? Жену позорить, себя позорить? Просто по поселку пройтись, глянуть, что и как, разведать обстановку? Но и это рискованно: работящие мужики без дела по улицам не шастают, значит, пойдут расспросы, куда и зачем, а ответить будет нечего. Да и куда идти? Что разведывать?

Дождь почти иссяк, чуть сочился. Батраков вдруг понял, что делать: в райцентр надо, вот куда. Там вокзал, там шоссе — туда надо. Он переобулся и пошел к дороге ловить попутку.

Райцентр был невелик, городок тысяч на двадцать, но после поселка он казался большим и людным. Тут дождь прошел, видимо, еще утром, народ негусто, но гулял, лужицы на асфальте не мешали. Уже горели фонари, доносилась музыка. И все эти малости — асфальт, фонари, музыка — вместе создавали ощущение праздничности, загадки и тревоги. Здесь она, думал Батраков, здесь где-то.

Ресторан на вокзальной площади был приземистый, длинный, невзрачный, больше похожий на магазин или даже склад. Батраков заглянул туда. Человек двадцать сидело в дыму и шуме, сплошь мужики. Несло табаком и затхлостью, на воле было лучше.

Он обошел вокзал, новый, довольно просторный. Три старухи на узлах, солдатик с книжкой, цыганская семья, буфет на замке, туалет на ремонте. Татьяны не было, да и что ей тут делать?

В привокзальном парке развлекалась молодежь школьного вида. Мальчишки и девчонки теснились на редких лавочках, неумело, но старательно ходили в обнимку. Девчонки покуривали, мальчишки матерились — утверждались во взрослом состоянии. Асфальтированная тропка обегала парк, и Батраков прошел ее всю, хотя больше для очистки совести: обстановка была ему явно не по возрасту, да и Татьяне тоже. Немного потолкался у входа в кино, но это уже от полной безнадежности: не затем же она уехала из дому, чтобы субботним вечером смотреть фильм про колхоз. Автостанция была чуть поодаль от вокзала, но туда и заглядывать не стоило: какие автобусы на ночь глядя! Да и не любила она автобусы.

Больше искать было негде — в ста шагах от привокзального пятачка кончалась и людность, и праздничность, да и вообще ощущение города.

Все, подумал Батраков, домой надо.

Но и возвращаться было неловко. Зачем ехал-то? По парку прогуляться? Тоже еще сыщик, Шерлок Холмс!

А может, записку какую оставила, спохватился он вдруг. Ведь толком даже не смотрел. Хотя, с другой стороны, записку, наверное, заметил бы. На стол бы и положила, куда ж еще…

Батраков глянул на часы. Девять, еще есть время, попутку и в десять нетрудно поймать. На крайний случай, левак какой отвезет, в пятерку всего и встанет.

Он решил поужинать. Пусть душный, прокуренный, а все же ресторан. Кстати, получится, не зря ездил. Поужинать и ездил.

Батраков зашел в зал. Свободен был только один столик, у входа, сбоку за дверью. Ладно, какая разница! Он сел, заказал, что побыстрее, и, понукаемый ждущим взглядом официантки, добавил стакан крепленого вина. Потом ждал, пока подаст, и опять пытался вспомнить, не белел ли где клочок бумаги. Да нет, вроде, ничего не было. Если бы оставила, так на виду…

Он поднял взгляд и аж вздрогнул: в дверях, оком к нему, стояла Татьяна. Она была накрашена, это Батраков сразу заметил, и, похоже, слегка под газом — голова по-куриному клонилась набок. Она глядела в глубину узкого длинного зала, где на низком помосте стояли два пустых стула и коричневое пианино с ободранной кое-где фанеровкой.

— Да, — бросила она куда-то за спину, — не Париж!

Батраков подался чуть вперед и увидел ту, кому посылалась эта фраза. Девка, высокая, молодая, была разукрашена вовсе уж грубо, будто малярной кистью. Она была стройна, туго обтянута коротким платьем и, наверное, казалась бы просто красивой, если бы не общее ощущение непотребства.

— Не Париж! — подтвердила девка громко, и мужики с ближних столиков обернулись.

— Так что, Регина Павловна, останемся? — спросила Татьяна.

— Как скажешь, — опять громко ответила та, — я девушка сговорчивая.

Татьяна повела глазами, выбирая место, и тут увидела Батракова. Он ожидал, что она испугается, но не думал, что так сильно: она дернулась назад, оступилась, но ничего, устояла, только начала сильно краснеть. Батраков поманил ее пальцем — подошла, но не близко, остановилась метрах в полутора. Неужели боится, что ударю, в который раз пожалел ее Батраков, но на этот раз жалость была отстраненная, будто к чужому человеку.

— Ты чего здесь? — спросил он.

— А я тебя ищу, — соврала Татьяна совсем уж глупо.

— Это кто с тобой?

— Подруга.

— Новая, что ли?

— Да вот, познакомились…

— Друга встретила? — спросила, подходя, высокая девка. Татьяна не ответила, Батраков тоже отвечать не стал.

— В общем, так, — сказал он, — прощайся с девушкой и езжай домой. Я через час буду. Ужин сготовь, а то тут не больно наешься.

— Ладно, — пообещала она с облегчением, — сготовлю.

Она повернулась к дверям, наткнулась на новую товарку, и та спросила, засмеявшись:

— Марин, да ты чего? В глазах струя?

Опять Марина, подумал Батраков, быстро же у нее…

Он все же дождался сухого пережаренного мяса и выпил ненужное вино. Ему не хотелось возвращаться прежде, чем она сготовит, хотелось подгадать так, чтобы без всяких выяснений за стол, да и потом ничего не спрашивать, не выслушивать, только сказать сдержанно: «Постарайся, чтобы в последний раз. И все. Забыли». Вот так ему хотелось, потому что перед глазами стояло испуганное Татьянино лицо, а Батракову ее страх был не нужен, нужно было совсем иное, на чем только и может держаться долгая, счастливая и надежная жизнь.

Официантка обсчитала, он это видел, но машинально кинул рубль на чай. Ее наглость была противна, но тронула его слабо, настоящая горечь была от того, что Татьяна сорвалась. Где она ночевала, Батраков гадать не хотел — небось, у этой наштукатуренной и ночевала.

Попутку он поймал, едва вышел к дороге. Но на том его везение и кончилось, потому что Татьяны дома не оказалось. Зачем-то он стал искать записку, ту, что она могла оставить вчера. Нет, не оставила.

Батраков подождал еще час и понял, что все, не приедет. Ночь уже, а ночью в поселок попуток нет.

И на следующий день, уже автоматически, он все искал глазами записку. Но записки не было, и Татьяны не было. Не было Татьяны, и стало ясно, что лучше ее и не ждать.

Надо было как-то осмыслить происшедшее, и Батраков для себя определил его так: загуляла. Слово нашлось, и сразу стало полегче. Просто сорвалась, с кем не бывает. Тогда закурила, теперь загуляла. А он не срывался? Тоже срывался, когда-то даже из дому убегал

Тяжело оказалось засыпать, привык к Танюшкиному телу рядом. Но опять успокоил себя тем, что загуляла. Что тут поделаешь: у мужиков залой, у них загул. Намотается, отрезвеет и вернется.

Серьезная сложность возникла через два дня, когда Лиза забежала вечером узнать, чего Татьяны нет на работе — не заболела ли. Батраков сказал, что уехала по разным делам, а на сколько, пока не известно.

— Туда, что ли? — понимающе вздохнула Лиза.

— Да вроде собиралась, — уклонился Батраков, не сразу сообразивший, куда — туда.

— Надо, — одобрила Лиза, — давно пора, растет девчонка-то.

— То-то и оно, — кивнул Батраков, радуясь подсказанной версии.

И в дальнейшие дни, когда спрашивали, он не отвечал прямо, а принимался солидно рассуждать, что Татьяну понять можно, да он и сам считает, что решать как-то надо, все равно когда-нибудь придется, был бы парень — другое дело, а дочке нужна мать, это все знают. Недели через две он и сам уже почти верил, что Татьяна отправилась не куда-нибудь, а в родной поселок и теперь, небось, осторожно ходит вокруг прежнего гнезда, строя планы, как бы без скандала вызволить подросшую Аленку.

Однако вместе с тем Батраков купил в киоске карту Крыма и вечерами подолгу ее изучал, так что многие, даже малые населенные пункты уже помнил наизусть. Карта не обнадеживала: дорог на ней было множество, и почти все с твердым покрытием — на Евпаторию, на Симферополь, на Бахчисарай, Алушту и Ялту, на Судак и Старый Крым. Самая тревожная вела на Феодосию и дальше, вплоть до самой Керчи, но и там она, увы, не кончалась, а через паром уходила на Тамань, Анапу, Новороссийск и далее, за пределы карты, на огромные притягательные пространства Кавказа. Безнадега, думал он, тут уж не угадаешь, никто не знает, в какую сторону катила попутка и на каких неясных просторах прогромыхивает сейчас этот самый дальний бой, втянувший в себя, как смерч, несчастную накрашенную Танюшку. И сколько кабин придется сменить, чтобы добраться домой, если, конечно, потянет назад, а не дальше в неизвестность.

Вещи Татьянины он не трогал, как оставила, так и лежали, да и было их кошкины слезы, не успел жену одеть, как хотелось. Как-то наткнулся на торбочку, и сердце дрогнуло: как же она без сумки, ведь хоть что-то в дорогу все-таки надо. Батраков вспомнил про документы и выдвинул ящик, где они обычно лежали. Паспорта не увидел, зато трудовая лежала на месте, отнести ее в школу Татьяна так и не собралась. Под книжкой стопочкой лежали деньги, отложенные на телевизор. Уж деньги-то взять могла бы, мало ли что в дороге!

Усадьбу Батраков не забрасывал, что положено, хоть и вяловато, но делал — понимал, что, как бы у него ни складывалось, ни деревце, ни куст страдать не должны.

Довольно скоро он почувствовал, что телу тоскливо без женщины. Но смотрел вокруг, и ни к какой притронуться не хотелось.

В колхоз пригнали два новых грузовика, один предложили Батракову. Он взял машину с радостью — засиделся на месте, закис, а тут работа разъездная. Проезжая райцентр, каждый раз заглядывал в ресторан на привокзальной площади, но Татьяны не было.

Как-то вечером подвез со станции девчонку — ее после училища распределили в колхоз фельдшером. Девчонка была молоденькая, но в себе уверенная, она везла здоровенный чемодан и узел с постелью, включая пуховую подушку.

— Не надорвалась таскать? — посочувствовал Батраков.

— Кому таскать всегда найдется, — нахально ответила она. Лет ей оказалось восемнадцать, зовут Лариской.

Контора уже закрылась, искать по поселку ночлег было хлопотно. Девчонка осталась до утра у него — и прижилась. Батраков поместил ее в комнатушку за печью, вечерами вместе пили чай, а потом расходились по своим углам.

На третий день Лариска похвалила хозяина, что не пристает, на пятый стала приставать сама, на десятый перетащила свою пуховую подушку к нему на постель и там же оставила, когда застилала на день.

Чтобы все было честно, он сразу же предупредил, что у него жена и дочка Аленка, он их любит и ничего менять не станет.

— Ну и правильно, — одобрила Лариска, — жена всегда жена. Вернется, глаза мне не выдерет?

— Она свой парень, — успокоил Батраков.

— Тогда нормально, — повеселела Лариска и стала вести хозяйство, бестолково, но решительно, всему быстро учась.

Если же соседки или мужики в гараже любопытствовали, совсем ли он разженился с Татьяной, искренне отвечал, что вовсе нет, ничего похожего, как была жена, так и есть, а девчонка просто стоит на квартире, надо же ей где-то жить.

Месяца через три Лариска забеременела и спросила, как быть. Батраков довольно равнодушно ответил, что можно и так, и так, хоть аборт, хоть рожать, он не против. Недельку подумав, Лариска решила рожать.

К этому времени она уже знала про него почти все, сочувствовала ему, и они как бы вместе ждали Татьяну, порознь понимая, что в реальности все кончилось, что она не вернется никогда.

К осени и зиме работы стало больше, его посылали и в район, в Симферополь, и в Керчь, даже в Запорожье гоняли. Иногда дорогой подсаживались женщины. Дальнобойщиц он узнавал довольно легко по мятой одежке и бесстрашным глазам. Благодарности за проезд никогда не требовал, но если выпадал случай, не отказывался. Им он тоже говорил, что есть жена, хорошая и любимая, и думал при этом не про Лариску, а про Татьяну.

Весной Лариска родила. За месяц перед этим они расписались. Но настоящей женой Батраков по-прежнему считал Татьяну и продолжал ее ждать. А Лариска знала это и не обижалась, потому что так выходило даже интересней, а практического урона не было никакого: ведь заботился Батраков о ней, ей давал деньги на сапоги и одежду, и спал с ней, и в жарком закутке за печкой мыл не Татьяну, а ее.

На роды приезжала теща и месяц у них жила — помогала. Батраков, погруженный в свое, разговаривал с ней мало, отвечал невпопад, забывал улыбаться, когда положено. Все же теще он понравился, она говорила Лариске, что зять хоть и глуповат, зато работящий и добрый, а это главное, от мужика ума не требуется, лишь бы зарабатывал да любил.

Ребенок получился мальчик. Лариска, не слишком веря в твердость их брака, уговорила назвать его тоже Станиславом: мол, разойдемся, хоть один Славка останется. Батраков не возражал. Славка так Славка. Он понимал, что этот крохотный слабый человечек — его сын, и его судьбу надо теперь постоянно держать в голове, но маленький Славка был Батракову ничуть не ближе, чем растущая под Брянском Аленка, чью судьбу тоже надо было постоянно держать в голове

Когда Славке стало месяцев пять, он научился сидеть, но сам подниматься со спины еще не мог, требовалась помощь. Как-то Батраков выкатил коляску с мальцом во двор и посадил парня. Но потом, сам не понимая толком, зачем, вновь положил на спину. Пацаненок заблажил. Батраков сунул ему в ладошки по пальцу и потянул. Тот, уцепившись, сел. Батраков вновь положил его на спину и вновь протянул пальцы. Теперь мальчишка лишь неуверенно хныкнул. А на третий раз, заулыбавшись, сам потянулся к пальцам отца.

В этот день Батраков впервые до конца ощутил, что Славка его натуральный, доподлинный, любимый сын и что хоть настоящая его жена, конечно, Татьяна, но и Лариска тоже настоящая, и, если Татьяна вдруг вернется, он от нее, само собой, не откажется, но и Лариску не оставит. И ему стало холодно от ситуации, выход из которой найти было невозможно.

Зимой пришло письмо от матери, писанное не ее рукой. Мать сообщала, что у нее болезнь инсульт, лопнул сосуд в мозгу, отнялась правая половина, и теперь надо снова учиться ходить. Батраков выехал в ту же ночь. Мать лежала в палате на восемь коек, до туалета ползти и ползти, няньку не дозовешься, больные сами помогают друг другу, а то бы вовсе конец. Рот у матери скривило, она шлепала нижней губой, бормотала, косноязычила и злилась на себя за эту невнятицу. Она считала, что сосуд лопнул из-за соседок, довели гадины, и пророчила, что их тоже когда-нибудь прихватит.

— Когда отпустят-то? — спросил Батраков.

Впрочем, когда — это было не так важно. Важно было другое — надо переезжать. Мать и пыталась объяснить, что дедов дом лучше всего продать, а самим переехать сюда, чтобы дом, если что, достался не кому попало, а им с Татьяной.

— У меня теперь не Татьяна, а Лариса, — сказал Батраков. Он еще раньше понял, что никто чужой за матерью ходить не станет.

— Вот видишь, я же говорила! — торжествующе прошлепала нижней губой мать…

Через неделю, вновь заколотив дедов дом, Батраков с Лариской и маленьким Славкой в очередной раз перебрался в построенное отцом несчастливое обиталище. И с этого момента Татьяна окончательно ушла из его жизни. Пока жил в Крыму, надежда оставалась. Но сюда-то она точно не поедет…

И все же где-то в дальнем кармане его души у Татьяны осталось свое вечное место, как и у девочки Аленки, растущей вопреки обычаю при отце, как у бедной Галии, чья могила на мерзлотном кладбище, наверное, совсем просела. Надо бы съездить, думал он, ведь сколько уже не был. И туда, под Брянск, тоже надо было наведаться — не за Татьяной, нет, грешно ловить не приспособленного к несвободе человека — хотелось незаметно разузнать, как дела у девочки Аленки.

Иногда он думал про это вслух. И Лариска, к этому времени уж совсем слившая свою жизнь с жизнью Батракова, отвечала, что, конечно же, надо, и поедут, непременно поедут, лучше как-нибудь летом, когда сухо и тепло. Вот поправится бабуля, говорила Лариска, подкинем ей внука и рванем одним захватом туда и туда.

Впрочем, на бабулю надежда была средняя, она поправлялась медленно, здоровый глаз глядел непримиримо, живая половина рта была зло напряжена, и врач боялся нового инсульта.

Зато Славка маленький уже вовсю ходил, держась за стенку.

Content

Жуховицкий Леонид Аронович Женщина до весны

Леонид Жуховицкий Женщина до весны